Всего новостей: 2576207, выбрано 22 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Ли Владислав в отраслях: Финансы, банкивсе
Ли Владислав в отраслях: Финансы, банкивсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > snob.ru, 30 июля 2018 > № 2694338 Владислав Иноземцев

(Ир)рациональность налоговых реформ

Владислав Иноземцев

Повышение пенсионного возраста и НДС принесут в казну только в первый год около триллиона рублей. Власти уверяют, что эти деньги будут потрачены на социальные проекты. Экономист Владислав Иноземцев попытался разобраться в том, куда на самом деле пойдут эти финансовые потоки

Успешно пережив в начале 2018 года очередной плебисцит о доверии «национальному лидеру», российский политический класс озвучил ту повестку дня, в реализацию которой не вполне верили даже его последовательные критики. Увеличение срока выхода на пенсию, повышение налога на добавленную стоимость, стимулирующий рост цен на топливо «налоговый маневр» в нефтяной отрасли, возможное введение прогрессивной ставки подоходного налога и никто не знает, что еще, — такое фронтальное «выжимание» денег в пользу казны и внебюджетных фондов вызывает сегодня в обществе практически единодушное осуждение.

Я не хотел бы повторять наиболее распространенные аргументы критиков. Отмечу лишь, что, помимо указания на нарушение «социального контракта», лежавшего в основании пресловутой «стабильности», чаще всего говорится о том, что изменения в налоговой политике будут разгонять инфляцию, снизят реальные располагаемые доходы населения и уровень жизни, что в свою очередь сократит спрос и заметно затруднит жизнь предпринимателям. Все это, уверены практически все неангажированные эксперты, приведет к замедлению хозяйственного роста и с высокой вероятностью запустит новую рецессию уже в ближайшие годы.

Между тем я хотел бы обратить внимание на один из аспектов «новой экономической политики», который в последнее время обычно остается в тени. Например, послание президента, оглашенное 1 марта, запомнилось всем не пожалевшим времени на его просмотр акцентом на теме обеспечения обороноспособности, однако в ближайшие годы никакого роста затрат на оборону бюджетные проектировки не предполагают — на 2019 год, наоборот, намечено их сокращение. Вскоре после своей инаугурации Владимир Путин проехал по Крымскому мосту, однако на недавней рабочей встрече с губернатором Сахалина президент ограничился довольно абстрактным замечанием о том, что вопрос о строительстве еще одной гигантской «скрепы» «он поручил правительству проработать», а там «посмотрим». Космическая программа, одна из «визитных карточек» столь ныне почитаемого Советского Союза, тоже не рассчитывает пока на мощное дополнительное финансирование.

И у меня возникает резонный вопрос: на что правительство намеревается потратить те 600+ млрд рублей, которые оно предполагает получить от повышения НДС? Куда пойдут 350–400 млрд рублей, сэкономленные в первый год на повышении пенсионного возраста (не надо рассказывать о «дополнительной» 1000 рублей к пенсиям — ее «съедят» утраченные льготы)? Как распорядятся средствами от других «реформ», которых, судя по всему, не придется долго ждать?

Ответ на этот вопрос властями уже дан — и, я должен заметить, он звучит как минимум неожиданно. Оказывается, существует практический консенсус по направлению дополнительных средств в «новые нацпроекты». Озвучено, к примеру, что более 3,5 трлн рублей пойдут до 2024 года на улучшение демографической ситуации в стране, около 1,5 трлн — на поддержку здравоохранения, 1,3 трлн — на развитие интернета и связи, почти 800 млрд — на образование и т. д. Не кажется ли, что все статьи, по которым предполагается резкое увеличение расходов, что-то сближает?

Сближает их, на мой взгляд, одно очевидное обстоятельство: все, что правительство снова «заворачивает» в обертку нацпроектов, граждане… могут (и даже были бы рады) с удовольствием сделать сами. В рамках этих стратегий высказывается намерение увеличивать поддержку семьям с детьми, способствовать «активному долголетию» граждан, повышать долю тех, кто регулярно занимается спортом.

Все это, рискну предположить, не более чем пустые слова. Чтобы у людей было время для занятия спортом, они должны меньше работать — но в условиях, когда все вокруг будет ускоренно дорожать из-за повышения НДС, им, скорее, придется искать приработку. Средний класс и предприниматели были бы рады тратить больше денег на те же фитнес-клубы, но, вероятно, будут больше отдавать времени бизнесу. Что касается не вышедших на пенсию лиц старшего возраста, то тут и говорить нечего — они как раз будут сбивать зарплаты тех, кому сейчас относительно несложно найти хорошую работу в условиях дефицита на рынке труда. Как будет идти процесс вовлечения граждан в спорт, мы можем догадаться: ценники на спортивные сооружения (в среднем в 2,5 раза превышающие европейские) мы уже видели на примере чемпионата мира.

В здравоохранении все обстоит еще более очевидно: сегодня рынок поделен между фармкомпаниями и перепродавцами лекарств. Например, в Москве «Фармстандарт» контролирует почти 40% всех централизованных закупок лекарств, а «Биокад» близок к полной монополии на поставку противоопухолевых препаратов, причем в последнем случае они оцениваются почти в 2 (!) раза выше, чем продаются в рознице (и этот показатель во многих хорошо известных случаях еще выше). Столь же немалыми будут ценники на строительство детсадов и домов престарелых. В Москве содержание одного ребенка в государственном детском саду обходится в 13–14 тыс. рублей в месяц, в то время как дотация для частных детских садов не превышает 4,5 тыс. рублей. Однако это не предел «наценки»: содержание одного пациента в доме престарелых стоит до 80 тыс. рублей в месяц), что почти в семь раз превышает величину прожиточного минимума пенсионера в Москве.

Все это означает лишь одно: правительство осознанно увеличивает «социальные» расходы именно потому, что на этой «поляне» нарисовалась самая роскошная «кормушка» в условиях, когда повышать военные расходы или ассигнования на «общегосударственные нужды» уже затруднительно. Ошибка многих критиков власти заключается сегодня в том, что они акцентируют внимание на «революционных» изменениях в методах собирания налогов, почти не замечая не менее революционных перемен в сфере расходования народных средств.

Налоговая реформа, проводимая ныне властями, задумана очень просто и реализуется в интересах понятных групп лиц. Власти не лукавят: все или почти все, что дополнительно получит бюджет, государство направит на социальные программы. Проблема состоит в том, что эти деньги, пока (и если) они дойдут до получателей, проследуют по всей цепочке бюджетных счетов и частично прилипнут к рукам посредников, что и является основной задачей российского чиновничества (не случайно воровство на закупках увеличилось за последние десять лет почти вдвое — с 1 трлн до 1,9 трлн рублей). Развитие «социалки» выгодно всем: допущенные будут зарабатывать, завышая по согласованию с чиновниками цены на товары и услуги, более мелкие «винтики» в системе станут вымогать у граждан взятки и благодарности за распределение формально бесплатных услуг, и наконец, «силовики» не останутся в стороне, пресекая «спекуляции» в сумме нескольких тысяч рублей.

Как показывает опыт большинства рыночных экономик, экономический рост стимулирует прежде всего снижение налогов, а не их повышение (это идеально подтверждается даже ситуацией, складывающейся сегодня в США, где реформы Дональда Трампа поддержали рост ВВП, продолжающийся уже девятый год). Повышение налогов имеет смысл только в том случае, если дополнительное средства в первую очередь инвестируются в критически важные «точки роста», способные обеспечить мультипликационный эффект. Однако эффект Сколково, космических программ, строительства высокоскоростных железнодорожных магистралей и прочих «мегапроектов» в России известен. И именно поэтому, мне кажется, сейчас предпринимается попытка сместить акценты в пользу повседневного и долгосрочного бизнеса, состоящего в методичном изъятии у граждан денег, которые могли бы пойти на рыночные покупки, ради настырного навязывания людям нерыночно оцениваемых товаров и услуг — с «монетизацией» маржи в карманах заинтересованных чиновников и приближенных к ним лиц.

И если понять государство, которое помогает гражданам обороняться от внешних врагов или развивать далекие окраины страны, еще можно, то государство, помогающее людям неэффективно обеспечить их нужды, отнимая для этого деньги, которые они годами эффективно тратили каждый день, выглядит каким-то изощренным издевательством над здравым смыслом.

Подводя итог, я повторю еще раз: в условиях нестабильной экономической ситуации бессмысленно и вредно забирать деньги у населения — и особенно странно объяснять это изъятие необходимостью повышения социальных расходов, как сегодня делают власти. Просто потому, что из кармана потребителей финансируются наиболее эффективные предприятия; распределение этих денег в наибольшей степени стимулирует конкуренцию; и наконец, именно эти расходы производятся в стране наиболее экономно.

Сегодня нет более эффективного инструмента запуска в России экономического роста, чем снижение налогов, повышение денежных доходов низкообеспеченным категориям населения и максимальное ограничение деятельности любых коммерческих посредников. И если ни одна из этих мер не находится в списке приоритетов наших властей, сложно не прийти к выводу, что их интересы расходятся с интересами граждан. Причем правительство понимает это гораздо отчетливее, чем его подданные, и потому его действия могут казаться иррациональными лишь непосвященным.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > snob.ru, 30 июля 2018 > № 2694338 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > forbes.ru, 19 января 2018 > № 2464097 Владислав Иноземцев

Конец лихорадки. Рынку цифровых валют нужен устойчивый «криптодоллар»

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Если криптовалюты сохранятся в обозримом будущем, то только потому, что среди них появится та, курс которой не будет столь непредсказуемым

Сказать, что криптовалюты стали экономическим событием 2017 года — это произнести очевидную банальность. О масштабах роста их стоимости (в среднем за год — в 20-100 раз) и количестве выпусков новых инструментов (порой случавшихся каждый день) говорилось многократно. Но давно ожидавшаяся коррекция, вылившаяся в падение стоимости основных криптовалют в два и более раза менее чем за месяц, заставляет задуматься о ряде фундаментальных вопросов, от которых зависит их будущее.

Основных моментов, которые, забегая вперед, вызывают у меня сомнения в перспективности данного предприятия, как минимум три.

Прежде всего, я отметил бы очевидную «спутанность» двух главных задач, ради которых появились криптовалюты, а если быть точнее — вытеснение одной цели другой, изначально не казавшейся столь важной. Я могу ошибаться, но важнейшим качеством криптовалюты является непрозрачность расчетов в ней для регуляторов — то есть создание нерегулируемого рынка платежей. Учитывая, что один только черный сектор в мировой экономике оценивается более чем в $1 трлн, а серый превышает его как минимум в 10-15 раз, новый тип платежного средства, несомненно, должен был быть востребован.

Но потенциально заинтересованным в нём субъектам нужно быть уверенными не только в том, что вложения недоступны вниманию нежеланных структур, но и в том, что они сделаны в универсальном платёжном средстве и их ценность вполне предсказуема. Приход «в игру» инвесторов, а не пользователей, лишает ее определенности. Доля самой распространенной криптовалюты — биткоина — снизилась за прошлый год с 78% до менее чем 35% капитализации рынка. При этом доходность в десятки тысяч процентов порадовала спекулянтов, но внутридневные колебания в 15-20% не могут не подрывать веру в криптовалюты как средство расчетов. Иначе говоря, мне кажется, что превращение биткоина, эфира и им подобных в инвестиционный актив убивает их «валютную» составляющую: чтобы инструмент считался денежным, он не может менять стоимость столь быстро — ведь хорошо известно, как быстро экзотические валюты вымываются свободно конвертируемыми, как только их начинает лихорадить подобным образом.

Поэтому мне кажется, что если криптовалюты сохранятся в обозримом будущем, то только потому, что среди них появится та, курс которой не будет столь непредсказуемым — иначе говоря, своего рода устойчивый «криптодоллар», но при этом не эмитируемый каким-либо правительством, и такой, чье обращение не регулируется центробанками. Пока, однако, ничто подобного не предвещает.

Второй проблемой криптовалют является, на мой взгляд, их не вполне «валютная» природа. Любая валюта представляет собой, как известно, долговое обязательство ее эмитента, и ее распространенность определяется возможностью использования её для погашения долгов: государственных, а потому и частных. По сути, основой обеспеченности валют является готовность того или иного государства принимать их в погашение образовавшихся перед ним обязательств. Это определяет распространённость валюты в расчетах и ее применение в других долговых сделках. Как мы видели уже не раз, курс самой широко распространенной в мире валюты, доллара, растет в периоды кризисов даже тогда, когда эти кризисы начинаются в самих Соединенных Штатах. Причина проста: по всему миру инвесторы возвращаются в доллар из-за огромного количества сделанных в нем долгов (почти 62% от всего объёма долговых сделок в мире). У криптовалют нет подобного «гаранта» — и я думаю, что именно поэтому некоторые смелые предсказания о том, что стоимость их может упасть до нуля, вовсе не безосновательны.

И даже тот факт, что криптовалюты становятся все более «легализованными» (как показывают шаги японских регуляторов или открытие торгов фьючерсами на биткоин на американских биржах), не отменяет подобной возможности. Как бы то ни было, все криптоактивы не имеют face value как таковой и не подкреплены гарантиями приема, который остается для отдельных участников рынка делом сугубо добровольным. Иначе говоря, криптовалюты не могут считаться деньгами в традиционном смысле слова, а придать этому слову нетрадиционный смысл только ещё предстоит, и не факт, что у альтернативных платежных средств это получится: ведь при увеличении числа расчетов между корпоративными рыночными субъектами последним придётся брать на себя риски непринятия этих инструментов другими контрагентами. По сути, перспектива превращения криптовалют в реальные деньги пока так и не просматривается.

Третий момент связан с тем, что одним из преимуществ биткоина до поры до времени объявлялась невозможность произвольного повышения объёмов эмитируемых «монет». Но по итогам года это преимущество следует считать утраченным. Да, условия работы системы не предполагают масштабной эмиссии новых биткоинов, но это с лихвой компенсируется появлением конкурирующих инструментов. На сайте Coinmarketcap котируется 1448 криптовалют (что уже в десять раз превышает число суверенных государств, обладаюших правом эмиссии традиционных денег), и появление сотен новых не за горами.

Поэтому об отсутствии «инфляции» говорить не стоит: ведь новые криптовалюты конкурируют за один и тот же рынок, что может подтверждаться событиями ноября, когда рост Bitcoin Cash был вызван в основном перетоком средств с рынка биткоинов. Поэтому по мере появления новых конкурентов и упрочения интереса инвесторов к игре на малознакомых инструментах рынок криптовалют начнёт расти «вширь», и это способно существенно замедлить, если не остановить, его порывы «вверх».

Говоря о «псевдоинфляционных» аспектах, следует обратить внимание и еще на один момент, а именно на общую капитализацию рынка. На пике стоимости биткоина, в конце декабря 2017 года, она приближалась к $900 млрд. А эта сумма, если не оценивать ее в сравнении с капитализацией крупнейших компаний мира, а сопоставлять с параметрами собственно денежных инструментов, практически равна количеству находящихся сегодня в мире в обращении наличных долларов. Однако доллары обслуживают не только крупнейшую экономику мира, но и используются в огромном количестве полулегальных или просто частных операций за пределами Соединенных Штатов. И если вспомнить о предназначении криптовалют как неофициального средства расчётов, стоит задуматься о том, не является ли их сегодняшняя оценка банально слишком большой по сравнению с объемами того рынка, на обслуживание которого они реально могут претендовать?

Эти три вопроса — а список проблемных тем может быть продолжен — дополняют отношение к криптовалютам национальных правительств, которое рано или поздно должно быть скорее ужесточено, чем либерализовано, и отнюдь не только из-за того, что данные инструменты могут использоваться в не вполне приятных для властей целях. По мере роста рынка наблюдается ещё один тренд, который нельзя не принимать в расчет. Параллельно с тем, как торговля криптовалютами будет легализовываться, а некоторые участники рынка демонстрировать невиданные доходности, переток средств на криптовалютные площадки из традиционных форм инвестирования может стать серьёзной проблемой.

Как отмечают многие эксперты — а недавно к ним присоединились и авторы докладов к открывающемуся на следующей неделе Давосскому форуму, — восстановление мировой экономики происходит на фоне многочисленных рисков, среди которых заметна и перегретость рынков практически по всем «азимутам» — от фондового до рынка бондов. Уход значительных сумм с традиционных рынков на криптовалютные несёт существенные угрозы глобальной стабильности рынков и возможности поддерживать процентные ставки на очень низких (а порой и отрицательных) уровнях. Поэтому легализация рынка криптовалют в перспективе несомненно противоречит интересам любых государственных властей, которые в ситуации «схлопывания» фондового рынка и последующего разорения многих финансовых структур и инвесторов вынуждены будут спасать экономики своих стран на деньги налогоплательщиков.

Суммируя все сказанное, сложно предположить, что криптовалюты в их современном виде могут продолжить оставаться инвестиционно привлекательным активом и демонстрировать тот рост, который пришёлся на большую часть прошлого года и заставил говорить о них специалистов и обывателей. Это, разумеется, не означает, что они «могут исчезнуть через несколько лет», как поспешил на днях заявить премьер-министр Дмитрий Медведев, но перегретость рынка даже в его нынешнем состоянии и рост давления со стороны регуляторов на его участников в будущем представляются мне достаточно вероятными.

Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > forbes.ru, 19 января 2018 > № 2464097 Владислав Иноземцев


Россия > Приватизация, инвестиции. Финансы, банки > forbes.ru, 11 января 2018 > № 2452005 Владислав Кочетков

Карта подводных камней. Экономический прогноз для инвестора

Владислав Кочетков

президент ГК «Финам»

2018 год обещает быть непростым, на рынок будет влиять масса разнонаправленных факторов. За каждым из них придется внимательно следить, чтобы не ошибиться и не потерять деньги

С точки зрения макроэкономики 2018 год обещает быть довольно скучным. На сколько-нибудь серьезный экономический рост не рассчитывают, похоже, даже правительственные чиновники. Более того, российская экономика с точки зрения статистических данных практически восстановилась после спада 2014-2015 годов, и эффект низкой базы уже не будет помогать динамике ВВП. Можно, конечно, рассчитывать на рост в районе 2% по итогам года, но для российского рынка, относящегося к категории развивающихся, это едва ли можно назвать достижением.

На рынке нефти поводов для серьезных потрясений также не видно. Два главных фактора — продление соглашения по ограничению добычи ОПЕК+ и возможность роста сланцевой нефтедобычи при повышении цен на сырье — в целом уравновешивают друг друга, поэтому с высокой вероятностью можно ожидать, что котировки нефти марки Brent останутся в текущем диапазоне $55-65 за баррель.

Под влиянием малопредсказуемых факторов, связанных с нестабильностью в нефтедобывающих регионах — на Ближнем Востоке и в Венесуэле, цены могут краткосрочно прыгать вверх-вниз с последующим возвратом в «рабочий» диапазон. Но для общих трендов на финансовых рынках это несущественно.

Стабильные цены на нефть означают и стабильный рубль. Мы прогнозируем курс рубля в 2018 году в диапазоне 56-61 рублей за доллар и 65-71 рублей за евро. Для российской валюты это довольно узкий диапазон, который, впрочем, может расширяться под влиянием внешнеполитических (в частности, санкционных) новостей.

Показатели инфляции в России останутся на текущих низких уровнях. В условиях околонулевых показателей экономического роста трудно ожидать резкого скачка инфляции с выходом за обозначенный Центробанком целевой уровень в 4%. Это, в свою очередь, означает, что Банк России может продолжить политику постепенного снижения ключевой ставки, хотя и не столь высокими темпами, как в 2017 году. По нашим ожиданиям, в конце года ключевая ставка будет на уровне 7% годовых.

Решения для инвестора

В таких предсказуемых условиях основные инвестиционные идеи также весьма очевидны. Во-первых, стоит обратить внимание на рынок рублевых облигаций. Эти бумаги сохранят свою привлекательность за счет продолжающегося снижения ставок по депозитам. Обычно доходность банковских вкладов следует за ключевой ставкой ЦБ с лагом в несколько месяцев.

Это значит, что несколько последних решений Центробанка о снижении ставки еще не отыграны, не говоря уже о будущих. Между тем доходности рублевых бондов, особенно корпоративных, пока еще довольно высоки.

Валютные облигации российских эмитентов сейчас выглядят менее интересными, особенно при сценарии стабильной нефти и крепкого рубля. Как в номинальном выражении, так и с точки зрения спредов к базовым активам текущие ставки по долларовым российским суверенным евробондам сейчас находятся вблизи исторических минимумов.

Так что в базовом сценарии можно ожидать, что текущий диапазон доходностей (2,5-5,0%) по суверенным российским евробондам в 2018 году будет сохранен. Вложения в валютные облигации, впрочем, интересны в долгосрочной перспективе — в расчете на рост экономики США и еврозоны и, соответственно, укрепление доллара и евро.

Во-вторых, в этом году по-прежнему интересны дивидендные акции. Логика здесь следующая — в условиях низкого экономического роста трудно рассчитывать на уверенное повышение котировок акций компаний. Но низкие темпы роста одновременно означают и низкий спрос в экономике. В такой ситуации компаниям нет особого смысла инвестировать в развитие, что является хорошим аргументом в пользу увеличения дивидендных выплат.

Тихие омуты

Впрочем, гладко все бывает только на бумаге. Уже сейчас очевидно, что в 2018 году может произойти ряд событий, которые могут вызвать всплеск волатильности на финансовых рынках.

В России главным событием года станут выборы президента в марте. Принято считать, что в силу явной предсказуемости результата они мало повлияют на финансовые рынки — разве что на рынке акций мы увидим небольшой кратковременный скачок котировок. Но здесь важны и сопутствующие выборам события.

Прежде всего это традиционный рост социальных расходов и выплат бюджетникам в предвыборный период. Часть таких мер — индексация зарплат, пенсий и льгот — уже анонсирована. Такие денежные вливания, вкупе с довольно быстрым ростом потребительского кредитования, чреваты ускорением инфляции. В этом случае мы едва ли увидим какие-либо решения ЦБ по ставкам раньше второй половины года.

А вот на рынке госдолга увеличение бюджетных расходов может привести к падению котировок, поэтому осторожным инвесторам можно рекомендовать формировать портфель из коротких облигаций, которые в наименьшей степени подвержены влиянию текущих колебаний конъюнктуры рынка.

Второй важный момент, связанный с президентскими выборами, — назначение нового правительства. Понятно, что на динамику российской экономики существенно повлияли спад на нефтяном рынке в 2014-2015 годах и введение антироссийских санкций, но она и в относительно удачном 2013 году отнюдь не демонстрировала значимых успехов.

Очевидно, что и бизнес-сообществом, и населением в целом сейчас востребована новая концепция экономического развития. Если же не будет никаких изменений в этом плане, то можно ожидать разочарования инвесторов и распродаж на фондовом рынке. Если же перемены будут действительно существенными и направленными на решение структурных проблем в экономике, то на рынке акций может начаться цикл роста — инвесторы у нас по традиции верят в светлое будущее.

При вложениях в дивидендные акции серьезный фактор неопределенности — дивиденды госкомпаний. В 2017 году они сильно разочаровали инвесторов, поэтому есть ощущение, что в 2018 году регулирование этого вопроса останется в режиме ручного управления. С этой точки зрения менее рискованно, видимо, формировать портфель из бумаг частных эмитентов с хорошей дивидендной историей.

Черные лебеди

Есть также группа рисков, связанная с внешними факторами. Наиболее очевидный — новый пакет санкций США в отношении России, который может быть принят в феврале. В частности, не исключено, что американским инвесторам будет запрещено владеть российским госдолгом. В случае пессимистического сценария, при котором ограничительные меры будут предусматривать полный запрет на владение российским долгом, последствия, на наш взгляд, могут быть весьма негативными для рынка ОФЗ. Если же санкции будут касаться только нового размещаемого долга, распродажа ОФЗ и просадка рынка также состоится, но, по-видимому, это будет краткосрочный эффект.

Еще одна внешняя угроза — возможная коррекция на американском фондовом рынке, который весь 2017 год рос как на дрожжах. Поводом может стать все что угодно. Например, малейшие пробуксовки с налоговой реформой Дональда Трампа — и весь оптимизм инвесторов по ее поводу будет исчерпан. В свою очередь, распродажа акций на западных рынках вызовет и резкое падение котировок бумаг развивающихся стран, включая Россию.

Заранее предугадать форс-мажорные обстоятельства нельзя, но пока серьезных предпосылок для возникновения на рынке в 2018 году каких-то особых крупных рисков не видно. Разве что такая историческая аналогия: 1998 год — дефолт, 2008 год — жесточайший кризис, продолжите ряд… Но это скорее зона ответственности астрологии, а не экономического анализа.

Россия > Приватизация, инвестиции. Финансы, банки > forbes.ru, 11 января 2018 > № 2452005 Владислав Кочетков


Казахстан > Финансы, банки > kapital.kz, 31 августа 2017 > № 2291472 Владислав Ли

Владислав Ли: Я далеко от банка не ухожу

Глава БЦК о решении передать банк молодому поколению управленцев и своей новой миссии

Получив приглашение от председателя правления Банка ЦентрКредит Владислава Ли сделать эксклюзивное интервью, я предвкушала интересный разговор. Пока мы рассаживались, настраивали фотоаппаратуру, он как бы невзначай сообщил о своем решении завершить деятельность на посту главы банка. Хотя позже признался, что оно далось нелегко и не сразу. «Капитал.kz» публикует откровенное интервью с Владиславом Ли, который почти 20 лет возглавлял Банк ЦентрКредит.

— Владислав Сединович, почему вы решили покинуть пост главы банка? Это очень неожиданная новость…

— Действительно, я почти 30 лет посвятил банку, из них 19 в качестве председателя правления. Это довольно длительный срок, за это время мы с командой смогли построить зрелый институциональный банк, который на сегодняшний день входит в десятку крупнейших игроков страны. Когда в 1998 году я приступил к своим обязанностям в качестве главы банка, его активы составляли порядка 13 млрд тенге, на сегодняшний день они выросли почти в 100 раз. За эти годы БЦК прошел большой путь: первые рейтинги, первые международные займы, их успешные погашения и многие другие значимые события. Сейчас я бы хотел сосредоточиться на стратегических задачах в качестве члена совета директоров, отойдя непосредственно от оперативного управления банком.

— Чем вы намерены заниматься в новой должности?

— Я давно хотел больше времени посвящать развитию отношений с клиентами банка, выявлению и пониманию их потребностей. И, казалось бы, ключевая роль председателя правления как раз в этом и заключается, но из-за того, что он должен управлять институтом, то есть ежедневно быть вовлеченным в рутинную работу, на взаимодействие с клиентами практически не остается времени. В последние годы у меня почти не было времени ездить по регионам, общаться с клиентами и сотрудниками филиалов. Поэтому в какой-то степени я хочу восполнить данный пробел и в дальнейшем сосредоточиться на выстраивании диалога с ключевыми клиентами банка. Свою следующую миссию в качестве глобального менеджера я вижу именно в этом. Так что, я далеко от банка не ухожу. Кроме того, у меня есть общественная нагрузка в виде депутатства в маслихате, которая также занимает много времени.

— И все же, не трудно ли было принимать такое решение после стольких лет, которые посвятили банку?

— Безусловно, это трудное, но неизбежное решение, которое когда-то нужно принимать. В свои 60 лет могу сказать, что банк стал делом моей жизни. И когда ты столько времени посвящаешь какому-то делу, в определенный момент начинает пугать то, что находится за пределами этой жизни. Мы проводим за работой гораздо больше времени, чем с родными людьми, болеем за банк душой, и, конечно, решиться на такой шаг мне было нелегко. Но, я думаю, настал подходящий момент для завершения моего пути как председателя правления. Тем более банк прошел острую фазу кризиса и сегодня чувствует себя уверенно. Как вы знаете, осенью прошлого года Kookmin Bank объявил о своем решении выйти из состава акционеров БЦК. Корейский инвестор в течение 10 лет был одним из собственников нашего банка и внес большой вклад в его развитие. По моему мнению, присутствие иностранного акционера полностью поменяло наш банк. В первую очередь, изменилась корпоративная культура, были внедрены международные практики принятия решений, усилено управление рисками и многое другое.

Если говорить о финансовом положении банка, то в последние 10 лет мы активно работали над его оздоровлением. И, несмотря на то, что не было дополнительного вливания в капитал, у нас есть определенные результаты. За это время изменилась структура активов и пассивов. Если в 2007 году доля валютных кредитов в банке составляла 60%, на сегодняшний день эта цифра снизилась до 19%. Кроме того, нам удалось уменьшить долю внешних займов в структуре обязательств в 10 раз, с 50% до 5%. Я думаю, эти цифры наглядно демонстрируют какой большой путь прошел Банк ЦентрКредит.

В последние годы одним из основных вызовов на банковском рынке был высокий уровень NPL. Но если говорить о нас, то за 10 лет мы создали значительный объем провизий по убыточным кредитам, размер которых на текущий момент превышает 100 млрд тенге. И долгое время рейтинговые агентства нас критиковали за низкую доходность. Да, действительно, она была низкой, но все, что мы зарабатывали, направляли на формирование провизий. И уже в этом году мы видим результаты проделанной работы: в первом полугодии резко увеличилась наша доходность. Хотя объем нашего ссудного портфеля сократился, но стало больше работающих займов, что привело к увеличению доходности. Для примера, чистый процентный доход за первое полугодие вырос на 79% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года, а чистый непроцентный доход — на 22%. Чистая процентная маржа улучшилась на 1,7%, с 1,9 до 3,6%. А коэффициент cost to income (затраты на бизнес) снизился с 58% до 40%. У нас появляются возможности для генерирования внутреннего дохода для будущей капитализации банка. В этом смысле, я считаю, моя работа в качестве председателя правления завершена. Банк вышел на хорошую траекторию. Возможно, я думаю, Kookmin поторопился с выходом.

— Кстати, с чем связан такой резкий выход корейского инвестора?

— На мой взгляд, здесь было много причин. Как вы помните, Kookmin купил долю накануне Великой рецессии, как сейчас многие называют финансовый кризис 2007—2009 годов. Наверное, в какой-то степени они вышли на казахстанский рынок не в очень удачное время, за что на руководство, принявшее это решение, обрушился шквал критики. После чего в 2010 году старое руководство Kookmin было вынуждено покинуть банк. И опять же на волне этой негативной риторики пришла новая команда топ-менеджеров, и, я думаю, они заняли выжидательную позицию по отношению к БЦК. Безусловно, как я говорил, Kookmin многое сделал для развития казахстанского банка, но в части денежных вливаний они были связаны. Тем временем Национальный банк заявил о необходимости повышения собственного капитала БВУ, а Kookmin не готов был докапитализировать наш институт. Это стало одной из причин выхода из банка.

Полагаю, что на решение о продаже доли повлияло и то, что Международная финансовая корпорация (IFC) инициировала исполнение опциона, срок которого истекал в марте этого года. У IFC был опцион на продажу Kookmin Bank 10% акций. Если бы Kookmin купил долю, принадлежащую IFC, им пришлось бы консолидировать БЦК со своей группой, а такая консолидация для них была нежелательной. Это, я думаю, подстегнуло корейских коллег искать инвестора для продажи доли.

Признаюсь, данное решение было для нас неожиданным. 15 ноября мы узнали о желании Kookmin выйти из банка, а уже в январе завершили сделку. Могу сказать, что она была довольно сложной. И после того, как Kookmin нам озвучил свое решение, мы спешно начали искать инвестора. В итоге был создан альянс с группой «Цесна», которая частично выкупила долю Kookmin.

— Почему в качестве нового акционера был выбран холдинг «Цесна»?

— В некоторой степени Цеснабанк (которым владеет холдинг «Цесна») и БЦК похожи, например, в части стратегии развития — оба института ориентированы на малый и средний бизнес. Банки, можно сказать, выросли из предпринимательской среды в конце 80-х, только Цеснабанк больше развивался в Астане, а мы в Алматы. Эти две бизнес-структуры взаимно дополняют друг друга. Можно сказать, эти два института по духу одинаковые.

— Можно ли сказать, что сделка стала одной из отправных точек для вашего решения?

— Да, как я сказал, самый сложный этап был преодолен, и теперь перед банком стоят новые задачи: на пороге цифровой банкинг, облачные технологии, развитие блокчейна. Именно поэтому в последнее время мы занялись формированием новой команды. Прежде всего, мы пригласили Галима Хусаинова — профессионального финансиста с правильной жизненной позицией. Тимур Ишмуратов возглавил розничное направление в банке, раньше возглавлял БЦК-Москва. На позицию управляющего директора по IT пришел Марат Кусаинов, который прошел путь от рядового специалиста до управляющего директора в Народном банке. Именно эти люди поведут БЦК к новым достижениям. Думаю, их свежий взгляд, динамичное мышление помогут бизнесу отряхнуться от устаревших стереотипов и ограничений.

— Кто возглавит эту команду, которая теперь будет выводить БЦК на новый этап? Кто будет преемником?

— Пока не могу озвучить. В конце сентября после всех необходимых процедур мы представим его.

— Будем надеяться, придет достойная смена. Но, Владислав Сединович, вернемся к сделке. Если заглянуть немного вперед и поговорить о перспективах развития двух банков, как вы считаете, какой вариант развития возможен для БЦК и Цеснабанка?

— Здесь есть ряд сценариев: это может быть как слияние двух банков, так и сохранение их как отдельных институтов, но с разной специализацией. В любом случае каждый из вариантов требует времени.

Если акционеры, например, примут решение о слиянии двух банков, нужна будет независимая оценка двух институтов, затем разработка стратегического плана развития объединенного банка. С одной стороны, слияние дает увеличение активов, капитала, но с другой, у него есть и ряд рисков. Например, синергетический эффект путем сокращения расходов достаточно небольшой, а вот затраты на создание единой IT-платформы, перевод клиентов на единую базу и другие процессы, колоссальные. Но ключевая угроза состоит в том, что при слиянии происходит потеря бизнеса — увольняются сотрудники из-за неопределенности, а за ними уходят клиенты. Именно поэтому, я думаю, что Халык банк приняли решение не сливать банки, оставив их пока отдельными институтами.

— То есть пока четкого решения нет?

— Оно пока не принято. Пока же Банк ЦентрКредит продолжает работать в прежнем режиме. Мы двигаемся согласно принятой в прошлом году стратегии развития на 5 лет. На сегодняшний день у нас есть свободная ликвидность и большой аппетит к кредитованию, мы участвуем во всех государственных программах, внедряем новые продукты и услуги. Некоторое время мы приостановили эти процессы, потому что проводили масштабную работу по переходу всего банка на новую IT-платформу. В прошлом году мы завершили этот процесс и теперь готовы предложить клиентам новые продукты и услуги. Но все же не стоит ожидать агрессивного развития банка, поскольку мы всегда выступаем за сбалансированное развитие. Я неоднократно говорил о том, что у универсального банка не должно быть крена в одну сторону — корпоративного или розничного. Диверсификация, за которую я ратую, должна быть везде — то есть нельзя зависеть от одного источника финансирования: государства или населения. От чего пострадали казахстанские банки в 2007—2008 году? От чрезмерного увлечения внешними займами. Сегодня, кстати, я считаю, нам даже не хватает внешнего финансирования.

Эта диверсификация должна касаться и активных операций, я имею в виду кредитование. ЦентрКредит известен как банк для малого и среднего бизнеса, и в какой-то степени мы недооценивали розничное направление. Его доля в общем ссудном портфеле последние несколько лет, к сожалению, держится на уровне 36%. Но мы ставим перед собой задачу нарастить эту цифру до 40%, а потом — до 50%. Опять же, в структуре нашего розничного портфеля 95% - это залоговые кредиты, обеспеченные недвижимостью. Это тоже нехорошо, потому что надо развивать и более высокомаржинальные продукты, такие как автокредитование, беззалоговые кредиты, кредитные карты.

Если говорить про корпоративный бизнес, в свое время мы обожглись на кредитовании так называемых «национальных чемпионов». Это был печальный опыт для нас и в итоге мы решили, нельзя зависеть от одного или двух крупных заемщиков, конечно, это эффективно, но очень рискованно. Я думаю, более диверсифицированный портфель убережет банк от рисков.

— Могли бы вы поделиться вашим личным мнением, какой сценарий предпочтительный для двух банков?

— Я бы советовал сохранить два банка и развивать их как два отдельных института, возможно, с разной специализацией.

Цеснабанк, как флагман группы, мог бы сконцентрироваться на отношениях с крупными корпоративными клиентами и развитии бизнеса за пределами Казахстана, а Банк ЦентрКредит — сосредоточиться на развитии, прежде всего, розничного бизнеса и МСБ.

— Но тогда придется докапитализировать оба банка?

— Сейчас этот вопрос обсуждается, в том числе и при участии Национального банка.

— В продолжение вопроса о капитале, намерен ли Банк ЦентрКредит принять участие в программе оздоровления, разработанной регулятором?

— Да, мы хотим. Участие в этой программе для нашего банка — дополнительный рычаг для развития.

— Мы видим, что интерес к программе есть у многих игроков. Как вы могли бы ее оценить?

— Как вы знаете, программа докапитализации банков состоит из трех частей: докапитализация системообразующего банка, поддержка банков с капиталом не менее 45 млрд тенге, в это число попадает порядка 15 банков. И третье направление — усиление надзорных функций со стороны регулятора и повышение ответственности аудиторских и рейтинговых агентств.

Касательно поддержки системообразующего банка (Казкома — прим. авт.) я уже говорил о том, что отказ от поддержки крупного института может дорого обойтись и государству, и обществу. И я думаю, это самая важная работа, которая была сделана в рамках всей программы. Вы можете себе представить, что в какой-то момент самый крупный банк в стране получил рейтинг «CCC», это означает, что рейтинговые агентства посчитали, что поддержка системообразующего банка не очевидна. Это вызывало массу вопросов у экспертов, инвесторов, вкладчиков, и это было самой большой проблемой для рынка. Понятно, что, не устранив самую большую угрозу для финансового сектора, нельзя говорить об оздоровлении всего рынка. Так что, я думаю, решив вопрос с Казкомом, списав проблемный заем БТА, регулятор уже сделал огромную работу в части оздоровления рынка.

По поводу второго направления — повышение капитализации, я думаю, что со стороны Нацбанка предложена очень хорошая схема. Понятно, что сегодня не все акционеры могут одномоментно найти деньги и докапитализировать банк. Вероятно, многие собственники банков даже с удовольствием бы вышли из бизнеса, сказав: «дальше вы сами», потому что в текущих условиях заниматься банковским делом не очень выгодно. Слишком высоки издержки на его ведение. У фининститутов много обязанностей, которые возлагают на них регулятор и государство. Но в то же время банки — это полное отражение проблем в экономике, и решать их нужно всем вместе. Сегодня бытуют популистские заявления о том, что опять государство помогает банкам, опять спасает. Но, повторюсь, неоказание помощи банкам приведет к печальным последствиям для всех.

— В таком случае вопрос: в программе прописана поддержка только банков с капиталом свыше 45 млрд тенге. А что будет с остальными игроками?

— Этот вопрос сейчас обсуждается и предлагается пересмотреть данные критерии. Пока вопрос на рассмотрении регулятора. Но в первую очередь перед Нацбанком стоит задача — оздоровить сектор и оказать помощь банкам, которые в дальнейшем будут работать эффективно, соответствовать всем требованиям, а значит, будут устойчивыми.

— Получается, что регулятор поощряет консолидационные процессы. Да, собственно, они и сами этого не скрывают. Но все эти слияния так или иначе ведут к снижению конкуренции?

— Согласен, но такие процессы наблюдаются сегодня во всем мире. Если вы посмотрите, во многих странах на рынке доминируют 4−5 банков. В Казахстане очень высокая конкуренция среди банков, которая в конечном итоге приводит к снижению процентных ставок, но у банковской маржи тоже есть пределы. Полагаю, что необходимо создавать разумный баланс между количеством банков и их размерами. Для Казахстана, вероятно, было бы достаточно 4−5 крупных банков и 10−15 среднего размера. Число игроков должно сокращаться, но это должно происходить эволюционным путем.

— Владислав Сединович, спасибо вам за беседу и за все интервью и встречи, которые мы проводили вместе. Надеемся, что и в новой должности у вас будет что сказать нам. Желаем вам успехов!

Казахстан > Финансы, банки > kapital.kz, 31 августа 2017 > № 2291472 Владислав Ли


Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > forbes.ru, 9 августа 2017 > № 2271066 Владислав Лысенко

Долг за связь: почему абоненты сталкиваются с коллекторами?

Владислав Лысенко

директор коллекторского агентства «ЦЗ Инвест», член Национальной ассоциации профессиональных коллекторских агентств (НАПКА)

Что делать, если вам звонит коллектор из-за долгов за услуги телеком-оператора или интернет-провайдера?

Одна из наиболее конфликтных категорий должников коллекторских агентств — это абоненты сотовых и телеком-операторов, а также интернет-провайдеров. В общении с кол-центром они уверяют, что никакого долга за ними нет, отказываются сотрудничать и активно пишут жалобы на коллекторов в СМИ, на форумах и в соцсетях. Почему такую бурную реакцию вызывают именно долги за связь, чаще всего копеечные? Потому что они самые неожиданные для потребителей и звонки взыскателей часто кажутся абонентам мошенничеством.

Забыт, но не прощен

Вряд ли недобросовестный заемщик ипотеки или крупного потребительского кредита забудет о своем тяжком бремени. А вот неоплаченный в далеком прошлом роуминг или месячный платеж за интернет быстро вылетают из памяти. В отличие от бдительных сотрудников банков и МФО телеком-операторы и провайдеры услуг редко напоминают о старых долгах — их слишком много, суммы мелкие, и тратить усилия на информирование должников зачастую невыгодно. Поэтому звонок или письмо от коллекторского агентства (иногда через 3-5 лет после образования просрочки) вызывает возмущение должника — а где вы были раньше и почему я первый раз об этом слышу?

При этом распространенный среди должников миф про трехлетнюю исковую давность не соответствует действительности. Договор с оператором может быть заключен хоть 10 лет назад и столько же лет уже не использоваться вами, но если он не был расторгнут и по нему начисляются пени, то ваш долг вполне свеж и молод. Кроме того, исковая давность высчитывается с момента письменного уведомления кредитора о просрочке, а не с момента ее возникновения.

Более того, долг может переходить по наследству родственникам умершего абонента, что вызывает у юридически неграмотных граждан особенно бурную реакцию. Если наследники не потрудились переоформить или закрыть договор, к ним на вполне законных основаниях могут обратиться коллекторы, даже если должник умер уже несколько лет назад.

Мелкая неприятность

Крупная задолженность за пользование сотовым телефоном или услугами интернета в практике взыскателей — редкость. Услуги связи нечасто предоставляются в кредит, в основном по предоплате. Средний чек должника этой категории обычно не превышает 500-1000 рублей. Естественно, коллекторы не выкупают такие долги штучно: провайдеры услуг (тот же «Ростелеком») накапливают их годами, после чего избавляются оптом. Именно такие долги удобно оплачивать через онлайн-сервисы, которые есть на сайтах многих коллекторских агентств — ради небольшого долга не придется идти к банкомату или в банк.

Вот несколько самых распространенных причин образования задолженности такого рода.

Забытая SIM-карта. Абонент давно ею не пользуется, но договор не расторгнут. Тариф предполагает регулярное списание фиксированного платежа за услугу или пользование мобильной связи в кредит.

Неоплаченная аренда оборудования для пользования интернетом или ТВ. Пользователь перешел на обслуживание к другому провайдеру, закрыл платежи за интернет, но не расторг договор, предполагающий регулярную оплату за эксплуатацию модема.

Нерасторопность поставщика услуги в оформлении платежек. Клиент расторг договор, но провайдер на момент расторжения контракта не выставил счет за последний период. Такие ситуации характерны для услуг по предоставлению интернета.

Нелюбовь операторов и провайдеров к напоминанию забывчивым абонентам об их старых долгах в ближайшее время должна уйти в прошлое. С 1 января 2017 года вступил в силу 230-ФЗ о защите прав должников, согласно статье 9 п.1 которого кредитор обязан уведомить должника о передаче долга сторонней организации в течении 30 рабочих дней с даты привлечения такой организации к взысканию. Кредитором в данном случае является поставщик услуги, так как у абонента образовался долг. Поэтому для абонентов звонки коллекторов уже не будут громом среди ясного неба. Правда, обратной силы эта норма закона не имеет, и если продажа долга была осуществлена до 1 января 2017 года, извещения об этом должник не получит.

Советы и предостережения

Не стоит считать, что ради долга в несколько сотен рублей коллектор поленится обратиться в суд. Это действие в коллекторских агентствах поставлено на поток вне зависимости от суммы задолженности. И выигрывают они тоже массово — отказать истцу в удовлетворении такого иска судья может лишь в случае неверно оформленного договора с должником или при отсутствии юридических предпосылок к взысканию долга. Так как все обязательные платежи абонентов сотовой и интернет-связи четко прописаны в контрактах, дело решится в пользу взыскателя. И тогда должнику придется не только оплатить сумму долга, но и пообщаться с судебными приставами, которые имеют в своем арсенале право напрямую списать долг с его банковской карточки или арестовать счета, не выпустить должника за границу и т. п.

Если у вас все-таки остаются сомнения в полномочиях коллекторского агентства, которое к вам обращается, изучите положения 230-ФЗ «О защите прав физлиц при взыскании»:

Коллектор обязан представиться: сообщить свое ФИО и полное название организации, которую он представляет.

Коллектор не может проводить переговоры с должником чаще 1 раза в сутки, 2 раз в неделю и 8 раз в месяц. Судебная практика уже показала, что засчитывается не сам факт звонка, но полноценные переговоры — представление кредитора, информация о происхождении задолженности, ответ должника.

Зная название компании, легко проверить легальность ее действий. Все лицензированные взыскатели находятся в реестре Федеральной службы судебных приставов (ФССП), с которым можно ознакомиться на сайте ведомства

Если вы не нашли коллектора в «белом списке», не поленитесь написать жалобу в ФССП или Национальную ассоциацию профессиональных коллекторских агентств (НАПКА). Формы для жалоб можно найти у них на сайте. Агентство, не входящее в госреестр, занимается незаконным взысканием и возвращать ему долг не надо.

Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > forbes.ru, 9 августа 2017 > № 2271066 Владислав Лысенко


Россия. ПФО > Нефть, газ, уголь. Финансы, банки > snob.ru, 4 августа 2017 > № 2267058 Владислав Иноземцев

Подкоп под «Систему»

Владислав Иноземцев

Судебный процесс против АФК «Система» навевает невеселые вопросы о том, в какую сторону развивается российская экономика

На следующей неделе в Уфе состоится заседание суда, на котором может быть принято решение по самому крупному в России за последние годы (и способному заложить важный прецедент) имущественному спору: нефтяная компания «Роснефть» пытается взыскать с АФК «Система» 170,6 млрд руб. в виде компенсации за убытки, якобы понесенные «Башнефтью» в связи с ее реорганизацией в тот период, когда «Система» владела этим активом. Провластные аналитики поспешили заявить, что «Система» приобрела «Башнефть» дешево и извлекала из нее дивиденды так, что «за пять лет владения "Башнефтью" затраты "Системы" на ее приобретение окупились как минимум в 2,5 раза».

Однако следует посмотреть на факты, а не поддаваться эмоциям.

Обстоятельства

1. Сделка 2009 года и предшествующие ей операции были сугубо рыночными. История началась в 2005-м, когда «Система» начала входить в башкирскую энергетику, полностью контролировавшуюся молодым и талантливым предпринимателем Уралом Рахимовым, по странному совпадению сыном президента этой отличавшейся своим демократизмом республики. Летом и осенью 2005 года АФК за 613 млн долларов выкупила миноритарные и блокирующие пакеты в «Уфанефтехиме» (22,4%), «Уфаоргсинтезе» (24,9%), «Башнефти» (25%) Уфимском НПЗ (25,5%) и «Новойле» (28,2%). В 2008 году г-н Рахимов решил избавиться от остальной части принадлежавших ему акций — и сделал это вовремя, так как впоследствии ему было предъявлено обвинение в их незаконном отчуждении у республиканских властей, и сейчас он скрывается в Австрии. В начале 2009 года «Система» довела свою долю в указанных предприятиях до контрольной за 2 млрд долларов. Была ли сделка справедливой? Несомненно: все компании группы «Башнефть» были публичными, и их капитализацию легко посчитать. Пакет, купленный «Системой», стоил на рынке 3,7 млрд долларов. Поэтому можно ли говорить, что цена была занижена? Нет. «Система», по расчетам банка ВТБ, выкупила активы со средней премией к рынку в 77%.

2. Оценим производственные показатели «Башнефти». Компания, как и весь башкирский ТЭК, без малого 20 лет находилась в собственности республики, а на деле — семьи ее руководителя. Эффективность государственного «предпринимательства» в России хорошо известна. Рост цены на нефть порождал дополнительные финансовые потоки, а если они есть, на «реальный сектор» внимания обычно не обращают. В результате рачительного хозяйствования добыча предприятий «Башнефти» снизилась с 1991 по 2005 год почти вдвое — с 19,4 до 11,9 млн тонн нефти в год. Перелом наступил в 2006-м, а с 2009-го начался быстрый восстановительный рост. В 2013 году добыча составила 16,1 млн тонн, по итогам 2016 года — 21,4 млн тонн (для сравнения следует заметить, что добыча нефти в России за весь период с 2005 по 2016 год выросла всего на 18,7%). При этом весь прирост добычи и разведанных запасов осуществлялся органически, без приобретения конкурентов или присоединения других производственных мощностей. Рост нефтедобычи был одним из самых быстрых среди российских компаний — в 2016 году он составил 7,1% против 0,3% у «Роснефти» и падения на 3,2% у «Лукойла». Поэтому рассуждать о том, что «Система» «оставила после себя» чуть ли не руины и «"высасывала башкирское яблочко" с особым цинизмом», нет никаких оснований.

3. Посмотрим на финансовые показатели и на отраслевую структуру компании в период, когда она входила в состав частного московского холдинга. Выручка от операционной деятельности выросла с 2009 по 2013 год с 139,1 до 563,3 млрд рублей, а прибыль до налогообложения — с 20,3 до 62,9 млрд рублей. Компания провела масштабную реструктуризацию (за нее-то «Роснефть» и требует возмещения), объединив разрозненные предприятия башкирского ТЭК в единую «Башнефть». Данная мера позволила превратить «Башнефть» в инвестиционно привлекательную компанию; вместо того, чтобы покупать и продавать малоликвидные бумаги отдельных заводов, инвестор мог входить в акции «Башнефти» как единого холдинга. Неудивительно, что капитализация компании выросла с цены ее покупки в 2,6 млрд долларов в 2005–2009 годах до максимальных значений в 12,8 млрд долларов летом 2014 года.

Так же не вызывает удивления и начисление дивидендов собственникам — 241,2 руб./акцию в 2010 году, 131,3 руб./акцию в 2011-м, 99,0 руб./акцию в 2012-м и 24,0 руб./акцию в 2013-м. По расчетам банкиров из Credit Suisse, АФК «Система» получила от «Башнефти» (которую, как известно, в результате отняли у нее посредством возбуждения уголовного дела в 2014 году) 3,8 млрд долларов дивидендов — и таким образом положительное сальдо от инвестиций в нее составило для АФК 1,2 млрд долларов. Это соответствует доходности в 8-9% годовых — показателю, нормальному и обычному не только для российского, но и для западных рынков. Претензии же «Роснефти» делают последствия сделки с «Башнефтью» для АФК поистине катастрофическими.

Вопросы

Сейчас не хочется рассуждать о том, сколько потеряют собственники АФК «Система» в случае, если суд в Уфе вынесет решение в пользу «Роснефти». Интереснее подойти к данному кейсу с действительно системной стороны и задаться несколькими вопросами, которые, на мой взгляд, не утратят своей актуальности в ближайшие годы.

1. Все дело против «Системы» и В. Евтушенкова указывает на совершенно новый уровень государственной мести в отношении компаний, по какой-то причине попадающих под немилость властей. Просто потому, что ни сама «Система», ни ее владелец явно не представляют никакой политической угрозы. Если раньше захваты собственности и раскулачивание проводилось против тех, кто мешал госполитике и власти, то теперь, как говорится, добропорядочный предприниматель тоже находится в зоне риска. В 2017-м И. Сечину, всесильному хозяину государственной «Роснефти», показалось, что он переплатил государству за актив, который его компания выкупила в 2014-м при крайне странных обстоятельствах (в день завершения процесса в Уфе в Москве начинается другое дело — бывшего министра экономики А. Улюкаева). Отсюда вопрос: есть ли теперь в России хотя бы какие-то гарантии того, что сделки, которые ранее были признаны законными, таковыми и останутся, а ранее заплаченные налоги не будут востребованы снова?

Конечно, можно возбудить десяток дел против беглых детей чиновников, но главный бенефициар всей эпопеи — бывший президент Башкирии, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» II и I степеней, по-прежнему вне подозрений. Судя по всему, сейчас у следственных органов есть указание свыше — проверять, контролировать, бороться с коррупцией. Но в итоге получается, что власть по указанию президента в ходе распутывания клубка грязных дел «выходит» на саму себя. Но сам себя не посадишь, поэтому и начинают крушить всё вокруг без разбора. А кого можно трогать, не имея последствий? Частный бизнес.

2. Дело «Башнефти» ставит совершенно новые вопросы в связи с российской приватизацией — актуальные в том числе и для иностранных инвесторов. Несмотря на то что Россией правят сегодня те же люди, что и в середине 2000-х, начинает казаться, что приватизация этого десятилетия более опасна, чем приватизация 1990-х: государство, по сути, отнимает «Башнефть» у «Системы», но оно же через «Газпром» и «Роснефть» почтительно выкупало приватизированные в 1990-х «Сибнефть» и «ТНК-ВР» у частных владельцев. Учитывая тот факт, что к середине 2000-х годов значительная доля «государственной» собственности управлялась чиновниками и их близкими доверителями фактически в собственных интересах (и казус «Башнефти» примечателен в данном случае не сущностными особенностями, а скорее только масштабом), в каждом из кейсов продажи государственного имущества за последние десять лет можно обнаружить признаки злоупотребления полномочиями, мошенничества и хищений. Случай «Системы» показывает, что никто сегодня не может считаться добросовестным приобретателем государственной собственности, и, соответственно, дается сигнал как раз на «высасывание» всего и вся из полученных таким образом активов.

Здесь, естественно, хочется спросить: каким образом Кремль собирается обеспечивать экономический рост, экспроприируя частные бизнесы и, по сути, перекладывая их деньги в карманы госмонополий? Их эффективность уже была продемонстрирована «Башнефтью» в те годы, когда она была в руках Рахимовых — и ничего более впечатляющего ждать не стоит.

3. На протяжении многих лет власти заявляли о том, что поощряют честный и открытый бизнес, надеясь на то, что российские компании в будущем войдут в топы мировых рейтингов. Самый значимый показатель в этих рейтингах — оценка компании инвесторами, ее капитализация. Долгое время казалось, что Россия на правильном пути. В 2008 году «Газпром» стоил дороже, чем Microsoft, но сейчас он оценивается в сумму, в 12 (!) раз меньшую. Капитализация интернет-ритейлера Amazon за последний год приросла на величину бóльшую, чем текущая стоимость нашего газового гиганта.

Но сейчас задача увеличения стоимости компаний снята с повестки дня: «Башнефть», которая подорожала почти в пять раз с 2009 года, поглощается «Роснефтью», постоянно разрушавшей все эти годы свою акционерную стоимость. Сегодня компания оценивается в меньшую сумму, чем та, что была ею уплачена за ТНК-ВР и «Башнефть» — а ведь когда-то и без этих приобретений она стоила почти 130 млрд долларов. Следует ли считать, что такой подход отражает очередную черту российской «особости» и что теперь стоит ориентироваться на возможно более стремительный «распил» и отправку в более надежные юрисдикции всей имеющейся прибыли? Что рост капитализации вашей компании, если он слишком быстр, означает, что за ней столь же быстро придут? Когда неудачники уничтожают успешных, экономика не имеет привычки проявлять тенденций к росту.

4. Наконец, главный вопрос, преследующий меня на фоне эпической битвы «Роснефти» и «Системы»: остаются ли в стране люди, которые готовы принципиально оценивать происходящее? Недавно стало известно, что выдающаяся отечественная правозащитница Л. Алексеева убеждала президента В. Путина помиловать бывшего сенатора от Башкортостана И. Изместьева, приговоренного в конце 2010 года к пожизненному заключению за участие в организованных преступных группировках, а также за организацию и подготовку ряда заказных убийств. Обвинения в адрес бывшего политика многими ставились под сомнение. Но меня все равно удивляет то, что именно в разгар судебных тяжб между «Роснефтью» и «Системой» правозащитник просит президента помиловать человека, на показаниях которого в 2014 году было основано практически все обвинение, позволившее отнять «Башнефть» у АФК «Система». Неужели в России не нашлось больше безвинно осужденных граждан, которые пострадали действительно за свои идейные позиции или приверженность четким жизненным принципам? Или наши правозащитники присоединились к числу лакеев крупнейших государственных корпораций, дружбе с которыми сейчас не просматривается альтернатив?

Конечно, вопросов, которые возникают в связи с действиями «Роснефти» в отношении частных компаний, возникает намного больше — но пора остановиться. И подождать, какой ответ на них даст уфимский суд и последующее развитие событий.

Россия. ПФО > Нефть, газ, уголь. Финансы, банки > snob.ru, 4 августа 2017 > № 2267058 Владислав Иноземцев


Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство. Финансы, банки > stroi.mos.ru, 3 августа 2017 > № 2262597 Владислав Мельников

Владислав Мельников: «Квартира с хорошим ремонтом и вменяемой ценой на мебель становится реальностью»

В Москве совсем скоро появятся первые доходные дома. Арендовать жилье можно будет у АИЖК, то есть у государства. Платишь рыночную стоимость аренды и получаешь полностью меблированную квартиру с современной планировкой и качественным ремонтом.

Несколько пилотных объектов уже активно строятся. Один из них – МФК Match Point в районе Парка Победы.

В интервью порталу Стройкомплекса старший вице-президент банка ВТБ, руководитель проекта МФК Match Point Владислав Мельников рассказал, почему АИЖК выбрало этот комплекс в качестве пилотного для программы арендного жилья и как совместно со шведским брендом ИКЕА был разработан интерьер апартаментов.

– Владислав Владимирович, что предшествовало сделке между ВТБ и АИЖК, которое выкупило часть апартаментов в комплексе Match Point для программы арендного жилья?

– Эта площадка на улице Василисы Кожиной попала к нам как непрофильный актив. Была договоренность между банком и городом о строительстве спортивной арены для общества «Динамо». В ходе переговоров проект был дополнен жильем.

Поскольку вдоль улицы Василисы Кожиной проходит железная дорога, было дано разрешение на строительство апартаментов. В итоге согласовали возведение многофункционального комплекса с жилыми апартаментами, подземным паркингом и спортивной ареной на 3,5 тыс. мест. АИЖК в лице Александра Плутника обратили внимание на наш проект, когда начались строительные работы.

– Как Вы считаете, почему именно ваш проект попал в поле зрения агентства?

– Два года назад мы первыми анонсировали, что не хотим строить и продавать только бетонную коробку, а решили реализовывать апартаменты с готовым ремонтом. Провели большое исследование, которое показало, что в любом жилом комплексе площадью более 100 тыс. квадратных метров средняя продолжительность ремонта составляет от 7 до 10 лет. То есть вы услышите последний звук дрели в своем доме только тогда, когда закончит ремонт самый последний покупатель, который приобрел жилье после нескольких перепродаж.

– То есть у вас в Match Point чистовая отделка?

– Не чистовая. Мы отдаем апартаменты под ключ: в них установлены двери, сантехника, уложена паркетная доска, готов точечный свет – владельцам останется повесить люстру. То есть это апартаменты с полноценным готовым ремонтом, куда покупатели привозят только мебель и личные вещи.

– Вы первыми в Москве предложили такой продукт покупателю?

– В таком объеме мы абсолютно точно первые. И наша сделка с АИЖК (12 млрд рублей) до сих пор самая крупная. Позднее агентство заключило сделку с компаниями «Интеко» и «Дон-Строй», приобрело апартаменты в Екатеринбурге.

Эти пилотные проекты свидетельствуют о том, что в течение нескольких десятков лет в нашей стране может сформироваться огромный пласт прозрачного арендного бизнеса, легко управляемый и понятный.

– Кто будет принимать участие в управлении комплексом Match Point после ввода в эксплуатацию?

– АИЖК не сможет выполнять функции эксплуатирующей организации без нас. Общая площадь комплекса – 203 тыс. квадратных метров с учетом паркинга и волейбольной арены, агентство выкупило 46 тыс. квадратных метров. Остальные площади будут принадлежать еще 800 собственникам. При этом не будет никакой разницы, купил человек апартаменты в собственность или он арендует жилье – все жильцы смогут рассчитывать на одинаково высокий уровень сервиса.

– Арендатор жилья по госпрограмме получит полноценную квартиру с мебелью. Расскажите о дизайн-проектах ваших апартаментов.

– В 2014 году мы решили реализовать совместный продукт с командой ИКЕА. Время непростое – сами понимаете, санкции. Но они согласились. Над интерьерами Match Point работала интернациональная команда из 18 талантливых дизайнеров из России, Дании, Нидерландов и Швеции.

Средний чек на мебель для двухкомнатных апартаментов в Match Point, , – чуть больше миллиона рублей. Стоит отметить, что это интерьерное решение идеально подходит к конкретному помещение и по размерам, и по планировке. При этом вы получаете все: кухню, столы, стулья, ложки, свет, будильник. Поэтому в каждом апартаменте нашего шоурума есть полный чек-лист всей меблировки, которую можно приобрести в ИКЕА.

– Шоурум? Значит потенциальные арендаторы могут уже сейчас посмотреть, как будет выглядеть их апартаменты?

– Абсолютно верно! Он расположен на первом этаже делового центра «Парк Победы». Мы добились атмосферы жилого помещения в нашем шоуруме: там работает свет, застелены кровати, можно даже заглянуть в посудомойку, где расставлены чашки, а из окон можно полюбоваться захватывающими видами на Москву – именно такую панораму увидят владельцы апартаментов всего через два года.

У людей складывается впечатление, что они пришли к кому-то в гости, в обжитую квартиру. 70-80% покупателей, которые проходили через наш шоурум, оставляли свои паспортные данные для оформления сделки. Кстати, в 2016 году офис продаж с шоурумом «Match Point» стал лауреатом в специальной номинации интерьерной премии Interia Awards 2016.

– Какой он, потенциальный покупатель и арендатор жилья в Match Point?

– Match Point расположен напротив Парка Победы, неподалеку от крупнейших московских вузов, рядом с ММДЦ «Москва-Сити», где находится центр деловой жизни столицы. Наш потенциальный покупатель/арендатор – это деловой человек в возрасте до 40 лет либо молодые семьи, которые хотят быть в эпицентре городской жизни.

Во всех крупных мировых мегаполисах больше половины квартир сдаются: в Нью-Йорке 80% арендного жилья, в Лондоне – 65%, в Мадриде – 50-60%. Если не ошибаюсь, на сегодняшний день АИЖК планирует аренду исходя из цифры до 1,5 тыс. рублей за квадратный метр в месяц. Если учесть, что самый маленький наш апартамент площадью 29,5 квадратных метров, то сумма получается подъемная практически для любого человека, который работает в Сити или в деловых кругах.

– Вы находитесь рядом с Кутузовским проспектом, но между трассой и комплексом проходит железная дорога. Какая транспортная инфраструктура появится здесь в будущем?

– В комплексе запроектирован большой подземный паркинг, рядом пройдет северный дублер Кутузовского проспекта. Плюс здесь будет реконструирована улица Василисы Кожиной с тоннелем под улицей Барклая, чтобы через новый мост можно было выехать на территорию делового центра «Москва-Сити». Маршрут займет всего три минуты. Кроме этого, от спорткомплекса будет построен надземный переход через железную дорогу прямо в яблоневый сад.

Вдоль железной дороги построим шумозащитный экран со сложной конфигурацией. Такое инженерное решение позволит максимально отражать звук в сторону Кутузовского проспекта.

– Какой будет спортивная арена? Могут ли там заниматься спортом жители и арендаторы комплекса?

– Спортивная арена будет передана в собственность обществу «Динамо». Общая площадь волейбольного комплекса – 25 тыс. квадратных метров, трибуны рассчитаны на 3,5 тыс. мест. Арена соответствует международным нормам, на ней можно будет проводить соревнования любого уровня. При этом по новизне технического оснащения она превзойдет другие мировые арены, потому что всю «начинку» будем закупать в 2018 году.

Сейчас «Динамо» также принадлежит волейбольная арена, которая находится на улице Лавочкина. Она была построена еще к Олимпиаде 1980 года.

Безусловно, чтобы воспитать молодое поколение талантливых волейболистов, нужны профессиональные площадки для тренировок. Насколько мы знаем, «Динамо» откроет арену не только для жителей комплекса Match Point, но и для всех москвичей

– Какие услуги смогут получить собственники и арендаторы апартаментов?

– До конца этого года мы сформируем управляющую компанию с функцией гостиничного оператора. Хотим, чтобы любой человек, который живет в этом комплексе, мог снять телефонную трубку и заказать, например, еду из кафе, которое будет работать на первом этаже, или попросить сотрудников клининговой службы сделать уборку помещения.

Кроме того, гостиничный оператор сможет по желанию собственника сдавать в аренду его апартаменты, получая за это минимальную комиссию.

– Будут ли эти услуги входить в арендные платежи?

– Нет, это будут отдельные услуги со своим прайс-листом.

– Когда, на ваш взгляд, рынок сможет ощутить реальные результаты реализации программы арендного жилья?

– Если мы говорим о конкретном объекте, то через 2-3 года после сдачи в эксплуатацию увидим результат. Если говорить о продукте на рынке арендного жилья всей страны, – минимум 10 лет. К тому моменту будет сформирована некая масштабная модель, в которую войдут разные регионы, разные застройщики, разные ценовые сегменты арендного жилья.

– И в заключение, расскажите, пожалуйста, на каком этапе строительства находится сейчас комплекс?

– У нас был длительный начальный этап: работы «нулевого цикла», а это разработка котлована, установка стены в грунте и монолитные работы подземной части, заняли чуть больше года. Необходимо было соблюсти все технологические нюансы, тем более что объемы строительства с учетом трехуровневого паркинга, который занял всю площадь котлована, был колоссальным. В настоящее время идут монолитные работы по возведению седьмого этажа в зоне комплекса апартаментов, в зоне спортивной волейбольной арены возводят второй и трети этажи. В подземном паркинге, который рассчитан на 1609 машино-мест, начали укладку инженерных коммуникаций. Если обобщить, то монолитные работы выполнены практически на 60%, что полностью соответствует графику.

Алёна Терновая

Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство. Финансы, банки > stroi.mos.ru, 3 августа 2017 > № 2262597 Владислав Мельников


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 12 июля 2017 > № 2241148 Владислав Лысенко

Карта просрочки: беспроцентные кредиты могут пополнить ряды клиентов коллекторских агентств

Владислав Лысенко

директор коллекторского агентства «ЦЗ Инвест», член Национальной ассоциации профессиональных коллекторских агентств (НАПКА)

В розничном кредитовании появился новый продукт, прибыль в котором полностью зависит от эффективности взыскания

Несколько месяцев назад банки порадовали клиентов принципиально новым продуктом — картами рассрочки. Ключевые слова для потребителей в нем «бесплатный» и «беспроцентный». Однако он предполагает высокие штрафы за просрочку платежей, и через 1-2 года ряды должников на коллекторском рынке могут увеличиться.

В последние годы темпы прироста долгового рынка снижались вместе с темпами розничного кредитования. Банки всерьез пересмотрели скоринговые модели, настроив их на качественного заемщика. Фаворитами в очереди претендентов на потребительский кредит или кредитную карту — самые демократичные в недалеком прошлом продукты — стали действующие клиенты с положительной кредитной историей. По итогам 2016 года прирост портфелей необеспеченных частных кредитов приблизился к нулю — в небольшой «плюс» розницу вытянула ипотека с господдержкой. Российский финансовый ретейл остепенился: портфели 2015-2016 годов — на порядок более качественные долги по сравнению с предыдущими годами, и стоимость цессии растет.

Однако несколько месяцев назад сразу два банка вывели на рынок новый продукт — карты рассрочки, предполагающие беспроцентное использование кредитных средств банка для покупок в магазинах-партнерах. Уже в нейминге обеих карт заложен глобальный месседж для клиента — это бесплатные деньги. Естественно, возникает вопрос, зачем это нужно самим банкам, прибыль которых формируется в данном случае исключительно за счет комиссий от партнерских организаций и платежных систем. И, безусловно, размер этой прибыли несопоставим с процентным доходом от классических кредитных карт.

Продажа высокорискованного продукта с минимальной комиссионной маржой со стороны банков — не акт благотворительности, а продуманный ход. Ведь бесплатно банковскими деньгами на картах клиент может пользоваться только в период рассрочки, то есть не больше года. В дальнейшем включается отлаженный механизм взимания штрафов за просроченные платежи, и здесь процентная ставка сопоставима с самыми дорогими кредитно-карточными тарифами — около 35-40% годовых. Помимо штрафов за просрочку в тарифных планах «бесплатных карт» можно найти и штраф за технический овердрафт, возникающий в случае перерасхода выделенного лимита средств.

На первом этапе раскрутки нового продукта скоринг у банков-эмитентов карт рассрочки с большой степенью вероятности настроен либерально по отношению к будущим держателям. С учетом ограниченных возможностей использования карты (только при покупках в партнерских торговых точках) привлечение максимального количества клиентов — неизбежная задача. Набрав первичный пул клиентов, банки, скорее всего, начнут увеличивать процент отказов по заявкам, сфокусировав внимание на уже привлеченных держателях и расширении лимитов по уже действующим картам.

В настоящий момент на рынке конкурируют только два продукта, но некоторые игроки уже заявили планы по выводу на рынок аналогичного предложения, и количество таких игроков, вероятнее всего, будет увеличиваться. Таким образом, уже через несколько лет коллекторам в работу перейдет принципиально новый по качеству кредитной массы долг — просроченная рассрочка.

Качество заемщика нового типа можно спрогнозировать на основе условий предоставления карт: паспорт и СНИЛС, минимальный стаж на последнем месте работы, широкий возрастной диапазон — от студентов до пенсионеров. «Рассрочники», вероятнее всего, будут платить на порядок хуже держателей кредитных карт, выданных в последние «строгие» годы, — платежная дисциплина в данном случае сопоставима с POS-кредитованием, по формату сделки максимально приближенному к картам рассрочки: быстрое одобрение кредита и покупка в партнерских торговых точках. В ассортимент товаров и услуг добавляются непривычные для классических POS-кредитов категории — продуктовые магазины, кофейни, онлайн-кассы.

Принципиальное отличие карт рассрочки от кредиток заключается в том, что маржинальность продукта для банка будет зависеть от эффективности взыскания. К этапу сбора долга нужно готовиться уже сейчас: как известно, новый закон «О защите прав физлиц при взыскании» 230-ФЗ разрешает ограниченное количество контактов с должником. Лимит писем, звонков и встреч возможно увеличить, заключив с заемщиком пакет дополнительных соглашений, где будет прописано разрешенное количество коммуникаций в случае несвоевременного погашения кредита.

А пока риторика рекламных кампаний «карт просрочки» призвана убедить будущего клиента, что предоставляемые деньги бесплатны и доступны. В прайс-листах ценников практически нет — и обслуживание карт, и стандартный, и перевыпуск, и услуги смс-информирования предоставляются free of charge.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 12 июля 2017 > № 2241148 Владислав Лысенко


Россия > Финансы, банки > bankir.ru, 5 июля 2017 > № 2232889 Владислав Лысенко

Хорошо закредитованный заемщик

ВЛАДИСЛАВ ЛЫСЕНКО

директор коллекторского агентства «ЦЗ Инвест»

Как единый кредитный лимит для каждого заемщика повлияет на коллекторский рынок.

В кулуарах финансового рынка обсуждается новая инициатива ЦБ и Минфина – законодательно закрепленный единый кредитный лимит на каждого заемщика. Предполагается, что основой для расчета такого лимита станет долговая нагрузка заемщика – DTI (debt-to-income). Арифметика этого показателя отражает отношение годового дохода заемщика к общей сумме его кредитной нагрузки. К примеру, если человек в год зарабатывает 500 тысяч рублей, и в его долговой копилке лежит ипотека на 2 млн. рублей и потребительский кредит на 300 тысяч рублей, то DTI равен 2,3 млн/500 тыс. Х 100% = 460%.

Казалось бы, при чем здесь коллекторы? Лимит – банковская история, герои которой – заемщики и кредиторы. Но без участия коллекторских агентств в этой теме на практике никак не обойдется, и вопросов с точки зрения взыскания она вызывает много. Сейчас, на первом этапе разработки инициативы совершенно непонятно, как будет рассчитываться лимит с учетом уже имеющихся у частных лиц долгов. А для взыскания конфигурация такого механизма будет иметь принципиальное значение.

Судя по цитатам представителей финансовых властей, максимальное значение DTI на выходе не должно превышать 70%. И, на первый взгляд, это правильно. Но есть небольшой нюанс. Если за базу расчета единого лимита взять именно DTI, то, как уже показали вычисления выше, большинство ипотечников не смогут получить даже небольшую ссуду: их DTI до конца срока ипотечного кредита будет в разы превышать установленный законом порог. Из массы будущих заемщиков, вероятнее всего, автоматически выпадут и держатели крупных потребительских и автокредитов. Неудивительно, что кредиторы обратились в ЦБ с просьбой пересмотреть подход к формированию единого лимита. Они предлагают использовать не DTI, а PTI (pay-to-income) – отношение ежемесячного платежа к ежемесячному доходу. И если взять заемщика с описанными выше параметрами, то есть, зарплатой 42 тыс. рублей и кредитной нагрузкой около 25 тыс. рублей в месяц, то его PTI будет равен 25 тыс./42. тыс. Х 100%= 59,5%. Цифра почти критичная, но все же не настолько фатальная, как 460%.

Пока неясно, что мы увидим на бумаге. Хотя ответственные ведомства и заявляют, что сейчас идет сбор мнений участников рынка, на практике подготовки 230-ФЗ мы видим: в финальном тексте документа может мало что остаться от «гласа рынка». НАПКА, как основное профсообщество взыскателей, свое мнение по этой инициативе тоже пока еще не высказывала. А ведь обсуждаемый вопрос, мягко говоря, входит в зону нашей ответственности – что бы ни придумали законодатели делать с кредитными «тяжеловесами», взыскивать долги с них придется коллекторам.

Здесь мы подошли к самому интересному вопросу. Кредитный лимит собираются прописать для рынка, который за несколько десятилетий своего существования оброс заемщиками с хорошей и разной нагрузкой. Ссуды в банковских организациях и МФО имеет больше 20% населения, но о совокупном DTI и PTI судить сложно. Это сейчас темпы кредитования исчисляются единичными процентами, но в несколько лет назад кредиты и займы раздавались с удовольствием и без оглядки на кредитную историю, которая у начинающих заемщиков только начинала формироваться.

Что сделают законодатели с физлицами, у которых единый кредитный лимит уже сейчас в разы превышает установленное значение? Объявит долговую амнистию? Запретит взыскивать задолженность свыше максимального размера этого лимита? Звучит парадоксально, но в правовых реалиях нашего финансового рынка появление таких парадоксов исключать нельзя.

Кроме того, можно ли рассчитывать на жесткое соблюдение буквы закона кредиторами, особенно на первых порах? Ведь предполагается, что в расчете единого кредитного лимита будут учтены не только займы банков и МФО, но и все остальные категории долгов: штрафы ГИБДД, налоговые недоимки, неуплаченные алименты, задолженность по ЖКХ и услугам связи. Вряд ли можно ожидать, что за короткий срок ФНС, ФССП, бюро кредитных историй, банки и МФО смогут наладить бесперебойный обмен информацией. Поэтому на первом, установочном этапе использования единого лимита, «технический овердрафт» неизбежен.

И опять «вопрос с последней парты», от коллекторов - как быть с заемщиками, которым дали денег больше, чем положено? В пределах какой суммы будет разрешено будет взыскивать просроченный долг?

Эти вопросы пока риторические, но далеко не праздные. У отрасли уже сейчас достаточно проблем процедурного характера, возникших после вступления в силу 230-ФЗ, в котором, как предполагалось, тоже должны быть учтены мнения операторов рынка. Спустя полгода с начала действия закона профсообщество находится в постоянной переписке с Минюстом, ФССП, Роструда и другими ведомствами, пытаясь внести ясность в массу спорных моментов, начиная с количества разрешенных коммуникаций с клиентом и заканчивая трактовкой юридических терминов закона.

Прежде чем сажать потребителя на жесткую кредитную диету, стоит проконсультироваться с врачом, т.е. с теми, кто будет непосредственно иметь дело с последствиями этого нового рецепта по финансовому оздоровлению народных масс.

Россия > Финансы, банки > bankir.ru, 5 июля 2017 > № 2232889 Владислав Лысенко


Россия > Финансы, банки > regnum.ru, 3 июня 2017 > № 2471497 Владислав Мартынов

Член наблюдательного совета блокчейн-платформы Ethereum рассказал в интервью ТАСС о том, как эта технология может привлечь инвесторов, вывести Россию на первое место в мире и бороться с терроризмом

Одной из основных тем Петербургского международного экономического форума (ПМЭФ) в этом году стала цифровая экономика. В ходе дискуссий многие участники отмечали, что создание экосистемы, в которой данные в цифровом виде станут ключевым фактором экономики и социальной сферы, невозможно на базе традиционных IT. Нужны новые, прорывные технологии, среди которых одной из самых перспективных называют технологию распределенных реестров (блокчейн).

Основатель одной из крупнейших в мире блокчейн-платформы Ethereum (Эфириум) Виталик Бутерин и член наблюдательного совета Ethereum Владислав Мартынов участвовали в панельной дискуссии о перспективах блокчейна и приняли участие в закрытой встрече с Владимиром Путиным. По итогам разработчики сформулировали послание российской власти о блокчейне, в котором предложили свое видение необходимых для внедрения мероприятий. О том, что не вошло в текст обращения, ТАСС поговорил с Владиславом Мартыновым.

- Вы вчера участвовали во встрече бизнеса с Президентом РФ Владимиром Путиным. Как вы оцениваете итоги встречи, удалось ли побеседовать с главой государства?

- Президент положительно оценил возможности, которые представляет платформа Ethereum для развития цифровой экономики в России. Он спросил, с кем мы уже работаем в России и посоветовал начать переговоры с несколькими министерствами и ведомствами. На наш взгляд, это очень позитивный сигнал. Российская власть на самом высшем уровне оценила перспективы цифровой экономики. Вся повестка ПМЭФ была пропитана этой темой, она поднималась на пленарном заседании главы государства. И сам факт встречи президента с Ethereum внушает массу оптимизма и говорит о том, что российское правительство действительно мыслит прогрессивно.

- В массовом сознании биткойн и блокчейн - это практически одно и то же. Как создатель Эфириума вы согласны с таким обобщением?

- Говоря об Эфириуме, мы не говорим о криптовалюте. Собственно, самый первый блокчейн создавался как база для биткойна, являвшегося конечной целью его создателей. Они хотели изобрести и использовать аналог традиционных "фиатных" (признанных законом – Прим. ТАСС) денег, и блокчейн стал способом это реализовать. Мы задумывали Эфриум как блокчейн-технологию, которая может применяться в практически неограниченном количестве сфер, услуг и проектов, что сильно изменит деловой ландшафт. У нас также существует своя валюта, эфир – но он носит характер инвестиционного актива, позволяющего развивать нашу экосистему.

- Считается, что одним из препятствия внедрения блокчейн в России является низкий уровень финансовой грамотности и, как следствие, понимания, зачем это вообще нужно. А вы можете объяснить далеким от IT людям, что такое блокчейн, как он работает и зачем он нужен?

Говоря упрощенным техническим языком, блокчейн это технология которая позволяет создавать и исполнять программный код в децентрализованной сети компьютеров

Создатели блокчейн-платформ заключают с пользователями компьютеров своего рода виртуальный договор: "Ребята, чтобы наша технология работала, нам нужно по чуть-чуть вычислительной мощности от каждого из вас. За это вам будет начисляться какое-то количество виртуальной валюты, с помощью которой вы сможете проводить взаиморасчеты без посредников и надежно ". И люди включились в эту систему, которая приобретает все более серьезный вид и масштаб.

Возникли новые переделы этой идеи. Появился эфириум – мы его создали, предложив использовать блокчейн-технологию не только и не столько для взаиморасчетов, но как операционную систему для написания программного кода, приложений и сервисов для решения большого спектра задач. Достаточно запрограммировать определенный алгоритм, который называется сейчас умный-контракт.

- Давайте попробуем объяснить, что это такое и почему нужно это вводить в повседневный оборот, или хотя бы держать в голове, что есть такая вещь и она будет развиваться?

- Смарт-контракт это автоматизация юридически значимых действий, исключающая риски "человеческого фактора". Представьте, как может измениться экономика, эффективность государственного управления, конкурентоспособность бизнеса, если их минимизировать. Потенциал этих изменений сопоставим с интернет-технологиями, которые начали появляться 25 лет назад. Интернет первым "разглядели" и "застолбили" в США, и это придало их экономике совершенно новый импульс, вывело их на уровень, который большинству стран догонять и догонять. Сейчас у нас есть время стать первыми, и есть смысл воспользоваться этим преимуществом, пока оно у нас есть.

Внедрение блокчейн-технологий высвободит огромные ресурсы, если говорить о государстве. Сейчас централизованная инфраструктура требует гигантских инвестиций, чтобы ее построить и поддерживать. А распределив часть нагрузки на свободные компьютерные мощности миллионов пользователей сети, высвобождаемые бюджетные и человеческие ресурсы можно будет использовать более эффективно.

На уровне как бизнеса, так и физлиц важно то, что перевод бизнес-процессов, вплоть до простейших транзакций вроде оплаты покупки в интернете на блокчейн-технологию, в разы снижает число посредников, услуги которых, увеличивают конечную стоимость продукта. Не надо к нотариусу идти и заверять документы, чтобы передать свою квартиру, все это будет делаться быстро, просто, но при этом с высокой надежностью.

Прозрачность бизнеса и управления не просто повысится: делать что-то непрозрачно станет просто невозможно. Если на этикетке в магазине написано, что курица зернового откорма – значит, так оно и есть. Зерно, выращенное там-то, хранившееся там-то, было скормлено именно этой партии кур.

Или например, контроль за миграцией. Если у людей будет идентификатор на блокчейне, контролировать перемещение станет значительно проще. И это значит, что документооборот ускорится.

- Позавчера на пленарной сессии говорилось о защите интеллектуальной собственности…

- Любые материальные и нематериальные активы, если они зафиксированы в блокчейн-базе, будут стопроцентно защищены от каких-либо махинаций, манипуляций и рейдерских захватов. Если это все в блокчейн, никто и ничто в мире не сможет на глазах у миллионов человек подменить документы – будь то оплата сотовой связи, торговая сделка, госконтракт или выборный бюллетень.

Cнижение расходов на госуправление позволит перераспределить высвобождающиеся средства в пользу социальной сферы, потом еще куда-то.

- А с людьми что будет?

- А сколько юристов у нас по призванию, и сколько "потому что папа сказал"? Они смогут наконец стать теми, кем мечтали - переучившись за счет тех же самых высвобождаемых ресурсов. Качество их жизни станет в разы лучше.

Но, кроме этого, мы должны думать о том, что будет в России через пять лет. Мы хотим остаться на задворках? Вряд ли - все хотят видеть страну высокотехнологичной державой, мировым лидером. Это можно сделать за счет начала использования новейшей технологии на раннем этапе, которое создаст очевидное конкурентное преимущество. Мы можем уже сейчас начать готовить программистов в наших университетах с прицелом, что они будут самые лучшие в архитектуре блокчейн, и через 3-4 года, когда спрос на такого рода разработчиков, будет расти, мы можем стать мировым центром экспертизы по блокчейн. Во всем мире поймут, что, если хочешь самого крутого специалиста, архитектора, программиста по блокчейн, то езжай в Россию.

Еще один немаловажный фактор – финансовая независимость. Сейчас мы зависим от свифта (SWIFT - международная межбанковская система передачи информации и совершения платежей - Прим. ТАСС), от глобальных платежных структур. Имея свой "крипторубль" и абсолютно новую глобальную систему взаиморасчетов, аналогичной той, о строительстве которой сейчас думает Китай, зависеть будем меньше. Кстати это пока очень сырая и спекулятивная идея. Большой шанс, что будет просто какая-нибудь система, которая сидит на какой-то биткойн-ферме.

- Как технология может повысить прозрачность?

- Все финансово-хозяйственные транзакции будут в цифре. И это означает, что в принципе государственные ассигнования, выделяемые из бюджета на разные национальные проекты будут помечаться определенным электронным маркером. И таким образом через всю систему, через всю цепочку финансово-хозяйственных расчетов, вплоть до выплаты зарплаты сотруднику, который работал на проекте строительства моста, финансирование которого велось с использованием бюджетных средств, можно проследить, как эти деньги использовались, кому куда и на каком основании они пошли.

- С точки зрения инвестиционного климата выглядит неплохо.

- Для зарубежных инвесторов это очень сильный тезис. Если у нас госзаказы будут распределяться через блокчейн, я тоже не понимаю, как нас будут обвинять в коррупции. Если мы говорим, что у нас и система выборов работает на блокчейне, я сомневаюсь, что западная пресса сможет обвинять нас в манипуляциях с выборами. Это очень сильная история.

Если у нас через три-четыре года появится в России центр экспертизы по блокчейн, пойдет большой поток инвестиций в Россию, в эти стартапы и компании. Будет ли он через ICO (Initial Coin Offering – первичное размещение криптовалюты на криптобирже – Прим. ТАСС) или за счет венчурных инвесторов, не так важно. Главное, в России будет развиваться экосистема по новой совершенно технологии. Хотя я уверен, что легализация ICO поможет решить одну из насущных проблем российских стартапов — проблему нехватки инвестиций. Это намного эффективнее, с моей точки зрения, чем прямое госфинансирование развития инновационной экономики.

- Главное, чтобы не увозили.

- Да, есть спекуляция, что опытные специалисты будут эмигрировать. Есть такой тезис, что, как только все научатся что-то делать, они уедут в Америку. Не уедут - особенно когда будет понятно, что государственная политика открыта к блокчейн. К нам еще приезжать будут. У нас очень много крутых математиков, университеты выпускают классных специалистов. Большинство победители на математических или программистских олимпиадах – это русские. Они конкурируют с китайцами, но тем не менее пока держат первенство. На этой базе можно построить, если развивать их дальше, большое количество очень классных центров разработки программного обеспечения.

- Что мешает?

- Пока мешает, что люди до конца не понимают, как эту технологию использовать, недопонимают потенциал. Плюс пугает необходимость переучиваться.

- А всем придется? В своем обращении вы пишете о проекте по организации на базе Эфириума голосования членов совета директоров эстонских компаний, акции которых, котируются на NASDAQ (американская биржа, специализирующаяся на акциях высокотехнологичных компаний - Прим. ТАСС). Очевидно, это не совсем "технари". Пользовательский интерфейс системы голосования для них изменился?

- Нет. Есть много способов внедрить технологию. Пользовательский интерфейс может и вовсе не поменяться. Однако, так как это работает на блокчейн, это станет своего рода "Знаком качества", подтверждающим, что возможность манипулировать результатами голосования исключена.

- А если возникает спор по смарт-контракту, куда люди пойдут, в суд? И на что этот суд посмотрит, где договор? Что станет доказательством действительности в цифровом документе?

- Тут есть два аспекта. Во-первых, должно быть законодательство, в котором подобный электронный контракт имеет юридическую силу. Во-вторых, в смарт-контрактах можно запрограммировать наличие субъективного элемента, который по сути является для цифрового контракта “окном в реальный мир”. Через это окно в ситуацию могут включиться юристы и разрешить спор.

- Финансирование терроризма, отмывание денег. Каким образом блокчейн поможет или усложнит задачу государству на этом уровне по этим вопросам?

- Это сложный вопрос. С одной стороны, террористы могут найти способ использовать новую технологию в своих целях. С другой стороны, вся информация на блокчейне прозрачная, можно проанализировать, откуда приходят деньги, куда и кому отправляются. Это даст спецслужбам больше возможности для противодействия терроризму.

- Если все будет прозрачно, как будет защищаться коммерческая тайна или персональные данные?

- Анонимность и конфиденциальность – это разные вещи. Например, есть ключ, по которому человека можно идентифицировать в сети, он открыт. Однако, он не дает доступа к ФИО, фото и другим персональным данным. Правоохранительные органы, анализируя массивы данных таких ключей, смогут видеть агрегированную информацию — сколько в системе подозрительных субъектов, что они делают, как двигаются их средства, но с другой стороны они не будут знать их “в лицо”. Однако, можно будет настроить систему так, чтобы в определенных ситуациях можно было отслеживать их персонально. Например, предусмотреть раскрытие конфиденциальности по санкции прокурора.

- Все перемены в нашем мире либо насаждаются сверху, либо приходят снизу, от гражданской инициативы, опыта, практики. Каким путем нужно идти, чтобы блокчейн стал массовой технологией?

- Блокчейн идет снизу. Это уже серьезная сила, но она пока упирается в стеклянный потолок. Вопрос в том, какие страны первыми откроют этот люк. Надеюсь, что Россия будет одной из первых таких стран.

 Мария Румянцева

Россия > Финансы, банки > regnum.ru, 3 июня 2017 > № 2471497 Владислав Мартынов


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 5 мая 2017 > № 2165337 Владислав Лысенко

Дайте жалобную книгу: у кого искать защиты от коллекторов?

Владислав Лысенко

директор коллекторского агентства «ЦЗ Инвест», член Национальной ассоциации профессиональных коллекторских агентств (НАПКА)

В каких случаях действительно стоит подать официальную жалобу на коллектора и куда такие жалобы имеет смысл направить

Все слышали страшные истории о назойливом внимании коллекторов к должникам. Однако по статистике как официальных органов, так и НАПКА (Национальной ассоциации коллекторов) лишь менее 10% жалоб и обращений граждан становятся основанием для принятия каких-либо мер. Причин несколько: граждане часто жалуются не на тех, не туда, и не на то, что является нарушением.

Совет первый: немедленная идентификация

Каждый заемщик знает, что источником коммуникации по вопросу непогашенного долга может выступать не только коллекторское агентство. Должнику могут звонить (особенно на ранней стадии долга) из внутренней службы взыскания самого кредитора — банка или микрофинансовой организации. Однако часть жалоб от граждан поступает в формате «жалуюсь неизвестно на кого», или «жалуюсь на коллекторов вообще» (а каких именно? из какой организации?), а такие обращения, естественно, малоэффективны.

Поэтому первое, что необходимо сделать гражданину, получившему звонок взыскателя, — уточнить название компании, которую представляет человек на другом конце провода (по закону взыскатели обязаны представляться и не звонить со скрытых номеров, однако нарушения бывают). Если нет возможности узнать название организации — определите хотя бы номера, с которых поступают звонки и сообщения, их можно будет указать в жалобе.

Порядок подачи жалобы и ее рассмотрения будет отличаться в зависимости от того, к какому из этих трех рынков (банки, МФО, коллекторские агентства) относится «ваш» коллектор.

Совет второй: нелегалам — бой

Допустим, название компании-взыскателя у вас есть. Как понять — имеет ли она право вам звонить и на каких основаниях это делает? Многие граждане, не разобравшись, сразу начинают писать жалобы во все инстанции на незаконное взыскание.

«Черный» коллектор или «белый» — понять теперь очень легко. С 1 января 2017 года заниматься взысканием с физлиц имеют право только коллекторские агентства, вошедшие в госреестр. На сайте Федеральной службы судебных приставов в разделе Сервисы есть этот самый госреестр. В него на данный момент входят 116 коллекторских агентств — только они и являются легальными участниками рынка. Кстати, частные лица выступать взыскателями не могут. Звонить вам может только первоначальный кредитор-частное лицо (причем, если долг выше 50 000 рублей, то ограничение количества звонков и другие нормы 230-ФЗ распространяются и на него), продать ваш долг частнику он не может, только коллекторскому агентству в госреестре.

С нелегальными банками столкнуться трудно, а вот проблема нелегальных МФО по-прежнему имеет место, несмотря на контроль этого рынка со стороны Банка России. На сайте регулятора поиск по реестру не очень удобен, можно проверить вашего кредитора, например, по списку на портале Займ.ком. Кроме того, стоит иметь в виду, что по новому закону МФО не имеет право заниматься взысканием чужих долговых портфелей (раньше МФО могли действовать как коллекторские агентства), они могут взыскивать только собственные займы.

Контактировать с нелегальным МФО или коллекторским агентством нет смысла — можно сразу написать жалобу на незаконное взыскание. Это еще не значит, что вам не придется возвращать им долг (если он действительно есть). Если банк лишился лицензии, МФО, выдавшее заем, оказалось нелегальным, а коллекторское агентство не вошло или было исключено из реестра, суд все равно может признать вашу обязанность выплатить, по крайней мере, основное тело долга. Тем более, что долговой портфель со временем может быть продан новым владельцам.

Даже если взыскатель вполне легален, гражданам бывает трудно понять — почему по банковскому долгу (а тем более — по долгу оператору связи, ЖКХ или перед страховой компанией) к ним обращается какая-то неизвестная им компания — коллекторское агентство? Это тоже вызывает поток обращений и жалоб на незаконное взыскание. С 1 января, с момента вступления в силу нового закона 230-ФЗ «О защите прав физлиц при взыскании», все кредиторы (банки и МФО) обязаны информировать гражданина в случае, если их долг передается коллекторам. Однако на старые долги, переданные до 1 января, эта норма не распространяется.

Могу сказать твердо, что «белые» коллекторские агентства никогда не будут контактировать с гражданином без твердых на то юридических оснований, без кредитного договора и других данных, переданных от первоначального кредитора. Но если вы все-таки сомневаетесь — вы имеете право запросить коллекторское агентство предоставить подтверждение таких оснований (обычно это бывает официальное письмо, в котором указан номер договора цессии или агентирования, заключенного между взыскателем и кредитором, и данные вашего кредитного договора). В соответствии с новым законом, агентство обязано ответить вам в течение 30 дней, за нарушение предусмотрены штрафы. Если этого не произошло — это уже более чем надежное основание для жалобы.

Совет третий: самокритика не повредит

А вы уверены, что повод для жалобы вообще есть?

Положительным ответ на этот вопрос является в случае, если собеседник нецензурно выражается, повышает голос, угрожает физической расправой или порчей имущества, пытается вломиться в дом, преследует, разглашает ваши персональные данные и информацию о долге третьим лицам без вашего согласия.

Но часто должники выдают за «угрозы» и «запугивание» рутинное информирование о возможной передаче его дела в суд, начислениях штрафов или ухудшении кредитной истории. Подобные обращения нередки, но смысла не имеют — шанса на рассмотрение жалобы в вашу пользу нет, ведь взыскатель просто выполняет свою работу.

Стоит также помнить, что взыскатель имеет право прийти к вам домой или на работу, не согласовывая заранее время визита (это не является «преследованием»), но не имеет право войти в квартиру без вашего разрешения.

Кроме того, новый закон 230-ФЗ «О защите прав физлиц при взыскании» породил массу спорных поводов для жалоб, поскольку многие его нормы не конкретизированы.

В частности, никто до сих пор не понимает, как правильно толковать понятие «контакт», количество которых ограничено (1 раз в сутки, 2 в неделю, 8 в месяц). Большая часть штрафов, наложенных на коллекторов по новому закону, связана именно с этой статьей. Засчитывается ли контакт, если должник бросил трубку, не выслушав кредитора, или оборвалась связь? Нарушен ли закон, если должник представился не собой, а чужим именем и взыскатель считает, что поговорил с другим? Все эти нормы будут вырабатываться судебной практикой — коллекторские агентства планируют оспаривать слишком жесткие толкования закона вплоть до Верховного суда. Поэтому, наверное, имеет смысл все-таки 1 раз в сутки, 2 раза в неделю и 8 в месяц полноценно выслушать кредитора/взыскателя, не бросая трубок и дав обратную связь — планируете или не планируете платить, когда и почему. А вот если, несмотря на состоявшийся успешный контакт, попытки пообщаться с вами продолжаются, и явно зашкаливают за установленные законом нормы — это повод для жалобы.

Общение взыскателей с третьими лицами само по себе тоже не является незаконным. Они имеют право вежливо поинтересоваться у них вашим местонахождением или попросить связаться с компанией-кредитором, без разглашения подробностей о сумме долга и истории задолженности. Однако требуется ли на такое общение ваше согласие и их, и как это согласие или отсутствие несогласия должны быть выражены — на этот счет в законе три разные позиции, противоречащие друг другу. Поэтому опираться пока, в отсутствие судебной практики, приходится на здравый смысл — были корректны и не назойливы? лишних деталей не рассказывали? Считайте, что все нормально и не плодите бюрократию. Если количество звонков вашим знакомым и коллегам превышает разумные пределы (общение с третьими лицами законом количественно не ограничено), и ваша финансовая история рассказана во всех мыслимых подробностях — имеет смысл написать жалобу.

Совет четвертый: доказать, что «не верблюд»

Еще одна очень частая ситуация, которая вызывает вполне обоснованное возмущение граждан и порождает примерно 30% всех жалоб — это звонки по ошибочным номерам. К сожалению, новый закон не решил эту проблему, одинаково болезненную и для граждан, и для взыскателей.

Представьте, что ваш знакомый (коллега, «лучшая» подруга, сосед по подъезду) или вообще незнакомый человек при оформлении кредита или займа указал ваш телефон как свой контактный. К сожалению, кредиторы не всегда могут проверить такую информацию. Или вы купили сим-карту, которая раньше принадлежала должнику, переехали в его бывшую квартиру. Результат — вам названивают сотрудники коллекторского агентства, по сто раз выслушивают ваши все более эмоциональные объяснения, но номер из базы не удаляют.

Писать жалобу в такой ситуации не очень эффективно — не даст быстрого результата. При проверке выяснится, что коллекторское агентство имело право на звонки, так как контакт указан в договоре кредитования, и разбирательство затянется. Ругаться с операторами колл-центра тоже бессмысленно, как правило, они не имеют полномочий удалять контакты из базы, просто веря абоненту на слово — слишком часто настоящие должники говорят неправду. Проверить, кому принадлежит телефон, обратившись в органы власти или к операторам связи, кредиторы и коллекторы тоже не имеют права, закон не дает им доступа к такой информации.

Поэтому самый быстрый способ (хотя и не самый справедливый по отношению к пострадавшему гражданину) — уточнить у компании, какие документы могут подтвердить вашу непричастность к долгу. Например, справка от мобильного оператора, что этот номер теперь принадлежит вам и тому подобное. После предоставления документального подтверждения звонки прекращаются. Повторяю, это не очень справедливо по отношению к ни в чем не повинному человеку, которого и так замучили звонками. Ему приходится доказывать, что он «не верблюд» из-за недобросовестного должника и несовершенства законодательства, однако этот путь часто оказывается самым быстрым.

Совет пятый: не приукрашивать ситуацию, но показать факты

По итогам рассмотрения 3 700 обращений, поступивших с начала года в Федеральную службу судебных приставов (ФССП), которая отвечает с 1 января за коллекторский рынок, было выписано всего около 70 протоколов об административных нарушениях (в основном это штрафы коллекторским агентствам в госреестре, но досталось также одному банку и двум агентствам, занимавшимся взысканием нелегально).

Правоприменение нового закона 230-ФЗ «О защите прав физлиц при взыскании», за реализацию которого отвечает ФССП, только начинает вырабатываться. Поэтому каждую жалобу ФССП, которое имеет большой опыт работы с недобросовестными должниками, рассматривает крайне тщательно, проводя внеплановые проверки деятельности коллекторских агентств. Кроме того, по новому закону коллекторские агентства обязаны сохранять 100% всех записей переговоров и встреч с должником, и при разборе жалоб эти записи прослушиваются. И при этом часто оказывается, что факты, изложенные в жалобе, не соответствуют действительности.

Соблазн изложить ситуацию в несколько приукрашенном виде (должник с нимбом, коллектор с рогами, хвостом и пахнет серой) преследует многих недобросовестных заемщиков. В результате в СМИ часто попадают фейковые новости о коллекторах, которые взламывают квартиры знаменитостей, насилуют женщин и обижают детей. При ближайшем рассмотрении и при расследовании полиции часто оказывается, что «нападение» инсценировано (как это было с прошлогодним инцидентом в Искитиме), или гражданин имел дела с сомнительными личностями, которых позже назвал «коллекторами» для привлечения внимания прессы. Представители ФССП сейчас уже высказывают идеи о том, что коллекторским агентствам, пережившим проверку из-за неправомерной жалобы, стоит подавать в суд на такого гражданина, и эта практика, видимо, будет развиваться.

Поэтому, несмотря на шумиху в прессе, которая сейчас в большей степени поддерживает права должников, чем кредиторов, не стоит ожидать, что госорганы изначально отнесутся к коллекторам с презумпцией виновности. Запаситесь фактами — сделайте запись переговоров и встреч с взыскателем, скриншоты смс, фотографии поврежденного имущества и тому подобное.

Совет шестой: сначала пусть свои расстреляют

Наши граждане привыкли жаловаться в первую очередь в госорганы, поэтому на каждый «чих» пишут президенту, в Генпрокуратуру и прочие высшие эшелоны, получая в результате довольно формальные ответы и «отфутболивание» жалоб по инстанциям. Конечно, в самых тяжелых случаях без помощи госорганов никак не обойтись. Однако если речь идет не об угрозе жизни и здоровью, а о достаточно технических проблемах взаимодействия с взыскателями или мелком бытовом хамстве (все это вряд ли заинтересует силовые органы), лучше начать с внутренней службы контроля качества самого банка, МФО или коллекторского агентства. А если реакция не последует — обратиться к помощи профсообщества взыскателей.

У Ассоциации российских банков (АРБ) есть финансовый омбудсмен Павел Медведев, который принимает обращения граждан по различным конфликтным вопросам, связанным с банками, в том числе взысканием долгов. Он специализируется в основном на помощи с реструктуризацией долгов и неправильно начисленными штрафами и пени.

По закону все МФО обязаны входить в одну из трех саморегулируемых организаций: СРО «МиР», СРО МФО «Единство» и Союз «Микрофинансовых альянс». Все они так или иначе работают с обращениями граждан (наиболее активно СРО «МиР»). Обращение в СРО может помочь, если речь идет об их участниках, списки которых можно найти на сайтах СРО, там же есть и формы для подачи жалобы. Хотя, к сожалению, не все МФО одинаково лояльно реагируют на требования со стороны своих «саморегуляторов».

Если некорректный звонок вы получили от коллекторского агентства, начать стоит с Национальной ассоциации профессиональных коллекторских агентств (НАПКА). У них на сайте есть сервис «Добро пожаловаться». Это негосударственная организация, что-то вроде профсоюза взыскателей, которая объединяет не весь коллекторский рынок, но самые крупные компании (около 45 из 120 вошедших в госреестр). Во-первых, они отвечают очень быстро — в течение 1-4 дней, гораздо быстрее, чем все госорганы. Во-вторых, в некоторых случаях, когда закон формально не нарушен, но ситуация неправильная, они все равно ее решают. В третьих, они могут помочь быстро идентифицировать, от кого поступают звонки, если у гражданина нет никакой информации, кроме номера телефона, с которого его «долбит» автоинформатор. При подаче жалобы есть возможность приложить файл с записью переговоров, фотографии или другие документы.

Кто-то скажет, что это система «пчелы против меда», но это скорее «хорошие пчелы против плохих пчел», и она-таки помогает в 80% случаев.

Совет седьмой: за тяжелой артиллерией — в органы

Когда ничего не помогает, но вы уверены в своей правоте, настала пора обратиться к регуляторам рынка взыскания. Если это банк или МФО, то жалобу нужно отправлять в Банк России, то есть регулятору банковской отрасли и сферы микрозаймов. На его сайте есть интернет-приемная.

Если коллекторское агентство, на которое вы хотите пожаловаться, очевидно, не входит в НАПКА (список компаний-членов есть на сайте Ассоциации), или ответ НАПКА вас не удовлетворяет — вам прямая дорога к регулятору коллекторского рынка, в Федеральную службу судебных приставов (ФСПП), на сайте которой также есть интернет-приемная и даже работает горячая линия. Они отвечают за соблюдение закона 230-ФЗ «О защите прав физлиц при взыскании», принимают жалобы на всех взыскателей как вошедших в госреестр, так и не вошедших. В настоящее время Банк России и ФССП ведут активные переговоры о том, как наладить совместную работу по жалобам граждан и обмен информацией.

Бывает, что поведение «квазиколлекторов», как их назвал президент, находится так далеко за гранью разумного, что у должника есть основания беспокоиться за свою безопасность. Когда речь идет об открытых угрозах, порче имущества или нанесении иного ущерба, необходимо обратиться в полицию. Если полиция должным образом не среагировала на обращение, оформите обращение в интернет-приемную Генпрокуратуры РФ.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 5 мая 2017 > № 2165337 Владислав Лысенко


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 30 марта 2017 > № 2122369 Владислав Иноземцев

Привычный ответ. Как выстроить диалог в финансовом сообществе

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Курс регулятора на обеспечение максимально льготных условий для работы крупнейших банков остается последовательным и создает на рынке не слишком здоровую обстановку

Во вторник, 28 марта, на очередном съезде Ассоциации российских банков разразился скандал, о чьём приближении можно было судить по событиям предшествующих дней. Канва истории известна: в ответ на публикацию доклада АРБ, существенное место в котором уделено проблеме конкуренции на финансовом рынке, «Альфа-банк» выразил своё несогласие со сделанными в нём выводами о «цинизме, фаворитизме и работе в режиме военных операций» применительно к финансовым регуляторам и приостановил своё членство в Ассоциации. На самом съезде Андрей Костин отнёс к себе фразу о лицах «с доступом в кабинеты», и в связи с этим предложил руководству АРБ «серьёзно задуматься»; Эльвира Набиуллина обозвала банковское объединение «адвокатом плохих банков»; к критике присоединился и Антон Силуанов. Прозвучали и вовсе недопустимые, на мой взгляд, ответные намёки на то, что «некоторые руководители» АРБ оказались никудышными менеджерами, допустив в прошлом банкротство основанных ими банков (если это относилось к главе АРБ Гарегину Тосуняну и его «Технобанку», стоит вспомнить, сколько банков разорилось вместе с ним в 1998 году).

Важнее, однако, иное — а именно масштаб реакции на совершенно разумные, на мой взгляд, размышления авторов представленного съезду документа. Его основная идея сводится к тому, что в России необратимо идет процесс монополизации банковской системы, бенефициарами которого выступают крупнейшие банки страны. Замечу: ни «Альфа», ни «ВТБ» в докладе вообще не были упомянуты — но, видимо, их руководители слишком хорошо понимают, о чем речь. А речь не столько о том, что общее количество банков за десять лет сократилось с 1143 до 575, достаточность капитала упала с 14,9 до 12,7%, а рентабельность активов снизилась с 3,2 до 0,9%; сколько об изменяющемся соотношении между крупными банками, с одной стороны, и всеми остальными — с другой. В 2016 году из 788 млрд рублей совокупной прибыли банков на top-5 (по данным РИА «Новости», ими на 1 января 2017 года являлись Сбербанк, ВТБ, Газпромбанк, ВТБ-24 и Россельхозбанк) пришлось 784 млрд рублей, или 99,5% против 514 из 781 млрд рублей, или 65,8%, в 2014 году.

От себя замечу: даже среди знаменитых массированной помощью государства и регулятора банков Соединенных Штатов в 2015 году (окончательные итоги прошлого года пока ещё не подведены) на top-5 банков (JPMorganChase, Bank of America, Citigroup, Wells Fargo и U. S. Bancorp) пришлось $62,8 млрд прибыли из общего показателя для американского банковского сектора в $163,6 млрд (подробнее здесь), или 38,4%. Правительство и Банк России предпринимают жесткие действия по «отсеканию» даже средних банков от дешевого фондирования, увеличивая порог по величине капитала, позволяющей оперировать средствами бюджета и социальных фондов (при этом, о чём также говорится в докладе, Казначейство своим указанием повысило его с 25 до 250 (!) млрд рублей, сократив число «допущенных» банков до 7). Подобные же ограничения коснулись работы со средствами госкорпораций, «стратегически значимых» компаний, фондов развития ЖКХ, АИЖК, и других структур; изменен порядок выдачи гарантий перед Федеральной налоговой службой, и т. д.

Банк России декларирует стремление сокращать риски в работе с бюджетными и «приравненными к ним» средствами, но в то же время следует заметить, что осознанная поддержка крупных банков обходится недёшево. Вспомним классический пример «Банка Москвы», на спасение которого ВТБ получил в 2011 году 295 млрд рублей под 0,5% годовых на 10 лет. Может быть, кредит перепал и без «захода в кабинет», но на момент выдачи он равнялся $10,58 млрд, а к моменту возврата (и то, если рубль не будет дешеветь в следующие четыре года — $5,17 млрд), и он помог ВТБ пережить тяжёлые времена (зато активы самого «Банка Москвы» за прошлый год сократились на 61,6% . При этом Группа ВТБ, глава которой вчера был так возмущён, получила в 2015 году субординированные займы по линии ЦБ и АСВ на 255,8 млрд рублей, а «Альфа-банк» — на 62,8 млрд рублей. К тому же Банк России оказывается не таким уж разборчивым, когда дело доходит до санации банков (недавно с критическими замечаниями выступило даже международное рейтинговое агентство S&P ): например, для спасения банка «Советский» весной 2016 года был выбран «Татфондбанк», лицензию которого ЦБ отозвал 3 марта текущего года, а для банка «Солидарность» в 2014 году нашли Пробизнесбанк, с треском обанкротившийся в августе 2015-го. Относительно небольшие банки «уходят с рынка» с куда меньшими потерями для акционеров и клиентов — причём не только в абсолютном выражении, но и в отношении к собственному капиталу.

Тесные связи, существующие у руководства крупнейших банков России с представителями регулятора и высокопоставленными чиновниками, давно не являются секретом. В конце прошлого года «Газпромбанку», выступившему организатором выпуска облигаций «Роснефти» на сумму до 1 трлн рублей, удалось тут же внести их в ломбардный список ЦБ и получить до 600 млрд рублей, которые, судя по всему, и пошли на «приватизацию» «Роснефти». ВТБ-Капитал и Сбербанк CIB получили из бюджета 3,6 млрд рублей за организацию сделок по приватизации пакетов «Башнефти» и «Алроса» (причём первая довольно печально закончилась для министра экономики Алексея Улюкаева). Тесная «связка» между банкирами и руководством ЦБ сложилась и у «Альфа-банка». Стоит вспомнить «санацию» банка «Балтийский» на рубеже 2014 и 2015 годов, на которую «Альфа-банк» получил от АСВ 57,4 млрд рублей под те же 0,5% на 10 лет, и в результате которой полный контроль над «Балтийским» с его разветвленной сетью филиалов и ликвидной недвижимостью во всём северо-западном регионе перешёл к «Альфе» фактически за счёт ЦБ.

Я не исключаю, что в докладе АСБ к очередному съезду могли встретиться формулировки, которые показались обидными и несправедливыми кому-то в Банке России. Мало кто готов сегодня утверждать, что ЦБ проводит неверную политику в сфере борьбы с инфляцией или поддержания макроэкономической стабильности. Переход к плавающему курсу рубля в конце 2014 г. стал самой эффективной антикризисной мерой, которая была предпринята в стране за последние годы. Политика таргетирования инфляции обеспечила снижение её ниже 5% впервые в истории новой России. Но это не отменяет того, что курс регулятора на обеспечение максимально льготных условий для работы крупнейших — и прежде всего государственных — банков остается весьма последовательным и создает на рынке не слишком здоровую обстановку.

Да, внимание регулятора к «системообразующим банкам» понятно: если кто-то из них столкнётся с трудностями, эффект почувствуют все. Однако это не значит, что прибыльность государственных финансовых структур должна обеспечиваться оттоком активов из остальных банков. Потому что, спасая «основу» системы, можно лишиться её самой, если процессы «очищения» будут продолжаться теми темпами, которые были набраны в течение двух последних лет. Сегодня совокупные активы пяти крупнейших банков Российской Федерации составляют 44,2 трлн рублей, или 51,5% ВВП страны; в США же соответствующий показатель — $7,32 трлн, или 38,7% ВВП. Если посмотреть более широко, то средние активы каждого из 575 российских банков равняются 0,16% ВВП, а каждого из 12 500 американских — 0,007% ВВП; более того: средние активы российского банка в абсолютном значении (139,2 млрд рублей, или $2,44 млрд) превышали средние активы американского ($1,32 млрд) без малого вдвое. Не выступая в защиту «плохих банков», я риску высказать мнение о том, что Банку России требуется упростить (пусть и под более пристальным контролем — возможно, на условиях вхождения того же АСВ в их капитал) доступ средних и мелких банков к фондированию (как это давно сделано в Америке), так как многие из нынешних условий (например, увязка ставки привлечения депозитов со средней, которую предлагают top-10 российских банков) делают средний и мелкий банковский бизнес нерентабельным.

На мой взгляд, российская банковская система требует реформирования и развития. Самый привычный у нас в стране ответ чиновника гражданину, предпринимателю или представителю общественной организации хорошо известен — это намек на то, что его позиция маргинальна; что власть лучше него знает, что нужно делать; ну и, конечно, указание на то, что за ним стоят «известные силы», как правило, препятствующие нашему движению вперед. Честно говоря, не хочется, чтобы диалог в финансовом сообществе шел именно в таком стиле. Проблема честной конкуренции стоит тут не менее остро, чем в российской экономике в целом — и это стоит признать, а вместо обмена обвинениями в фаворитизме и предвзятости совместно приступить к их искоренению.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 30 марта 2017 > № 2122369 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 31 октября 2016 > № 1953976 Владислав Иноземцев

Тщетные надежды. Может ли рубль стать одной из резервных валют

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Уже более 70 лет мир живет с единой глобальной валютой — американским долларом. До того как сложилась эта система, похожим было значение британского фунта. И поскольку эти государства в свое время были крупнейшими глобальными игроками, представление о том, что широко используемая в международных расчетах и резервах валюта — признак великой державы, укоренилось в сознании российской политической элиты. Считается, видимо, что этот статус позволяет достичь «высшей степени» суверенитета, и потому разговоры о том, что рубль должен стать одной из резервных валют, ведутся уже давно.

Одно время считалось, что этот статус придет сам собой, если рубль станет свободно конвертируемой валютой. Владимир Путин в Послании Федеральному собранию в 2003 году ставил задачу — «достижение полной конвертируемости рубля — конвертируемости не только внутренней, но и внешней; не только по текущим, но и по капитальным операциям», обещал гражданам, что «собираясь в дорогу за пределы России, достаточно [будет] взять с собой паспорт и российские рубли». В некоторой степени результат достигнут: сегодня в большинстве европейских столиц можно поменять рубли на местную валюту (курс не очень привлекательный, но все же). Однако в безналичном обороте рубль остается маргинальной валютой: в конце 2015 года на форексе он выступал в качестве одной из сторон лишь в 1,6% трансакций (совсем немного уступая… шведской кроне), тогда как на американский и канадский доллары, евро, британский фунт, швейцарский франк и иену (то есть валюты главных рыночных экономик) приходилось 169,0% — в 100 с лишним раз больше (совокупный показатель в статистике валютных операций составляет 200%, а не 100%).

Позже чиновники пришли к мнению, что рубль станет востребованным, если на него можно будет что-то купить, — и возникла идея продажи основных российских экспортных товаров за рубли. Идея довольно странная: нужно еще объяснить, почему валюта США, страны, обеспечивающей 7,9% глобального экспорта, занимает 64,0% в резервах центробанков, а валюта России, на которую в максимуме (2013-й) приходилось 3,1% глобальных экспортных поставок, почти никому из центральных банкиров (по крайней мере за пределами постсоветского пространства) неизвестна, как и валюта Китая, хотя он с 2009 года является крупнейшим экспортером в мире и превосходит США по этому показателю почти в 1,5 раза. И все же время от времени снова ставится задача перейти в торговле нефтью на рубли.

На мой взгляд, проблема в другом. Рубль нельзя сделать мировой валютой через наращивание номинированных в нем экспортно-импортных операций. Если экспортные российские товары решено будет «отпускать» в чужие руки за рубли, изменится лишь субъект конвертации: сегодня иностранный покупатель платит российской компании доллары или евро, а та уже продает выручку на бирже за рубли, завтра иностранный контрагент заведет на счет своей российской «дочки» валюту, продаст ее за рубли и перечислит их российским нефтяникам. Никто не будет аккумулировать рубли даже на несколько дней, не то что формировать из них резервы нацбанков. Причина высокого спроса на валюты развитых стран не в том, что у них много товаров, которые за эти валюты продаются, а в том, что именно в них сделано наибольшее количество долгов.

На лицевой стороне американского доллара написано: «This note is a legal tender for all debts, public and private». Когда начинается экономический кризис, даже если он, как в 2008-м, стартует в США, доллар укрепляется: все заемщики мира стремятся выйти из рискованных активов в доллар, чтобы иметь возможность рассчитаться по кредитам. Именно долг, номинированный в той или иной валюте, делает ее ценной, так как порождает устойчивый спрос на нее. Центробанки потому и формируют резервы в долларах и евро, что именно в них берут займы корпорации и банки их собственных стран, и в случае необходимости центробанк может выступить «кредитором последней инстанции». Поэтому популярность той или иной резервной валюты определяется лишь двумя факторами: масштабом привлечения частным сектором средств в ней и частотой объявления дефолтов по государственным обязательствам. Деньги, в которых никто никому не должен, не имеют самостоятельной ценности: в лучшем случае они дают возможность купить за них «настоящие деньги» по устойчивому курсу.

Если взглянуть на ситуацию под таким углом зрения, окажется, что Россия в последние годы делала все, чтобы рубль не стал резервной валютой. Российские компании, а с недавних пор и правительство занимали и занимают на мировых рынках вовсе не в рублях. Внутренние заимствования (на рынке которых могут играть и иностранные инвесторы, как это, например, происходило накануне 1998 года) сегодня невелики: если на 1 января 1998-го номинал обращавшихся ГКО составлял 272 трлн рублей (неденоминированных), или 14% ВВП, то сейчас этот рынок недотягивает до 5,9 трлн рублей, или 7% ВВП. Российские компании и банки находят все более экзотические виды привлечения денег, размещая облигации даже в юанях, но выпуск обращающихся на международном рынке облигаций в рублях не практикуется. Между тем соответствующие операции — это хорошо отлаженная практика, свидетельствующая в том числе и о самоуважении властей той или иной страны. В какой валюте размещены суверенные бонды, например, Польши или Чехии? На 75% и 84% соответственно в злотых и кронах, что эквивалентно €155,9 млрд и €51,1 млрд. В чем занимает Бразилия? В реалах: в них номинировано 74% суверенного долга страны, несмотря на то что в Латинской Америке доллар всегда считался единственной надежной валютой. Практически такая же ситуация и в ЮАР, где основная часть внешнего долга номинирована в рандах. Да и почему доля евро в международных резервах к 2009 году оказалась в 1,8 раза больше, чем суммарная доля немецкой марки и французского франка в 1998-м, если не из-за того, что за 10 лет именно в евро была номинирована большая часть новых корпоративных облигаций? И лишь «встававшая с колен» Россия не пыталась использовать десятилетие стабильного рубля, чтобы сформировать рынок международных рублевых бондов.

Я вовсе не призываю к тому, чтобы превратить рубль в «новый доллар». Это невозможно, а если принять во внимание экономические воззрения президентских советников, даже опасно: ведь только очевидная угроза катастрофического обесценения национальной валюты удерживает руководство страны от наращивания эмиссии. Я просто хочу привлечь внимание к тем тщетным надеждам, к той очевидной подмене понятий и к тому теоретическому уровню, на котором идет дискуссия о «конвертируемом рубле» — дискуссия непрофессиональная и затрагивающая задачу, в выполнении которой лично я не вижу никакой нужды…

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 31 октября 2016 > № 1953976 Владислав Иноземцев


Казахстан > Финансы, банки > kapital.kz, 22 сентября 2016 > № 1905006 Владислав Ли

Владислав Ли: Сейчас никто не хочет идти в бизнес

Глава БЦК о банковской сфере и новой для себя роли депутата маслихата Алматы

Любая экономика не может развиваться без передового банковского сектора. В самые тучные годы доля казахстанских банков занимала порядка 50% в ВВП страны. При этом отечественные фининституты сохраняли в течение долгого времени место технологических лидеров. Сегодня этот сектор испытывает значительные трудности, и, вероятно, преодолеть их только усилиями самих банков и их собственников вряд ли удастся.

Деловой еженедельник «Капитал.kz» продолжает серию публикаций с известными банкирами о том, как можно преодолеть кризис и помочь «задышать» экономике. Корреспондент нашего издания встретился с Владиславом Ли, главой Банка ЦентрКредит, чтобы обсудить эти и многие другие вопросы, а также узнать, почему он решил взять на себя дополнительно общественную нагрузку в качестве депутата в маслихате Алматы.

О банковском секторе

- Владислав Сединович, каково развитие банковского сектора по итогам первого полугодия? Есть ли ощущение, что дно уже достигнуто?

- Как вы видите, рост в экономике по итогам первого полугодия составил 0,1%. Но, если посмотреть на цифры, у нас ВВП в долларовом выражении сократился, сегодня он составляет порядка $130 млрд. И, если в 2013 году ВВП на душу населения составлял больше 13 000 долларов, в этом году после двух девальваций он не превышает 7000 долларов. С другой стороны, опять же благодаря девальвации, проведенной в прошлом году, в бюджете появились излишки, и в этом году они составили 800 млрд тенге. Этот эффект, как я упоминал, связан с изменением курса, с ужесточением налогового администрирования. Но я даже не знаю, хорошо это или плохо. Для текущего года хорошо, но с точки зрения долгосрочного развития, понятно, что компании в кризис вынуждены больше платить, в конечном итоге это сказывается на их финансовой устойчивости, стабильном развитии и т.д. Здесь я опасаюсь, как бы за этим всплеском 2017 год не стал хуже, чем нынешний год.

Очевидно, что в таких условиях и банковский сектор чувствует себя не слишком хорошо. Наверняка вы видели официальные данные. На рынке наблюдается падение ссудного портфеля по банковскому сектору, а тот небольшой рост связан, прежде всего, с учетом корректировки на курс. В итоге последние два года происходит стагнация кредитного рынка. Хотя остаются лидеры, которые продолжают наращивать этот показатель, но есть и игроки, которые выбрали консервативный подход, и сейчас очень аккуратно кредитуют.

Что касается нашего банка, если брать фактические цифры с начала года – у нас снижение составило 7%.

- Для реанимации кредитного рынка и, как следствие, возобновления роста экономики нужен эффективный банковский сектор. Но в последние годы он стал лишь проводником государственных программ…

- Действительно, до 2008 года надулся пузырь на рынке недвижимости, который привел к появлению переоцененных активов, которые так и остались на балансах банков. И, к сожалению, за последние 8 лет эта проблема системно так и не решилась. Да, были отдельные решения по некоторым банкам в части реструктуризации, «вычищения» этих активов, но системно, повторюсь, этот вопрос не решился. Ситуацию усугубили девальвации, проведенные в 2014, 2015 годах. И сейчас уровень валютных кредитов все еще остается значительным, в среднем по сектору он составляет порядка 45%. В некоторых банках эта цифра превышает 60%, в некоторых – ниже 30%. Но эти факторы все еще создают серьезные проблемы для банков. Наверное, силами самих банков и самих акционеров фининститутов эту проблему не решить. На прошедшем заседании правительства г-н Акишев (глава Национального банка – прим. авт.) озвучил, что будет предоставлена программа по восстановлению банковского сектора, и, возможно, потребуется помощь государства. Это заявление очень обнадеживает.

К тому же в Казахстане все еще слишком много банков. Это мнение высказывалось и раньше. Если вы помните, при Кайрате Келимбетове (экс-глава Нацбанка – прим. авт.) была принята программа о повышении минимального капитала до 100 млрд тенге. Это в итоге должно было стимулировать консолидацию в банковской сфере. И если рассмотреть примеры других государств, экономика которых не превышает $200 млрд, то у них на рынке работает не больше двух-трех банков. Например, даже на такую развитую экономику, как Южная Корея, при объеме ВВП свыше $2 трлн, приходится всего четыре крупных коммерческих банка. Поэтому для реформирования банковского сектора необходима консолидация – это естественный процесс. И роль государства в этом процессе могла бы быть более активной. Например, оно могло бы стимулировать этот процесс, предоставляя какие-то преференции банкам, которые консолидируются, в том числе и через поддержку капитала. И уже пора перестать надеяться на то, что на рынок придут иностранные игроки. Инвестиции осуществляются во времена роста, а в период стагнации экономики их делать никто не хочет. К тому же мы видели, что многие иностранные игроки и вовсе ушли с рынка.

Но вы правы, для того чтобы экономика «задышала», нужна эффективная банковская система. Иначе говоря, необходимо эффективное посредничество между заемщиками и вкладчиками. И здесь нельзя недооценивать роль банков. В этом плане я согласен с Умут Болатхановной (Шаяхметова, глава Народного банка – прим. авт.), что банки очень многое сделали для экономики страны. И никаких государственных инвестиций не хватило бы в предыдущие годы для того, чтобы поднять экономику. Начиная с 2000-х годов она росла двузначными цифрами и вклад банковской системы в ВВП был порядка 50%.

Конечно, были и ошибки. Но ошибаются не только в Казахстане, но и в других странах. И эти примеры имеются по всему миру, даже если вспомнить о системе субстандартных ипотечных кредитов в США, которая в итоге привела к мировому финансовому кризису. Конечно, хотелось бы избежать этих ошибок, это, скорее, философский вопрос... Но наша банковская система получила колоссальный урок, она должна возмужать, научиться преодолевать проблемы.

- Да, теперь всем приходится жить в этой новой нормальности. Какова новая роль банков в этих условиях?

- Сегодня наметилась такая ненормальная тенденция – считается, что банки большие, богатые и могут пойти навстречу заемщикам – простить кредит. Но всегда надо помнить, что на другом конце есть вкладчики, перед которыми мы также несем ответственность – не только финансовые, но и социальные обязательства.

К тому же, когда мы получаем деньги от наших вкладчиков и за счет них выдаем кредиты, эта процентная маржа ограничена. А ведь банки несут большие расходы. Это и персонал, который должен быть квалифицированным и мотивированным. Второе – инфраструктура – это сеть офисов, компьютерные технологии, каналы удаленного доступа, не говоря уже о защите от мошеннических действий. Плюс третий аспект – это управление рисками. На пороге переход к стандартам Базель III и МСФО (IFRS) 9 с более жесткими требованиями в отношении создания банками провизий по кредитам. Это тоже колоссальные расходы.

К вопросу о том, что сегодня банки также являются агентами государства, но помимо госпрограмм государство возлагает на банки и другие поручения. Среди них и осуществление валютного контроля, борьба с отмыванием денег и противодействие финансированию терроризма. Издержки, которые сопутствуют банковскому бизнесу, очень большие. И те, кто думает, что банковский бизнес достаточно простой, очень глубоко ошибается. Поэтому всегда нужно помнить, что есть две стороны медали.

- Вот как раз вторая сторона – NPL (проблемные займы). Будет ли рост этих займов?

- Не исключаю такое развитие событий. Рост будет происходить из-за высокой доли валютных кредитов в портфеле. Безусловно, у нас есть ограничения регулятора на уровне 10%, но в то же время Нацбанк допускает отнесение NPL на фонды стрессовых активов, которые банки создают. Но надо понимать, что на этом работа банков с этими проблемными активами не заканчивается и проводятся дальнейшие мероприятия по погашению.

- Но бесконечно сидеть без кредитования тоже невозможно, будут ли в связи с этим банки снижать ставки по депозитам?

- Это вопрос конкурентной среды. Крупные банки, я думаю, будут снижать. Более мелкие банки, у которых ограничена клиентская база, будут какое-то время предоставлять более высокие ставки. Но они также вынуждены будут выдать эти деньги под высокие ставки или в рискованные компании. И здесь вопрос не только в том, чтобы выдать кредиты, но и в том, чтобы вернуть их.

В целом, на мой взгляд, все будет зависеть от степени долларизации вкладов. Если в 2017 году мы достигнем уровня 50% на 50% по вкладам в тенге и иностранной валюте, это создаст предпосылки для снижения ставок. В целом, я думаю, пик неприятностей мы пройдем уже в этом году. И в 2017 году будет лучше, а в 2018 году – еще лучше. Во-первых, «Кашаган» запустится, ТШО заявил о введении третьей очереди. Эти крупные проекты дадут дополнительные финансовые потоки для страны.

- Меня все же волнует вопрос кредитования. Очевидно, что в период стагнации многие предприятия не спешат в банки за кредитами. Есть ли сегодня потребность в кредитах у казахстанского бизнеса?

- Потребность в кредитах есть всегда, сегодня тоже. Другой вопрос, что ставки по кредитам очень высокие и это связано с высокой стоимостью денег на рынке. Понятно, что население не убедишь только лозунгами держать свои сбережения в национальной валюте. Для этого должны работать экономические мотиваторы и, прежде всего, экономический интерес в виде достаточно высокой процентной ставки, которая закрывает риски колебания курса тенге к доллару.

За последние 6 месяцев мы видим, как население конвертирует свои долларовые вклады в тенговые. На это влияют два фактора: прежде всего, относительная стабилизация тенге по отношению к доллару и, второй, мотивирующая процентная ставка в 14% по тенговым депозитам. Это постепенно возвращает экономику к тенге. Если у нас до марта уровень вкладов доходил до 90% в долларах, то сегодня он снизился на 10%. На примере нашего банка, если в марте у нас на тенговых депозитах население хранило 88 млрд тенге, то на сегодняшний день эта сумма увеличилась почти вдвое – до 154 млрд тенге. Это произошло за счет того, что вкладчики начали конвертировать свои иностранные вклады в тенговые.

Тенговая ликвидность появится тогда, когда вклады населения достигнут, как я говорил, хотя бы уровня 50/50. Это в итоге откроет предпосылки для снижения ставок по кредитам. Хотя мы видим, что регулятор уже выстраивает такую политику. На прошлой неделе он выпустил ноты НБ РК на один год с доходностью 12%. Такими шагами Нацбанк демонстрирует, что потенциал для снижения стоимости фондирования есть. Плюс в июле текущего года была снижена базовая ставка НБ РК на 2%. В октябре, мы полагаем, эта тенденция продолжится. Соответственно, после снижения базовой ставки все остальные ставки будут уменьшаться. Пока же этого не происходит, роль государства очень велика. Оно много помогает бизнесу путем субсидирования процентных ставок, предоставления дешевых кредитов в рамках фонда «Даму» для МСБ, обрабатывающей промышленности. Именно эти кредиты и поддерживают на плаву тот живой бизнес, который у нас есть сегодня.

В целом, я думаю, что в кризисное время такие программы и дают импульс для оживления экономики. Ведь если в период стагнации все время ужиматься, то в итоге эта спираль экономии приведет к подавлению экономики. В периоды стагнации нужно увеличивать государственные расходы, что сейчас и делает наше правительство. Это могут быть не только госпрограммы, но и финансирование развития инфраструктуры, что приводит к созданию рабочих мест. Представьте, в Алматы на сегодняшний день изношенность теплосетей составляет 60%, а еще 5 лет назад эта цифра превышала 70%. За 5 лет государству удалось модернизировать часть теплоснабжения Алматы. Именно такие проекты и стимулируют экономику.

- Помимо финансовой поддержки, что еще нужно бизнесу, чтобы он развивался?

- На мой взгляд, государство должно создавать стимулы, для того чтобы молодые люди хотели открывать свой бизнес. Я помню, в 90-х годах никто не хотел идти на государственную службу. Тогда президент едва не силком заставлял бизнесменов идти на госслужбу. А сейчас никто не хочет идти в бизнес. Поэтому государство должно вырабатывать такие условия и создавать стимулы для бизнеса.

Мне кажется, если человек учится проявлять заботу сначала по отношению к себе, к своей семье, он таким образом становится способен позаботиться и о своем государстве, такую последовательность я считаю логичной и правильной.

- И все же вернемся к вопросу ликвидности. Способны ли безотзывные депозиты помочь банкам?

- Это одна из мер, которая необходима для обеспечения финансовой стабильности. Мы сами с этим столкнулись в 2014 году, когда произошла СМС-атака на три финансовых института. У нас не было правовых оснований ни на один день задерживать возврат вкладов, более того, мы должны были возвращать их с начисленным вознаграждением. Поэтому это правильное предложение, механизм срочности вкладов просто необходим. Но это вовсе не значит, что банки не будут возвращать эти вклады. Конечно же, будут, но без вознаграждения.

- Нацбанк предлагает отличные меры по реанимации банковского сектора, но намерен был провести стресс-тестирование. Многие банкиры выступили против проведения стресс-тестирования. Каково ваше мнение по этому поводу?

- Например, Европейский центробанк решил провести стресс-тестирование, поскольку у них банки в разных странах по-разному регулируются. И они хотели на основе одной методологии оценить все финансовые институты. Что же касается нас, я согласен с коллегами, у Нацбанка есть и ресурсы, и информация для того, чтобы понять ситуацию на рынке. Но, насколько мне известно, вопрос по стресс-тестированию отложен на следующий год. Тем более это неактуально в связи с тем, что с 1 января 2018 года вводится новый стандарт по оценке кредитов – МСФО 9. Его суть заключается в том, что банки в самом начале выдачи кредитов должны оценить будущие потери по ним. Сейчас мы начинаем признавать потери с момента дефолта по кредиту. Но пока нет дефолта, кредит считается стандартным. По МСФО 9 все по-другому, по сути, необходимо будет формировать провизии с первого дня. Естественно, это приведет к увеличению требований по капиталу, ожидается, что они возрастут на 1-2%.

Из бизнеса в политику…

- От экономики к политике. В этом году вы стали депутатом маслихата, как человек из бизнеса может добровольно пойти в политику?

- Я сам удивляюсь (смеется). В Алматы порядка 100 тыс. человек так или иначе связаны с финансовой сферой, они работают в банках, страховых компаниях и т.д. К тому же Алматы все еще имеет неофициальный статус финансового центра страны. И когда мне в алматинском филиале партии «Нур Отан» сказали, что хорошо было бы, если бы в маслихате появился человек из финансовых кругов, почему бы и нет, подумал я. Это одна из причин. Ну и второе: хотел пойти по стопам одного уважаемого строителя Шина Бронислава Станиславовича, который до меня был депутатом маслихата 3 созывов, проделал большую работу, а я перенял эстафету и ответственность за тот округ, от которого баллотировался.

Почему? Не хочу громких слов и обещаний, но я все же пришел в маслихат, чтобы донести проблемы людей до государственных органов. Помочь жителям решить свои вопросы, в конце концов иногда просто достаточно правильно сформулировать их просьбу или с участием выслушать.

- В этом году было много людей из экономики, бизнеса в маслихат Алматы?

- И это правильно. Граждане должны быть активными, должно формироваться гражданское общество. Понятно, что никто, кроме самих людей, не сделает свою жизнь лучше. Например, в городе существует реальная проблема с КСК.

- Это огромная проблема… И, думаю, все жители Алматы меня поддержат.

- Действительно, в этой сфере очень много проблем, а самая основная – это то, что в рамках действующего закона (который, кстати, был принят еще в начале 90-х и сегодня не соответствует новым реалиям) КСК остались вне государственного и общественного контроля. То есть ни государство, ни жильцы не могут проверить работу кооперативов. Отсюда, как мне видится, возникает колесница серьезных проблем, таких как непрозрачность расходования средств, бессменность руководителей, родственные подряды и т.д.

К сожалению, не все люди знают свои права. Но радует, что есть общественные деятели, которые предлагают правильные меры. Например, общественники предлагают создать институт выборщиков для участия в деятельности КСК. Ведь по действующему законодательству переизбрать председателя маловероятно, поскольку собрать всех собственников для голосования физически невозможно. Я допускаю, что это не выход из создавшегося положения и вряд ли решит все проблемы, но все же может помочь. Люди смогут влиять на те решения, которые принимает КСК.

На мой взгляд, в первую очередь нужно изменить закон о КСК. В том виде, в котором он действует сегодня, нет возможности вести системный контроль и влиять на принятие решений.

- Не пожалели, что пошли в политику?

- Нет, мне очень интересно. Я вижу, что есть вещи, на которые можно реально повлиять и помочь улучшить жизнь наших жителей.

- В этих условиях очень важна обратная связь с гражданами, клиентами. Но в то же время у нас немного депутатов и руководителей банков, которые имеют свои аккаунты в социальных сетях. Есть ли планы по увеличению общения через соцсети с жителями?

- И с критиками (смеется). Я очень долго присматривался к социальным сетям, не подходил, как к злой собаке. Но в итоге молодежь из моей команды все же убедила создать свою страницу в Facebook.

Что я там делаю? Во-первых, я пытаюсь реагировать на критические посты, которые там публикуются. Мне пишут, и я даю поручение, чтобы решить те или иные вопросы. В этом плане социальные сети – очень хорошая возможность получения обратной связи. И, второе, я там размещаю посты, которые мне интересны, конечно, они в основном касаются финансовой сферы. Это те статьи, которые рекомендую своим читателям. Возможно, когда-то я и сам начну писать. Но пока у меня немного для этого времени.

- Спасибо, Владислав Сединович, за интервью. Будем обязательно следить за вашими публикациями в социальных сетях и вашими успехами в качестве депутата маслихата.

Казахстан > Финансы, банки > kapital.kz, 22 сентября 2016 > № 1905006 Владислав Ли


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 16 сентября 2016 > № 1896066 Владислав Иноземцев

Околоноля. Откуда взялись отрицательные ставки и пойдут ли они глубже?

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Современная глобальная экономика функционирует по правилам, которые меняются так быстро, как они никогда не менялись в предшествующие десятилетия. В 1970-е годы экономисты удивлялись банальному, как сейчас кажется, феномену стагфляции — росту цен, происходящему в условиях хозяйственного спада; в 2010-х очередной новацией становится уже экономический рост на фоне отрицательных процентных ставок.

Сам по себе феномен отрицательной ставки процента выглядит противоестественно с точки зрения любой из описывающих движение ссудного капитала теорий. В рамках теорий А. Смита и К. Маркса кредит рассматривался как средство предоставления предпринимателю одного из факторов производства, и процент выступал формой вознаграждения собственников такого фактора наряду с прибылью и рентой. В концепции Е. Бем-Баверка и его последователей процент возникал из разницы в полезности благ настоящих и благ будущих, выступая своего рода «ценой ожидания». Согласно Дж. М. Кейнсу, процент — это монетарный феномен, который формируется стихийно, в ходе сопоставления спроса на деньги и их предложения. Однако, как бы ни трактовался процент, он не мог быть отрицательным. В первом случае деньги оставались фактором производства, во втором нельзя было предположить, что все в обществе становятся аскетами, отказывающимися от наличных благ в пользу гипотетических, третий исключал отрицательный спрос на деньги. Ни одно из этих допущений не является реалистичным и сегодня.

Впервые отрицательный процент был зафиксирован в Японии в 1991 году, когда дефляция вкупе с минимальной инвестиционной активностью привела к тому, что банки уже не могли прибыльно размещать деньги и, по сути, начали в такой форме взыскивать с клиентов комиссию за обслуживание счетов. Однако то было исключение, а сегодня оно превращается в правило: уже центробанки начинают взимать плату за то, что коммерческие банки держат средства у них на корсчетах.

По состоянию на 1 июля 2016 года это практиковали Европейский центральный банк (–0,2% годовых), Шведский государственный банк (–0,25%), Банк Швейцарии и Банк Дании (по –0,75%), а также Банк Японии (0,1% комиссии). С конца 2014 года отрицательную доходность начали приносить и бонды ряда национальных правительств — Германии, Швейцарии, Нидерландов, Австрии, Дании; к середине текущего года общая сумма гособлигаций с отрицательной доходностью составила в зоне евро Є2,6 трлн, причем в нее попали даже обязательства Италии, Испании и Португалии — стран, которым еще совсем недавно прочили дефолт (в Германии отрицательную доходность имели 76% всех Bunds на общую сумму Є781 млрд). Всего в мире отрицательную доходность имеют гособлигации общей стоимостью $11,7 трлн (то есть около трети всех гособлигаций), и их объем вырос на 12% менее чем за два месяца. Лидером остается Япония, на которую приходится более двух третей ($7,9 трлн) таких обязательств.

Естественно, возникает вопрос: какова причина данной ситуации и сколько может продолжаться такая вакханалия?

Первая часть вопроса имеет довольно простой ответ. Отрицательная ставка — это средство понуждения хозяйствующих субъектов к инвестированию. Столкнувшись с тем, что сбережение не приносит дохода, собственники денег должны начать покупать акции, недвижимость, вкладывать средства в расширение производства. «Отъем денег» у финансистов — такой же ultima ratio центральных банкиров, каким у королей, как известно, служили пушки. Почему этот метод работает сейчас, но не мог работать раньше, также понятно: на протяжении столетий любой, кто столкнулся бы с таким грабежом, мог просто положить деньги в сейф и расплачиваться наличными, но сейчас такая практика проблематична даже для частных лиц, а для производственных и финансовых компаний она и вовсе исключена. У корпоративных клиентов нет альтернативы банковским счетам и переводам — и если банк намерен брать, скажем, 0,4% годовых за лежащие на счетах средства, чтобы самому заплатить ЕЦБ 0,2% годовых и получить небольшую прибыль, то остается только уходить в менее убыточные гособлигации: почему бы, например, не купить трехлетние испанские бумаги с гуманной доходностью –0,09%?

Может показаться, что такая — хотя и странная — ситуация не выглядит катастрофической: новая система заставляет инвестировать тех, кто не очень хочет; открывает доступ к кредиту для стартапов; разруливает проблему с чуть ли не безнадежными государственными долгами (ведь если не только уже обращающиеся, но и вновь выпускаемые бонды будут иметь отрицательную доходность, дефициты бюджетов перестанут кого-либо волновать). Однако не приходится сомневаться, что новый тренд столкнется с препятствиями — и тут мы подходим ко второй части вопроса.

Несомненно появятся посредники — достаточно вспомнить возникновение рынка «евродолларов», обусловленное потребностями Советского Союза и вызвавшее размывание монополии американских банков на долларовые депозиты. В нашем случае наверняка найдутся банки за пределами стран зоны евро или иены, которые предложат клиентам гарантированное размещение средств под 0%, — как появятся и рейтинговые агентства, которые присвоят таким фондам самые высокие оценки надежности. Сегодня не составит проблем так захеджировать риски, чтобы такое размещение действительно оказалось надежным, а выпустить некий депозитный сертификат, депонируемый в банках и принимаемый в расчетах, станет лишь делом времени — во всяком случае наивно предполагать, что негативные ставки могут и дальше идти вниз.

Сегодня банки применяют отрицательный процент только к корпоративным клиентам, но никто еще не попытался распространить его на физических лиц — ведь у тех есть простой ответ: забрать свои деньги. Сберегательные и пенсионные счета в любой развитой стране вряд ли могут быть подвергнуты подобной «стрижке» — для банков это обернется слишком большими проблемами. Конечно, финансисты найдут способы поживиться и тут: повышением комиссий за снятие наличных, платой за трансакции по платежным картам и т. д., но все же определенным препятствием поведение частных клиентов не сможет не стать. Это также формирует понимание того, что отрицательные ставки в любом случае будут скорее колебаться на нынешних уровнях, чем уйдут вниз.

Можно предположить и еще один вариант, а именно, что отрицательные номинальные ставки все равно окажутся реально положительными (что может произойти в случае, если дефляция будет еще более быстрой). Конечно, отрицательные ставки поражают воображение, но финансисты наверняка найдут способы сделать данное явление временным. Или хотя бы свести ставки к, скажем так, «околонолю». Да и разве кто-то сомневался, что автор одноименной книги почти что провидец?

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 16 сентября 2016 > № 1896066 Владислав Иноземцев


Казахстан. Белоруссия. РФ > Финансы, банки > kapital.kz, 28 мая 2016 > № 1774238 Владислав Иноземцев

Банки VS рейтинговые агентства: кто кого?

Проблемы, стоящие перед экономиками стран ЕАЭС, остаются весьма существенными: нестабильные цены на сырье, девальвации национальных валют, снижение уровня жизни населения. В таких условиях банки сталкиваются с серьезными вызовами – и если в период активного экономического роста в 2000-2008 годах международные финансовые и консалтинговые институты оказывали, безусловно, позитивное влияние на финансовые процессы в постсоветских странах, сегодня вектор меняется на противоположный.

Как известно, в последнее время прошла волна снижения кредитных рейтингов стран СНГ (так, в России суверенный рейтинг был снижен с «ВВВ» до «ВВВ-» по шкале S&P и Fitch, с «Ваа1» до «Ваа3» по шкале Moody’s, а в Казахстане – «с ВВВ+» до «ВВВ» у Fitch, с «ВВВ+» до «ВВВ-» у S&P, и с «Ваа2» до «Ваа3» у Moody’s). Последние случаи пересмотра рейтингов произошли в Казахстане буквально месяц назад – несмотря на то, что котировки сырьевых товаров уверенно растут с конца января, а и рубль, и тенге существенно укрепили позиции по отношению к доллару и евро.

Проблема, однако, заключается еще и в том, что рейтинговые агентства в подавляющем большинстве случаев устанавливают рейтинги коммерческих банков на уровне, существенно недотягивающем даже до страновой оценки. Так, например, в России рейтинг «ВВВ-» по шкале Fitch присвоен (за исключением Сбербанка) только филиалам или дочерним структурам иностранных банков, в то время как большинство даже государственных банков вынуждено довольствоваться куда более низкими оценками. Конечно, ни для кого не секрет, что множество банков в России и в Казахстане постоянно сталкиваются с трудностями. Например, в 2014-2015 годах Банк России отозвал 180 лицензий на совершение банковских операций, а Национальный банк РК проводит политику, направленную на поступательное слияние мелких ненадежных финансовых институтов с крупными и устойчивыми.

В то же время, учитывая «страновую специфику» как России, так и Казахстана, аналитикам следовало бы изменить отношение к тем банкам, которые характеризуются высокой степенью вовлеченности государства в их деятельность. Иначе говоря, государственный и/или системообразующий статус банка в постсоветских странах является намного более значимым, чем в большинстве развитых экономик. В наше время на всем пространстве бывшего СССР складывается специфическая хозяйственная система, в которой основным игроком является государство, а главным источником фондирования – бюджетные потоки и средства, которые могут быть к ним приравнены.

Консолидация окологосударственных финансовых институтов продолжится – ведь власти все менее готовы рисковать и доверяться полностью независимым и неподконтрольным им банкам, а правительства делают все возможное, чтобы не допустить проблем у крупных банков и тем самым не вызвать недовольства граждан и сбоя в финансовых потоках. Следовательно, рисков в работе с «приближенными» к государству банками намного меньше, чем в случае с инвестициями в частные финансовые институты, сколь бы хорошей ни была их финансовая отчетность.

Возьмем два примера

В России банки группы ВТБ – собственно ПАО «ВТБ» и розничный банк ВТБ-24 – составляют второй по размеру активов (11,85 трлн руб., $180 млрд) финансовый институт. Банк ВТБ перегружен плохими долгами и до сих пор не может полностью кон­солидировать приобретенный в 2011 году «Банк Москвы». Он имеет также требования к заемщикам, так или иначе аффилированным с государством или выполнявшим государственные подряды (в том числе на объектах сочинской Олимпиады). Поэтому оба банка имеют сегодня рейтинг «ВВ+» от S&P и «Ва2» от Moody’s, что соответствует «рискованным обязательствам с чертами спекулятивных».

Однако стоит заметить, что банки группы ни разу не допускали дефолта по своим обязательствам и исполняют все требования к обанкротившемуся «Банку Москвы» (мы не говорим о том, что ВТБ-24 является самым прибыльным розничным банком России в расчете на одного клиента). Но самое главное, государство через Росимущество владеет 60,9% акций ВТБ, и, как можно судить по истории банка (например, по тому, как легко он получил пять лет назад от Банка России кредит в 295 млрд руб. ($10,04 млрд по тогдашнему курсу) под… 0,51% годовых на 10 лет), не допустит его краха. И не вполне понятно, почему эксперты считают риск работы с ВТБ более высоким, чем непосредственно с российским государством.

В Казахстане мы сталкиваемся с аналогичной ситуацией в еще более гротескной форме. Здесь аналогом ВТБ можно считать Казкоммерцбанк – крупнейший банк с активами 5,05 трлн тенге ($14,9 млрд). Банк сложно назвать беспроблемным, но при этом он обладает высокими нормативами достаточности капитала и только что объявил о досрочном выкупе с рынка трех траншей своих еврооблигаций на $500 млн. Ни для кого не секрет, однако, что основные проблемы Казкома происходят из-за «интеграции» в него начиная с 2014 года печально известного банка БТА, до 80% «активов» которого были невозвратными кредитами. И, следует отметить, на это поглощение давалась четкая государственная «установка», так как 97,3% БТА на тот момент принадлежало фонду «Самрук-Казына», и ему нельзя было дать обанкротиться.

Сегодня вместе с проблемами БТА к Казкому перешло и соответствующее отношение со стороны властей, которые неоднократно давали понять, что банк получит поддержку в случае, если столкнется с угрожающими его стабильному положению трудностями (тем более что фонд «Самрук-Казына» остается его акционером). При этом рейтинги банка недавно были снижены – по оценкам Fitch, до «ССС», а по методике S&P – «до ССС+», оба с негативным прогнозом. Произошло это буквально через пару недель после того, как Казкоммерцбанк объявил о двукратном росте операционной прибыли в первом квартале 2016 года и представил новый амбициозный план развития. Заметим, что в отличие от ВТБ нынешний рейтинг банка на восемь ступеней ниже суверенного рейтинга Республики Казахстан. При этом казахстанская «дочка» российского Сбербанка имеет рейтинг на три уровня выше, чем крупнейший банк страны.

Оценивая те рейтинги, которые ведущие агентства дают сегодня российским и казахстанским банкам и компаниям, вряд ли стоит критиковать методику их составления или подозревать уважаемые международные организации в предвзятости. Однако для донесения до их клиентов более правдивой информации следует принимать во внимание целый ряд обстоятельств, которые не всегда учитываются при определении рейтинга банков – и, прежде всего, такой важный фактор «постсоветской конкурентоспособности», как близость финансовых институтов к структурам власти.

Конечно, рейтинговые агентства стремятся быть максимально осторожными в своих оценках, чтобы не столкнуться с обвинениями в пристрастности и «подыгрывании» тем или иным банкам и компаниям. Однако, учитывая всю специфику постсоветских государств и ведущегося здесь бизнеса, следовало бы признать рациональным установление рейтингов ведущих государственных компаний и системообразующих банков с госучастием на уровне тех, которые присвоены суверенным обязательствам соответствующих стран.

Владислав Иноземцев, директор Центра исследований постиндустриального общества

Казахстан. Белоруссия. РФ > Финансы, банки > kapital.kz, 28 мая 2016 > № 1774238 Владислав Иноземцев


Казахстан > Финансы, банки > kapital.kz, 3 марта 2016 > № 1673029 Владислав Ли

Структурные реформы кардинально изменят облик страны через 2-3 года

Как раскачать кредитование и прогнозы по рынку рассказал Владислав Ли

Упреков в адрес банков много и последние касаются того, что банкиры приостановили кредитование. На самом деле им и самим не выгодно не финансировать. Однако высокая долларизация экономики вынуждает их кредитовать только в долларах, ведь в банковской системе порядка 40% пассивов формируются за счет вкладов населения. Как раскачать кредитование и прогнозы по рынку, корреспондент делового еженедельника «Капитал.kz» обсудил с главой Банка ЦентрКредит Владиславом Ли.

- Владислав Сединович, с момента нашей последней встречи многое изменилось: пришел новый глава Национального банка, произошел переход на свободно плавающий курс...

- На самом деле это так. Сегодня участие Национального банка на валютном рынке минимальное. Это позволило не только сохранить, но и нарастить золотовалютные резервы за последние несколько месяцев.

- Считаете, что вышли-таки на путь свободного плавания тенге?

- Да, на мой взгляд, ситуация с тенге более-менее стабилизировалась или близка к стабилизации. Не хотелось бы давать прогнозов, но, судя по всему, цены на нефть близки к своим крайним значениям. Надеюсь, что эта наметившаяся стабилизация приведет к положительному тренду, а курс найдет свое равновесное значение. Вкупе с недавним решением по повышению процентной ставки до 14% эти два фактора должны сыграть позитивную роль для начала восстановления доверия к национальной валюте и процесса дедолларизации.

Сегодня объем вкладов населения в долларовом эквиваленте, по разным оценкам, составляет примерно 21 млрд, из них 82-83% в долларах США. Хотя до начала 2014 года эта цифра не превышала и 45%. По нашим подсчетам, если хотя бы 10-15% населения cконвертируют свои депозиты из долларов в тенге, этой ликвидности будет достаточно, чтобы начался процесс снижения процентных ставок по кредитам.

В феврале Национальный банк вернулся на рынок краткосрочного заимствования, предоставляя деньги по операциям РЕПО, и уже сегодня мы видим снижение ставок до 15%. Но, уточню, что это краткосрочные деньги, а для полноценного запуска кредитования в тенге необходимо, чтобы начался процесс дедолларизации. Как правило, с момента таких шоков, как в августе прошлого года, нужно 8-9 месяцев, чтобы жизнь стала возвращаться в свое привычное русло. Скорее всего, этот процесс может начаться в апреле-мае текущего года.

- Возможно, у вас имеются какие-либо оперативные данные, которые свидетельствовали бы о начале дедолларизации?

- Да. В нашем банке сальдо между теми, кто хочет продать и купить доллары, сравнялось. Мы практически не выходим на KASE для покупки долларов для наших клиентов. Это, на мой взгляд, первый обнадеживающий сигнал и, я надеюсь, что поток желающих продать иностранную валюту будет увеличиваться.

- Изменились ли отношения Нацбанка с БВУ после прихода нового главы?

- Диалог с регулятором идет постоянно – он был и при прежнем председателе, и при нынешнем. Мы периодически встречаемся и решаем насущные проблемы. Понятно, что и регулятор, и коммерческие банки находятся в одной лодке. Нацбанк со своей стороны отвечает за финансовую стабильность, и он должен применять превентивные меры. Возможно, это не всегда нравится коммерческим банкам…

- Ограничения никому не нравятся…

- Да, но это суровая необходимость регулирования. Но, с другой стороны, Национальный банк прекрасно понимает нынешнюю ситуацию и положение банков. Сегодня мы работаем в очень непростых условиях. Если взять для сравнения кризис 2008-2009 года – это в большей степени был финансовый кризис, кризис внешних займов. Тогда у банков были внушительные внешние обязательства в инвалюте, до 40% по сектору. Фининституты успешно справились с ситуацией и сегодня этот показатель не превышает 10%. Так вот сейчас ситуация абсолютно другая. Во-первых, изменилась внешняя конъюнктура для экономики Казахстана, сказалось падение цен на наши основные сырьевые товары, а также внешний политический и экономический фон. Во-вторых, отражается очень высокая долларизация экономики. Эти факторы делают сегодняшнюю ситуацию гораздо более сложной, чем в предыдущий кризис. Нацбанк, понимая эти вызовы, уже анонсировал, что ряд мер, которые планировалось вводить (переход на Базель III), сдвигаются до 2021 года. Были также введены послабления по минимальным резервным требованиям, в какой-то степени это позволило улучшить ситуацию с ликвидностью. Плюс Нацбанк вернулся на рынок ликвидности. Поэтому процесс восстановления банковского кредитования обязательно должен начаться.

- Но сейчас многие игроки рынка приостановили кредитование…

Действительно, сейчас звучит много упреков в сторону банков относительно того, что они не кредитуют. Этому есть два объяснения, ключевое из них, как я говорил, высокая долларизация экономики. Юридические лица и население предпочитают держать свои сбережения в иностранной валюте, но при этом все хотят получать кредиты в тенге. Вторая причина – стоимость денег... Процентная ставка близка к инфляции, а это 15%. Добавим сюда издержки банков и получаем ставку 19-20%. В экономической теории считается, что кредиты выше 20% просто нерентабельны и невыгодны, доступной считается ставка в районе 10-12% в национальной валюте. Это та цель, к которой мы должны стремиться.

Стоит понимать, что банки не заинтересованы не выдавать кредиты, поскольку они зарабатывают на этом, а также содержат персонал. На нашем примере, операционные расходы по году составят около 20 млрд тенге.

Если говорить о поддержке банковского сектора, государство и так проводит большую работу. В стране запущено колоссальное количество программ, направленных на поддержку реального сектора экономики, которые должны смягчить шок.

- Сказалось ли повышение ставок по тенговым депозитам на стоимости кредитов?

- Безусловно. В нашей банковской системе порядка 40% пассивов формируются за счет вкладов населения.

- Как долго экономика может быть без кредитования?

- Я не говорю о том, что кредитование приостановлено полностью, просто темпы роста не такие, как раньше, гораздо ниже. Банки продолжают финансировать за счет средств государственных программ и кредитных линий международных финансовых институтов.

- Возможные изменения учетной ставки могут сказаться на доступности кредитов. Каковы ваши ожидания по ставке в марте?

- Мы надеемся, что она будет снижена.

- Какой она была бы комфортной для банков?

- Если бы мы вернулись к ставке в 6-7% – это было бы очень комфортно. После 2009 года ставки по кредитам доходили до 14-16%, а потом начали снижаться – в 2013 году они были на уровне 10-12%.

- Регулятор поднимает вопрос увеличения капитала для банков на случай финансовой нестабильности. Какова готовность БЦК?

- Этот вопрос мы обсуждаем с нашими акционерами, они прекрасно понимают необходимость введения этих требований. Но процесс принятия таких решений не быстрый, поскольку как в нашем случае это иностранные собственники Kookmin и IFC. Требуются корпоративные решения правления, совета директоров, одобрение регулятора. Я думаю, что какое-то решение будет принято. Но напомню, что в конце прошлого года наш акционер из Южной Кореи открыл нам кредитную линию в размере $100 млн.

- С какими показателями вступили в новый год, с какими задачами?

- Год мы закончили с прибылью, хотя в последние годы она снижается в связи с необходимостью формирования резервов, но все равно мы в плюсе.

Влияние кризиса, безусловно, ощущается. Не скажу, что у нас жесткая стратегия выживания, но тем не менее мы экономим. Например, приостановили программу расширения персонала.

Сейчас вопрос заключается в том, чтобы сделать нашу модель более эффективной, а это предполагает работу также и над издержками. С одной стороны, можно зарабатывать, но мы пока не видим в 2016 году предпосылок для бурного роста нашего кредитного бизнеса, это связано с проблемами в части фондирования, с возросшими рисками. А с другой, мы должны думать над минимизацией наших расходов.

Мы также сократили свое зарубежное присутствие. Как вы знаете, была завершена сделка по продаже «дочки» в Москве и закрыто представительство в Украине. Это также способы оптимизации.

- Многие игроки отмечают, что происходит оптимизация…

- Это естественный процесс, который стоит перед всеми банкирами.

- Нет ли сожалений по поводу продажи БЦК Москва? Ведь банк развивался вполне успешно.

- Да, он неплохо развивался, но в какой-то момент мы столкнулись с проблемой определения его стратегии развития. Фокусировка на малый и средний бизнес, как у Банка ЦентрКредит, в России очень рискованная. Расширение до розничного банка требует колоссальных затрат для развития сети, персонала и т.д. Конкурировать с российскими банковскими конгломератами за крупных клиентов невозможно. Именно этот тупик в стратегическом развитии и привел к решению продать банк. Наложилась также и экономическая ситуация в России.

- Рейтинговые агентства понизили рейтинги ряду банков, ожидая ухудшения ситуации в банковском секторе. Каковы ваши прогнозы развития?

- Действительно, рейтинговые агентства предприняли целый ряд негативных действий в отношении многих казахстанских банков. Но я считаю, что в целом банковская система здоровая. Конечно, есть ряд факторов, которые влияют на оценку, такие как высокий уровень NPL, высокий уровень валютных кредитов, но по институциональному развитию, на мой взгляд, банки находятся на очень высоком уровне. Менеджмент хорошо понимает проблемы сектора и знает способы выхода из этой ситуации.

С момента предыдущего кризиса государство оказало большую поддержку банковской системе, «расчистило» два крупных банка и передало их в рыночную среду. Наша банковская система стала гораздо прозрачнее и понятнее, чем 7-8 лет назад. Вспомните, тогда было непонятно, кто акционеры, кто за каким банком стоит...

Конечно, окружающий фон не очень хороший, но те структурные реформы, которые начались в ноябре прошлого года, кардинально изменят облик страны через 2-3 года. Во-первых, стоит задача по повышению уровня государственного менеджмента, во-вторых, будет повышена защита прав граждан и собственников. Кстати, и процесс приватизации приведет к созданию широкого слоя собственников, которые, надеюсь, будут более эффективными. В-третьих, подотчетность органов власти, что приведет к усилению гражданского контроля и созданию более открытого общества. Эти шаги в конечном итоге кардинально реформируют наше общество.

Казахстан > Финансы, банки > kapital.kz, 3 марта 2016 > № 1673029 Владислав Ли


Россия > Финансы, банки > snob.ru, 8 февраля 2016 > № 1641468 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Бизнес на банкротстве

Специфика нашей системы власти и управления, «заточенной» прежде всего на воровство и распил, наверняка обогатит мировой опыт банковских кризисов

Важнейшей экономической темой прошлой недели в России, на мой взгляд, стали новости с банковского «фронта». Сначала появилась информация о том, что Министерство финансов предложило трансформировать в капитал испытывающих проблемы с ликвидностью банков вклады частных лиц на сумму более 100 млн рублей (по данным АСВ, в банках с отозванными в 2015 году лицензиями было обнаружено более ста вкладов подобного размера). Затем министр экономики предложил «снимать избыток валюты» у крупных банков, по сути принудительно заставляя их покупать номинированные в валюте облигации. Наконец, правительство не смогло утвердить годовой план по спасению ВЭБа — главного банковского «института развития», так ничего и не сумевшего развить. Все эти события в целом складываются в весьма нерадостную картину.

Считается, что банковский кризис становится реальностью, если доля неработающих и просроченных кредитов составляет более 10% общего кредитного портфеля, объем поддержки банковского сектора выходит за 2% ВВП, а банки и государство предпринимают экстраординарные меры для спасения финансовой системы (конвертация депозитов; ограничение сумм, снимаемых со счетов; запрет на трансграничное движение капитала, и т. д.). На мой взгляд, по большинству позиций российская банковская система соответствует этим критериям.

Формально, согласно статистике Банка России, объем просроченных кредитов в стране составляет 8,8% от общего объема выданных предприятиям и физическим лицам ссуд (для физлиц доля ссуд, просроченных более чем на 90 дней, достигла 10,5%). Однако, как показывает санация банков, при приостановке операций банками из «первой сотни», устанавливаемый в ходе детального разбирательства размер финансовой «дыры» (по сути, как раз этих неработающих активов) оказывается в 2,2–3,7 раза больше первоначально предполагавшейся (а, например, в банке «Российский кредит», лицензия которого была отозвана прошлым летом, «реально работающими активами» были признаны всего 17 млрд рублей из 186 млрд, то есть «дыра» достигала 90,8% совокупных активов). Я не вижу причин считать, что в остальных банках ситуация существенно отличается — и таким образом доля «плохих» активов в российской банковской системе способна достигать 15–18%, что заметно выше критической черты, даже если несколько скорректировать ее с учетом более высоких, чем на Западе, ставок, складывающихся на российском кредитном рынке.

При этом правительство активно помогает банкам — и Банку России, который их санирует и разбирается с вкладчиками «проблемных» финансовых структур. В 2015 году правительство передало Агентству по страхованию вкладов (АСВ) в виде облигаций федерального займа более 1,4 трлн рублей, что соответствует 1,75% ВВП. Еще более 100 млрд АСВ получило в виде кредитов Банка России, что также можно считать квазигосударственной поддержкой. Наконец, лишь первоочередные меры по спасению ВЭБа оцениваются как минимум в 200 млрд, а общая «дыра» в этой финансовой помойке может достичь 1,5 трлн рублей, и, вполне вероятно, покрывать ее также придется государству. Если сложить эти суммы, объем уже оказанной и только еще требующейся господдержки достигнет не менее 2,3–3,5% ВВП — и если она не будет оказана, последствия несложно предугадать.

Следует также заметить, что уже в 2015 году, несмотря на существовавшие возможности спекуляции на валютном рынке, переоценку номинированных в долларах и евро активов и рекордные рублевые прибыли многих компаний, банковская система России работала практически «в ноль»: ее совокупная прибыль составила за год 265 млрд рублей, сократившись по сравнению с 2014 годом почти втрое. Если применить те же расчеты финансовых «дыр», которые ЦБ обнаружил у банков, лишенных лицензии в 2015 году, к 200 банкам, располагающимся ниже 30-й позиции российского банковского рейтинга (будем считать более крупные банки «нормальными»), то можно предположить, что потенциальные убытки составят (по расчетам экспертов Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования) до 900 млрд рублей. По сути, российские банки работают с убытком, достигающим 1% ВВП, и это не внушает особого оптимизма.

Все это говорит о том, что даже безотносительно к «сугубо российским» обстоятельствам дела в отечественной банковской системе обстоят плохо — и в наступившем году этот сектор станет даже большей «головной болью» правительства, чем достигшая уже своего ценового «дна» нефть.

Однако я рискну предположить, что специфика нашей системы власти и управления, «заточенной» прежде всего на воровство и распил, наверняка обогатит мировой опыт банковских кризисов. Ведь, по сути, что скрывается за проблемами того же ВЭБа? Выданные от его имени государством заведомо невозвратные кредиты и инвестиции в безнадежные проекты. Большая часть «освоенных» средств осталась в карманах чиновников, и сейчас их будут покрывать из дефицитного бюджета — просто потому, что в 2010–2013 годах у властей не хватило куража прямо профинансировать их из профицитного (иными словами, сейчас граждане будут компенсировать «внебюджетные источники» финансирования сочинской Олимпиады и строек во Владивостоке). И есть еще одна проблема, которая быстро разрастается, но обсуждается достаточно редко.

Банкротство банков становится прибыльнейшим окологосударственным бизнесом и порождает параллельное бюджетному финансирование корпоративного сектора — прежде всего госкомпаний и приближенных к государству структур. Происходит это довольно просто. Сначала эти компании получают средства из бюджета (например, Роскосмос: 172 млрд рублей в 2014 году). Потом оказывается, что половина денег (92 млрд рублей), как говорит Счетная палата, были «использованы нецелевым образом или неэффективно». И тут банкротится знаменитый Фондсервисбанк, бóльшую часть пассивов которого составляли как раз деньги Роскосмоса — и уже не бюджет, а Банк России через АСВ спешит на помощь, возмещая средства, которые до этого были выведены в направлении, практически наверняка известном аффилированным с госкорпорацией собственникам и менеджерам банка. Сегодня можно не красть деньги собственной компании — можно просто объявить о разорении банка, где они находились: и тогда деньги станут вашими, а трудности — государственными. Уверен: такой незамысловатый механизм, опробованный в прошлом году, станет в году наступившем основой чиновничьего благополучия.

Чем все это грозит гражданам? Думаю, серьезными неприятностями. Государство, судя по всему, начинает «присматриваться» к средствам населения как к последнему доступному источнику финансирования своих проблем. Сначала вводятся дополнительные требования при покупке валюты и ограничивается деятельность независимых обменных пунктов; потом вкладчики начинают рассматриваться как потенциальные спасатели банков (и кто поручится, что в каком-нибудь новом законе планка в 100 млн рублей не понизится, например, до 5 млн?); потом изымаются валютные активы банков (а затем, вероятно, валютным вкладчикам переоформляют их вклады в соответствующие облигации) и так далее. Так что россиянам, ныне радостно слушающим президента, восторгающегося опытом Советского Союза и неожиданно отмечающего, что ему милы идеи коммунизма и социализма и что он не выбрасывал партбилета, стоит, наверное, вспомнить о том, чем закончилась финансовая история СССР — и, кстати, того же ВЭБа, казавшегося в 1991 году сверхнадежным банковским институтом.

Россия > Финансы, банки > snob.ru, 8 февраля 2016 > № 1641468 Владислав Иноземцев


Казахстан. Россия > Финансы, банки > snob.ru, 28 января 2016 > № 1626942 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Уроки казахстанского

Финансовыи? кризис в России, как и во многих других постсоветских государствах, набирает обороты. Рубль опускался до новых минимумов, теряя до 14% с начала года. В Белоруссии местная валюта упала с 1 января на 16%. Еще раньше, в конце декабря, девальвацию почти на 32% провел Азербаи?джан. Однако, похоже, наибольшие проблемы в последнее время заметны в Казахстане, которыи? долгое время выглядел чуть ли не идеальным примером финансовои? стабильности и экономическои? успешности в СНГ.

Причин тому довольно много — среди объективных и цены на нефть, и общее недоверие инвесторов к развивающимся рынкам, и не всегда прозрачное экономическое регулирование. Однако в казахском случае есть и явныи? субъективныи? фактор: власти страны при нарастании кризиса начали кадровые перестановки, в частности, назначив 2 ноября на должность председателя Нацбанка молодого и малоизвестного широкои? публике банкира Данияра Акишева.

Рынок, и без того находившии?ся в нервном состоянии, воспринял это назначение примерно как россии?скии? рынок воспринял назначение премьер-министром Сергея Кириенко в 1998 году. Тенге показал в последние месяцы 2015 года самое сильное падение по сравнению с валютами стран СНГ и Европы — инвесторы полагали, что новыи? руководитель НБ является временнои? фигурои?, на которую можно будет списать разного рода неудачи. Кроме того, и население (столкнувшееся с ускоряющимся ростом цен), и инвесторы (которым была обещана прозрачность принимаемых решении?, а не неожиданные интервенции на рынке) стали негативно реагировать на непредсказуемость регулятора при его новом руководителе.

Что мы имеем в итоге? Валюта обвалилась с 270 тенге за доллар в конце октября до 375-380 тенге за доллар сеи?час. Идея «таргетирования инфляции» по сути похоронена, так как Национальныи? банк мечется между стремлением сбить рост цен и удержать котировки тенге. Сама концепция плавающего валютного курса практически забыта, так как (возможно, по указанию свыше) регулятор снова стал участвовать в качестве активного продавца валюты на бирже KASE, хотя после отправки тенге в свободное плавание прозвучали четкие обещания этого не делать. Становится ясно, что удержать официальныи? курс нацвалюты в относительно узком ранее заявленном коридоре Национальныи? банк может только в случае, если получит в свое распоряжение средства так называемых национальных фондов (в россии?ском случае — Резервного фонда и ФНБ). В изначальных проектах предполагалось, что банк будет влиять на валютныи? рынок не через интервенции, а посредством предоставления или изъятия дополнительнои? ликвидности, но и этого тоже не случилось. Более того, в последнее время заметны признаки прямои? дезинформации инвесторов: пока в пресс-релизах Нацбанка говорится о том, что ставки по репо медленно снижаются, вся рыночная статистика указывает на их стремительныи? рост практически с первого дня после смены руководителя регулятора. Решение приостановить вообще само установление базовои? ставки стало настоящеи? катастрофои?, дезорганизовавшеи? рынок. В главном банке страны, похоже, надеялись, что после резкои? девальвации банки будут заинтересованы «переложиться» из долларов в тенге, учитывая высокую доходность инструментов в местнои? валюте и краи?не низкую — долларовых бумаг; однако финансисты понимают, что кредитовать реальныи? сектор, во-первых, очень рискованно, а во-вторых, на волатильном рынке краткосрочные вложения всегда более доходны. Наконец, Нацбанк, судя по всему, не видит, что девальвация уже перестала быть панацееи? для сырьевых кампании?, так как при цене $30 за баррель нефти снижение нацвалюты компенсируется удорожанием покупаемого импортного оборудования и необходимостью обслуживать валютные заи?мы. В общем, отстроенная казахская финансовая система находится сеи?час не в лучшем состоянии — и свидетельств о повороте к лучшему нет: обещания Национального банка проводить политику свободного формирования обменного курса тенге не выполняются, интервью, которые дает новыи? глава финансового регулятора, порождают больше вопросов, чем дают ответов, а о важных решениях объявляется постфактум.

Какие уроки может вынести Россия из происходящего в Казахстане, ее главном партнере по Евразии?скому союзу? Прежде всего, что обещания нужно выполнять. Если принято решение о плавающем курсе и отказе от интервенции?, его стоит придерживаться. Замечу: в России это пока удается, и результат такого подхода налицо. В середине января рубль котировался на максимумах по 81–82 рубля за доллар, в то время как цены нефти достигали 27 долларов за баррель. Год назад, в декабре 2014-го, рубль опускался до 67–68 рублей за доллар, тогда как нефть даже не «пробивала» вниз отметку в 48 долларов за баррель. Если бы рубль повторял курс нефти, доллар стоил бы 120 рублей. Если бы наша национальная валюта за последнии? год повторила путь казахстанскои?, то курс мог бы достичь 145 рублей за доллар. Поэтому первыи? урок: если выбран определенныи? политическии? паттерн, нужно его придерживаться.

Кроме того, не стоит поддаваться соблазну возложить на определенного чиновника или их группу ответственность за влияние внешних факторов. В Казахстане К. Келимбетов, в России Э. Набиуллина, и далее «по списку» — все эти финансисты деи?ствовали так, как подсказывал рынок, хотя и в условиях, созданных руководителями своих государств. Пытаться в этои? ситуации «персонализировать» ответственность чиновника за глобальные изменения конъюнктуры (как это было сделано в Астане в прошлом году или к чему в Москве призывает С. Глазьев со товарищи) — значит делать заведомо неверныи? выбор, чего рынок и население не прощают. При этом даже, наверное, можно вернуть (или попытаться вернуть) человека обратно (как в России в том же 1998-м попытались вернуть портфель премьера В. Чернормырдину), но кризис уже произвел свои? эффект, и его не изменить.

Наконец, нужно иметь в виду, что в нынешних условиях девальвация имеет ограниченныи? эффект и не обязательно приведет к экономическому восстановлению. Вполне может статься, что при курсе в 120–130 рублей за доллар возникнет возможность сверстать бездефицитныи? бюджет и не растратить резервы, но какои? в них смысл, если будут убиты и инвестиционная, и потребительская активность? Поэтому, на мои? взгляд, правильнее всего последовательно придерживаться политики рыночного курсообразования, поддерживать рынок не интервенциями, а репо; не искажать статистику; искать и в самых сложных ситуациях диалог с внешними инвесторами. И, разумеется, минимизировать как популистские обещания, так и необоснованные расходы государственного бюджета.

В ходе недавних экономических кризисов сложилась ситуация, в которои? может казаться, что в развитых странах центральные банки могут почти все: снижать учетную ставку, проводить масштабные «количественные смягчения» — и все при краи?не низкои? инфляции и стабильных валютных курсах; в то же время главные банки развивающихся стран могут только смиряться с падающими курсами валют, галопирующими ставками и растущеи? инфляциеи?. Отчасти это так и есть, так как отражает роль первых и вторых стран в современнои? глобальнои? экономике. Однако опыт показывает, что практически одинаково зависящие от внешних рынков сырья экономики России и Казахстана сохраняют существенную свободу деи?ствии? в финансовои? области — и главным уроком их сравнения остается то, что в сложнои? ситуации нужно минимизировать спонтанные и непонятные для рынка решения. В их числе — и кадровые.

Казахстан. Россия > Финансы, банки > snob.ru, 28 января 2016 > № 1626942 Владислав Иноземцев


Казахстан > Финансы, банки > kapital.kz, 7 октября 2015 > № 1512442 Владислав Ли

Я не верю в государственные банки

Известный банкир - о Нацбанке, рынке и себе

Сегодня в экономике Казахстана происходит важный переломный момент. На фоне негативных факторов страна начала осуществлять переход к свободно плавающему курсу. Не то время или не та денежно-кредитная политика? Пока оценивать эту инициативу рано.

Перечитывая книгу Лиаквата Ахамеда «Повелители финансов: банкиры, перевернувшие мир», повествующую о деятельности глав центробанков четырех крупнейших стран в период Великой депрессии, становится очевидно, что для каждого периода приходят свои люди.

О том, что происходит в банковском секторе страны, об этапах его развития и «самочувствии» крупнейшего игрока на финансовом рынке – Банка ЦентрКредит рассказал его глава Владислав Ли.

- Владислав Сединович, в последнее время в стране происходит ряд глобальных изменений, одним из которых является переход к инфляционному таргетированию. Как вы относитесь к этой инициативе?

- Я бы назвал этот переход жизненно необходимым. За историю независимости Казахстана было проведено четыре девальвации, после которых наступал период стабилизации курса. К двум девальвациям мы и вовсе были не готовы, поскольку не успевали за экономическими переменами в мире. В итоге изменения, которые происходили в стране, не соответствовали внешней конъюнктуре. В этом смысле переход очень уместен, потому что курс должен приспосабливаться к изменяющейся экономической ситуации. Это основное, почему Казахстан должен был перейти на инфляционное таргетирование.

С другой стороны, для Казахстана имеется много ограничений в силу размера экономики и ее низкой диверсификации. Не секрет, что у нас примерно 40% экономики зависит от сырьевого сектора, а если оценивать доходы, эта цифра и вовсе достигает 60%. Также для перехода на инфляционное таргетирование необходима масса разных факторов. Сам Национальный банк неоднократно признавал, что для этого требуются механизмы, нужна стабилизация доверия, правильная коммуникационная стратегия и другие факторы, и это должно было быть сделано в среднесрочной перспективе.

Сегодня, к сожалению, экономические факторы и сама ситуация складываются не в пользу внедрения новой денежно-кредитной политики. Сказались и резкое обрушение цен на нефть, и прошлогодние политические события в Крыму, давление оказывал и падающий российский рубль, после чего отечественные предприятия стали испытывать трудности. Поэтому в какой-то момент перед государством встал вопрос: что делать? Отпустить тенге или сохранять валютную стабильность и смотреть на продолжающийся рост убытков в реальном секторе, что в итоге неминуемо привело бы к массовому банкротству предприятий и, соответственно, росту безработицы в стране.

Сегодня сложно оценить этот переход. Наверно, он не совсем получился. Первый месяц после объявления свободно плавающего курса Национальный банк отстранился от валютного регулирования, проводя чистую политику свободно плавающего курса, и мы видели резкие колебания национальной валюты. Я бы назвал этот период адаптацией. Вскоре, 16 сентября, регулятор вернулся на валютный рынок и стабилизировал курс, проведя валютные интервенции. Сегодня доллар находится на уровне 270 тенге, надеемся, что это будет некий базовый уровень курса.

- Кстати, говоря о возвращении Нацбанка на валютный рынок, были ли какие-то обсуждения в банковских кругах относительно списка игроков, которые проводили спекуляции на рынке? Каково ваше мнение по поводу публикации этой информации?

- Я уже однажды комментировал, что отношусь к этой информации, как к статистике. На самом деле этот список банков ни о чем не говорит. Это лишь перечень фининститутов, которые участвовали на валютном рынке, и сказать, что они спекулировали на рынке, не совсем правильно. Поскольку все заявки о покупке или продаже валюты, которые банки подают на биржу, они осуществляют по заявкам клиентов. И, как правило, у фининститутов позиция в конце дня около нуля.

Также у банков есть жесткие нормативы, в частности, нормативы открытой валютной позиции – она составляет 25% от капитала. Поэтому желание банка запастись валютой, как думают многие, ограничено требованиями самого регулятора. Так что с утверждениями о спекуляциях комбанков не могу согласиться.

- В последнее время в адрес Нацбанка звучит очень много критики в связи с переходом на новую денежно-кредитную политику. Особенно часто эта критика обрушивается на его главу…

- Не стоит обвинять Национальный банк в каких-то экономических потрясениях, поскольку вся ситуация – внешняя и внутренняя – не совсем благоприятная, о чем я говорил ранее. С момента прихода Кайрата Келимбетова в Нацбанк прошло почти 2 года, и многое было сделано для банковского сектора. Самая важная работа, на мой взгляд, была проведена по расчистке плохих займов, внесены изменения в законодательство и прочие меры по улучшению ситуации на финансовом рынке. В итоге уровень NPL снизился до 10%. Понятно, что были и технические процедуры за счет передачи БТА, но в целом этот уровень снизился. Банки вынуждены были под давлением регуляторов заниматься этой работой, что очень важно в нынешних условиях.

- Однако нужно отметить, что в этот раз правительство и Нацбанк проводят компенсационную работу по депозитам. Есть ли у вашего банка какие-либо результаты в этом направлении?

- Действительно, Национальный банк принял после провозглашения новой политики, на мой взгляд, беспрецедентное решение по компенсации тенговых депозитов. Если говорить о нашем банке, то почти 50 000 вкладчиков подпадают под эту программу на общую сумму 11,4 млрд тенге. На сегодняшний день уже переоформлены более 7 тыс. депозитов, в денежном эквиваленте это 2,8 млрд тенге. При этом работа продолжается. Как вы знаете, правительство продлило эту программу до 1 декабря текущего года.

- Если сравнивать банковский сектор сейчас и ранее, изменились ли на нем правила игры?

- Банк ЦентрКредит был образован еще при Советском Союзе, это был далекий 1988 год. В тот период как такового регулирования коммерческих банков не было. Только с обретением Казахстаном независимости сначала появился закон о Национальном банке, потом и о коммерческих банках. С этого момента, можно сказать, и началось формирование нормативно-правовой базы банковского сектора, этот этап продлился до середины 90-х годов. В это время вводилось пруденциальное регулирование, проводилась активная санация банковского сектора – количество игроков с примерно 200 сократилось до 60. На сегодняшний день работают 35 банков.

После 2000 года регулирование перешло на более высокий уровень, стали внедряться стандарты Базеля. Это был второй этап в банковском регулировании.

Третий этап начался после кризиса 2007-2008 годов, когда было ужесточено регулирование привлечения внешних займов, валютных кредитов и т. д. Сегодня, я думаю, мы стоим на пороге 4-го этапа, когда должны внедряться принципы Базель-3. Его отдельные элементы мы уже начали внедрять с 2015 года, но сейчас стоит вопрос о том, что в связи с кризисной ситуацией сроки окончательного внедрения принципов Базель-3, видимо, будут сдвинуты до 2017-20 годов.

Это эволюция изменений в части регулирования и развития банковского сектора, если же сравнить банки тех времен и сегодняшние – это небо и земля. Частные финансовые институты конца 80-х были мелкие, я бы даже сравнил их со сберегательными кассами и обменными пунктами. Сегодня же банки гораздо масштабнее – работают с пластиковыми картами, международными системами, иностранными банками, предлагают розничное и корпоративное кредитование, не говоря уже о переводных системах. Кроме того, фининституты очень активно работают с системами удаленного обслуживания. Сегодня игроки могут осуществлять такие операции, которые можно делать только при высокой степени институционального развития.

- Если сравнивать кризис 2007-2009 годов с нынешним, чем запомнился тот? Вынесли банки какие-то уроки? Готовы ли они к новым экономическим потрясениям?

- Я думаю, что к нынешнему кризису казахстанские банки более подготовлены, чем к предыдущему. Он показал, что наши банки очень зависели от внешних заимствований. Это неправильно, когда в структуре банковских обязательств более 50% составляли внешние обязательства. От такой напасти банковская система избавилась за последние 7-8 лет, снизив этот показатель до 15%. Я думаю, что банки извлекли урок, что обязательства не должны иметь высокую концентрацию в какой-то одной части и сегодня стараются диверсифицировать источники фондирования.

Второе, на чем обожглись фининституты, – это строительный бум и все сделки, связанные с недвижимостью. Сегодня даже кредиты под залог недвижимости выдаются более жестко – требуется первоначальный взнос, проходит жесткая оценка. Я полагаю, что качество банковского портфеля должно стать лучше после нынешнего кризиса, чем мы видели после 2007-2008 годов. Это второй урок, который бы я назвал.

Третье, над чем банкиры провели работу, – рационализация банковской деятельности, вопросы качества банковских бизнес-процессов, корпоративное управление и укрепление внутреннего контроля.

- Будем откровенны, пузырь на рынке недвижимости, раздутый всеми игроками, ударил не только по финансовым институтам, но и по простым людям. До сих пор преодолевая его, недавно Национальный банк принял решение провести рефинансирование займов того периода. Есть ли реальные результаты, что госпрограмма работает?

- Очевидно, что эта поддержка была необходима. Лучше любых рассуждений, на мой взгляд, это реальные цифры. С момента запуска госпрограммы нам подали заявки более 1100 заемщиков на сумму 7,62 млрд тенге, из них одобрено 585 заявок на сумму 3,17 млрд тенге. К сожалению, были и те, кому мы вынуждены были отказать, поскольку они не соответствовали требованиям госпрограммы. В целом же мы ожидаем, что нам удастся рефинансировать около 3,5 тыс. заемщиков на сумму 15,6 млрд тенге.

- Каким Банк ЦентрКредит вы бы хотели видеть в ближайшие 15-20 лет?

- Некоторые говорят, что будущее банков – это безофисные институты с высоким уровнем онлайн-обслуживания. И мы видим такой тренд на примере нашего интернет-банкинга StarBanking. Люди меньше обращаются в офисы, проводя операции самостоятельно. Сегодня, по нашим подсчетам, в нем зарегистрировано порядка 360 000 клиентов по Казахстану. Однако это не означает, что клиенты полностью откажутся от обслуживания в офисах, потому что им нужна связь с банком, как, например, с врачом. Опять же для людей вопросы безопасности и сохранности своих средств на первом месте, поэтому им требуется знать своих банкиров. В этом смысле, я думаю, будет найден баланс между теми, кто предпочитает обслуживаться онлайн, и теми, кто будет посещать офисы. Поэтому будущее БЦК, с одной стороны, лежит в развитии цифрового банкинга, а с другой – в повышении клиентоориентированности, то есть высоком сервисе и тесной связи с клиентами.

- Не так давно общались с российским банком. Они как раз запустили онлайн-банк, у них два офиса: один в Москве, второй в Новосибирске…

- Да, таких примеров много, поскольку, если продаешь кредитные продукты, то в принципе офиса может и не быть. Но модель нашего банка универсальная. Мы принимаем депозиты, выдаем кредиты, осуществляем переводные операции. У нас масса продуктов, поэтому в нашем случае сохранение офисов необходимо. Другой вопрос, что они должны быть рационализированы. Мы хотим, чтобы в наших территориальных офисах сотрудники в большей степени работали с клиентами, а головной банк должен стать сервисным центром для обслуживания фронт-офисных отделений. Что-то получается, что-то нет, но мы стремимся к этому.

- И все-таки универсальность или нишевый подход сегодня более выигрышный?

- Я соглашусь с тем, что универсальные игроки менее поворотливы, а нишевые игроки более динамичные и подвижные. Они по определению должны быть специалистами в своем направлении.

Но, на мой взгляд, банк должен быть более диверсифицированным и не должен зависеть от обязательств одной группы вкладчиков или кредиторов, будь то население, государственные компании или внешние заимствования. В этом смысле диверсификация обязательств дает устойчивость.

Это же касается и активов банка. В экономике имеются разные периоды развития, во время ее роста увеличивается спрос на потребительское кредитование и на кредиты МСБ. Когда происходит спад, спрос снижается. Таким образом, и среди заемщиков нужно проводить диверсификацию. Хотя, говоря откровенно, для банкира важный вопрос – не то, к какому типу или сегменту принадлежит клиент, а то, что он должен быть первоклассным заемщиком.

В идеале я бы давал кредиты тем людям, которые в них не нуждаются. Многие берут кредиты под каким-то эмоциональным воздействием, на свадьбу, например. Я бы рекомендовал хорошо подумать и взвесить все за и против, прежде чем брать заем.

- Недавно Минэкономики объявило о том, что планируется приватизация Жилстройсбербанка. Как вы оцениваете это решение?

- Я не вижу ничего противоречивого в том, что у ЖССБК появится стратегический инвестор. Это принесет и дополнительную компетенцию, и дополнительный капитал. Я думаю, это будет полезно. Если честно, я не верю в государственные банки.

- Почему?

- Хотя в России эта система работает, там много госбанков и у них преобладающая доля на рынке. Но тем не менее, как показывает практика, уровень плохих кредитов или кредитов, выданных по политическим соображениям, например, для сохранения рабочих мест или поддержки предприятий, намного выше, чем в комбанке. В конце концов эта нагрузка приводит к тому, что эти госбанки становятся проблемными. Кроме того, уровень помощи от государства этим институтам несравнимо больше, чем частному сектору. Когда же речь идет о коммерческих банках, то всегда существует прагматизм: «взял деньги – верни». Безусловно, есть и варианты господдержки частного сектора, но опять же на возвратной основе. Если же деньги не возвращаются, это приводит к смене акционеров и потере собственниками своих первоначальных инвестиций. Степень ответственности у частного бизнеса очень высокая, потому что люди рискуют своими инвестициями.

- Говоря об инвестициях, вашим основным акционером является Kookmin bank, как складываются ваши отношения с корейским банком?

- Как вы помните, наши отношения с корейским банком начались в 2008 году после продажи части акций БЦК. Сделка пришлась на период разгара кризиса, который, конечно, был не самым лучшим моментом для инвестирования. Однако еще тогда председатель Kookmin bank отметил, что в мире происходят кризисные явления, но банк нацелен на долгосрочное сотрудничество. Корейский акционер не рассматривал БЦК как краткосрочную инвестицию, что и подтверждает сегодняшнее присутствие корейского акционера в составе БЦК.

По сути, ведь приобретение доли в нашем банке позволило Kookmin bank расширить свое присутствие за рубежом. Кстати, сегодня у корейского банка очень много подразделений, которые находятся за пределами Кореи – это и Китай, Вьетнам и Индонезия, в Лондоне есть свой банк. Kookmin – второй крупнейший игрок в Корее с общими активами около $250 млрд и капиталом $20 млрд. Если взять все активы банковской системы РК, то они несопоставимы с корейским банком.

Если говорить о присутствии работников Kookmin bank в БЦК, то на сегодняшний день порядка 50% топ-менеджмента составляют сотрудники корейского банка. Это главный финансовый директор, директор по кредитным рискам и IТ-директор. В этих областях они осуществляют контроль и управление ежедневной работой банка. Прикомандированных сотрудников порядка 20 человек, которые работают на разных должностях. Команда Kookmin очень многое делает для внутреннего институционального улучшения банка. За это время мы провели около 20 проектов – в сфере маркетинга и управления кредитов, операционной деятельности, усиления аудита и комплаенс-контроля. Другими словами, эти проекты были проведены для того, чтобы подтянуть БЦК к стандартам, которые существуют в Kookmin bank в части менеджмента. Это самое главное. Какие-то совместные задачи уже были завершены, какие-то в процессе завершения. Надеюсь, в конце этого года мы запустим нашу новую IТ-систему, над которой мы работаем почти полтора года.

За время сотрудничества с Kookmin bank появилось много новых продуктов, Например, StarBanking, о котором я упоминал, тоже продукт нашего совместного творчества и работы.

Также с 2011 года мы направляем своих сотрудников для обучения в Корею. Мы обучили уже более 400 сотрудников банка, в том числе топ-менеджеров и линейных менеджеров.

В целом наше сотрудничество проходит в разных областях и направлено на то, чтобы сделать БЦК современным, высокотехнологичным банком. Возвращаясь к вашему вопросу о том, каким банк будет в будущем, мне бы хотелось видеть его современным банком, который ничем не будет отличаться от западных банков, а молодые специалисты считали бы БЦК самым престижным местом для работы. У нас для этого есть возможности. На сегодняшний день 10% акций принадлежит Международной финансовой корпорации (IFC) и Kookmin – 42%.

- Имеется ли у вас пример иностранного банка, который вам очень импонирует, этакий банк-фаворит?

- Мне нравится модель испанского банка Santander. Несмотря на то, что Испания не очень большая страна, этот фининститут входит в число мировых банков и развивается не только у себя на родине, но и за рубежом, например, в странах Европы и Латинской Америки. За свою историю он превратился в глобальный банк, наряду с такими финансовыми гигантами, как Citi, BNP Paribas и другими известными мировыми банками. Для меня Santander – это пример того, как локальный фининститут смог вырасти и стал значимым, успешным игроком на мировой финансовой арене.

- Продолжая тему предпочтений, какие книги вы любите читать и считаете своими настольными?

- У меня нет какой-то определенной книги, которую бы я назвал настольной. Если я читаю какую-нибудь книгу, то она и является моей настольной в этот момент. Из последней литературы, которую я прочитал, – это «Биография Стива Джобса» Уолтера Айзексона. Очень интересная и познавательная для меня книга. Я, например, уже отношу себя к людям старшего поколения, а здесь узнал много нового про современные гаджеты. Деятельность Стива Джобса – это пример инноваций, бизнеса и умения понять, какие потребности имеются у людей. Это самое ценное для всех предпринимателей и в этом заключается уникальный талант Стива Джобса.

Конечно, не мог оставить в стороне книги о финансовых кризисах. Читал их, чтобы извлечь выводы, почему это произошло и как этого избежать. Например, года два назад с удовольствием прочитал книгу «Колоссальный крах здравого смысла. История банкротства банка Lehman Brothers глазами инсайдера».

Есть книги, которые читал еще в молодости, не так давно перечитал роман-антиутопию Джорджа Оруэлла «1984». Раньше она воспринималась как антисоветская пропаганда, а сегодня для меня это более философская литература, которая заставила над чем-то задуматься.

- Описанный в книге Оруэлла тоталитарный режим не свойственен вам в работе? На каких принципах строите свою работу с сотрудниками?

- Наверно, в первую очередь на доверии. У нас в банке есть 4 корпоративные ценности, которые мне лично очень близки. Их должен придерживаться каждый сотрудник нашего банка. Звучат они так: честность, профессионализм, оперативность и доброжелательность. Эти ценности мы выбирали всем банком методом открытого обсуждения. Причем именно в таком порядке: доверие к людям должно основываться на каких-то критериях – это в первую очередь порядочность и честность наших сотрудников. Второе: если делаешь работу, то делай ее хорошо. Третье: даже если делаешь хорошо, нужно еще делать ее быстро. Если не получается быстро, то нужно объяснять людям почему процесс завис и когда мы его завершим. Ну и последнее – доброжелательность – свою работу нужно делать с улыбкой. Это, конечно, не всегда легко, но мы стараемся достичь такого уровня.

- Что вы могли бы порекомендовать молодым банкирам?

- Для успешной карьеры нужно набраться терпения. Очень многим молодым специалистам мешает стремление получить все и сразу. В жизни так не бывает. Для того чтобы стать генералом, нужно побыть и рядовым, и лейтенантом – пройти все ступени, получить опыт. Для этого необходимо запастись терпением и любить свою профессию.

Казахстан > Финансы, банки > kapital.kz, 7 октября 2015 > № 1512442 Владислав Ли


Евросоюз > Финансы, банки > snob.ru, 16 марта 2015 > № 1613162 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Плюсы европейского «минуса»

На фоне драматических политических и околополитических событий последних недель внимания обывателей не могло не коснуться стремительное падение европейской валюты — самое впечатляющее, по-видимому, за всю ее историю. Всего за три месяца евро подешевел более чем на 20%, снизившись с 1,25 доллара до 1,04. Большинство экспертов считает, что он дойдет и до паритета с американской валютой, а часть аналитиков предвещает, что курс евро упадет до 85 американских центов. Обвал отмечался даже по отношению к рублю — с почти 100 рублей в середине декабря до 64,1 рубля в конце прошлой недели. Что же происходит и соотносится ли этот процесс с тем «концом Европы», которого с таким нетерпением ждут в некоторой части российс­кого истеблишмента?

Я бы сказал, что снижение евро выглядит запоздалым, но естественным процессом. Созданная в конце 1990-х годов, эта валюта изначально несла в себе потенциал неустойчивости. В любой стране финансовая сфера разви­вается под влиянием двух институтов: центрального банка, регулирующего процентные ставки и управляющего эмиссией, и министерства финан­сов, администрирующего государственный бюджет. Базовые ориентиры по доходности, которые формально устанавливает ЦБ, так или иначе фор­ми­руются потребностью правительства в финансировании бюджетных трат и готовностью рынка приобретать его долговые обязательства. В еврозоне при создании евро был создан Европейский центральный банк (ЕЦБ), но даже не шла речь о едином министерстве финансов. В результате возникло сра­зу два парадокса.

С одной стороны, в зоне обращения единой валюты де-юре устанавливалась единая учетная ставка, но де-факто условия привлечения средств для по­крытия бюджетных дефицитов оставались различными. При росте данного дифференциала конструкция евро не могла обойтись без проблемы. С другой сто­роны, ни Европейский союз, ни институты еврозоны не имели возможности заимствования средств на финансовых рынках для бо­рь­бы с бюджетны­ми проблемами, если таковые возникли бы в странах еврозоны. Это похо­же на ситуацию, когда правительство России или США не может привлечь де­нег для того, чтобы профинансировать, в случае необходимости, дефицит бюджета Новосибирской области или Калифорнии, а вынуждено собирать губернаторов всех регионов или штатов, договариваясь о том, какая терри­тория и в каком объеме финансово поможет соседу.

Европейцы полагали, что все страны-участники будут вести ответствен­ную финансовую политику. Критерии членства в еврозоне требовали обеспечивать дефицит бюджета на уровне не более 3% ВВП, удерживать потолок государственного долга в 60% ВВП и не допускать инфляции, превы­ша­ющей более чем на 1,5% средний уровень инфляции с трех странах еврозоны, достигших по данному показателю самых низких значений. При этом наказание за на­рушение условий — штраф в размере 0,5% ВВП страны-ук­лониста — было заведомо невыполнимым, и неудивительно, что оно никогда не при­менялось. Но если правила утверждаются сугубо на «понимании», то они не могут не нарушаться.

Что принес с собой евро? С одной стороны, он превратил Европу в мощную силу в глобальной экономике. Уже к 2004 году евро стал самой используемой нали­чной валютой в мире, а с 2006-го — валю­той, в которой номинировались наибольшие суммы размещаемых на мировом рынке корпоративных облигаций. Доля евро в глобальных валютных резервах выросла до 27,6% к 2008 году с 17,1%, приходившегося в 1999 году на валюты, позже объеди­ненные в евро. С другой стороны, евро дал возмо­жность ранее от­стававшим в экономическом развитии странам южной Европы привлекать кредиты на гораздо лучших условиях, чем когда бы то ни было ранее. Как следствие, в Средиземноморье наметился бум, перешедший в пузырь. Тем­пы роста, например, испанской эко­номики подскочили с 2,3–2,5% в 1995–1996 годах до 5,0% в 2000-м и 3,6–4,1% в 2005–2006 годах, а безработица за 1995–2006 годы сократилась с 23,8 до 7,7% трудоспособного населения. Но все это было куплено ростом государственного долга и ослаблением финансовой дисциплины по всей зоне евро.

Уже в 2004 году появилась информация о том, что Греция сфальсифицировала свою финансовую отчетность при вступлении в зону евро; с 2007-го стали заметны проблемы у Италии, реальный государственный долг которой к то­му времени превышал 100% ВВП; еще раньше, в 2003 году, Франция и Германия на­рушили правило трехпроцентного дефицита, и вскоре процесс принял неконтролируемый харак­тер. Оглядываясь назад, можно отметить, что с 2001 по 2012 годы правило об 60-процентном уровне государственного долга было нарушено 92 (!) раза 12 из 17 стран еврозоны, причем Германия, Франция, Италия, Бельгия, Португалия и Греция выходили за лимит более 10 раз каждая; правило о трехпроцентном уровне дефицита нарушалось 75 раз 15 странами, причем Германия, Франция, Италия, Испания, Португалия, Ирландия и Греция выходили за этот лимит более пяти раз каждая. Ни одна из стран ни разу не была подвер­гнута штрафу в 0,5% ВВП, который предполагался по изначальным условиям дого­воров об образовании еврозоны, зато стало ясно, что исключение отдель­ного государства из зоны обращения единой валюты практически невозмож­но. В результате к середине 2013 года государственные обязательства наиболее проблем­ного из участников зоны, Греции, достигли 169,1% ВВП, а сумма средств, направленных другими странами и организациями на ее под­держку, превысила 163 миллиарда евро.

Я всегда говорил, что этот кризис не мог — и не может — привести к разру­шению зоны евро. Механизма выхода из евро не существует. Демонтаж зоны способен привести к катастрофе для всей европейской экономики. Да и самой проблемы не существовало бы, если бы в еврозоне имелись институты, которые могли привлечь необходимые ресурсы на глобальных рынках. Об­лигации ЕС, выйди они на рынок, разместились бы под 1–1,5% годовых на 1–2 триллиона евро без всяких проблем. Но механизма не было, и ЕС пришлось соз­давать специальные фонды поддержки проблемных стран, чтобы решить проблему Греции на 300 миллиардов евро, что составляло 2% ВВП Евросоюза. Проб­лема была решена, и в Европе задумались над следующими шагами.

Ситуация могла быть выправлена радикально: если бы ЕЦБ имел на то право (и решимость), он мог бы выкупить все облигации «проблемных» стран (Греции, Италии, Португалии, Ирландии и отчасти Испании), обязательства по которым наступали до 2020 года (на 3,2–3,4 триллиона евро по номина­лу). Это ре­шило бы проблемы европейских банков и спровоцировало бы инфляцию в еврозоне на уровне 4–6% в год. Такая инфляция обесценила бы долг южных стран, резко сократила расходы по его обслуживанию и тем самым «запустила» бы рост экономики ЕС (подробнее об этом рецепте читайте здесь). Однако Германия, монетарные власти ко­торой панически боятся инфляции, в 2010–2012 годах блокировала подобные шаги.

В результате — и тут мы подходим к причинам событий, свидетелями которых являемся, — была принята другая схема. ЕЦБ с февраля 2015 года стал выкупать у европейских банков долговые государственные бумаги транша­ми по 60 миллиардов евро в месяц, что стало неким аналогом политики «количест­венного смягчения», проводившейся в Америке, хотя и более ограничен­ной. Как только рынки поняли, что европейцы готовы увеличивать денеж­ное предложение, евро пошел вниз.

Самое главное, однако, состоит в том, что этот европейский «минус» на деле несет Европе только плюсы.

Прежде всего стоит отметить, что он минимально влияет на европейских потребителей. Да, Европа закупает большое количество нефти и газа, цены на которые номинированы в долларах и которые поэтому могут подоро­жать, но коррекция евро накладывается на снижение долларовых цен на эти товары, и, более того, существенно им перевешивается. Импорт же товаров из Азии, которые традиционно тоже продаются за доллары, в ЕС в ра­зы меньше, чем в США. Поэтому ничего подобного тем проблемам, кото­рые испытали мы при падении рубля, европейцы не почувствуют.

Кроме того, удешевление евро было категорически необходимо для того, чтобы пред­отвратить приближавшуюся дефляцию в еврозоне, которая мог­ла поставить под вопрос хо­зяйственный рост и дезорганизовать финансовые рынки, не привыкшие работать в условиях снижающихся цен и отрицательных процентных ставок.

При этом низкий курс евро обеспечит значительное удешевление ев­ропейского, и прежде всего германского, экспорта. Еврозона является кру­пнейшим на планете экспортером товаров и услуг (в 2014 году экспорт составил 1,92 триллиона евро, или 20,4% ВВП), а Германия имеет самый большой в мире профицит счета текущих операций: 286 миллиардов долларов за 2014 год — в 1,35 раза больше, чем у Китая, и в 5,3 раза больше, чем у России. Удешевление экспорта даст возможность проникать на новые рынки и увеличивать его объем, что по­может европейской экономике ускорить рост в 2016–2017 годах.

Снижение курса евро несомненно подстегнет спрос и на европейские активы: ценные бумаги корпораций, недвижимость, промышленные активы, которые станут более привлекательными для иностранных инвесторов — и учитывая, что именно европейские страны (а не США, Китай и тем более не Россия) являются лидерами по объему привлеченных иностранных ин­вестиций, мо­жно ожидать, что новый приток будет очень значительным. Европейские фондовые индексы — причем именно в континентальной зоне — в последние недели обновляют свои исторические рекорды.

Наконец, стоит заметить, что снижение евро — и чем более значительное, тем лучше в данном случае — выгодно и России. В 2014 году на ЕС пришлось почти 49,7% импорта Российской Федерации, и весь он номинирован в евро. Следовательно, снижение евро к основным мировым валютам удешевит импорт в Россию, и в кошельках наших граждан останется больше рублей, пусть и обесценившихся. При этом, как я уже сказал выше, цены на нефть и газ, составляющие почти 70% российского экспорта в ЕС, установлены не в евро, а в долларах, и здесь Россия не понесет убытков. В завершение стоит сказать, что если дешевый евро обеспечит толчок европейской экономике и она нарастит темпы роста, это тоже станет подарком для России, так как в условиях роста экономики подрастет и спрос на наши энергоресурсы и сы­рье (а в страны ЕС, Турцию и Швейцарию мы поставляем более 80% нефти и почти 95% газа, идущих за пределы постсоветского пространства). Так что у России нет ни одной причины переживать из-за дешевого евро.

Евросоюз > Финансы, банки > snob.ru, 16 марта 2015 > № 1613162 Владислав Иноземцев


Евросоюз > Финансы, банки > globalaffairs.ru, 19 февраля 2014 > № 1049168 Владислав Иноземцев

Европа: думать о себе

Другая дорога из долгового кризиса

Резюме: Евро - молодая валюта, которая имеет все шансы сделать Европу глобальным игроком. Но для этого надо радикально решить проблемы, связанные с "преждевременным рождением" общих денег, а не загонять их вглубь.

На протяжении нескольких лет европейская экономика выступает одним из главных источников беспокойства для политиков и экономистов. Европейский союз остается крупнейшим хозяйственным субъектом современного мира. Его доля в глобальном валовом продукте превышает 20%; огромный экспортный потенциал обеспечивает до 16,4% международной торговли. Здесь зарегистрированы 161 из 500 крупнейших глобальных корпораций с мощными технологическими и финансовыми возможностями. Однако темпы роста экономики ЕС крайне низки, а проблемы становятся все более значимыми. Причина называлась неоднократно: неурегулированность государственных финансов в странах еврозоны, ставшая особо заметной на фоне глобального кризиса 2008–2009 годов.

Внутренние проблемы зоны обращения единой европейской валюты привели к тому, что – в отличие от других экономик – Европа фактически так и не вышла из начавшегося пять лет назад кризиса. По итогам 2013 г. ВВП России в сопоставимых ценах на 5,3% превышает показатель 2008 г., ВВП Соединенных Штатов – на 5,7%, а Канады – на 6,3%. В ЕС зафиксирован спад на 0,9%, а в зоне евро – на 1,8%. Особо следует отметить, что если в США в 2008–2013 гг. увеличение ВВП в текущих ценах на 1,8 трлн долларов сопровождалось ростом совокупного долга федерального правительства на 7,32 трлн, то есть прирост долга опережал увеличение ВВП в 4,1 раза, то в еврозоне прирост валового продукта на 347 млрд евро оплачен увеличением государственных обязательств на 2,38 трлн долларов, то есть данное соотношение достигло 6,9 раза. И даже несмотря на то что в 2014 г. все экономики еврозоны, как предполагается, продемонстрируют рост, совокупный дефицит их государственных бюджетов ожидается на уровне в 368 млрд евро, или 3,9% ВВП еврозоны – так что говорить о преодолении кризиса не приходится. Можно ли надеяться на то, что традиционные методы, применяемые европейскими финансовыми властями, принесут результат хотя бы в отдаленном будущем? Скорее всего, они приведут к стабилизации – но остается пока открытым вопрос, какой окажется ее цена.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРИЧИНАХ И ХОДЕ КРИЗИСА

Европейский валютный эксперимент следует признать одним из наиболее смелых предприятий в истории мировых финансов. Идея перейти к единой валюте для нескольких государств, исключительно тесно связанных экономически, выглядела вполне рациональной. Теоретически она была обоснована в трудах Роберта Манделла, канадского экономиста, получившего Нобелевскую премию в год введения евро. Предполагалось, что переход к единой валюте обеспечит ускоренное развитие периферийных государств зоны евро, что, в свою очередь, расширит рынки для продукции ведущих экономик Европы. При этом существовала уверенность в снижении трансакционных издержек (определявшихся на момент введения евро в 0,4–0,5% совокупного валового продукта стран-участниц), что должно было подтолкнуть рост потребления и инвестиций. Однако нерешенной оставалась фундаментальная проблема: согласно т.н. Маастрихтским критериям, условием участия в еврозоне были ограничение бюджетного дефицита 3% ВВП, общего объема государственного долга 60% ВВП и инфляции, не превышающей средний для всей зоны показатель более чем на 1,5%.

С самого начала можно было ожидать двух сложностей. С одной стороны, оставалось неясным, как власти еврозоны смогут воздействовать на страны, нарушающие условия (в рамках еврозоны создавался Центральный банк, но не министерство финансов, а серьезные рычаги находились в ведении ЕС, состоящего не только из стран зоны евро). С другой стороны, у еврозоны, как и у Евросоюза, не было и нет механизма, позволяющего осуществлять централизованные финансовые заимствования, критически важные в случае любого кризиса. Эти две проблемы мы отметили более 10 лет назад – и именно они в полной мере проявили себя в ходе нынешнего кризиса.

Следует отдать европейцам должное: первые годы валютного союза стали временем исключительных успехов. Евро, стартовав с уровня в 1,17 долл./1 евро и протестировав минимум на уровне в 0,825 долл./1 евро в октябре 2000 г., затем менее чем за восемь лет вырос почти вдвое – до максимума в 1,603 долл./1 евро в сентябре 2008-го. К 2004 г. евро стало самой используемой наличной валютой в мире (сейчас в обороте находятся банкноты и монеты общей номинальной стоимостью в 945 млрд), а с 2006 г. – валютой, в которой номинировались наибольшие суммы размещаемых на мировом рынке корпоративных облигаций. Доля евро в глобальных валютных резервах выросла до 27,6% к 2008 г. (скорректировавшись до 23,8% во II квартале 2013 г.) с 17,1%, приходившихся в 1999 г. на валюты, позже объединенные в евро. При этом внутренний эффект был не менее значимым: темпы роста, например, испанской экономики подскочили с 2,3–2,5% в 1995–1996 гг. до 5% в 2000 г. и 3,6–4,1% в 2005–2006 гг., а безработица за 1995–2006 гг. сократилась с 23,8 до 7,7%. Совокупный экспорт стран еврозоны вырос за первые семь лет с момента введения евро более чем на 46%.

Между тем проблемы возникли практически сразу после создания валютного союза. Уже в 2004 г. появилась информация о том, что Греция сфальсифицировала финансовую отчетность при вступлении в зону евро; с 2007 г. стали заметны трудности у Италии, реальный государственный долг которой к тому времени превышал 100% ВВП; еще раньше, в 2003 г., Франция и Германия нарушили правило трехпроцентного дефицита, и вскоре процесс принял неконтролируемый характер. Оглядываясь назад, можно отметить, что с 2001 по 2012 г. правило о 60-процентном уровне государственного долга было нарушено... 92 (!) раза двенадцатью из семнадцати стран еврозоны, причем Германия, Франция, Италия, Бельгия, Португалия и Греция выходили за лимит более 10 раз каждая; правило о трехпроцентном уровне дефицита нарушалось 75 раз 15 странами, причем Германия, Франция, Италия, Испания, Португалия, Ирландия и Греция превышали лимит более пяти раз каждая. Ни одна страна ни разу не облагалась штрафом в 0,5% ВВП, который предполагался изначальными условиями договоров об образовании еврозоны, зато стало ясно, что исключение отдельного государства из зоны единой валюты практически невозможно. В результате к середине 2013 г. государственные обязательства Греции достигли 169,1% ВВП, а сумма средств, направленных другими странами и организациями на ее поддержку, превысила 163 млрд евро. Стоит заметить, что при этом в Греции с 2007 г. наблюдался экономический спад (составивший в совокупности 23%), а во всех странах Южной Европы начался стремительный рост безработицы, которая к началу 2013 г. превысила уровни, наблюдавшиеся до введения евро.

Что же стало причиной кризиса, поставившего крест на восстановлении, которое должно было проявиться в европейской экономике в 2010–2012 годах? На мой взгляд, ею оказалось стремление стран Южной Европы сохранить ту экономическую модель, которую они применяли до введения евро, в условиях действия новых финансовых ограничителей, возникших вследствие создания валютного союза. История показывает, что на протяжении 30 лет, предшествовавших введению единой валюты, Испания, Италия и Греция допускали высокие темпы инфляции и постоянно снижали курс своих валют к ведущей денежной единице Европы – немецкой марке. Если в 1970 г. за одну марку давали 8,2 греческих драхмы, 19 испанских песет и 171 итальянскую лиру, то к 1998 г. курсы упали до 158, 84 и 987 (!) единиц. Эта постоянная девальвация поддерживала относительную конкурентоспособность "южных" экономик, а высокая инфляция (например, с 1965 по 1985 г. она составляла в среднем в Италии 9,4% ежегодно, а в Испании – около 11%) стимулировала рост потребительских расходов и относительно низкую норму сбережения. С введением евро драйвером роста стали низкие процентные ставки, позволявшие инвесторам в этих странах экономить на обслуживании займов, а правительствам – привлекать средства для увеличения бюджетных трат. К 2009 г., как следствие, суммарный долг правительства Италии вырос до 132,2% ВВП по сравнению с 89% в 1996 г., но при этом средства, направляемые на его обслуживание, сократились с 23,8 до 9,9% общих расходов бюджета. Такое положение вещей было выгодно менее развитым странам ЕС, но оно могло продолжаться лишь до тех пор, пока у инвесторов имелось к ним доверие. Доверие же не могло сохраняться в условиях постоянного нарушения требований европейских договоров. И как только начались проблемы у Ирландии и Греции, процесс стал неконтролируемым. По сути, главное достижение еврозоны – отношение ко всем составляющим ее государствам как единой экономике с едиными рисками – исчезло. При этом, судя по всему, о преодолении кризиса можно будет говорить только после его восстановления.

Пока до этого далеко. Подход европейских финансовых властей к борьбе с кризисом не дает оснований для оптимизма. Основным методом выступает аккумулирование финансовых средств странами-участницами и их использование для реструктуризации долгов проблемных государств. В случае с Ирландией совокупный объем помощи достиг 84 млрд, с Грецией – 163 млрд евро. Условием предоставления кредитов было сокращение государственных расходов и, соответственно, бюджетного дефицита. Вместе с тем сокращение расходов вызвало падение потребительского спроса, а более жесткие меры по сбору налогов – спад предпринимательской активности. В Греции, экономика которой составляет менее 2% общеевропейской, проблема выглядит локальной – но если предположить, что подобные процессы могут охватить Италию или Испанию, ситуация станет критической. Таким образом, задача, которая стоит перед европейцами, состоит в необходимости преодоления кризиса государственных финансов без резкого сокращения текущих расходов. На первый взгляд она нерешаема. Но это не совсем так.МЕРЫ ТРАДИЦИОННЫЕ И АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ

Большинство западных экономистов считают европейскую ситуацию преодолимой вполне традиционными методами. Предлагается продолжить сокращение госрасходов, снизить степень монополизации экономики, запустить во всю силу рыночные механизмы – и в качестве крайнего средства реструктуризировать долг и договориться о его частичном списании. Собственно говоря, многое из этого в Греции уже сделано – инвесторы даже списали 30% долга, или 107 млрд евро. Однако при таком сценарии, с одной стороны, ценой является спад экономики на 20–25% и более, причем восстановление вполне может затянуться. С другой стороны, этот вариант с высокой степенью вероятности может не сработать, если с проблемами столкнутся более крупные экономики. Наконец, представляется маловероятным, что экономический подъем всей еврозоны окажется устойчивым, если крупные ее участники будут продолжать наращивать долг (что они пока и делают).

Кроме того, нужно принимать в расчет, что затягивание сроков преодоления кризиса существенно влияет на поведение потребителей и бизнеса. Люди, готовясь к тяжелым временам, начинают меньше тратить и переключаются на более дешевые товары и услуги, а производители вынуждены опускать цены ради обеспечения сбыта – что понижает инфляцию, толкая ее к нулевым значениям. Близкая к нулю инфляция еще более демотивирует потребителей, которые при высоких ее показателях осознают, что завтра тот же товар будет стоить дороже. Одновременно предприниматели, сталкивающиеся с кризисом сбыта, сокращают производство и увольняют работников. Последнее, особенно в условиях ограниченности государственных программ поддержки безработных, ведет к дальнейшему снижению потребительских расходов. Экономика останавливается. Собственно, именно это и происходило в еврозоне в последние годы – темп прироста ВВП составил в 2011 г. 1,6%, а затем сменился спадом – на 0,7% в 2012 г., и на 0,4% – в 2013 году. При этом инфляция опустилась с 2,2% в 2006 г. до 1,4% в 2012 г. (в октябре 2013 г. она составила всего 0,7% в годовом выражении), а безработица выросла с 9,2 до 11,4%. К концу 2013 г. европейцы практически впервые открыто признали, что дефляция способна стать главной угрозой для экономики континента. Длительный кризис в Японии в 1990-х гг. был порожден во многом аналогичными причинами: предельно анемичным потреблением и искусственно заниженными процентными ставками.

Поэтому сегодня, на мой взгляд, традиционные меры в Европе могут и не дать результата. Даже если Греция продемонстрирует в 2014 г. рост (как это в 2013 г. уже сделала Ирландия), негативные последствия кризиса продолжат воздействовать на всю европейскую экономику. При этом есть пример альтернативной стратегии, показавшей в целом неплохие результаты – речь идет о Соединенных Штатах.

В Америке правительство ответило на кризис ликвидности программами "количественного смягчения", в рамках которых в экономику было влито более 2,3 трлн долларов. При этом государственный долг вырос на 3,4 трлн, банки получили доступ к ликвидности, а крупные компании были либо выкуплены конкурентами, либо смогли реструктурировать долги и продолжить работу. В результате в США, которые стали драйвером глобального кризиса 2008–2009 гг., спад ВВП не превысил 3,7% и был отыгран уже в 2011 году.

Сравнение американской и европейской реакции на кризис указывает на то, чего не хватает европейцам. Во-первых, центра принятия ответственных и быстрых решений и их исполнителя – то есть министерства финансов и действенного Центробанка. В случае с Ирландией и Грецией ситуация могла быть быстро решена, если бы ЕЦБ выкупил облигации проблемных стран и затем реструктурировал долг. Если бы при этом он мог передать управление этим долгом структурам консолидированного Минфина, которые определили бы программу санации, было бы еще лучше. Но в европейском случае ни того, ни другого нет. Во-вторых, европейским центральным органам власти не хватает права осуществлять заимствования и направлять привлеченные средства на "затыкание дыр". Для Еврокомиссии, управляющей экономикой в 13,2 трлн евро и распоряжающейся бюджетом в 148 млрд евро, не составило бы труда привлечь на международных рынках 60–100 млрд евро и подавить греческий кризис в зародыше, даже не прибегая к сложным переговорам с участием Германии и стран Южной Европы. И, наконец, в-третьих, им не хватает решимости отказаться от догмы, согласно которой низкая инфляция является абсолютным благом. Страшные видения гиперинфляции, с 1920-х гг. преследующие немецких финансистов, выступают сегодня одной из главных причин европейских проблем.

С учетом сказанного можно предложить альтернативный подход, предполагающий несколько базовых моментов. Во-первых, главной задачей должно стать обеспечение экономического роста и снижение безработицы, а не стабильность цен. Во-вторых, нужно признать, что европейский долговой кризис порожден объективными проблемами стран Южной Европы, и в нынешней ситуации выйти из него без масштабной реструктуризации долгов этой части еврозоны невозможно. В-третьих, следует иметь в виду: даже несмотря на то что евро не является столь же значимой для мировой экономики валютой, как доллар, резкие колебания курса не приведут к ослаблению экономических позиций ЕС в мире и потере доверия к его экономике. При этом, учитывая степень самообеспечения Европы большей частью товаров и услуг, даже существенное снижение курса евро не станет причиной серьезной дестабилизации европейской экономики и падения уровня жизни европейцев.

Все это я говорю для того, чтобы подчеркнуть: европейцы сегодня в очень высокой степени свободны в выборе антикризисных решений, и лишь догматическое мышление, не позволяющее использовать для оздоровления экономики инфляционные меры, мешает им предпринять решительные шаги по преодолению финансовых сложностей.

ПРЕДЛАГАЕМЫЙ ПУТЬ РЕШЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ

Ради решения долговых проблем еврозоны ее финансовые власти могли бы пойти на радикальные меры. При этом следует учитывать несколько обстоятельств. Во-первых, подобная схема "оздоровления" предполагает, что сама проблема возникла из-за экономического шока, которому подверглись страны Южной Европы – и потому может использоваться однажды, а не многократно. Во-вторых, нужно исходить из того, что на протяжении нескольких десятилетий Европа развивалась в условиях постоянной ревальвации основных валют – сначала марки, а потом евро (в 1970 г. за одну немецкую марку давали 0,27 доллара, а в 2008 г. [в переводе через евро] – уже 0,82 доллара); сам евро, как мы уже отмечали, в течение 2001–2008 гг. дорожал к доллару темпом в 7,6% ежегодно); поэтому определенное снижение курса выглядит оправданным. В-третьих, надо осознать опасность низкой инфляции, которая может привести к японскому опыту 1990-х гг. – что особенно вероятно, если учесть склонность европейцев к сбережению и низкую закредитованность предприятий и домохозяйств. Иначе говоря, сегодня европейцам не следует бояться разовых мер по разгону инфляции и ослаблению евро.

Механизм подобных действий мог бы выглядеть следующим образом. Сегодня объем эмитированных странами еврозоны государственных облигаций составляет около 8,8 трлн евро. Более 50% этих бумаг имеют срок погашения до 2020 года. При этом почти 68% облигаций сегодня находятся на балансе банков и компаний стран ЕС. В такой ситуации центральной мерой предлагаемого подхода является выкуп ЕЦБ большей части бумаг, чье погашение приходится на ближайшие пять-семь лет с небольшой (1–3% от номинала) премией к текущей цене. Можно не сомневаться, что нынешние держатели бумаг с радостью отзовутся на это предложение. При этом ЕЦБ объявит о реструктуризации долга: выкуп осуществят на условиях обязательства эмитентов выплачивать банку 0,25% от номинальной стоимости облигаций в год, а срок их погашения будет продлен на пять лет. Платой за подобную услугу могли бы стать несколько жестких условий.

Во-первых, странам, воспользовавшимся данной опцией, следует до 2020 г. вообще отказаться от каких-либо государственных заимствований. Во-вторых, они должны ввести в руководство органов своих финансовых министерств представителей ЕЦБ, контролирующих выполнение этого обязательства. В-третьих, со второго-третьего года действия программы соответствующие страны должны начать формирование резервных фондов, которые к 2022–2025 гг. обеспечат возможность погашения основной номинальной суммы реструктурируемого долга. В-четвертых, все страны еврозоны должны заявить о готовности создать после 2020 г. единое министерство финансов и согласовать новые критерии финансовой стабильности, ограничивающие потолок государственного долга 35–40% ВВП, а предельный дефицит бюджетов – 1% (по местоположению ЕЦБ эти критерии могли бы быть названы "франкфуртскими").

Если бы такая программа была реализована, результаты последовали бы практически немедленно. Выкуп облигаций на сумму 4,2–4,5 трлн евро (необходимо точнее определить долю выкупаемых бумаг, которая может колебаться в зависимости от текущего финансового положения той или иной страны и размера ее текущих обязательств) приведет к взрывному увеличению денежной массы (M3 – на 42–45% от текущих значений, а M1 – почти на 80%) и огромному притоку свободных денежных средств на счета банков. Соответственно, можно ожидать, во-первых, роста кредитования предприятий (особенно после прекращения выпуска новых государственных облигаций); во-вторых, скачка инфляции, подталкиваемой увеличением денежной массы; в-третьих, повышения цен на капитальные активы, недвижимость и акции; наконец, в-четвертых, сохранения на продолжительное время очень низких процентных ставок, обусловленных переизбытком кредитных средств.

Растущая инфляция (которая в первый же год могла бы достичь 3–4%, а в последующие годы – 4–6% в годовом исчислении) привела бы к ряду последствий. Во-первых, основные пенсионные и сберегательные фонды переориентируются с инвестиций в fixed income во вложения в акции и недвижимость, что поднимет европейские рынки и снимет "навес" коммерческой и жилой недвижимости, образовавшийся в странах Южной Европы. Во-вторых, население начнет активнее тратить, понимая, что близкие к нулю процентные ставки не компенсируют отложенного спроса – это вызовет повышение текущего потребления, а неизбежное снижение курса евро переключит этот спрос с импортных товаров на европейские. В-третьих, предприниматели, получив доступ к относительно дешевым кредитам и будучи ориентированы на растущий спрос, будут охотнее инвестировать в развитие бизнеса, что приведет к расширению занятости и сокращению безработицы. В-четвертых, улучшение условий хозяйствования в зоне евро и ожидание дальнейшего роста стоимости активов вызовет приток в Европу существенного объема прямых инвестиций из-за рубежа.

Общим итогом могло бы стать повышение темпов роста европейской экономики с близкого к нулю уровня, который наблюдался в 2012–2013 гг., до 2–3%, а к 2016–2017 гг. – до 3,5–4% ежегодно. Уровень безработицы мог бы вернуться к докризисным показателям за 3–4 года, а к 2020 г. опуститься до 5–6% в целом по еврозоне и до 1,5–2% в наиболее успешных странах (если кому-то такой сценарий кажется невероятным, можно напомнить, что с 1965 по 1972 г. в ФРГ средний уровень безработицы составлял около 1%). В результате предлагаемая программа принесет континенту существенное ускорение экономического роста и стабилизацию рынка труда.

Не менее значимыми станут перемены и в сфере государственных финансов. В 2012 г. власти Италии потратили на обслуживание государственного долга 78,2 млрд евро, или 13% расходов бюджета (5,6% ВВП), во Франции, Испании и Греции показатели составили соответственно 50,6 млрд, 5,9% и 3,0%; 22,3 млрд, 7,8% и 3,9%; и 17,4 млрд, 14,3% и 7,7%. Применение изложенных предложений сократило бы эти расходы в среднем в шесть-восемь раз. Учитывая, что в 2012 г. дефициты бюджета в Италии, Франции, Греции и Испании составляли соответственно 3, 4,8, 9 и 10,6% ВВП, все эти государства могли бы сразу или через один-два года выйти на бездефицитный бюджет. Более того: в 2012 г. до 4,7% бюджетных средств расходовалось на программы поддержания занятости и/или на обеспечение пособий по безработице; сокращение безработицы даже вдвое обеспечит экономию не менее чем на 2,5% бюджетных средств, или до 1,2–1,4% ВВП в большинстве европейских стран. Однако и это далеко не все. Куда более существенным окажется увеличение доходов государственных бюджетов в условиях экономического роста. И самое главное – при относительно высокой инфляции доходы будут расти в номинальном выражении практически без дополнительных усилий правительства.

Рост доходов при сокращении обязательств может быть использован для реализации программ стимулирования бизнеса за счет сокращения налогов – но так далеко мы не идем (как потому, что европейские власти вряд ли инициируют подобную либерализацию, так и в силу того, что ее проведение способно привести к реальному экономическому "перегреву"). Однако можно утверждать, что уже на второй-четвертый год реализации предложенных мер государства еврозоны смогут генерировать устойчивый бюджетный профицит от 2 до 5% ВВП – что в конечном счете и позволит им накопить за шесть-восемь лет те средства (от 30 до 60% ВВП), которые потребуется компенсировать ЕЦБ после прекращения действия программы, к 2022–2025 годам.Разумеется, не следует недооценивать влияния предлагаемых мер на внешние рынки и на состояние европейского экспорта. Резкое увеличение предложения на денежном рынке внутри еврозоны приведет к улучшению условий заимствования на европейских финансовых площадках для зарубежных инвесторов. Евро сможет расширить свою нишу как инструмент международных заимствований, следовательно – гарантирует на будущее серьезный спрос на европейскую валюту как средство погашения подобных ссуд. Это поможет сделать евро более устойчивым (доллар на глобальных рынках растет даже в условиях кризиса в США именно потому, что спрос на него подталкивается потребностью в гарантировании расчетов по долларовым кредитам). Разумеется, в краткосрочной перспективе евро ослабеет к ведущим мировым валютам, что выглядит также позитивным фактором, так как обеспечит большую конкурентоспособность европейских товаров за рубежом и повысит цены импортных поставок. Как следствие, растущий экспорт станет дополнительным подспорьем для восстановления европейской экономики. В подобных условиях снижение курса евро к доллару с нынешних 1,36–1,38 до 1,20–1,22 в первые год или полтора после начала проинфляционных мер и далее к уровню паритета могло бы стать инструментом ускорения экономического подъема в Европе. Единственная категория импортируемых товаров, которая подорожает на европейском рынке – топливные ресурсы, – не сделает погоды по ряду причин: с одной стороны, небольшое снижение акцизов может нивелировать рост цен; с другой, повышение номинальной стоимости топливных ресурсов подстегнет европейские экологические программы и технологические достижения в этой сфере. В любом случае не надо забывать, что потребление нефти и газа в Европе не превышает сегодня по стоимости 4,5% ВВП Евросоюза, и увеличение расценок не помешает экономическому росту.

Я не вижу существенных минусов в предлагаемой схеме. На мой взгляд, важнейшее условие ее реализации – сохранение низких процентных ставок в условиях относительно высокой инфляции, иначе говоря, обеспечение отрицательной доходности банковских депозитов на протяжении пяти-семи лет. Подобную ситуацию невозможно создать навсегда, но некоторое время ее поддержание вполне реально. При этом в европейских условиях достичь этого сейчас легче, чем в свое время в Японии, где на фоне надолго установившейся нулевой инфляции порой требовалось допускать отрицательную норму процентной ставки, что действительно выглядит иррациональным. В еврозоне же, где даже при повышении инфляции ЕЦБ может сдерживать ставки на уровне в 0,5–1,5%, такая ситуация вряд ли повторится.

Между тем следует признать, что предлагаемая схема не выглядит устойчивой в естественных условиях – и это еще одно ее несомненное достоинство. Гиперинфляция, которой так боятся европейские финансовые власти, никогда не проявлялась на ровном месте: ее предпосылками выступали, с одной стороны, неудовлетворительно работавшая экономика, воспроизводившая в разных масштабах дефицит на потребительском рынке, и, с другой стороны, государство, не имевшее возможности сбалансировать бюджет и допускавшее неоправданную эмиссию. В современной Европе и в предлагаемой модели ни одно из этих условий не присутствует, поэтому экономика будет не разгонять инфляцию, а постоянно противиться ей. Именно поэтому вернуться "к нормальности" окажется в итоге несложно.

Через семь-восемь лет после старта программы евро потеряет 35–40% реальной стоимости. Начиная со второго-третьего года ее реализации бюджеты европейских стран будут сводиться с профицитом. К 2020–2022 гг. правительства начнут погашать облигации, находящиеся на балансе ЕЦБ, и это станет сигналом к ужесточению денежной политики. Повышение ставок со стороны ЕЦБ на новом, более низком, уровне закредитованности правительств более не будет восприниматься как угроза бюджетной стабильности. Инвестиции начнут возвращаться с фондового рынка в инструменты с фиксированной доходностью, евро стабилизируется, темпы экономического роста начнут сокращаться, возвращаясь к уровню в 2,5–3%. Европа в результате проведения данной программы не станет новым Китаем и не превратится в экономический центр мира – она лишь преодолеет структурные и бюджетные проблемы, порожденные введением единой валюты, шагом верным, но осуществленным несколько поспешно и необдуманно.

Безусловно, можно спросить: насколько повредит репутации Европы публичное признание ошибок в ходе введения евро и разочарование инвесторов? Этот вопрос достоин отдельного рассмотрения.

"МОРАЛЬНЫЕ ОСНОВАНИЯ" АНТИКРИЗИСНЫХ МЕР

На протяжении многих десятилетий Европа в экономическом и политическом отношении была скована неким комплексом неполноценности. Долгие годы здесь проходила линия раскола мира на полярные политические блоки – западная часть континента ориентировалась на Соединенные Штаты, а восточная – на Советский Союз, и каждая воспринималась как территория, зависимая от того или иного суверена. С 1980-х гг., когда Америка преодолела серьезные экономические проблемы предшествующего десятилетия, Европа представлялась анемичной экономикой со стареющим населением и невысокими темпами роста. В 2000-е гг., когда США, Китай и Россия начали экспериментировать с традиционной геополитикой, внимание привлекло отсутствие у континента четкой геополитической стратегии и снижение его роли в международных делах.

Между тем эти представления обманчивы, и европейцам не следует на них ориентироваться. За последние полвека производительность в ведущих европейских экономиках выросла с 35–45 до 90–100% американского показателя. Европа выступает куда более крупным производителем промышленной продукции и куда более масштабным экспортером, чем Соединенные Штаты. Качество жизни на континенте выше американского, хотя европейцы тратят меньшую долю своего ВВП на здравоохранение и образование. В последние годы, опять-таки в отличие от Америки, Европа устойчиво демонстрирует намного более сбалансированную внешнеэкономическую деятельность; не перегружена корпоративными и частными долгами; не допускает значительного дефицита платежного баланса. Мы уже упоминали вскользь, но должны повторить снова: самыми успешными в экономическом отношении были для Старого Света времена, когда он ориентировался на максимально быстрое развитие, а не на следование экономическим догмам. С середины 1950-х до конца 1970-х гг., в период, который остался в истории как La trente glorieuses, европейская экономика росла в среднем на 4,3–5,5% ежегодно при инфляции в 3,8–7,0% и безработице, не превышавшей в ведущих странах континента 2,5%. Европейцы занимались тогда своими проблемами, преодолевали наследие войны и не заботились так сильно ни о соблюдении экономических "правил", ни о том, как их финансовый курс влияет на остальной мир.

При этом все подобные достижения – и мы об этом уже упоминали – Европа демонстрировала и демонстрирует на фоне постоянного укрепления собственных валют и многократных девальваций валют своих торговых партнеров. Мексика – в 1994-м, Южная Корея, Таиланд, Тайвань и Индонезия – в 1997-м, Россия – в 1998–1999-м, Аргентина – в 2002-м, Бразилия – в 2004-м; резкие снижения курсов валют этих стран позволяли им существенно улучшать условия торговли с Европой. Почему европейцы не могут сегодня воспользоваться подобными же методами повышения конкурентоспособности? На наш взгляд, в их применении нет и не может быть ничего предосудительного.

Европа выглядит в последние десятилетия самым привлекательным международным объединением в мире. В то время как США без заметных успехов "демократизируют" Ирак и Афганистан, а Россия тщится восстановить утраченное советское величие посредством "интеграции" Белоруссии, Южной Осетии, Абхазии и Приднестровья, Европейский союз увеличил число своих членов с 15 до 28 и продолжает расширяться. При этом он обеспечивает ускоренное развитие новых участников и самый масштабный в мире объем гуманитарной помощи периферийным регионам, не обладая ни американским печатным станком, ни российскими нефтяными сверхдоходами. На мой взгляд, предлагаемая программа выхода ЕС из финансового кризиса показала бы европейцам их истинные возможности – которые, я полагаю, таковы, что сама целесообразность предоставления 20 (или 40, или 60) млрд евро на обеспечение интеграции Украины в Европу не заслуживает обсуждения. Финансовые условности сковывают мышление европейцев, препятствуя превращению Евросоюза в того значимого субъекта глобальной политики, которым он должен быть.

В 1971 г. Джон Конноли, тогдашний министр финансов Соединенных Штатов, объявляя об отмене обмена доллара на золото, произнес ставшую знаменитой фразу: "Доллар – это наша валюта, но ваша проблема". Мы считаем, что 40 лет спустя европейцы имеют все основания поступить так же. Евро – новая молодая валюта, которая имеет все шансы сделать Европу глобальным игроком, если проблемы, связанные с ее "преждевременным рождением", будут радикально решены, а не загнаны вглубь. Именно поэтому сегодня финансовым властям еврозоны нужно решиться на экстраординарные меры, руководствуясь необходимостью ускорения экономического роста, сокращения безработицы, расширения экспорта и пусть даже относительно искусственного, но наращивания конкурентоспособности всего континента. Страны Южной Европы можно критиковать за их "безответственную" финансовую политику на протяжении 2000-х гг. – но хотел бы я посмотреть на тех, кто проявил бы ответственность в сложившихся на тот момент условиях. То, что случилось тогда, уже случилось. И сейчас правильнее искать не ответственных, а пути преодоления наступающего застоя.

В.Л. Иноземцев – доктор экономических наук, научный руководитель Центра исследований постиндустриального общества.

Евросоюз > Финансы, банки > globalaffairs.ru, 19 февраля 2014 > № 1049168 Владислав Иноземцев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter