Всего новостей: 2578170, выбрано 11 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Иноземцев Владислав в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортМеталлургия, горнодобычаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиХимпромСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромМедицинавсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > snob.ru, 30 июля 2018 > № 2694338 Владислав Иноземцев

(Ир)рациональность налоговых реформ

Владислав Иноземцев

Повышение пенсионного возраста и НДС принесут в казну только в первый год около триллиона рублей. Власти уверяют, что эти деньги будут потрачены на социальные проекты. Экономист Владислав Иноземцев попытался разобраться в том, куда на самом деле пойдут эти финансовые потоки

Успешно пережив в начале 2018 года очередной плебисцит о доверии «национальному лидеру», российский политический класс озвучил ту повестку дня, в реализацию которой не вполне верили даже его последовательные критики. Увеличение срока выхода на пенсию, повышение налога на добавленную стоимость, стимулирующий рост цен на топливо «налоговый маневр» в нефтяной отрасли, возможное введение прогрессивной ставки подоходного налога и никто не знает, что еще, — такое фронтальное «выжимание» денег в пользу казны и внебюджетных фондов вызывает сегодня в обществе практически единодушное осуждение.

Я не хотел бы повторять наиболее распространенные аргументы критиков. Отмечу лишь, что, помимо указания на нарушение «социального контракта», лежавшего в основании пресловутой «стабильности», чаще всего говорится о том, что изменения в налоговой политике будут разгонять инфляцию, снизят реальные располагаемые доходы населения и уровень жизни, что в свою очередь сократит спрос и заметно затруднит жизнь предпринимателям. Все это, уверены практически все неангажированные эксперты, приведет к замедлению хозяйственного роста и с высокой вероятностью запустит новую рецессию уже в ближайшие годы.

Между тем я хотел бы обратить внимание на один из аспектов «новой экономической политики», который в последнее время обычно остается в тени. Например, послание президента, оглашенное 1 марта, запомнилось всем не пожалевшим времени на его просмотр акцентом на теме обеспечения обороноспособности, однако в ближайшие годы никакого роста затрат на оборону бюджетные проектировки не предполагают — на 2019 год, наоборот, намечено их сокращение. Вскоре после своей инаугурации Владимир Путин проехал по Крымскому мосту, однако на недавней рабочей встрече с губернатором Сахалина президент ограничился довольно абстрактным замечанием о том, что вопрос о строительстве еще одной гигантской «скрепы» «он поручил правительству проработать», а там «посмотрим». Космическая программа, одна из «визитных карточек» столь ныне почитаемого Советского Союза, тоже не рассчитывает пока на мощное дополнительное финансирование.

И у меня возникает резонный вопрос: на что правительство намеревается потратить те 600+ млрд рублей, которые оно предполагает получить от повышения НДС? Куда пойдут 350–400 млрд рублей, сэкономленные в первый год на повышении пенсионного возраста (не надо рассказывать о «дополнительной» 1000 рублей к пенсиям — ее «съедят» утраченные льготы)? Как распорядятся средствами от других «реформ», которых, судя по всему, не придется долго ждать?

Ответ на этот вопрос властями уже дан — и, я должен заметить, он звучит как минимум неожиданно. Оказывается, существует практический консенсус по направлению дополнительных средств в «новые нацпроекты». Озвучено, к примеру, что более 3,5 трлн рублей пойдут до 2024 года на улучшение демографической ситуации в стране, около 1,5 трлн — на поддержку здравоохранения, 1,3 трлн — на развитие интернета и связи, почти 800 млрд — на образование и т. д. Не кажется ли, что все статьи, по которым предполагается резкое увеличение расходов, что-то сближает?

Сближает их, на мой взгляд, одно очевидное обстоятельство: все, что правительство снова «заворачивает» в обертку нацпроектов, граждане… могут (и даже были бы рады) с удовольствием сделать сами. В рамках этих стратегий высказывается намерение увеличивать поддержку семьям с детьми, способствовать «активному долголетию» граждан, повышать долю тех, кто регулярно занимается спортом.

Все это, рискну предположить, не более чем пустые слова. Чтобы у людей было время для занятия спортом, они должны меньше работать — но в условиях, когда все вокруг будет ускоренно дорожать из-за повышения НДС, им, скорее, придется искать приработку. Средний класс и предприниматели были бы рады тратить больше денег на те же фитнес-клубы, но, вероятно, будут больше отдавать времени бизнесу. Что касается не вышедших на пенсию лиц старшего возраста, то тут и говорить нечего — они как раз будут сбивать зарплаты тех, кому сейчас относительно несложно найти хорошую работу в условиях дефицита на рынке труда. Как будет идти процесс вовлечения граждан в спорт, мы можем догадаться: ценники на спортивные сооружения (в среднем в 2,5 раза превышающие европейские) мы уже видели на примере чемпионата мира.

В здравоохранении все обстоит еще более очевидно: сегодня рынок поделен между фармкомпаниями и перепродавцами лекарств. Например, в Москве «Фармстандарт» контролирует почти 40% всех централизованных закупок лекарств, а «Биокад» близок к полной монополии на поставку противоопухолевых препаратов, причем в последнем случае они оцениваются почти в 2 (!) раза выше, чем продаются в рознице (и этот показатель во многих хорошо известных случаях еще выше). Столь же немалыми будут ценники на строительство детсадов и домов престарелых. В Москве содержание одного ребенка в государственном детском саду обходится в 13–14 тыс. рублей в месяц, в то время как дотация для частных детских садов не превышает 4,5 тыс. рублей. Однако это не предел «наценки»: содержание одного пациента в доме престарелых стоит до 80 тыс. рублей в месяц), что почти в семь раз превышает величину прожиточного минимума пенсионера в Москве.

Все это означает лишь одно: правительство осознанно увеличивает «социальные» расходы именно потому, что на этой «поляне» нарисовалась самая роскошная «кормушка» в условиях, когда повышать военные расходы или ассигнования на «общегосударственные нужды» уже затруднительно. Ошибка многих критиков власти заключается сегодня в том, что они акцентируют внимание на «революционных» изменениях в методах собирания налогов, почти не замечая не менее революционных перемен в сфере расходования народных средств.

Налоговая реформа, проводимая ныне властями, задумана очень просто и реализуется в интересах понятных групп лиц. Власти не лукавят: все или почти все, что дополнительно получит бюджет, государство направит на социальные программы. Проблема состоит в том, что эти деньги, пока (и если) они дойдут до получателей, проследуют по всей цепочке бюджетных счетов и частично прилипнут к рукам посредников, что и является основной задачей российского чиновничества (не случайно воровство на закупках увеличилось за последние десять лет почти вдвое — с 1 трлн до 1,9 трлн рублей). Развитие «социалки» выгодно всем: допущенные будут зарабатывать, завышая по согласованию с чиновниками цены на товары и услуги, более мелкие «винтики» в системе станут вымогать у граждан взятки и благодарности за распределение формально бесплатных услуг, и наконец, «силовики» не останутся в стороне, пресекая «спекуляции» в сумме нескольких тысяч рублей.

Как показывает опыт большинства рыночных экономик, экономический рост стимулирует прежде всего снижение налогов, а не их повышение (это идеально подтверждается даже ситуацией, складывающейся сегодня в США, где реформы Дональда Трампа поддержали рост ВВП, продолжающийся уже девятый год). Повышение налогов имеет смысл только в том случае, если дополнительное средства в первую очередь инвестируются в критически важные «точки роста», способные обеспечить мультипликационный эффект. Однако эффект Сколково, космических программ, строительства высокоскоростных железнодорожных магистралей и прочих «мегапроектов» в России известен. И именно поэтому, мне кажется, сейчас предпринимается попытка сместить акценты в пользу повседневного и долгосрочного бизнеса, состоящего в методичном изъятии у граждан денег, которые могли бы пойти на рыночные покупки, ради настырного навязывания людям нерыночно оцениваемых товаров и услуг — с «монетизацией» маржи в карманах заинтересованных чиновников и приближенных к ним лиц.

И если понять государство, которое помогает гражданам обороняться от внешних врагов или развивать далекие окраины страны, еще можно, то государство, помогающее людям неэффективно обеспечить их нужды, отнимая для этого деньги, которые они годами эффективно тратили каждый день, выглядит каким-то изощренным издевательством над здравым смыслом.

Подводя итог, я повторю еще раз: в условиях нестабильной экономической ситуации бессмысленно и вредно забирать деньги у населения — и особенно странно объяснять это изъятие необходимостью повышения социальных расходов, как сегодня делают власти. Просто потому, что из кармана потребителей финансируются наиболее эффективные предприятия; распределение этих денег в наибольшей степени стимулирует конкуренцию; и наконец, именно эти расходы производятся в стране наиболее экономно.

Сегодня нет более эффективного инструмента запуска в России экономического роста, чем снижение налогов, повышение денежных доходов низкообеспеченным категориям населения и максимальное ограничение деятельности любых коммерческих посредников. И если ни одна из этих мер не находится в списке приоритетов наших властей, сложно не прийти к выводу, что их интересы расходятся с интересами граждан. Причем правительство понимает это гораздо отчетливее, чем его подданные, и потому его действия могут казаться иррациональными лишь непосвященным.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > snob.ru, 30 июля 2018 > № 2694338 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > forbes.ru, 19 января 2018 > № 2464097 Владислав Иноземцев

Конец лихорадки. Рынку цифровых валют нужен устойчивый «криптодоллар»

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Если криптовалюты сохранятся в обозримом будущем, то только потому, что среди них появится та, курс которой не будет столь непредсказуемым

Сказать, что криптовалюты стали экономическим событием 2017 года — это произнести очевидную банальность. О масштабах роста их стоимости (в среднем за год — в 20-100 раз) и количестве выпусков новых инструментов (порой случавшихся каждый день) говорилось многократно. Но давно ожидавшаяся коррекция, вылившаяся в падение стоимости основных криптовалют в два и более раза менее чем за месяц, заставляет задуматься о ряде фундаментальных вопросов, от которых зависит их будущее.

Основных моментов, которые, забегая вперед, вызывают у меня сомнения в перспективности данного предприятия, как минимум три.

Прежде всего, я отметил бы очевидную «спутанность» двух главных задач, ради которых появились криптовалюты, а если быть точнее — вытеснение одной цели другой, изначально не казавшейся столь важной. Я могу ошибаться, но важнейшим качеством криптовалюты является непрозрачность расчетов в ней для регуляторов — то есть создание нерегулируемого рынка платежей. Учитывая, что один только черный сектор в мировой экономике оценивается более чем в $1 трлн, а серый превышает его как минимум в 10-15 раз, новый тип платежного средства, несомненно, должен был быть востребован.

Но потенциально заинтересованным в нём субъектам нужно быть уверенными не только в том, что вложения недоступны вниманию нежеланных структур, но и в том, что они сделаны в универсальном платёжном средстве и их ценность вполне предсказуема. Приход «в игру» инвесторов, а не пользователей, лишает ее определенности. Доля самой распространенной криптовалюты — биткоина — снизилась за прошлый год с 78% до менее чем 35% капитализации рынка. При этом доходность в десятки тысяч процентов порадовала спекулянтов, но внутридневные колебания в 15-20% не могут не подрывать веру в криптовалюты как средство расчетов. Иначе говоря, мне кажется, что превращение биткоина, эфира и им подобных в инвестиционный актив убивает их «валютную» составляющую: чтобы инструмент считался денежным, он не может менять стоимость столь быстро — ведь хорошо известно, как быстро экзотические валюты вымываются свободно конвертируемыми, как только их начинает лихорадить подобным образом.

Поэтому мне кажется, что если криптовалюты сохранятся в обозримом будущем, то только потому, что среди них появится та, курс которой не будет столь непредсказуемым — иначе говоря, своего рода устойчивый «криптодоллар», но при этом не эмитируемый каким-либо правительством, и такой, чье обращение не регулируется центробанками. Пока, однако, ничто подобного не предвещает.

Второй проблемой криптовалют является, на мой взгляд, их не вполне «валютная» природа. Любая валюта представляет собой, как известно, долговое обязательство ее эмитента, и ее распространенность определяется возможностью использования её для погашения долгов: государственных, а потому и частных. По сути, основой обеспеченности валют является готовность того или иного государства принимать их в погашение образовавшихся перед ним обязательств. Это определяет распространённость валюты в расчетах и ее применение в других долговых сделках. Как мы видели уже не раз, курс самой широко распространенной в мире валюты, доллара, растет в периоды кризисов даже тогда, когда эти кризисы начинаются в самих Соединенных Штатах. Причина проста: по всему миру инвесторы возвращаются в доллар из-за огромного количества сделанных в нем долгов (почти 62% от всего объёма долговых сделок в мире). У криптовалют нет подобного «гаранта» — и я думаю, что именно поэтому некоторые смелые предсказания о том, что стоимость их может упасть до нуля, вовсе не безосновательны.

И даже тот факт, что криптовалюты становятся все более «легализованными» (как показывают шаги японских регуляторов или открытие торгов фьючерсами на биткоин на американских биржах), не отменяет подобной возможности. Как бы то ни было, все криптоактивы не имеют face value как таковой и не подкреплены гарантиями приема, который остается для отдельных участников рынка делом сугубо добровольным. Иначе говоря, криптовалюты не могут считаться деньгами в традиционном смысле слова, а придать этому слову нетрадиционный смысл только ещё предстоит, и не факт, что у альтернативных платежных средств это получится: ведь при увеличении числа расчетов между корпоративными рыночными субъектами последним придётся брать на себя риски непринятия этих инструментов другими контрагентами. По сути, перспектива превращения криптовалют в реальные деньги пока так и не просматривается.

Третий момент связан с тем, что одним из преимуществ биткоина до поры до времени объявлялась невозможность произвольного повышения объёмов эмитируемых «монет». Но по итогам года это преимущество следует считать утраченным. Да, условия работы системы не предполагают масштабной эмиссии новых биткоинов, но это с лихвой компенсируется появлением конкурирующих инструментов. На сайте Coinmarketcap котируется 1448 криптовалют (что уже в десять раз превышает число суверенных государств, обладаюших правом эмиссии традиционных денег), и появление сотен новых не за горами.

Поэтому об отсутствии «инфляции» говорить не стоит: ведь новые криптовалюты конкурируют за один и тот же рынок, что может подтверждаться событиями ноября, когда рост Bitcoin Cash был вызван в основном перетоком средств с рынка биткоинов. Поэтому по мере появления новых конкурентов и упрочения интереса инвесторов к игре на малознакомых инструментах рынок криптовалют начнёт расти «вширь», и это способно существенно замедлить, если не остановить, его порывы «вверх».

Говоря о «псевдоинфляционных» аспектах, следует обратить внимание и еще на один момент, а именно на общую капитализацию рынка. На пике стоимости биткоина, в конце декабря 2017 года, она приближалась к $900 млрд. А эта сумма, если не оценивать ее в сравнении с капитализацией крупнейших компаний мира, а сопоставлять с параметрами собственно денежных инструментов, практически равна количеству находящихся сегодня в мире в обращении наличных долларов. Однако доллары обслуживают не только крупнейшую экономику мира, но и используются в огромном количестве полулегальных или просто частных операций за пределами Соединенных Штатов. И если вспомнить о предназначении криптовалют как неофициального средства расчётов, стоит задуматься о том, не является ли их сегодняшняя оценка банально слишком большой по сравнению с объемами того рынка, на обслуживание которого они реально могут претендовать?

Эти три вопроса — а список проблемных тем может быть продолжен — дополняют отношение к криптовалютам национальных правительств, которое рано или поздно должно быть скорее ужесточено, чем либерализовано, и отнюдь не только из-за того, что данные инструменты могут использоваться в не вполне приятных для властей целях. По мере роста рынка наблюдается ещё один тренд, который нельзя не принимать в расчет. Параллельно с тем, как торговля криптовалютами будет легализовываться, а некоторые участники рынка демонстрировать невиданные доходности, переток средств на криптовалютные площадки из традиционных форм инвестирования может стать серьёзной проблемой.

Как отмечают многие эксперты — а недавно к ним присоединились и авторы докладов к открывающемуся на следующей неделе Давосскому форуму, — восстановление мировой экономики происходит на фоне многочисленных рисков, среди которых заметна и перегретость рынков практически по всем «азимутам» — от фондового до рынка бондов. Уход значительных сумм с традиционных рынков на криптовалютные несёт существенные угрозы глобальной стабильности рынков и возможности поддерживать процентные ставки на очень низких (а порой и отрицательных) уровнях. Поэтому легализация рынка криптовалют в перспективе несомненно противоречит интересам любых государственных властей, которые в ситуации «схлопывания» фондового рынка и последующего разорения многих финансовых структур и инвесторов вынуждены будут спасать экономики своих стран на деньги налогоплательщиков.

Суммируя все сказанное, сложно предположить, что криптовалюты в их современном виде могут продолжить оставаться инвестиционно привлекательным активом и демонстрировать тот рост, который пришёлся на большую часть прошлого года и заставил говорить о них специалистов и обывателей. Это, разумеется, не означает, что они «могут исчезнуть через несколько лет», как поспешил на днях заявить премьер-министр Дмитрий Медведев, но перегретость рынка даже в его нынешнем состоянии и рост давления со стороны регуляторов на его участников в будущем представляются мне достаточно вероятными.

Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > forbes.ru, 19 января 2018 > № 2464097 Владислав Иноземцев


Россия. ПФО > Нефть, газ, уголь. Финансы, банки > snob.ru, 4 августа 2017 > № 2267058 Владислав Иноземцев

Подкоп под «Систему»

Владислав Иноземцев

Судебный процесс против АФК «Система» навевает невеселые вопросы о том, в какую сторону развивается российская экономика

На следующей неделе в Уфе состоится заседание суда, на котором может быть принято решение по самому крупному в России за последние годы (и способному заложить важный прецедент) имущественному спору: нефтяная компания «Роснефть» пытается взыскать с АФК «Система» 170,6 млрд руб. в виде компенсации за убытки, якобы понесенные «Башнефтью» в связи с ее реорганизацией в тот период, когда «Система» владела этим активом. Провластные аналитики поспешили заявить, что «Система» приобрела «Башнефть» дешево и извлекала из нее дивиденды так, что «за пять лет владения "Башнефтью" затраты "Системы" на ее приобретение окупились как минимум в 2,5 раза».

Однако следует посмотреть на факты, а не поддаваться эмоциям.

Обстоятельства

1. Сделка 2009 года и предшествующие ей операции были сугубо рыночными. История началась в 2005-м, когда «Система» начала входить в башкирскую энергетику, полностью контролировавшуюся молодым и талантливым предпринимателем Уралом Рахимовым, по странному совпадению сыном президента этой отличавшейся своим демократизмом республики. Летом и осенью 2005 года АФК за 613 млн долларов выкупила миноритарные и блокирующие пакеты в «Уфанефтехиме» (22,4%), «Уфаоргсинтезе» (24,9%), «Башнефти» (25%) Уфимском НПЗ (25,5%) и «Новойле» (28,2%). В 2008 году г-н Рахимов решил избавиться от остальной части принадлежавших ему акций — и сделал это вовремя, так как впоследствии ему было предъявлено обвинение в их незаконном отчуждении у республиканских властей, и сейчас он скрывается в Австрии. В начале 2009 года «Система» довела свою долю в указанных предприятиях до контрольной за 2 млрд долларов. Была ли сделка справедливой? Несомненно: все компании группы «Башнефть» были публичными, и их капитализацию легко посчитать. Пакет, купленный «Системой», стоил на рынке 3,7 млрд долларов. Поэтому можно ли говорить, что цена была занижена? Нет. «Система», по расчетам банка ВТБ, выкупила активы со средней премией к рынку в 77%.

2. Оценим производственные показатели «Башнефти». Компания, как и весь башкирский ТЭК, без малого 20 лет находилась в собственности республики, а на деле — семьи ее руководителя. Эффективность государственного «предпринимательства» в России хорошо известна. Рост цены на нефть порождал дополнительные финансовые потоки, а если они есть, на «реальный сектор» внимания обычно не обращают. В результате рачительного хозяйствования добыча предприятий «Башнефти» снизилась с 1991 по 2005 год почти вдвое — с 19,4 до 11,9 млн тонн нефти в год. Перелом наступил в 2006-м, а с 2009-го начался быстрый восстановительный рост. В 2013 году добыча составила 16,1 млн тонн, по итогам 2016 года — 21,4 млн тонн (для сравнения следует заметить, что добыча нефти в России за весь период с 2005 по 2016 год выросла всего на 18,7%). При этом весь прирост добычи и разведанных запасов осуществлялся органически, без приобретения конкурентов или присоединения других производственных мощностей. Рост нефтедобычи был одним из самых быстрых среди российских компаний — в 2016 году он составил 7,1% против 0,3% у «Роснефти» и падения на 3,2% у «Лукойла». Поэтому рассуждать о том, что «Система» «оставила после себя» чуть ли не руины и «"высасывала башкирское яблочко" с особым цинизмом», нет никаких оснований.

3. Посмотрим на финансовые показатели и на отраслевую структуру компании в период, когда она входила в состав частного московского холдинга. Выручка от операционной деятельности выросла с 2009 по 2013 год с 139,1 до 563,3 млрд рублей, а прибыль до налогообложения — с 20,3 до 62,9 млрд рублей. Компания провела масштабную реструктуризацию (за нее-то «Роснефть» и требует возмещения), объединив разрозненные предприятия башкирского ТЭК в единую «Башнефть». Данная мера позволила превратить «Башнефть» в инвестиционно привлекательную компанию; вместо того, чтобы покупать и продавать малоликвидные бумаги отдельных заводов, инвестор мог входить в акции «Башнефти» как единого холдинга. Неудивительно, что капитализация компании выросла с цены ее покупки в 2,6 млрд долларов в 2005–2009 годах до максимальных значений в 12,8 млрд долларов летом 2014 года.

Так же не вызывает удивления и начисление дивидендов собственникам — 241,2 руб./акцию в 2010 году, 131,3 руб./акцию в 2011-м, 99,0 руб./акцию в 2012-м и 24,0 руб./акцию в 2013-м. По расчетам банкиров из Credit Suisse, АФК «Система» получила от «Башнефти» (которую, как известно, в результате отняли у нее посредством возбуждения уголовного дела в 2014 году) 3,8 млрд долларов дивидендов — и таким образом положительное сальдо от инвестиций в нее составило для АФК 1,2 млрд долларов. Это соответствует доходности в 8-9% годовых — показателю, нормальному и обычному не только для российского, но и для западных рынков. Претензии же «Роснефти» делают последствия сделки с «Башнефтью» для АФК поистине катастрофическими.

Вопросы

Сейчас не хочется рассуждать о том, сколько потеряют собственники АФК «Система» в случае, если суд в Уфе вынесет решение в пользу «Роснефти». Интереснее подойти к данному кейсу с действительно системной стороны и задаться несколькими вопросами, которые, на мой взгляд, не утратят своей актуальности в ближайшие годы.

1. Все дело против «Системы» и В. Евтушенкова указывает на совершенно новый уровень государственной мести в отношении компаний, по какой-то причине попадающих под немилость властей. Просто потому, что ни сама «Система», ни ее владелец явно не представляют никакой политической угрозы. Если раньше захваты собственности и раскулачивание проводилось против тех, кто мешал госполитике и власти, то теперь, как говорится, добропорядочный предприниматель тоже находится в зоне риска. В 2017-м И. Сечину, всесильному хозяину государственной «Роснефти», показалось, что он переплатил государству за актив, который его компания выкупила в 2014-м при крайне странных обстоятельствах (в день завершения процесса в Уфе в Москве начинается другое дело — бывшего министра экономики А. Улюкаева). Отсюда вопрос: есть ли теперь в России хотя бы какие-то гарантии того, что сделки, которые ранее были признаны законными, таковыми и останутся, а ранее заплаченные налоги не будут востребованы снова?

Конечно, можно возбудить десяток дел против беглых детей чиновников, но главный бенефициар всей эпопеи — бывший президент Башкирии, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» II и I степеней, по-прежнему вне подозрений. Судя по всему, сейчас у следственных органов есть указание свыше — проверять, контролировать, бороться с коррупцией. Но в итоге получается, что власть по указанию президента в ходе распутывания клубка грязных дел «выходит» на саму себя. Но сам себя не посадишь, поэтому и начинают крушить всё вокруг без разбора. А кого можно трогать, не имея последствий? Частный бизнес.

2. Дело «Башнефти» ставит совершенно новые вопросы в связи с российской приватизацией — актуальные в том числе и для иностранных инвесторов. Несмотря на то что Россией правят сегодня те же люди, что и в середине 2000-х, начинает казаться, что приватизация этого десятилетия более опасна, чем приватизация 1990-х: государство, по сути, отнимает «Башнефть» у «Системы», но оно же через «Газпром» и «Роснефть» почтительно выкупало приватизированные в 1990-х «Сибнефть» и «ТНК-ВР» у частных владельцев. Учитывая тот факт, что к середине 2000-х годов значительная доля «государственной» собственности управлялась чиновниками и их близкими доверителями фактически в собственных интересах (и казус «Башнефти» примечателен в данном случае не сущностными особенностями, а скорее только масштабом), в каждом из кейсов продажи государственного имущества за последние десять лет можно обнаружить признаки злоупотребления полномочиями, мошенничества и хищений. Случай «Системы» показывает, что никто сегодня не может считаться добросовестным приобретателем государственной собственности, и, соответственно, дается сигнал как раз на «высасывание» всего и вся из полученных таким образом активов.

Здесь, естественно, хочется спросить: каким образом Кремль собирается обеспечивать экономический рост, экспроприируя частные бизнесы и, по сути, перекладывая их деньги в карманы госмонополий? Их эффективность уже была продемонстрирована «Башнефтью» в те годы, когда она была в руках Рахимовых — и ничего более впечатляющего ждать не стоит.

3. На протяжении многих лет власти заявляли о том, что поощряют честный и открытый бизнес, надеясь на то, что российские компании в будущем войдут в топы мировых рейтингов. Самый значимый показатель в этих рейтингах — оценка компании инвесторами, ее капитализация. Долгое время казалось, что Россия на правильном пути. В 2008 году «Газпром» стоил дороже, чем Microsoft, но сейчас он оценивается в сумму, в 12 (!) раз меньшую. Капитализация интернет-ритейлера Amazon за последний год приросла на величину бóльшую, чем текущая стоимость нашего газового гиганта.

Но сейчас задача увеличения стоимости компаний снята с повестки дня: «Башнефть», которая подорожала почти в пять раз с 2009 года, поглощается «Роснефтью», постоянно разрушавшей все эти годы свою акционерную стоимость. Сегодня компания оценивается в меньшую сумму, чем та, что была ею уплачена за ТНК-ВР и «Башнефть» — а ведь когда-то и без этих приобретений она стоила почти 130 млрд долларов. Следует ли считать, что такой подход отражает очередную черту российской «особости» и что теперь стоит ориентироваться на возможно более стремительный «распил» и отправку в более надежные юрисдикции всей имеющейся прибыли? Что рост капитализации вашей компании, если он слишком быстр, означает, что за ней столь же быстро придут? Когда неудачники уничтожают успешных, экономика не имеет привычки проявлять тенденций к росту.

4. Наконец, главный вопрос, преследующий меня на фоне эпической битвы «Роснефти» и «Системы»: остаются ли в стране люди, которые готовы принципиально оценивать происходящее? Недавно стало известно, что выдающаяся отечественная правозащитница Л. Алексеева убеждала президента В. Путина помиловать бывшего сенатора от Башкортостана И. Изместьева, приговоренного в конце 2010 года к пожизненному заключению за участие в организованных преступных группировках, а также за организацию и подготовку ряда заказных убийств. Обвинения в адрес бывшего политика многими ставились под сомнение. Но меня все равно удивляет то, что именно в разгар судебных тяжб между «Роснефтью» и «Системой» правозащитник просит президента помиловать человека, на показаниях которого в 2014 году было основано практически все обвинение, позволившее отнять «Башнефть» у АФК «Система». Неужели в России не нашлось больше безвинно осужденных граждан, которые пострадали действительно за свои идейные позиции или приверженность четким жизненным принципам? Или наши правозащитники присоединились к числу лакеев крупнейших государственных корпораций, дружбе с которыми сейчас не просматривается альтернатив?

Конечно, вопросов, которые возникают в связи с действиями «Роснефти» в отношении частных компаний, возникает намного больше — но пора остановиться. И подождать, какой ответ на них даст уфимский суд и последующее развитие событий.

Россия. ПФО > Нефть, газ, уголь. Финансы, банки > snob.ru, 4 августа 2017 > № 2267058 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 30 марта 2017 > № 2122369 Владислав Иноземцев

Привычный ответ. Как выстроить диалог в финансовом сообществе

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Курс регулятора на обеспечение максимально льготных условий для работы крупнейших банков остается последовательным и создает на рынке не слишком здоровую обстановку

Во вторник, 28 марта, на очередном съезде Ассоциации российских банков разразился скандал, о чьём приближении можно было судить по событиям предшествующих дней. Канва истории известна: в ответ на публикацию доклада АРБ, существенное место в котором уделено проблеме конкуренции на финансовом рынке, «Альфа-банк» выразил своё несогласие со сделанными в нём выводами о «цинизме, фаворитизме и работе в режиме военных операций» применительно к финансовым регуляторам и приостановил своё членство в Ассоциации. На самом съезде Андрей Костин отнёс к себе фразу о лицах «с доступом в кабинеты», и в связи с этим предложил руководству АРБ «серьёзно задуматься»; Эльвира Набиуллина обозвала банковское объединение «адвокатом плохих банков»; к критике присоединился и Антон Силуанов. Прозвучали и вовсе недопустимые, на мой взгляд, ответные намёки на то, что «некоторые руководители» АРБ оказались никудышными менеджерами, допустив в прошлом банкротство основанных ими банков (если это относилось к главе АРБ Гарегину Тосуняну и его «Технобанку», стоит вспомнить, сколько банков разорилось вместе с ним в 1998 году).

Важнее, однако, иное — а именно масштаб реакции на совершенно разумные, на мой взгляд, размышления авторов представленного съезду документа. Его основная идея сводится к тому, что в России необратимо идет процесс монополизации банковской системы, бенефициарами которого выступают крупнейшие банки страны. Замечу: ни «Альфа», ни «ВТБ» в докладе вообще не были упомянуты — но, видимо, их руководители слишком хорошо понимают, о чем речь. А речь не столько о том, что общее количество банков за десять лет сократилось с 1143 до 575, достаточность капитала упала с 14,9 до 12,7%, а рентабельность активов снизилась с 3,2 до 0,9%; сколько об изменяющемся соотношении между крупными банками, с одной стороны, и всеми остальными — с другой. В 2016 году из 788 млрд рублей совокупной прибыли банков на top-5 (по данным РИА «Новости», ими на 1 января 2017 года являлись Сбербанк, ВТБ, Газпромбанк, ВТБ-24 и Россельхозбанк) пришлось 784 млрд рублей, или 99,5% против 514 из 781 млрд рублей, или 65,8%, в 2014 году.

От себя замечу: даже среди знаменитых массированной помощью государства и регулятора банков Соединенных Штатов в 2015 году (окончательные итоги прошлого года пока ещё не подведены) на top-5 банков (JPMorganChase, Bank of America, Citigroup, Wells Fargo и U. S. Bancorp) пришлось $62,8 млрд прибыли из общего показателя для американского банковского сектора в $163,6 млрд (подробнее здесь), или 38,4%. Правительство и Банк России предпринимают жесткие действия по «отсеканию» даже средних банков от дешевого фондирования, увеличивая порог по величине капитала, позволяющей оперировать средствами бюджета и социальных фондов (при этом, о чём также говорится в докладе, Казначейство своим указанием повысило его с 25 до 250 (!) млрд рублей, сократив число «допущенных» банков до 7). Подобные же ограничения коснулись работы со средствами госкорпораций, «стратегически значимых» компаний, фондов развития ЖКХ, АИЖК, и других структур; изменен порядок выдачи гарантий перед Федеральной налоговой службой, и т. д.

Банк России декларирует стремление сокращать риски в работе с бюджетными и «приравненными к ним» средствами, но в то же время следует заметить, что осознанная поддержка крупных банков обходится недёшево. Вспомним классический пример «Банка Москвы», на спасение которого ВТБ получил в 2011 году 295 млрд рублей под 0,5% годовых на 10 лет. Может быть, кредит перепал и без «захода в кабинет», но на момент выдачи он равнялся $10,58 млрд, а к моменту возврата (и то, если рубль не будет дешеветь в следующие четыре года — $5,17 млрд), и он помог ВТБ пережить тяжёлые времена (зато активы самого «Банка Москвы» за прошлый год сократились на 61,6% . При этом Группа ВТБ, глава которой вчера был так возмущён, получила в 2015 году субординированные займы по линии ЦБ и АСВ на 255,8 млрд рублей, а «Альфа-банк» — на 62,8 млрд рублей. К тому же Банк России оказывается не таким уж разборчивым, когда дело доходит до санации банков (недавно с критическими замечаниями выступило даже международное рейтинговое агентство S&P ): например, для спасения банка «Советский» весной 2016 года был выбран «Татфондбанк», лицензию которого ЦБ отозвал 3 марта текущего года, а для банка «Солидарность» в 2014 году нашли Пробизнесбанк, с треском обанкротившийся в августе 2015-го. Относительно небольшие банки «уходят с рынка» с куда меньшими потерями для акционеров и клиентов — причём не только в абсолютном выражении, но и в отношении к собственному капиталу.

Тесные связи, существующие у руководства крупнейших банков России с представителями регулятора и высокопоставленными чиновниками, давно не являются секретом. В конце прошлого года «Газпромбанку», выступившему организатором выпуска облигаций «Роснефти» на сумму до 1 трлн рублей, удалось тут же внести их в ломбардный список ЦБ и получить до 600 млрд рублей, которые, судя по всему, и пошли на «приватизацию» «Роснефти». ВТБ-Капитал и Сбербанк CIB получили из бюджета 3,6 млрд рублей за организацию сделок по приватизации пакетов «Башнефти» и «Алроса» (причём первая довольно печально закончилась для министра экономики Алексея Улюкаева). Тесная «связка» между банкирами и руководством ЦБ сложилась и у «Альфа-банка». Стоит вспомнить «санацию» банка «Балтийский» на рубеже 2014 и 2015 годов, на которую «Альфа-банк» получил от АСВ 57,4 млрд рублей под те же 0,5% на 10 лет, и в результате которой полный контроль над «Балтийским» с его разветвленной сетью филиалов и ликвидной недвижимостью во всём северо-западном регионе перешёл к «Альфе» фактически за счёт ЦБ.

Я не исключаю, что в докладе АСБ к очередному съезду могли встретиться формулировки, которые показались обидными и несправедливыми кому-то в Банке России. Мало кто готов сегодня утверждать, что ЦБ проводит неверную политику в сфере борьбы с инфляцией или поддержания макроэкономической стабильности. Переход к плавающему курсу рубля в конце 2014 г. стал самой эффективной антикризисной мерой, которая была предпринята в стране за последние годы. Политика таргетирования инфляции обеспечила снижение её ниже 5% впервые в истории новой России. Но это не отменяет того, что курс регулятора на обеспечение максимально льготных условий для работы крупнейших — и прежде всего государственных — банков остается весьма последовательным и создает на рынке не слишком здоровую обстановку.

Да, внимание регулятора к «системообразующим банкам» понятно: если кто-то из них столкнётся с трудностями, эффект почувствуют все. Однако это не значит, что прибыльность государственных финансовых структур должна обеспечиваться оттоком активов из остальных банков. Потому что, спасая «основу» системы, можно лишиться её самой, если процессы «очищения» будут продолжаться теми темпами, которые были набраны в течение двух последних лет. Сегодня совокупные активы пяти крупнейших банков Российской Федерации составляют 44,2 трлн рублей, или 51,5% ВВП страны; в США же соответствующий показатель — $7,32 трлн, или 38,7% ВВП. Если посмотреть более широко, то средние активы каждого из 575 российских банков равняются 0,16% ВВП, а каждого из 12 500 американских — 0,007% ВВП; более того: средние активы российского банка в абсолютном значении (139,2 млрд рублей, или $2,44 млрд) превышали средние активы американского ($1,32 млрд) без малого вдвое. Не выступая в защиту «плохих банков», я риску высказать мнение о том, что Банку России требуется упростить (пусть и под более пристальным контролем — возможно, на условиях вхождения того же АСВ в их капитал) доступ средних и мелких банков к фондированию (как это давно сделано в Америке), так как многие из нынешних условий (например, увязка ставки привлечения депозитов со средней, которую предлагают top-10 российских банков) делают средний и мелкий банковский бизнес нерентабельным.

На мой взгляд, российская банковская система требует реформирования и развития. Самый привычный у нас в стране ответ чиновника гражданину, предпринимателю или представителю общественной организации хорошо известен — это намек на то, что его позиция маргинальна; что власть лучше него знает, что нужно делать; ну и, конечно, указание на то, что за ним стоят «известные силы», как правило, препятствующие нашему движению вперед. Честно говоря, не хочется, чтобы диалог в финансовом сообществе шел именно в таком стиле. Проблема честной конкуренции стоит тут не менее остро, чем в российской экономике в целом — и это стоит признать, а вместо обмена обвинениями в фаворитизме и предвзятости совместно приступить к их искоренению.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 30 марта 2017 > № 2122369 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 31 октября 2016 > № 1953976 Владислав Иноземцев

Тщетные надежды. Может ли рубль стать одной из резервных валют

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Уже более 70 лет мир живет с единой глобальной валютой — американским долларом. До того как сложилась эта система, похожим было значение британского фунта. И поскольку эти государства в свое время были крупнейшими глобальными игроками, представление о том, что широко используемая в международных расчетах и резервах валюта — признак великой державы, укоренилось в сознании российской политической элиты. Считается, видимо, что этот статус позволяет достичь «высшей степени» суверенитета, и потому разговоры о том, что рубль должен стать одной из резервных валют, ведутся уже давно.

Одно время считалось, что этот статус придет сам собой, если рубль станет свободно конвертируемой валютой. Владимир Путин в Послании Федеральному собранию в 2003 году ставил задачу — «достижение полной конвертируемости рубля — конвертируемости не только внутренней, но и внешней; не только по текущим, но и по капитальным операциям», обещал гражданам, что «собираясь в дорогу за пределы России, достаточно [будет] взять с собой паспорт и российские рубли». В некоторой степени результат достигнут: сегодня в большинстве европейских столиц можно поменять рубли на местную валюту (курс не очень привлекательный, но все же). Однако в безналичном обороте рубль остается маргинальной валютой: в конце 2015 года на форексе он выступал в качестве одной из сторон лишь в 1,6% трансакций (совсем немного уступая… шведской кроне), тогда как на американский и канадский доллары, евро, британский фунт, швейцарский франк и иену (то есть валюты главных рыночных экономик) приходилось 169,0% — в 100 с лишним раз больше (совокупный показатель в статистике валютных операций составляет 200%, а не 100%).

Позже чиновники пришли к мнению, что рубль станет востребованным, если на него можно будет что-то купить, — и возникла идея продажи основных российских экспортных товаров за рубли. Идея довольно странная: нужно еще объяснить, почему валюта США, страны, обеспечивающей 7,9% глобального экспорта, занимает 64,0% в резервах центробанков, а валюта России, на которую в максимуме (2013-й) приходилось 3,1% глобальных экспортных поставок, почти никому из центральных банкиров (по крайней мере за пределами постсоветского пространства) неизвестна, как и валюта Китая, хотя он с 2009 года является крупнейшим экспортером в мире и превосходит США по этому показателю почти в 1,5 раза. И все же время от времени снова ставится задача перейти в торговле нефтью на рубли.

На мой взгляд, проблема в другом. Рубль нельзя сделать мировой валютой через наращивание номинированных в нем экспортно-импортных операций. Если экспортные российские товары решено будет «отпускать» в чужие руки за рубли, изменится лишь субъект конвертации: сегодня иностранный покупатель платит российской компании доллары или евро, а та уже продает выручку на бирже за рубли, завтра иностранный контрагент заведет на счет своей российской «дочки» валюту, продаст ее за рубли и перечислит их российским нефтяникам. Никто не будет аккумулировать рубли даже на несколько дней, не то что формировать из них резервы нацбанков. Причина высокого спроса на валюты развитых стран не в том, что у них много товаров, которые за эти валюты продаются, а в том, что именно в них сделано наибольшее количество долгов.

На лицевой стороне американского доллара написано: «This note is a legal tender for all debts, public and private». Когда начинается экономический кризис, даже если он, как в 2008-м, стартует в США, доллар укрепляется: все заемщики мира стремятся выйти из рискованных активов в доллар, чтобы иметь возможность рассчитаться по кредитам. Именно долг, номинированный в той или иной валюте, делает ее ценной, так как порождает устойчивый спрос на нее. Центробанки потому и формируют резервы в долларах и евро, что именно в них берут займы корпорации и банки их собственных стран, и в случае необходимости центробанк может выступить «кредитором последней инстанции». Поэтому популярность той или иной резервной валюты определяется лишь двумя факторами: масштабом привлечения частным сектором средств в ней и частотой объявления дефолтов по государственным обязательствам. Деньги, в которых никто никому не должен, не имеют самостоятельной ценности: в лучшем случае они дают возможность купить за них «настоящие деньги» по устойчивому курсу.

Если взглянуть на ситуацию под таким углом зрения, окажется, что Россия в последние годы делала все, чтобы рубль не стал резервной валютой. Российские компании, а с недавних пор и правительство занимали и занимают на мировых рынках вовсе не в рублях. Внутренние заимствования (на рынке которых могут играть и иностранные инвесторы, как это, например, происходило накануне 1998 года) сегодня невелики: если на 1 января 1998-го номинал обращавшихся ГКО составлял 272 трлн рублей (неденоминированных), или 14% ВВП, то сейчас этот рынок недотягивает до 5,9 трлн рублей, или 7% ВВП. Российские компании и банки находят все более экзотические виды привлечения денег, размещая облигации даже в юанях, но выпуск обращающихся на международном рынке облигаций в рублях не практикуется. Между тем соответствующие операции — это хорошо отлаженная практика, свидетельствующая в том числе и о самоуважении властей той или иной страны. В какой валюте размещены суверенные бонды, например, Польши или Чехии? На 75% и 84% соответственно в злотых и кронах, что эквивалентно €155,9 млрд и €51,1 млрд. В чем занимает Бразилия? В реалах: в них номинировано 74% суверенного долга страны, несмотря на то что в Латинской Америке доллар всегда считался единственной надежной валютой. Практически такая же ситуация и в ЮАР, где основная часть внешнего долга номинирована в рандах. Да и почему доля евро в международных резервах к 2009 году оказалась в 1,8 раза больше, чем суммарная доля немецкой марки и французского франка в 1998-м, если не из-за того, что за 10 лет именно в евро была номинирована большая часть новых корпоративных облигаций? И лишь «встававшая с колен» Россия не пыталась использовать десятилетие стабильного рубля, чтобы сформировать рынок международных рублевых бондов.

Я вовсе не призываю к тому, чтобы превратить рубль в «новый доллар». Это невозможно, а если принять во внимание экономические воззрения президентских советников, даже опасно: ведь только очевидная угроза катастрофического обесценения национальной валюты удерживает руководство страны от наращивания эмиссии. Я просто хочу привлечь внимание к тем тщетным надеждам, к той очевидной подмене понятий и к тому теоретическому уровню, на котором идет дискуссия о «конвертируемом рубле» — дискуссия непрофессиональная и затрагивающая задачу, в выполнении которой лично я не вижу никакой нужды…

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 31 октября 2016 > № 1953976 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 16 сентября 2016 > № 1896066 Владислав Иноземцев

Околоноля. Откуда взялись отрицательные ставки и пойдут ли они глубже?

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Современная глобальная экономика функционирует по правилам, которые меняются так быстро, как они никогда не менялись в предшествующие десятилетия. В 1970-е годы экономисты удивлялись банальному, как сейчас кажется, феномену стагфляции — росту цен, происходящему в условиях хозяйственного спада; в 2010-х очередной новацией становится уже экономический рост на фоне отрицательных процентных ставок.

Сам по себе феномен отрицательной ставки процента выглядит противоестественно с точки зрения любой из описывающих движение ссудного капитала теорий. В рамках теорий А. Смита и К. Маркса кредит рассматривался как средство предоставления предпринимателю одного из факторов производства, и процент выступал формой вознаграждения собственников такого фактора наряду с прибылью и рентой. В концепции Е. Бем-Баверка и его последователей процент возникал из разницы в полезности благ настоящих и благ будущих, выступая своего рода «ценой ожидания». Согласно Дж. М. Кейнсу, процент — это монетарный феномен, который формируется стихийно, в ходе сопоставления спроса на деньги и их предложения. Однако, как бы ни трактовался процент, он не мог быть отрицательным. В первом случае деньги оставались фактором производства, во втором нельзя было предположить, что все в обществе становятся аскетами, отказывающимися от наличных благ в пользу гипотетических, третий исключал отрицательный спрос на деньги. Ни одно из этих допущений не является реалистичным и сегодня.

Впервые отрицательный процент был зафиксирован в Японии в 1991 году, когда дефляция вкупе с минимальной инвестиционной активностью привела к тому, что банки уже не могли прибыльно размещать деньги и, по сути, начали в такой форме взыскивать с клиентов комиссию за обслуживание счетов. Однако то было исключение, а сегодня оно превращается в правило: уже центробанки начинают взимать плату за то, что коммерческие банки держат средства у них на корсчетах.

По состоянию на 1 июля 2016 года это практиковали Европейский центральный банк (–0,2% годовых), Шведский государственный банк (–0,25%), Банк Швейцарии и Банк Дании (по –0,75%), а также Банк Японии (0,1% комиссии). С конца 2014 года отрицательную доходность начали приносить и бонды ряда национальных правительств — Германии, Швейцарии, Нидерландов, Австрии, Дании; к середине текущего года общая сумма гособлигаций с отрицательной доходностью составила в зоне евро Є2,6 трлн, причем в нее попали даже обязательства Италии, Испании и Португалии — стран, которым еще совсем недавно прочили дефолт (в Германии отрицательную доходность имели 76% всех Bunds на общую сумму Є781 млрд). Всего в мире отрицательную доходность имеют гособлигации общей стоимостью $11,7 трлн (то есть около трети всех гособлигаций), и их объем вырос на 12% менее чем за два месяца. Лидером остается Япония, на которую приходится более двух третей ($7,9 трлн) таких обязательств.

Естественно, возникает вопрос: какова причина данной ситуации и сколько может продолжаться такая вакханалия?

Первая часть вопроса имеет довольно простой ответ. Отрицательная ставка — это средство понуждения хозяйствующих субъектов к инвестированию. Столкнувшись с тем, что сбережение не приносит дохода, собственники денег должны начать покупать акции, недвижимость, вкладывать средства в расширение производства. «Отъем денег» у финансистов — такой же ultima ratio центральных банкиров, каким у королей, как известно, служили пушки. Почему этот метод работает сейчас, но не мог работать раньше, также понятно: на протяжении столетий любой, кто столкнулся бы с таким грабежом, мог просто положить деньги в сейф и расплачиваться наличными, но сейчас такая практика проблематична даже для частных лиц, а для производственных и финансовых компаний она и вовсе исключена. У корпоративных клиентов нет альтернативы банковским счетам и переводам — и если банк намерен брать, скажем, 0,4% годовых за лежащие на счетах средства, чтобы самому заплатить ЕЦБ 0,2% годовых и получить небольшую прибыль, то остается только уходить в менее убыточные гособлигации: почему бы, например, не купить трехлетние испанские бумаги с гуманной доходностью –0,09%?

Может показаться, что такая — хотя и странная — ситуация не выглядит катастрофической: новая система заставляет инвестировать тех, кто не очень хочет; открывает доступ к кредиту для стартапов; разруливает проблему с чуть ли не безнадежными государственными долгами (ведь если не только уже обращающиеся, но и вновь выпускаемые бонды будут иметь отрицательную доходность, дефициты бюджетов перестанут кого-либо волновать). Однако не приходится сомневаться, что новый тренд столкнется с препятствиями — и тут мы подходим ко второй части вопроса.

Несомненно появятся посредники — достаточно вспомнить возникновение рынка «евродолларов», обусловленное потребностями Советского Союза и вызвавшее размывание монополии американских банков на долларовые депозиты. В нашем случае наверняка найдутся банки за пределами стран зоны евро или иены, которые предложат клиентам гарантированное размещение средств под 0%, — как появятся и рейтинговые агентства, которые присвоят таким фондам самые высокие оценки надежности. Сегодня не составит проблем так захеджировать риски, чтобы такое размещение действительно оказалось надежным, а выпустить некий депозитный сертификат, депонируемый в банках и принимаемый в расчетах, станет лишь делом времени — во всяком случае наивно предполагать, что негативные ставки могут и дальше идти вниз.

Сегодня банки применяют отрицательный процент только к корпоративным клиентам, но никто еще не попытался распространить его на физических лиц — ведь у тех есть простой ответ: забрать свои деньги. Сберегательные и пенсионные счета в любой развитой стране вряд ли могут быть подвергнуты подобной «стрижке» — для банков это обернется слишком большими проблемами. Конечно, финансисты найдут способы поживиться и тут: повышением комиссий за снятие наличных, платой за трансакции по платежным картам и т. д., но все же определенным препятствием поведение частных клиентов не сможет не стать. Это также формирует понимание того, что отрицательные ставки в любом случае будут скорее колебаться на нынешних уровнях, чем уйдут вниз.

Можно предположить и еще один вариант, а именно, что отрицательные номинальные ставки все равно окажутся реально положительными (что может произойти в случае, если дефляция будет еще более быстрой). Конечно, отрицательные ставки поражают воображение, но финансисты наверняка найдут способы сделать данное явление временным. Или хотя бы свести ставки к, скажем так, «околонолю». Да и разве кто-то сомневался, что автор одноименной книги почти что провидец?

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 16 сентября 2016 > № 1896066 Владислав Иноземцев


Казахстан. Белоруссия. РФ > Финансы, банки > kapital.kz, 28 мая 2016 > № 1774238 Владислав Иноземцев

Банки VS рейтинговые агентства: кто кого?

Проблемы, стоящие перед экономиками стран ЕАЭС, остаются весьма существенными: нестабильные цены на сырье, девальвации национальных валют, снижение уровня жизни населения. В таких условиях банки сталкиваются с серьезными вызовами – и если в период активного экономического роста в 2000-2008 годах международные финансовые и консалтинговые институты оказывали, безусловно, позитивное влияние на финансовые процессы в постсоветских странах, сегодня вектор меняется на противоположный.

Как известно, в последнее время прошла волна снижения кредитных рейтингов стран СНГ (так, в России суверенный рейтинг был снижен с «ВВВ» до «ВВВ-» по шкале S&P и Fitch, с «Ваа1» до «Ваа3» по шкале Moody’s, а в Казахстане – «с ВВВ+» до «ВВВ» у Fitch, с «ВВВ+» до «ВВВ-» у S&P, и с «Ваа2» до «Ваа3» у Moody’s). Последние случаи пересмотра рейтингов произошли в Казахстане буквально месяц назад – несмотря на то, что котировки сырьевых товаров уверенно растут с конца января, а и рубль, и тенге существенно укрепили позиции по отношению к доллару и евро.

Проблема, однако, заключается еще и в том, что рейтинговые агентства в подавляющем большинстве случаев устанавливают рейтинги коммерческих банков на уровне, существенно недотягивающем даже до страновой оценки. Так, например, в России рейтинг «ВВВ-» по шкале Fitch присвоен (за исключением Сбербанка) только филиалам или дочерним структурам иностранных банков, в то время как большинство даже государственных банков вынуждено довольствоваться куда более низкими оценками. Конечно, ни для кого не секрет, что множество банков в России и в Казахстане постоянно сталкиваются с трудностями. Например, в 2014-2015 годах Банк России отозвал 180 лицензий на совершение банковских операций, а Национальный банк РК проводит политику, направленную на поступательное слияние мелких ненадежных финансовых институтов с крупными и устойчивыми.

В то же время, учитывая «страновую специфику» как России, так и Казахстана, аналитикам следовало бы изменить отношение к тем банкам, которые характеризуются высокой степенью вовлеченности государства в их деятельность. Иначе говоря, государственный и/или системообразующий статус банка в постсоветских странах является намного более значимым, чем в большинстве развитых экономик. В наше время на всем пространстве бывшего СССР складывается специфическая хозяйственная система, в которой основным игроком является государство, а главным источником фондирования – бюджетные потоки и средства, которые могут быть к ним приравнены.

Консолидация окологосударственных финансовых институтов продолжится – ведь власти все менее готовы рисковать и доверяться полностью независимым и неподконтрольным им банкам, а правительства делают все возможное, чтобы не допустить проблем у крупных банков и тем самым не вызвать недовольства граждан и сбоя в финансовых потоках. Следовательно, рисков в работе с «приближенными» к государству банками намного меньше, чем в случае с инвестициями в частные финансовые институты, сколь бы хорошей ни была их финансовая отчетность.

Возьмем два примера

В России банки группы ВТБ – собственно ПАО «ВТБ» и розничный банк ВТБ-24 – составляют второй по размеру активов (11,85 трлн руб., $180 млрд) финансовый институт. Банк ВТБ перегружен плохими долгами и до сих пор не может полностью кон­солидировать приобретенный в 2011 году «Банк Москвы». Он имеет также требования к заемщикам, так или иначе аффилированным с государством или выполнявшим государственные подряды (в том числе на объектах сочинской Олимпиады). Поэтому оба банка имеют сегодня рейтинг «ВВ+» от S&P и «Ва2» от Moody’s, что соответствует «рискованным обязательствам с чертами спекулятивных».

Однако стоит заметить, что банки группы ни разу не допускали дефолта по своим обязательствам и исполняют все требования к обанкротившемуся «Банку Москвы» (мы не говорим о том, что ВТБ-24 является самым прибыльным розничным банком России в расчете на одного клиента). Но самое главное, государство через Росимущество владеет 60,9% акций ВТБ, и, как можно судить по истории банка (например, по тому, как легко он получил пять лет назад от Банка России кредит в 295 млрд руб. ($10,04 млрд по тогдашнему курсу) под… 0,51% годовых на 10 лет), не допустит его краха. И не вполне понятно, почему эксперты считают риск работы с ВТБ более высоким, чем непосредственно с российским государством.

В Казахстане мы сталкиваемся с аналогичной ситуацией в еще более гротескной форме. Здесь аналогом ВТБ можно считать Казкоммерцбанк – крупнейший банк с активами 5,05 трлн тенге ($14,9 млрд). Банк сложно назвать беспроблемным, но при этом он обладает высокими нормативами достаточности капитала и только что объявил о досрочном выкупе с рынка трех траншей своих еврооблигаций на $500 млн. Ни для кого не секрет, однако, что основные проблемы Казкома происходят из-за «интеграции» в него начиная с 2014 года печально известного банка БТА, до 80% «активов» которого были невозвратными кредитами. И, следует отметить, на это поглощение давалась четкая государственная «установка», так как 97,3% БТА на тот момент принадлежало фонду «Самрук-Казына», и ему нельзя было дать обанкротиться.

Сегодня вместе с проблемами БТА к Казкому перешло и соответствующее отношение со стороны властей, которые неоднократно давали понять, что банк получит поддержку в случае, если столкнется с угрожающими его стабильному положению трудностями (тем более что фонд «Самрук-Казына» остается его акционером). При этом рейтинги банка недавно были снижены – по оценкам Fitch, до «ССС», а по методике S&P – «до ССС+», оба с негативным прогнозом. Произошло это буквально через пару недель после того, как Казкоммерцбанк объявил о двукратном росте операционной прибыли в первом квартале 2016 года и представил новый амбициозный план развития. Заметим, что в отличие от ВТБ нынешний рейтинг банка на восемь ступеней ниже суверенного рейтинга Республики Казахстан. При этом казахстанская «дочка» российского Сбербанка имеет рейтинг на три уровня выше, чем крупнейший банк страны.

Оценивая те рейтинги, которые ведущие агентства дают сегодня российским и казахстанским банкам и компаниям, вряд ли стоит критиковать методику их составления или подозревать уважаемые международные организации в предвзятости. Однако для донесения до их клиентов более правдивой информации следует принимать во внимание целый ряд обстоятельств, которые не всегда учитываются при определении рейтинга банков – и, прежде всего, такой важный фактор «постсоветской конкурентоспособности», как близость финансовых институтов к структурам власти.

Конечно, рейтинговые агентства стремятся быть максимально осторожными в своих оценках, чтобы не столкнуться с обвинениями в пристрастности и «подыгрывании» тем или иным банкам и компаниям. Однако, учитывая всю специфику постсоветских государств и ведущегося здесь бизнеса, следовало бы признать рациональным установление рейтингов ведущих государственных компаний и системообразующих банков с госучастием на уровне тех, которые присвоены суверенным обязательствам соответствующих стран.

Владислав Иноземцев, директор Центра исследований постиндустриального общества

Казахстан. Белоруссия. РФ > Финансы, банки > kapital.kz, 28 мая 2016 > № 1774238 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки > snob.ru, 8 февраля 2016 > № 1641468 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Бизнес на банкротстве

Специфика нашей системы власти и управления, «заточенной» прежде всего на воровство и распил, наверняка обогатит мировой опыт банковских кризисов

Важнейшей экономической темой прошлой недели в России, на мой взгляд, стали новости с банковского «фронта». Сначала появилась информация о том, что Министерство финансов предложило трансформировать в капитал испытывающих проблемы с ликвидностью банков вклады частных лиц на сумму более 100 млн рублей (по данным АСВ, в банках с отозванными в 2015 году лицензиями было обнаружено более ста вкладов подобного размера). Затем министр экономики предложил «снимать избыток валюты» у крупных банков, по сути принудительно заставляя их покупать номинированные в валюте облигации. Наконец, правительство не смогло утвердить годовой план по спасению ВЭБа — главного банковского «института развития», так ничего и не сумевшего развить. Все эти события в целом складываются в весьма нерадостную картину.

Считается, что банковский кризис становится реальностью, если доля неработающих и просроченных кредитов составляет более 10% общего кредитного портфеля, объем поддержки банковского сектора выходит за 2% ВВП, а банки и государство предпринимают экстраординарные меры для спасения финансовой системы (конвертация депозитов; ограничение сумм, снимаемых со счетов; запрет на трансграничное движение капитала, и т. д.). На мой взгляд, по большинству позиций российская банковская система соответствует этим критериям.

Формально, согласно статистике Банка России, объем просроченных кредитов в стране составляет 8,8% от общего объема выданных предприятиям и физическим лицам ссуд (для физлиц доля ссуд, просроченных более чем на 90 дней, достигла 10,5%). Однако, как показывает санация банков, при приостановке операций банками из «первой сотни», устанавливаемый в ходе детального разбирательства размер финансовой «дыры» (по сути, как раз этих неработающих активов) оказывается в 2,2–3,7 раза больше первоначально предполагавшейся (а, например, в банке «Российский кредит», лицензия которого была отозвана прошлым летом, «реально работающими активами» были признаны всего 17 млрд рублей из 186 млрд, то есть «дыра» достигала 90,8% совокупных активов). Я не вижу причин считать, что в остальных банках ситуация существенно отличается — и таким образом доля «плохих» активов в российской банковской системе способна достигать 15–18%, что заметно выше критической черты, даже если несколько скорректировать ее с учетом более высоких, чем на Западе, ставок, складывающихся на российском кредитном рынке.

При этом правительство активно помогает банкам — и Банку России, который их санирует и разбирается с вкладчиками «проблемных» финансовых структур. В 2015 году правительство передало Агентству по страхованию вкладов (АСВ) в виде облигаций федерального займа более 1,4 трлн рублей, что соответствует 1,75% ВВП. Еще более 100 млрд АСВ получило в виде кредитов Банка России, что также можно считать квазигосударственной поддержкой. Наконец, лишь первоочередные меры по спасению ВЭБа оцениваются как минимум в 200 млрд, а общая «дыра» в этой финансовой помойке может достичь 1,5 трлн рублей, и, вполне вероятно, покрывать ее также придется государству. Если сложить эти суммы, объем уже оказанной и только еще требующейся господдержки достигнет не менее 2,3–3,5% ВВП — и если она не будет оказана, последствия несложно предугадать.

Следует также заметить, что уже в 2015 году, несмотря на существовавшие возможности спекуляции на валютном рынке, переоценку номинированных в долларах и евро активов и рекордные рублевые прибыли многих компаний, банковская система России работала практически «в ноль»: ее совокупная прибыль составила за год 265 млрд рублей, сократившись по сравнению с 2014 годом почти втрое. Если применить те же расчеты финансовых «дыр», которые ЦБ обнаружил у банков, лишенных лицензии в 2015 году, к 200 банкам, располагающимся ниже 30-й позиции российского банковского рейтинга (будем считать более крупные банки «нормальными»), то можно предположить, что потенциальные убытки составят (по расчетам экспертов Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования) до 900 млрд рублей. По сути, российские банки работают с убытком, достигающим 1% ВВП, и это не внушает особого оптимизма.

Все это говорит о том, что даже безотносительно к «сугубо российским» обстоятельствам дела в отечественной банковской системе обстоят плохо — и в наступившем году этот сектор станет даже большей «головной болью» правительства, чем достигшая уже своего ценового «дна» нефть.

Однако я рискну предположить, что специфика нашей системы власти и управления, «заточенной» прежде всего на воровство и распил, наверняка обогатит мировой опыт банковских кризисов. Ведь, по сути, что скрывается за проблемами того же ВЭБа? Выданные от его имени государством заведомо невозвратные кредиты и инвестиции в безнадежные проекты. Большая часть «освоенных» средств осталась в карманах чиновников, и сейчас их будут покрывать из дефицитного бюджета — просто потому, что в 2010–2013 годах у властей не хватило куража прямо профинансировать их из профицитного (иными словами, сейчас граждане будут компенсировать «внебюджетные источники» финансирования сочинской Олимпиады и строек во Владивостоке). И есть еще одна проблема, которая быстро разрастается, но обсуждается достаточно редко.

Банкротство банков становится прибыльнейшим окологосударственным бизнесом и порождает параллельное бюджетному финансирование корпоративного сектора — прежде всего госкомпаний и приближенных к государству структур. Происходит это довольно просто. Сначала эти компании получают средства из бюджета (например, Роскосмос: 172 млрд рублей в 2014 году). Потом оказывается, что половина денег (92 млрд рублей), как говорит Счетная палата, были «использованы нецелевым образом или неэффективно». И тут банкротится знаменитый Фондсервисбанк, бóльшую часть пассивов которого составляли как раз деньги Роскосмоса — и уже не бюджет, а Банк России через АСВ спешит на помощь, возмещая средства, которые до этого были выведены в направлении, практически наверняка известном аффилированным с госкорпорацией собственникам и менеджерам банка. Сегодня можно не красть деньги собственной компании — можно просто объявить о разорении банка, где они находились: и тогда деньги станут вашими, а трудности — государственными. Уверен: такой незамысловатый механизм, опробованный в прошлом году, станет в году наступившем основой чиновничьего благополучия.

Чем все это грозит гражданам? Думаю, серьезными неприятностями. Государство, судя по всему, начинает «присматриваться» к средствам населения как к последнему доступному источнику финансирования своих проблем. Сначала вводятся дополнительные требования при покупке валюты и ограничивается деятельность независимых обменных пунктов; потом вкладчики начинают рассматриваться как потенциальные спасатели банков (и кто поручится, что в каком-нибудь новом законе планка в 100 млн рублей не понизится, например, до 5 млн?); потом изымаются валютные активы банков (а затем, вероятно, валютным вкладчикам переоформляют их вклады в соответствующие облигации) и так далее. Так что россиянам, ныне радостно слушающим президента, восторгающегося опытом Советского Союза и неожиданно отмечающего, что ему милы идеи коммунизма и социализма и что он не выбрасывал партбилета, стоит, наверное, вспомнить о том, чем закончилась финансовая история СССР — и, кстати, того же ВЭБа, казавшегося в 1991 году сверхнадежным банковским институтом.

Россия > Финансы, банки > snob.ru, 8 февраля 2016 > № 1641468 Владислав Иноземцев


Казахстан. Россия > Финансы, банки > snob.ru, 28 января 2016 > № 1626942 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Уроки казахстанского

Финансовыи? кризис в России, как и во многих других постсоветских государствах, набирает обороты. Рубль опускался до новых минимумов, теряя до 14% с начала года. В Белоруссии местная валюта упала с 1 января на 16%. Еще раньше, в конце декабря, девальвацию почти на 32% провел Азербаи?джан. Однако, похоже, наибольшие проблемы в последнее время заметны в Казахстане, которыи? долгое время выглядел чуть ли не идеальным примером финансовои? стабильности и экономическои? успешности в СНГ.

Причин тому довольно много — среди объективных и цены на нефть, и общее недоверие инвесторов к развивающимся рынкам, и не всегда прозрачное экономическое регулирование. Однако в казахском случае есть и явныи? субъективныи? фактор: власти страны при нарастании кризиса начали кадровые перестановки, в частности, назначив 2 ноября на должность председателя Нацбанка молодого и малоизвестного широкои? публике банкира Данияра Акишева.

Рынок, и без того находившии?ся в нервном состоянии, воспринял это назначение примерно как россии?скии? рынок воспринял назначение премьер-министром Сергея Кириенко в 1998 году. Тенге показал в последние месяцы 2015 года самое сильное падение по сравнению с валютами стран СНГ и Европы — инвесторы полагали, что новыи? руководитель НБ является временнои? фигурои?, на которую можно будет списать разного рода неудачи. Кроме того, и население (столкнувшееся с ускоряющимся ростом цен), и инвесторы (которым была обещана прозрачность принимаемых решении?, а не неожиданные интервенции на рынке) стали негативно реагировать на непредсказуемость регулятора при его новом руководителе.

Что мы имеем в итоге? Валюта обвалилась с 270 тенге за доллар в конце октября до 375-380 тенге за доллар сеи?час. Идея «таргетирования инфляции» по сути похоронена, так как Национальныи? банк мечется между стремлением сбить рост цен и удержать котировки тенге. Сама концепция плавающего валютного курса практически забыта, так как (возможно, по указанию свыше) регулятор снова стал участвовать в качестве активного продавца валюты на бирже KASE, хотя после отправки тенге в свободное плавание прозвучали четкие обещания этого не делать. Становится ясно, что удержать официальныи? курс нацвалюты в относительно узком ранее заявленном коридоре Национальныи? банк может только в случае, если получит в свое распоряжение средства так называемых национальных фондов (в россии?ском случае — Резервного фонда и ФНБ). В изначальных проектах предполагалось, что банк будет влиять на валютныи? рынок не через интервенции, а посредством предоставления или изъятия дополнительнои? ликвидности, но и этого тоже не случилось. Более того, в последнее время заметны признаки прямои? дезинформации инвесторов: пока в пресс-релизах Нацбанка говорится о том, что ставки по репо медленно снижаются, вся рыночная статистика указывает на их стремительныи? рост практически с первого дня после смены руководителя регулятора. Решение приостановить вообще само установление базовои? ставки стало настоящеи? катастрофои?, дезорганизовавшеи? рынок. В главном банке страны, похоже, надеялись, что после резкои? девальвации банки будут заинтересованы «переложиться» из долларов в тенге, учитывая высокую доходность инструментов в местнои? валюте и краи?не низкую — долларовых бумаг; однако финансисты понимают, что кредитовать реальныи? сектор, во-первых, очень рискованно, а во-вторых, на волатильном рынке краткосрочные вложения всегда более доходны. Наконец, Нацбанк, судя по всему, не видит, что девальвация уже перестала быть панацееи? для сырьевых кампании?, так как при цене $30 за баррель нефти снижение нацвалюты компенсируется удорожанием покупаемого импортного оборудования и необходимостью обслуживать валютные заи?мы. В общем, отстроенная казахская финансовая система находится сеи?час не в лучшем состоянии — и свидетельств о повороте к лучшему нет: обещания Национального банка проводить политику свободного формирования обменного курса тенге не выполняются, интервью, которые дает новыи? глава финансового регулятора, порождают больше вопросов, чем дают ответов, а о важных решениях объявляется постфактум.

Какие уроки может вынести Россия из происходящего в Казахстане, ее главном партнере по Евразии?скому союзу? Прежде всего, что обещания нужно выполнять. Если принято решение о плавающем курсе и отказе от интервенции?, его стоит придерживаться. Замечу: в России это пока удается, и результат такого подхода налицо. В середине января рубль котировался на максимумах по 81–82 рубля за доллар, в то время как цены нефти достигали 27 долларов за баррель. Год назад, в декабре 2014-го, рубль опускался до 67–68 рублей за доллар, тогда как нефть даже не «пробивала» вниз отметку в 48 долларов за баррель. Если бы рубль повторял курс нефти, доллар стоил бы 120 рублей. Если бы наша национальная валюта за последнии? год повторила путь казахстанскои?, то курс мог бы достичь 145 рублей за доллар. Поэтому первыи? урок: если выбран определенныи? политическии? паттерн, нужно его придерживаться.

Кроме того, не стоит поддаваться соблазну возложить на определенного чиновника или их группу ответственность за влияние внешних факторов. В Казахстане К. Келимбетов, в России Э. Набиуллина, и далее «по списку» — все эти финансисты деи?ствовали так, как подсказывал рынок, хотя и в условиях, созданных руководителями своих государств. Пытаться в этои? ситуации «персонализировать» ответственность чиновника за глобальные изменения конъюнктуры (как это было сделано в Астане в прошлом году или к чему в Москве призывает С. Глазьев со товарищи) — значит делать заведомо неверныи? выбор, чего рынок и население не прощают. При этом даже, наверное, можно вернуть (или попытаться вернуть) человека обратно (как в России в том же 1998-м попытались вернуть портфель премьера В. Чернормырдину), но кризис уже произвел свои? эффект, и его не изменить.

Наконец, нужно иметь в виду, что в нынешних условиях девальвация имеет ограниченныи? эффект и не обязательно приведет к экономическому восстановлению. Вполне может статься, что при курсе в 120–130 рублей за доллар возникнет возможность сверстать бездефицитныи? бюджет и не растратить резервы, но какои? в них смысл, если будут убиты и инвестиционная, и потребительская активность? Поэтому, на мои? взгляд, правильнее всего последовательно придерживаться политики рыночного курсообразования, поддерживать рынок не интервенциями, а репо; не искажать статистику; искать и в самых сложных ситуациях диалог с внешними инвесторами. И, разумеется, минимизировать как популистские обещания, так и необоснованные расходы государственного бюджета.

В ходе недавних экономических кризисов сложилась ситуация, в которои? может казаться, что в развитых странах центральные банки могут почти все: снижать учетную ставку, проводить масштабные «количественные смягчения» — и все при краи?не низкои? инфляции и стабильных валютных курсах; в то же время главные банки развивающихся стран могут только смиряться с падающими курсами валют, галопирующими ставками и растущеи? инфляциеи?. Отчасти это так и есть, так как отражает роль первых и вторых стран в современнои? глобальнои? экономике. Однако опыт показывает, что практически одинаково зависящие от внешних рынков сырья экономики России и Казахстана сохраняют существенную свободу деи?ствии? в финансовои? области — и главным уроком их сравнения остается то, что в сложнои? ситуации нужно минимизировать спонтанные и непонятные для рынка решения. В их числе — и кадровые.

Казахстан. Россия > Финансы, банки > snob.ru, 28 января 2016 > № 1626942 Владислав Иноземцев


Евросоюз > Финансы, банки > snob.ru, 16 марта 2015 > № 1613162 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Плюсы европейского «минуса»

На фоне драматических политических и околополитических событий последних недель внимания обывателей не могло не коснуться стремительное падение европейской валюты — самое впечатляющее, по-видимому, за всю ее историю. Всего за три месяца евро подешевел более чем на 20%, снизившись с 1,25 доллара до 1,04. Большинство экспертов считает, что он дойдет и до паритета с американской валютой, а часть аналитиков предвещает, что курс евро упадет до 85 американских центов. Обвал отмечался даже по отношению к рублю — с почти 100 рублей в середине декабря до 64,1 рубля в конце прошлой недели. Что же происходит и соотносится ли этот процесс с тем «концом Европы», которого с таким нетерпением ждут в некоторой части российс­кого истеблишмента?

Я бы сказал, что снижение евро выглядит запоздалым, но естественным процессом. Созданная в конце 1990-х годов, эта валюта изначально несла в себе потенциал неустойчивости. В любой стране финансовая сфера разви­вается под влиянием двух институтов: центрального банка, регулирующего процентные ставки и управляющего эмиссией, и министерства финан­сов, администрирующего государственный бюджет. Базовые ориентиры по доходности, которые формально устанавливает ЦБ, так или иначе фор­ми­руются потребностью правительства в финансировании бюджетных трат и готовностью рынка приобретать его долговые обязательства. В еврозоне при создании евро был создан Европейский центральный банк (ЕЦБ), но даже не шла речь о едином министерстве финансов. В результате возникло сра­зу два парадокса.

С одной стороны, в зоне обращения единой валюты де-юре устанавливалась единая учетная ставка, но де-факто условия привлечения средств для по­крытия бюджетных дефицитов оставались различными. При росте данного дифференциала конструкция евро не могла обойтись без проблемы. С другой сто­роны, ни Европейский союз, ни институты еврозоны не имели возможности заимствования средств на финансовых рынках для бо­рь­бы с бюджетны­ми проблемами, если таковые возникли бы в странах еврозоны. Это похо­же на ситуацию, когда правительство России или США не может привлечь де­нег для того, чтобы профинансировать, в случае необходимости, дефицит бюджета Новосибирской области или Калифорнии, а вынуждено собирать губернаторов всех регионов или штатов, договариваясь о том, какая терри­тория и в каком объеме финансово поможет соседу.

Европейцы полагали, что все страны-участники будут вести ответствен­ную финансовую политику. Критерии членства в еврозоне требовали обеспечивать дефицит бюджета на уровне не более 3% ВВП, удерживать потолок государственного долга в 60% ВВП и не допускать инфляции, превы­ша­ющей более чем на 1,5% средний уровень инфляции с трех странах еврозоны, достигших по данному показателю самых низких значений. При этом наказание за на­рушение условий — штраф в размере 0,5% ВВП страны-ук­лониста — было заведомо невыполнимым, и неудивительно, что оно никогда не при­менялось. Но если правила утверждаются сугубо на «понимании», то они не могут не нарушаться.

Что принес с собой евро? С одной стороны, он превратил Европу в мощную силу в глобальной экономике. Уже к 2004 году евро стал самой используемой нали­чной валютой в мире, а с 2006-го — валю­той, в которой номинировались наибольшие суммы размещаемых на мировом рынке корпоративных облигаций. Доля евро в глобальных валютных резервах выросла до 27,6% к 2008 году с 17,1%, приходившегося в 1999 году на валюты, позже объеди­ненные в евро. С другой стороны, евро дал возмо­жность ранее от­стававшим в экономическом развитии странам южной Европы привлекать кредиты на гораздо лучших условиях, чем когда бы то ни было ранее. Как следствие, в Средиземноморье наметился бум, перешедший в пузырь. Тем­пы роста, например, испанской эко­номики подскочили с 2,3–2,5% в 1995–1996 годах до 5,0% в 2000-м и 3,6–4,1% в 2005–2006 годах, а безработица за 1995–2006 годы сократилась с 23,8 до 7,7% трудоспособного населения. Но все это было куплено ростом государственного долга и ослаблением финансовой дисциплины по всей зоне евро.

Уже в 2004 году появилась информация о том, что Греция сфальсифицировала свою финансовую отчетность при вступлении в зону евро; с 2007-го стали заметны проблемы у Италии, реальный государственный долг которой к то­му времени превышал 100% ВВП; еще раньше, в 2003 году, Франция и Германия на­рушили правило трехпроцентного дефицита, и вскоре процесс принял неконтролируемый харак­тер. Оглядываясь назад, можно отметить, что с 2001 по 2012 годы правило об 60-процентном уровне государственного долга было нарушено 92 (!) раза 12 из 17 стран еврозоны, причем Германия, Франция, Италия, Бельгия, Португалия и Греция выходили за лимит более 10 раз каждая; правило о трехпроцентном уровне дефицита нарушалось 75 раз 15 странами, причем Германия, Франция, Италия, Испания, Португалия, Ирландия и Греция выходили за этот лимит более пяти раз каждая. Ни одна из стран ни разу не была подвер­гнута штрафу в 0,5% ВВП, который предполагался по изначальным условиям дого­воров об образовании еврозоны, зато стало ясно, что исключение отдель­ного государства из зоны обращения единой валюты практически невозмож­но. В результате к середине 2013 года государственные обязательства наиболее проблем­ного из участников зоны, Греции, достигли 169,1% ВВП, а сумма средств, направленных другими странами и организациями на ее под­держку, превысила 163 миллиарда евро.

Я всегда говорил, что этот кризис не мог — и не может — привести к разру­шению зоны евро. Механизма выхода из евро не существует. Демонтаж зоны способен привести к катастрофе для всей европейской экономики. Да и самой проблемы не существовало бы, если бы в еврозоне имелись институты, которые могли привлечь необходимые ресурсы на глобальных рынках. Об­лигации ЕС, выйди они на рынок, разместились бы под 1–1,5% годовых на 1–2 триллиона евро без всяких проблем. Но механизма не было, и ЕС пришлось соз­давать специальные фонды поддержки проблемных стран, чтобы решить проблему Греции на 300 миллиардов евро, что составляло 2% ВВП Евросоюза. Проб­лема была решена, и в Европе задумались над следующими шагами.

Ситуация могла быть выправлена радикально: если бы ЕЦБ имел на то право (и решимость), он мог бы выкупить все облигации «проблемных» стран (Греции, Италии, Португалии, Ирландии и отчасти Испании), обязательства по которым наступали до 2020 года (на 3,2–3,4 триллиона евро по номина­лу). Это ре­шило бы проблемы европейских банков и спровоцировало бы инфляцию в еврозоне на уровне 4–6% в год. Такая инфляция обесценила бы долг южных стран, резко сократила расходы по его обслуживанию и тем самым «запустила» бы рост экономики ЕС (подробнее об этом рецепте читайте здесь). Однако Германия, монетарные власти ко­торой панически боятся инфляции, в 2010–2012 годах блокировала подобные шаги.

В результате — и тут мы подходим к причинам событий, свидетелями которых являемся, — была принята другая схема. ЕЦБ с февраля 2015 года стал выкупать у европейских банков долговые государственные бумаги транша­ми по 60 миллиардов евро в месяц, что стало неким аналогом политики «количест­венного смягчения», проводившейся в Америке, хотя и более ограничен­ной. Как только рынки поняли, что европейцы готовы увеличивать денеж­ное предложение, евро пошел вниз.

Самое главное, однако, состоит в том, что этот европейский «минус» на деле несет Европе только плюсы.

Прежде всего стоит отметить, что он минимально влияет на европейских потребителей. Да, Европа закупает большое количество нефти и газа, цены на которые номинированы в долларах и которые поэтому могут подоро­жать, но коррекция евро накладывается на снижение долларовых цен на эти товары, и, более того, существенно им перевешивается. Импорт же товаров из Азии, которые традиционно тоже продаются за доллары, в ЕС в ра­зы меньше, чем в США. Поэтому ничего подобного тем проблемам, кото­рые испытали мы при падении рубля, европейцы не почувствуют.

Кроме того, удешевление евро было категорически необходимо для того, чтобы пред­отвратить приближавшуюся дефляцию в еврозоне, которая мог­ла поставить под вопрос хо­зяйственный рост и дезорганизовать финансовые рынки, не привыкшие работать в условиях снижающихся цен и отрицательных процентных ставок.

При этом низкий курс евро обеспечит значительное удешевление ев­ропейского, и прежде всего германского, экспорта. Еврозона является кру­пнейшим на планете экспортером товаров и услуг (в 2014 году экспорт составил 1,92 триллиона евро, или 20,4% ВВП), а Германия имеет самый большой в мире профицит счета текущих операций: 286 миллиардов долларов за 2014 год — в 1,35 раза больше, чем у Китая, и в 5,3 раза больше, чем у России. Удешевление экспорта даст возможность проникать на новые рынки и увеличивать его объем, что по­может европейской экономике ускорить рост в 2016–2017 годах.

Снижение курса евро несомненно подстегнет спрос и на европейские активы: ценные бумаги корпораций, недвижимость, промышленные активы, которые станут более привлекательными для иностранных инвесторов — и учитывая, что именно европейские страны (а не США, Китай и тем более не Россия) являются лидерами по объему привлеченных иностранных ин­вестиций, мо­жно ожидать, что новый приток будет очень значительным. Европейские фондовые индексы — причем именно в континентальной зоне — в последние недели обновляют свои исторические рекорды.

Наконец, стоит заметить, что снижение евро — и чем более значительное, тем лучше в данном случае — выгодно и России. В 2014 году на ЕС пришлось почти 49,7% импорта Российской Федерации, и весь он номинирован в евро. Следовательно, снижение евро к основным мировым валютам удешевит импорт в Россию, и в кошельках наших граждан останется больше рублей, пусть и обесценившихся. При этом, как я уже сказал выше, цены на нефть и газ, составляющие почти 70% российского экспорта в ЕС, установлены не в евро, а в долларах, и здесь Россия не понесет убытков. В завершение стоит сказать, что если дешевый евро обеспечит толчок европейской экономике и она нарастит темпы роста, это тоже станет подарком для России, так как в условиях роста экономики подрастет и спрос на наши энергоресурсы и сы­рье (а в страны ЕС, Турцию и Швейцарию мы поставляем более 80% нефти и почти 95% газа, идущих за пределы постсоветского пространства). Так что у России нет ни одной причины переживать из-за дешевого евро.

Евросоюз > Финансы, банки > snob.ru, 16 марта 2015 > № 1613162 Владислав Иноземцев


Евросоюз > Финансы, банки > globalaffairs.ru, 19 февраля 2014 > № 1049168 Владислав Иноземцев

Европа: думать о себе

Другая дорога из долгового кризиса

Резюме: Евро - молодая валюта, которая имеет все шансы сделать Европу глобальным игроком. Но для этого надо радикально решить проблемы, связанные с "преждевременным рождением" общих денег, а не загонять их вглубь.

На протяжении нескольких лет европейская экономика выступает одним из главных источников беспокойства для политиков и экономистов. Европейский союз остается крупнейшим хозяйственным субъектом современного мира. Его доля в глобальном валовом продукте превышает 20%; огромный экспортный потенциал обеспечивает до 16,4% международной торговли. Здесь зарегистрированы 161 из 500 крупнейших глобальных корпораций с мощными технологическими и финансовыми возможностями. Однако темпы роста экономики ЕС крайне низки, а проблемы становятся все более значимыми. Причина называлась неоднократно: неурегулированность государственных финансов в странах еврозоны, ставшая особо заметной на фоне глобального кризиса 2008–2009 годов.

Внутренние проблемы зоны обращения единой европейской валюты привели к тому, что – в отличие от других экономик – Европа фактически так и не вышла из начавшегося пять лет назад кризиса. По итогам 2013 г. ВВП России в сопоставимых ценах на 5,3% превышает показатель 2008 г., ВВП Соединенных Штатов – на 5,7%, а Канады – на 6,3%. В ЕС зафиксирован спад на 0,9%, а в зоне евро – на 1,8%. Особо следует отметить, что если в США в 2008–2013 гг. увеличение ВВП в текущих ценах на 1,8 трлн долларов сопровождалось ростом совокупного долга федерального правительства на 7,32 трлн, то есть прирост долга опережал увеличение ВВП в 4,1 раза, то в еврозоне прирост валового продукта на 347 млрд евро оплачен увеличением государственных обязательств на 2,38 трлн долларов, то есть данное соотношение достигло 6,9 раза. И даже несмотря на то что в 2014 г. все экономики еврозоны, как предполагается, продемонстрируют рост, совокупный дефицит их государственных бюджетов ожидается на уровне в 368 млрд евро, или 3,9% ВВП еврозоны – так что говорить о преодолении кризиса не приходится. Можно ли надеяться на то, что традиционные методы, применяемые европейскими финансовыми властями, принесут результат хотя бы в отдаленном будущем? Скорее всего, они приведут к стабилизации – но остается пока открытым вопрос, какой окажется ее цена.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРИЧИНАХ И ХОДЕ КРИЗИСА

Европейский валютный эксперимент следует признать одним из наиболее смелых предприятий в истории мировых финансов. Идея перейти к единой валюте для нескольких государств, исключительно тесно связанных экономически, выглядела вполне рациональной. Теоретически она была обоснована в трудах Роберта Манделла, канадского экономиста, получившего Нобелевскую премию в год введения евро. Предполагалось, что переход к единой валюте обеспечит ускоренное развитие периферийных государств зоны евро, что, в свою очередь, расширит рынки для продукции ведущих экономик Европы. При этом существовала уверенность в снижении трансакционных издержек (определявшихся на момент введения евро в 0,4–0,5% совокупного валового продукта стран-участниц), что должно было подтолкнуть рост потребления и инвестиций. Однако нерешенной оставалась фундаментальная проблема: согласно т.н. Маастрихтским критериям, условием участия в еврозоне были ограничение бюджетного дефицита 3% ВВП, общего объема государственного долга 60% ВВП и инфляции, не превышающей средний для всей зоны показатель более чем на 1,5%.

С самого начала можно было ожидать двух сложностей. С одной стороны, оставалось неясным, как власти еврозоны смогут воздействовать на страны, нарушающие условия (в рамках еврозоны создавался Центральный банк, но не министерство финансов, а серьезные рычаги находились в ведении ЕС, состоящего не только из стран зоны евро). С другой стороны, у еврозоны, как и у Евросоюза, не было и нет механизма, позволяющего осуществлять централизованные финансовые заимствования, критически важные в случае любого кризиса. Эти две проблемы мы отметили более 10 лет назад – и именно они в полной мере проявили себя в ходе нынешнего кризиса.

Следует отдать европейцам должное: первые годы валютного союза стали временем исключительных успехов. Евро, стартовав с уровня в 1,17 долл./1 евро и протестировав минимум на уровне в 0,825 долл./1 евро в октябре 2000 г., затем менее чем за восемь лет вырос почти вдвое – до максимума в 1,603 долл./1 евро в сентябре 2008-го. К 2004 г. евро стало самой используемой наличной валютой в мире (сейчас в обороте находятся банкноты и монеты общей номинальной стоимостью в 945 млрд), а с 2006 г. – валютой, в которой номинировались наибольшие суммы размещаемых на мировом рынке корпоративных облигаций. Доля евро в глобальных валютных резервах выросла до 27,6% к 2008 г. (скорректировавшись до 23,8% во II квартале 2013 г.) с 17,1%, приходившихся в 1999 г. на валюты, позже объединенные в евро. При этом внутренний эффект был не менее значимым: темпы роста, например, испанской экономики подскочили с 2,3–2,5% в 1995–1996 гг. до 5% в 2000 г. и 3,6–4,1% в 2005–2006 гг., а безработица за 1995–2006 гг. сократилась с 23,8 до 7,7%. Совокупный экспорт стран еврозоны вырос за первые семь лет с момента введения евро более чем на 46%.

Между тем проблемы возникли практически сразу после создания валютного союза. Уже в 2004 г. появилась информация о том, что Греция сфальсифицировала финансовую отчетность при вступлении в зону евро; с 2007 г. стали заметны трудности у Италии, реальный государственный долг которой к тому времени превышал 100% ВВП; еще раньше, в 2003 г., Франция и Германия нарушили правило трехпроцентного дефицита, и вскоре процесс принял неконтролируемый характер. Оглядываясь назад, можно отметить, что с 2001 по 2012 г. правило о 60-процентном уровне государственного долга было нарушено... 92 (!) раза двенадцатью из семнадцати стран еврозоны, причем Германия, Франция, Италия, Бельгия, Португалия и Греция выходили за лимит более 10 раз каждая; правило о трехпроцентном уровне дефицита нарушалось 75 раз 15 странами, причем Германия, Франция, Италия, Испания, Португалия, Ирландия и Греция превышали лимит более пяти раз каждая. Ни одна страна ни разу не облагалась штрафом в 0,5% ВВП, который предполагался изначальными условиями договоров об образовании еврозоны, зато стало ясно, что исключение отдельного государства из зоны единой валюты практически невозможно. В результате к середине 2013 г. государственные обязательства Греции достигли 169,1% ВВП, а сумма средств, направленных другими странами и организациями на ее поддержку, превысила 163 млрд евро. Стоит заметить, что при этом в Греции с 2007 г. наблюдался экономический спад (составивший в совокупности 23%), а во всех странах Южной Европы начался стремительный рост безработицы, которая к началу 2013 г. превысила уровни, наблюдавшиеся до введения евро.

Что же стало причиной кризиса, поставившего крест на восстановлении, которое должно было проявиться в европейской экономике в 2010–2012 годах? На мой взгляд, ею оказалось стремление стран Южной Европы сохранить ту экономическую модель, которую они применяли до введения евро, в условиях действия новых финансовых ограничителей, возникших вследствие создания валютного союза. История показывает, что на протяжении 30 лет, предшествовавших введению единой валюты, Испания, Италия и Греция допускали высокие темпы инфляции и постоянно снижали курс своих валют к ведущей денежной единице Европы – немецкой марке. Если в 1970 г. за одну марку давали 8,2 греческих драхмы, 19 испанских песет и 171 итальянскую лиру, то к 1998 г. курсы упали до 158, 84 и 987 (!) единиц. Эта постоянная девальвация поддерживала относительную конкурентоспособность "южных" экономик, а высокая инфляция (например, с 1965 по 1985 г. она составляла в среднем в Италии 9,4% ежегодно, а в Испании – около 11%) стимулировала рост потребительских расходов и относительно низкую норму сбережения. С введением евро драйвером роста стали низкие процентные ставки, позволявшие инвесторам в этих странах экономить на обслуживании займов, а правительствам – привлекать средства для увеличения бюджетных трат. К 2009 г., как следствие, суммарный долг правительства Италии вырос до 132,2% ВВП по сравнению с 89% в 1996 г., но при этом средства, направляемые на его обслуживание, сократились с 23,8 до 9,9% общих расходов бюджета. Такое положение вещей было выгодно менее развитым странам ЕС, но оно могло продолжаться лишь до тех пор, пока у инвесторов имелось к ним доверие. Доверие же не могло сохраняться в условиях постоянного нарушения требований европейских договоров. И как только начались проблемы у Ирландии и Греции, процесс стал неконтролируемым. По сути, главное достижение еврозоны – отношение ко всем составляющим ее государствам как единой экономике с едиными рисками – исчезло. При этом, судя по всему, о преодолении кризиса можно будет говорить только после его восстановления.

Пока до этого далеко. Подход европейских финансовых властей к борьбе с кризисом не дает оснований для оптимизма. Основным методом выступает аккумулирование финансовых средств странами-участницами и их использование для реструктуризации долгов проблемных государств. В случае с Ирландией совокупный объем помощи достиг 84 млрд, с Грецией – 163 млрд евро. Условием предоставления кредитов было сокращение государственных расходов и, соответственно, бюджетного дефицита. Вместе с тем сокращение расходов вызвало падение потребительского спроса, а более жесткие меры по сбору налогов – спад предпринимательской активности. В Греции, экономика которой составляет менее 2% общеевропейской, проблема выглядит локальной – но если предположить, что подобные процессы могут охватить Италию или Испанию, ситуация станет критической. Таким образом, задача, которая стоит перед европейцами, состоит в необходимости преодоления кризиса государственных финансов без резкого сокращения текущих расходов. На первый взгляд она нерешаема. Но это не совсем так.МЕРЫ ТРАДИЦИОННЫЕ И АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ

Большинство западных экономистов считают европейскую ситуацию преодолимой вполне традиционными методами. Предлагается продолжить сокращение госрасходов, снизить степень монополизации экономики, запустить во всю силу рыночные механизмы – и в качестве крайнего средства реструктуризировать долг и договориться о его частичном списании. Собственно говоря, многое из этого в Греции уже сделано – инвесторы даже списали 30% долга, или 107 млрд евро. Однако при таком сценарии, с одной стороны, ценой является спад экономики на 20–25% и более, причем восстановление вполне может затянуться. С другой стороны, этот вариант с высокой степенью вероятности может не сработать, если с проблемами столкнутся более крупные экономики. Наконец, представляется маловероятным, что экономический подъем всей еврозоны окажется устойчивым, если крупные ее участники будут продолжать наращивать долг (что они пока и делают).

Кроме того, нужно принимать в расчет, что затягивание сроков преодоления кризиса существенно влияет на поведение потребителей и бизнеса. Люди, готовясь к тяжелым временам, начинают меньше тратить и переключаются на более дешевые товары и услуги, а производители вынуждены опускать цены ради обеспечения сбыта – что понижает инфляцию, толкая ее к нулевым значениям. Близкая к нулю инфляция еще более демотивирует потребителей, которые при высоких ее показателях осознают, что завтра тот же товар будет стоить дороже. Одновременно предприниматели, сталкивающиеся с кризисом сбыта, сокращают производство и увольняют работников. Последнее, особенно в условиях ограниченности государственных программ поддержки безработных, ведет к дальнейшему снижению потребительских расходов. Экономика останавливается. Собственно, именно это и происходило в еврозоне в последние годы – темп прироста ВВП составил в 2011 г. 1,6%, а затем сменился спадом – на 0,7% в 2012 г., и на 0,4% – в 2013 году. При этом инфляция опустилась с 2,2% в 2006 г. до 1,4% в 2012 г. (в октябре 2013 г. она составила всего 0,7% в годовом выражении), а безработица выросла с 9,2 до 11,4%. К концу 2013 г. европейцы практически впервые открыто признали, что дефляция способна стать главной угрозой для экономики континента. Длительный кризис в Японии в 1990-х гг. был порожден во многом аналогичными причинами: предельно анемичным потреблением и искусственно заниженными процентными ставками.

Поэтому сегодня, на мой взгляд, традиционные меры в Европе могут и не дать результата. Даже если Греция продемонстрирует в 2014 г. рост (как это в 2013 г. уже сделала Ирландия), негативные последствия кризиса продолжат воздействовать на всю европейскую экономику. При этом есть пример альтернативной стратегии, показавшей в целом неплохие результаты – речь идет о Соединенных Штатах.

В Америке правительство ответило на кризис ликвидности программами "количественного смягчения", в рамках которых в экономику было влито более 2,3 трлн долларов. При этом государственный долг вырос на 3,4 трлн, банки получили доступ к ликвидности, а крупные компании были либо выкуплены конкурентами, либо смогли реструктурировать долги и продолжить работу. В результате в США, которые стали драйвером глобального кризиса 2008–2009 гг., спад ВВП не превысил 3,7% и был отыгран уже в 2011 году.

Сравнение американской и европейской реакции на кризис указывает на то, чего не хватает европейцам. Во-первых, центра принятия ответственных и быстрых решений и их исполнителя – то есть министерства финансов и действенного Центробанка. В случае с Ирландией и Грецией ситуация могла быть быстро решена, если бы ЕЦБ выкупил облигации проблемных стран и затем реструктурировал долг. Если бы при этом он мог передать управление этим долгом структурам консолидированного Минфина, которые определили бы программу санации, было бы еще лучше. Но в европейском случае ни того, ни другого нет. Во-вторых, европейским центральным органам власти не хватает права осуществлять заимствования и направлять привлеченные средства на "затыкание дыр". Для Еврокомиссии, управляющей экономикой в 13,2 трлн евро и распоряжающейся бюджетом в 148 млрд евро, не составило бы труда привлечь на международных рынках 60–100 млрд евро и подавить греческий кризис в зародыше, даже не прибегая к сложным переговорам с участием Германии и стран Южной Европы. И, наконец, в-третьих, им не хватает решимости отказаться от догмы, согласно которой низкая инфляция является абсолютным благом. Страшные видения гиперинфляции, с 1920-х гг. преследующие немецких финансистов, выступают сегодня одной из главных причин европейских проблем.

С учетом сказанного можно предложить альтернативный подход, предполагающий несколько базовых моментов. Во-первых, главной задачей должно стать обеспечение экономического роста и снижение безработицы, а не стабильность цен. Во-вторых, нужно признать, что европейский долговой кризис порожден объективными проблемами стран Южной Европы, и в нынешней ситуации выйти из него без масштабной реструктуризации долгов этой части еврозоны невозможно. В-третьих, следует иметь в виду: даже несмотря на то что евро не является столь же значимой для мировой экономики валютой, как доллар, резкие колебания курса не приведут к ослаблению экономических позиций ЕС в мире и потере доверия к его экономике. При этом, учитывая степень самообеспечения Европы большей частью товаров и услуг, даже существенное снижение курса евро не станет причиной серьезной дестабилизации европейской экономики и падения уровня жизни европейцев.

Все это я говорю для того, чтобы подчеркнуть: европейцы сегодня в очень высокой степени свободны в выборе антикризисных решений, и лишь догматическое мышление, не позволяющее использовать для оздоровления экономики инфляционные меры, мешает им предпринять решительные шаги по преодолению финансовых сложностей.

ПРЕДЛАГАЕМЫЙ ПУТЬ РЕШЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ

Ради решения долговых проблем еврозоны ее финансовые власти могли бы пойти на радикальные меры. При этом следует учитывать несколько обстоятельств. Во-первых, подобная схема "оздоровления" предполагает, что сама проблема возникла из-за экономического шока, которому подверглись страны Южной Европы – и потому может использоваться однажды, а не многократно. Во-вторых, нужно исходить из того, что на протяжении нескольких десятилетий Европа развивалась в условиях постоянной ревальвации основных валют – сначала марки, а потом евро (в 1970 г. за одну немецкую марку давали 0,27 доллара, а в 2008 г. [в переводе через евро] – уже 0,82 доллара); сам евро, как мы уже отмечали, в течение 2001–2008 гг. дорожал к доллару темпом в 7,6% ежегодно); поэтому определенное снижение курса выглядит оправданным. В-третьих, надо осознать опасность низкой инфляции, которая может привести к японскому опыту 1990-х гг. – что особенно вероятно, если учесть склонность европейцев к сбережению и низкую закредитованность предприятий и домохозяйств. Иначе говоря, сегодня европейцам не следует бояться разовых мер по разгону инфляции и ослаблению евро.

Механизм подобных действий мог бы выглядеть следующим образом. Сегодня объем эмитированных странами еврозоны государственных облигаций составляет около 8,8 трлн евро. Более 50% этих бумаг имеют срок погашения до 2020 года. При этом почти 68% облигаций сегодня находятся на балансе банков и компаний стран ЕС. В такой ситуации центральной мерой предлагаемого подхода является выкуп ЕЦБ большей части бумаг, чье погашение приходится на ближайшие пять-семь лет с небольшой (1–3% от номинала) премией к текущей цене. Можно не сомневаться, что нынешние держатели бумаг с радостью отзовутся на это предложение. При этом ЕЦБ объявит о реструктуризации долга: выкуп осуществят на условиях обязательства эмитентов выплачивать банку 0,25% от номинальной стоимости облигаций в год, а срок их погашения будет продлен на пять лет. Платой за подобную услугу могли бы стать несколько жестких условий.

Во-первых, странам, воспользовавшимся данной опцией, следует до 2020 г. вообще отказаться от каких-либо государственных заимствований. Во-вторых, они должны ввести в руководство органов своих финансовых министерств представителей ЕЦБ, контролирующих выполнение этого обязательства. В-третьих, со второго-третьего года действия программы соответствующие страны должны начать формирование резервных фондов, которые к 2022–2025 гг. обеспечат возможность погашения основной номинальной суммы реструктурируемого долга. В-четвертых, все страны еврозоны должны заявить о готовности создать после 2020 г. единое министерство финансов и согласовать новые критерии финансовой стабильности, ограничивающие потолок государственного долга 35–40% ВВП, а предельный дефицит бюджетов – 1% (по местоположению ЕЦБ эти критерии могли бы быть названы "франкфуртскими").

Если бы такая программа была реализована, результаты последовали бы практически немедленно. Выкуп облигаций на сумму 4,2–4,5 трлн евро (необходимо точнее определить долю выкупаемых бумаг, которая может колебаться в зависимости от текущего финансового положения той или иной страны и размера ее текущих обязательств) приведет к взрывному увеличению денежной массы (M3 – на 42–45% от текущих значений, а M1 – почти на 80%) и огромному притоку свободных денежных средств на счета банков. Соответственно, можно ожидать, во-первых, роста кредитования предприятий (особенно после прекращения выпуска новых государственных облигаций); во-вторых, скачка инфляции, подталкиваемой увеличением денежной массы; в-третьих, повышения цен на капитальные активы, недвижимость и акции; наконец, в-четвертых, сохранения на продолжительное время очень низких процентных ставок, обусловленных переизбытком кредитных средств.

Растущая инфляция (которая в первый же год могла бы достичь 3–4%, а в последующие годы – 4–6% в годовом исчислении) привела бы к ряду последствий. Во-первых, основные пенсионные и сберегательные фонды переориентируются с инвестиций в fixed income во вложения в акции и недвижимость, что поднимет европейские рынки и снимет "навес" коммерческой и жилой недвижимости, образовавшийся в странах Южной Европы. Во-вторых, население начнет активнее тратить, понимая, что близкие к нулю процентные ставки не компенсируют отложенного спроса – это вызовет повышение текущего потребления, а неизбежное снижение курса евро переключит этот спрос с импортных товаров на европейские. В-третьих, предприниматели, получив доступ к относительно дешевым кредитам и будучи ориентированы на растущий спрос, будут охотнее инвестировать в развитие бизнеса, что приведет к расширению занятости и сокращению безработицы. В-четвертых, улучшение условий хозяйствования в зоне евро и ожидание дальнейшего роста стоимости активов вызовет приток в Европу существенного объема прямых инвестиций из-за рубежа.

Общим итогом могло бы стать повышение темпов роста европейской экономики с близкого к нулю уровня, который наблюдался в 2012–2013 гг., до 2–3%, а к 2016–2017 гг. – до 3,5–4% ежегодно. Уровень безработицы мог бы вернуться к докризисным показателям за 3–4 года, а к 2020 г. опуститься до 5–6% в целом по еврозоне и до 1,5–2% в наиболее успешных странах (если кому-то такой сценарий кажется невероятным, можно напомнить, что с 1965 по 1972 г. в ФРГ средний уровень безработицы составлял около 1%). В результате предлагаемая программа принесет континенту существенное ускорение экономического роста и стабилизацию рынка труда.

Не менее значимыми станут перемены и в сфере государственных финансов. В 2012 г. власти Италии потратили на обслуживание государственного долга 78,2 млрд евро, или 13% расходов бюджета (5,6% ВВП), во Франции, Испании и Греции показатели составили соответственно 50,6 млрд, 5,9% и 3,0%; 22,3 млрд, 7,8% и 3,9%; и 17,4 млрд, 14,3% и 7,7%. Применение изложенных предложений сократило бы эти расходы в среднем в шесть-восемь раз. Учитывая, что в 2012 г. дефициты бюджета в Италии, Франции, Греции и Испании составляли соответственно 3, 4,8, 9 и 10,6% ВВП, все эти государства могли бы сразу или через один-два года выйти на бездефицитный бюджет. Более того: в 2012 г. до 4,7% бюджетных средств расходовалось на программы поддержания занятости и/или на обеспечение пособий по безработице; сокращение безработицы даже вдвое обеспечит экономию не менее чем на 2,5% бюджетных средств, или до 1,2–1,4% ВВП в большинстве европейских стран. Однако и это далеко не все. Куда более существенным окажется увеличение доходов государственных бюджетов в условиях экономического роста. И самое главное – при относительно высокой инфляции доходы будут расти в номинальном выражении практически без дополнительных усилий правительства.

Рост доходов при сокращении обязательств может быть использован для реализации программ стимулирования бизнеса за счет сокращения налогов – но так далеко мы не идем (как потому, что европейские власти вряд ли инициируют подобную либерализацию, так и в силу того, что ее проведение способно привести к реальному экономическому "перегреву"). Однако можно утверждать, что уже на второй-четвертый год реализации предложенных мер государства еврозоны смогут генерировать устойчивый бюджетный профицит от 2 до 5% ВВП – что в конечном счете и позволит им накопить за шесть-восемь лет те средства (от 30 до 60% ВВП), которые потребуется компенсировать ЕЦБ после прекращения действия программы, к 2022–2025 годам.Разумеется, не следует недооценивать влияния предлагаемых мер на внешние рынки и на состояние европейского экспорта. Резкое увеличение предложения на денежном рынке внутри еврозоны приведет к улучшению условий заимствования на европейских финансовых площадках для зарубежных инвесторов. Евро сможет расширить свою нишу как инструмент международных заимствований, следовательно – гарантирует на будущее серьезный спрос на европейскую валюту как средство погашения подобных ссуд. Это поможет сделать евро более устойчивым (доллар на глобальных рынках растет даже в условиях кризиса в США именно потому, что спрос на него подталкивается потребностью в гарантировании расчетов по долларовым кредитам). Разумеется, в краткосрочной перспективе евро ослабеет к ведущим мировым валютам, что выглядит также позитивным фактором, так как обеспечит большую конкурентоспособность европейских товаров за рубежом и повысит цены импортных поставок. Как следствие, растущий экспорт станет дополнительным подспорьем для восстановления европейской экономики. В подобных условиях снижение курса евро к доллару с нынешних 1,36–1,38 до 1,20–1,22 в первые год или полтора после начала проинфляционных мер и далее к уровню паритета могло бы стать инструментом ускорения экономического подъема в Европе. Единственная категория импортируемых товаров, которая подорожает на европейском рынке – топливные ресурсы, – не сделает погоды по ряду причин: с одной стороны, небольшое снижение акцизов может нивелировать рост цен; с другой, повышение номинальной стоимости топливных ресурсов подстегнет европейские экологические программы и технологические достижения в этой сфере. В любом случае не надо забывать, что потребление нефти и газа в Европе не превышает сегодня по стоимости 4,5% ВВП Евросоюза, и увеличение расценок не помешает экономическому росту.

Я не вижу существенных минусов в предлагаемой схеме. На мой взгляд, важнейшее условие ее реализации – сохранение низких процентных ставок в условиях относительно высокой инфляции, иначе говоря, обеспечение отрицательной доходности банковских депозитов на протяжении пяти-семи лет. Подобную ситуацию невозможно создать навсегда, но некоторое время ее поддержание вполне реально. При этом в европейских условиях достичь этого сейчас легче, чем в свое время в Японии, где на фоне надолго установившейся нулевой инфляции порой требовалось допускать отрицательную норму процентной ставки, что действительно выглядит иррациональным. В еврозоне же, где даже при повышении инфляции ЕЦБ может сдерживать ставки на уровне в 0,5–1,5%, такая ситуация вряд ли повторится.

Между тем следует признать, что предлагаемая схема не выглядит устойчивой в естественных условиях – и это еще одно ее несомненное достоинство. Гиперинфляция, которой так боятся европейские финансовые власти, никогда не проявлялась на ровном месте: ее предпосылками выступали, с одной стороны, неудовлетворительно работавшая экономика, воспроизводившая в разных масштабах дефицит на потребительском рынке, и, с другой стороны, государство, не имевшее возможности сбалансировать бюджет и допускавшее неоправданную эмиссию. В современной Европе и в предлагаемой модели ни одно из этих условий не присутствует, поэтому экономика будет не разгонять инфляцию, а постоянно противиться ей. Именно поэтому вернуться "к нормальности" окажется в итоге несложно.

Через семь-восемь лет после старта программы евро потеряет 35–40% реальной стоимости. Начиная со второго-третьего года ее реализации бюджеты европейских стран будут сводиться с профицитом. К 2020–2022 гг. правительства начнут погашать облигации, находящиеся на балансе ЕЦБ, и это станет сигналом к ужесточению денежной политики. Повышение ставок со стороны ЕЦБ на новом, более низком, уровне закредитованности правительств более не будет восприниматься как угроза бюджетной стабильности. Инвестиции начнут возвращаться с фондового рынка в инструменты с фиксированной доходностью, евро стабилизируется, темпы экономического роста начнут сокращаться, возвращаясь к уровню в 2,5–3%. Европа в результате проведения данной программы не станет новым Китаем и не превратится в экономический центр мира – она лишь преодолеет структурные и бюджетные проблемы, порожденные введением единой валюты, шагом верным, но осуществленным несколько поспешно и необдуманно.

Безусловно, можно спросить: насколько повредит репутации Европы публичное признание ошибок в ходе введения евро и разочарование инвесторов? Этот вопрос достоин отдельного рассмотрения.

"МОРАЛЬНЫЕ ОСНОВАНИЯ" АНТИКРИЗИСНЫХ МЕР

На протяжении многих десятилетий Европа в экономическом и политическом отношении была скована неким комплексом неполноценности. Долгие годы здесь проходила линия раскола мира на полярные политические блоки – западная часть континента ориентировалась на Соединенные Штаты, а восточная – на Советский Союз, и каждая воспринималась как территория, зависимая от того или иного суверена. С 1980-х гг., когда Америка преодолела серьезные экономические проблемы предшествующего десятилетия, Европа представлялась анемичной экономикой со стареющим населением и невысокими темпами роста. В 2000-е гг., когда США, Китай и Россия начали экспериментировать с традиционной геополитикой, внимание привлекло отсутствие у континента четкой геополитической стратегии и снижение его роли в международных делах.

Между тем эти представления обманчивы, и европейцам не следует на них ориентироваться. За последние полвека производительность в ведущих европейских экономиках выросла с 35–45 до 90–100% американского показателя. Европа выступает куда более крупным производителем промышленной продукции и куда более масштабным экспортером, чем Соединенные Штаты. Качество жизни на континенте выше американского, хотя европейцы тратят меньшую долю своего ВВП на здравоохранение и образование. В последние годы, опять-таки в отличие от Америки, Европа устойчиво демонстрирует намного более сбалансированную внешнеэкономическую деятельность; не перегружена корпоративными и частными долгами; не допускает значительного дефицита платежного баланса. Мы уже упоминали вскользь, но должны повторить снова: самыми успешными в экономическом отношении были для Старого Света времена, когда он ориентировался на максимально быстрое развитие, а не на следование экономическим догмам. С середины 1950-х до конца 1970-х гг., в период, который остался в истории как La trente glorieuses, европейская экономика росла в среднем на 4,3–5,5% ежегодно при инфляции в 3,8–7,0% и безработице, не превышавшей в ведущих странах континента 2,5%. Европейцы занимались тогда своими проблемами, преодолевали наследие войны и не заботились так сильно ни о соблюдении экономических "правил", ни о том, как их финансовый курс влияет на остальной мир.

При этом все подобные достижения – и мы об этом уже упоминали – Европа демонстрировала и демонстрирует на фоне постоянного укрепления собственных валют и многократных девальваций валют своих торговых партнеров. Мексика – в 1994-м, Южная Корея, Таиланд, Тайвань и Индонезия – в 1997-м, Россия – в 1998–1999-м, Аргентина – в 2002-м, Бразилия – в 2004-м; резкие снижения курсов валют этих стран позволяли им существенно улучшать условия торговли с Европой. Почему европейцы не могут сегодня воспользоваться подобными же методами повышения конкурентоспособности? На наш взгляд, в их применении нет и не может быть ничего предосудительного.

Европа выглядит в последние десятилетия самым привлекательным международным объединением в мире. В то время как США без заметных успехов "демократизируют" Ирак и Афганистан, а Россия тщится восстановить утраченное советское величие посредством "интеграции" Белоруссии, Южной Осетии, Абхазии и Приднестровья, Европейский союз увеличил число своих членов с 15 до 28 и продолжает расширяться. При этом он обеспечивает ускоренное развитие новых участников и самый масштабный в мире объем гуманитарной помощи периферийным регионам, не обладая ни американским печатным станком, ни российскими нефтяными сверхдоходами. На мой взгляд, предлагаемая программа выхода ЕС из финансового кризиса показала бы европейцам их истинные возможности – которые, я полагаю, таковы, что сама целесообразность предоставления 20 (или 40, или 60) млрд евро на обеспечение интеграции Украины в Европу не заслуживает обсуждения. Финансовые условности сковывают мышление европейцев, препятствуя превращению Евросоюза в того значимого субъекта глобальной политики, которым он должен быть.

В 1971 г. Джон Конноли, тогдашний министр финансов Соединенных Штатов, объявляя об отмене обмена доллара на золото, произнес ставшую знаменитой фразу: "Доллар – это наша валюта, но ваша проблема". Мы считаем, что 40 лет спустя европейцы имеют все основания поступить так же. Евро – новая молодая валюта, которая имеет все шансы сделать Европу глобальным игроком, если проблемы, связанные с ее "преждевременным рождением", будут радикально решены, а не загнаны вглубь. Именно поэтому сегодня финансовым властям еврозоны нужно решиться на экстраординарные меры, руководствуясь необходимостью ускорения экономического роста, сокращения безработицы, расширения экспорта и пусть даже относительно искусственного, но наращивания конкурентоспособности всего континента. Страны Южной Европы можно критиковать за их "безответственную" финансовую политику на протяжении 2000-х гг. – но хотел бы я посмотреть на тех, кто проявил бы ответственность в сложившихся на тот момент условиях. То, что случилось тогда, уже случилось. И сейчас правильнее искать не ответственных, а пути преодоления наступающего застоя.

В.Л. Иноземцев – доктор экономических наук, научный руководитель Центра исследований постиндустриального общества.

Евросоюз > Финансы, банки > globalaffairs.ru, 19 февраля 2014 > № 1049168 Владислав Иноземцев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter