Всего новостей: 2660132, выбрано 5 за 0.005 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Перцев Андрей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Россия. ЦФО > СМИ, ИТ. Армия, полиция > carnegie.ru, 13 августа 2018 > № 2700363 Андрей Перцев

Большой Error. Почему возникло дело Анны Павликовой и другие посадки за мемы

Андрей Перцев

Дела против псевдоэкстремистов – это не новый большой террор, а системный сбой, непредвиденные последствия плохо продуманных решений. Антиэкстремистские законы задумывались как тонкие инструменты для устрашения отдельных несогласных. Но в условиях российской силовой системы с ее палочной отчетностью программа дала сбой и стала генерировать саморазрушительные ошибки

За последние несколько недель борьба российских властей с экстремизмом вышла на новый уровень: силовики начали массово возбуждать дела по экстремистским статьям УК не против оппозиционных активистов, а против простых граждан, обывателей. Самым громким, но далеко не единственным случаем стал арест 18-летней Анны Павликовой (на момент ареста она была несовершеннолетней), которую Мосгорсуд оставил в СИЗО, несмотря на юный возраст и болезнь. Анну Павликову, 19-летнюю Марию Дубовик и еще несколько человек обвиняют в организации экстремистского сообщества – движения «Новое величие».

При этом никто не скрывает, что это сообщество, по сути, создали сами силовики. В телеграм-чат, где общались политизированные (и не очень) молодые люди, вступил агент ФСБ, предложил участникам собираться офлайн, снял помещение и вызвался написать устав. Обычных людей, которые просто критиковали власть в соцсетях, спровоцировали собраться вместе, поддержать написанный провокаторами устав, а потом арестовали. Система заработала, и теперь почти детей упорно держат в тюрьме как опасных экстремистов. В такой ситуации любой понимает: на этом месте могу оказаться я сам, или мои дети, или кто угодно, позволивший себе сказать что-то критическое о российской власти.

Дело «Нового величия» далеко не единственное. В Алтайском крае возбуждено уже несколько уголовных дел за публикацию мемов во «ВКонтакте». Марию Мотузную обвинили в оскорблении чувств верующих и в разжигании расовой розни. Под первую часть попала картинка, где Иисус спрашивает у патриарха Кирилла, сколько времени (картинка еще 2012 года, когда на слуху был скандал с дорогими часами патриарха). Под вторую, расовую часть – картинка с черным и надписью «Черная бухгалтерия».

Позже стало известно еще о трех подобных делах, и во всех случаях в мемах, которые публиковали «новые экстремисты», не было ничего необычного, такие картинки можно найти почти у любого человека с профилем в соцсетях. Некоторые из арестованных даже никогда не были на митингах, политика занимала в их жизни мало места. Это простые обыватели разных возрастов и профессий, но для дела против них не понадобилось даже провокаций – тыкнули в первые попавшиеся мемы, и вот он – экстремизм. В деле против тувинской активистки Оюмаы Донгак силовики поступили еще проще – ее арестовали за репост исторической статьи о Германии, где было фото со свастикой.

Первое впечатление, которое производят все эти дела, – государство «сознательно и демонстративно» вышло на новый виток репрессий. Если раньше преследовали реальных активистов-оппозиционеров, которые выходили на улицы и пытались создавать партии, то теперь переключились на вполне добропорядочных обывателей. Людей провоцируют и буквально сажают за анекдоты, как в советские времена. Посаженных показательно мучают в СИЗО, игнорируя возраст, болезни, здравый смысл. Машина подавления отлажена, и государство это наглядно демонстрирует.

Такой взгляд подразумевает, что российская вертикаль власти – это что-то чрезвычайно цельное и продуманное. Что система не ошибается, что она идеально отлажена, может централизованно вырабатывать новые правила, а потом эффективно заставлять их соблюдать. В России немало зачарованных мнимой силой, расчетливостью и темным могуществом Кремля. Но многочисленные посадки за мемы скорее свидетельствуют об обратном – российская система власти плохо управляема и не может предсказать возможные последствия собственных решений.

Дела против псевдоэкстремистов – это не новый большой террор, а системный сбой, непредвиденные последствия плохо продуманных решений. Антиэкстремистские законы (и особенно закон об оскорблении чувств верующих, возникший в ответ на акцию Pussy Riot в храме Христа Спасителя) задумывались как тонкие инструменты для устрашения отдельных несогласных. Применять их должны были ограниченно, в отдельных случаях.

Но российская правоохранительная система устроена так, что плохо подходит для тонких инструментов. Силовики должны обеспечивать показатели по раскрываемости преступлений и возбуждению уголовных дел по статьям УК. Если есть статья, то по ней должны быть и дела – иначе зачем она нужна? Под статью люди найдутся. К тому же экстремистские статьи не требуют особых усилий для раскрытия преступлений: зашел наугад на пару-тройку страниц в соцсетях, и вот тебе экстремизм – разжигание розни (национальной или социальной), оскорбление верующих. Статьи УК до того размыты, что под оскорбление и разжигание попадает почти любая ирония: смеешься – значит оскорбляешь.

Для силовиков борьба с мнимым экстремизмом стала отличным средством для получения палочек за раскрытие тяжких преступлений, и они это быстро поняли. Жестокость по отношению к Анне Павликовой только выглядит намеренным проявлением некоего особенного садизма. Силовики просто не могут выпустить «экстремиста» из СИЗО, они так работают и по-другому работать не могут.

Кремль писал одну программу, но при внедрении в систему она дала сбой. Теперь эта ошибка генерируется постоянно. Власть не планировала карать обывателя, держать его в постоянном страхе. Наоборот, она всегда старалась показательно отличать активиста от обычного гражданина. Жесткие задержания на акциях «Стратегии-31», суд над Сергеем Мохнаткиным, «болотное дело» – все годы путинского правления власть демонстрировала гражданам, что будет пресекать любой активизм, наглядно показывала, чего делать не надо, – выходить на улицы и чего-то требовать.

Принимались и соответствующие законы: об оскорблении чувств верующих, ужесточение наказаний за несогласованные акции и за нарушения на согласованных. Но власть старалась сохранять четкую грань: вышел на улицу, вступил в оппозиционное движение, устроил протестную акцию – активист; сидишь спокойно дома (пусть и поругивая власть) – обыватель.

Репосты забавных мемов не превращали да и до сих пор не превращают обывателя в активиста. Но теперь обычного гражданина в оппозиционера превращают силовики. Из-за этой ошибки обыватель покидает зону комфорта – он видит, что преследовать могут лично его или его детей, что законы написаны несправедливо, что силовики пользуются ими в своих интересах. Неизбежно у него возникают вопросы к власти: как вообще можно сажать людей за смешные картинки, когда на коррупционных процессах чиновники часто отделываются условным сроком?

Система начинает выдавать сбои и в других сферах, она все чаще действует неуместно, применяет определенные программы там, где они работать не будут. Оторванные от реальности пропагандистские оправдания пенсионной реформы, которые только усиливают недовольство. Заявления чиновников об изъятии «сверхприбыли» у компаний для реализации нового майского указа Владимира Путина – акции уже обвалились, хотя Путин идею пока не одобрил. Несовпадение поставленных целей и полученных результатов происходит все чаще. Элементы вертикали работают разрозненно, без общей программы и общих взглядов на инструменты работы, в планы постоянно вносятся тактические изменения, которые разрушают стратегию. Вместо слаженной работы система генерирует саморазрушительные ошибки.

Россия. ЦФО > СМИ, ИТ. Армия, полиция > carnegie.ru, 13 августа 2018 > № 2700363 Андрей Перцев


Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > carnegie.ru, 17 апреля 2018 > № 2571680 Андрей Перцев

Политизация рабочего пространства. К чему привел запрет Telegram в России

Андрей Перцев

Блокировка одного из самых популярных в России мессенджеров Telegram стала одним из самых серьезных ударов по публичной лояльности граждан к власти. Методы обхода блокировки широко обсуждаются в неполитизированных чатах, а фрондерство публично или непублично проявляют даже представители вертикали. Блокировка продемонстрировала, что граждане готовы нарушать запреты и уходить в серую зону, более того, власти сами побудили их к этому

Государственный Сбербанк разослал своим сотрудникам инструкцию, как обходить блокировку Telegram: рабочая коммуникация банка сейчас проходит именно в этом мессенджере. Замглавы Минкомсвязи Алексей Волин – человек без сомнения государственный – намекнул, как можно обходить пресловутую блокировку, и признался, что сам это делает при помощи VPN. Инструкции по обходу появились даже на сайте опять же государственной телекомпании «Россия» (правда, материал вскоре был удален). Многие чиновники и депутаты публично фрондировать не стали, но VPN для продолжения работы мессенджера поставили – в этом они признавались в личных беседах.

Telegram запрещен 13 апреля Таганским судом Москвы, иск подал Роскомнадзор из-за того, что руководство мессенджера не передало ФСБ ключи шифрования. Шестнадцатого апреля все было заблокировано, но чиновники и депутаты в мессенджере продолжили им пользоваться (в контакт-листе видно, кто и когда из пользователей был онлайн).

Порядки вместо порядка

Появление инструкций по обходу блокировки в политизированных каналах и чатах, в общественно-политических СМИ было предсказуемо и понятно. Интересующиеся политикой люди и так умеют пользоваться VPN и Tor, потому что многие оппозиционные сайты в России заблокированы. Давно умеют обходить препоны и пользователи торрентов и пиратских сайтов с музыкой и фильмами. Методы обхода блокировок отдельных сайтов, соцсетей и мессенджеров для узкого круга россиян давно стали привычным делом.

Для остальных понятия VPN, прокси и Tor были либо незнакомы, либо казались слишком сложными для использования этих ухищрений: основные сайты, мессенджеры и соцсети, кажется, блокировать никто не собирался. Запрет Telegram в корне изменил ситуацию: в этом мессенджере организованы общие чаты государственных и частных компаний, подъездов многоквартирных домов, дачных поселков, клубов по интересам.

До прошлой недели в основном это была территория абсолютно неполитизированной коммуникации, где люди обсуждали проекты, отчеты, таймлайны, субботники, зарплату консьержа и прочие подобные вещи. Сейчас эта неполитизированная, обывательская зона резко политизировалась – в любом чате можно обнаружить инструкцию по обходу блокировки и обсуждение, какие способы работают хорошо и надежно, а какие тормозят. Попутно пользователи ругают власть, которая заставила их повозиться с настройками интернета, и шутят над ней: «Блокировка была против ИГИЛ (запрещенная в России организация), а оказалось, что ИГИЛ – это мы».

Представители власти предлагают пользоваться забытой ICQ или альтернативными мессенджерами типа TamTam, Viber или Whatsapp. Аудитория Telegram предпочитает обходить блокировку – ей нравятся возможности привычного мессенджера, из чисто прагматических соображений она не хочет ничего менять.

Запрет популярного мессенджера оказался важным рубежом в отношениях не только власти и граждан, но и внутри самой вертикали. Достаточно вспомнить продуктовые антисанкции российского правительства – их публично поддерживали не только чиновники и депутаты, но и рядовые россияне – публиковали в соцсетях фото отечественных продуктов, с гордостью говорили, что обойдутся без хамона и пармезана. Такой же патриотический интерес вызывали Крым и Сочи в обмен на запрещенную в 2015 году Турцию (сейчас запрет снят).

Как правило, запретительные действия властей граждане встречали одобрительно или равнодушно. На Telegram этот порядок сломался. Демонстративно удалил мессенджер со смартфона только депутат Госдумы от «Единой России» Сергей Боярский – несложно себе представить, что еще пару лет назад так поступила бы вся парламентская фракция единороссов. Сейчас над Боярским скорее смеются. Глава генсовета «Единой России» Андрей Турчак скорее с сожалением объявил, что отказался от мессенджера.

Свои законы, свои правила

Многотысячных протестов на улицах по поводу запрета Telegram нет и не предвидится, но блокировка Telegram стала символическим действием. В отличие от предыдущих случаев на этот раз значительная часть российского общества, ранее далекая от оппозиционных настроений, осознанно отказывается соблюдать новый запрет. Не помогло даже постоянное упоминание ИГИЛ, хотя антитеррористический консенсус всегда был одним из самых надежных аргументов в России. «Вы нарушаете закон», – говорит власть. В ответ российское общество пожимает плечами и распространяет инструкции по обходу блокировки.

Довольно сомнительная с точки зрения борьбы с терроризмом блокировка Telegram привела к тому, что граждане встали перед выбором и несколькими вопросами. Может ли власть диктовать вредные и неудобные правила для граждан и следует ли их исполнять? Если правила власти несправедливы, то можно ли их нарушать? Могут ли граждане назначать свои, более справедливые правила и жить по ним?

Разумеется, большинство россиян, которым нравится удобство Telegram, прямо эти вопросы не задают, но косвенно их формулируют и отвечают на них. Власть зачем-то поставила граждан перед выбором, задав направление заявлениями о правовом нигилизме и террористах, скорее всего рассчитывая на привычную поддержку, но получила противоположный настрой. Люди (в том числе и представители самой власти) осознанно готовы преодолевать запреты и нарушать несправедливые, по их мнению, правила. Если бы их не спровоцировали, они и дальше бы обменивались в чатах информацией о парковке, дедлайнах и ремонтах, читали бы известные телеграм-каналы и переписывались с друзьями, не задумываясь о нарушениях и ломке барьеров.

Запрет Telegram показался вредным даже внутриполитическому блоку Кремля. Через анонимные каналы у политизированного читателя формируется нужная точка зрения. Вроде бы они критикуют власть в целом и конкретных чиновников в частности, пишут об «играх башен» и тому подобных таинственных вещах, но на деле дозируют информацию и подают ее в нужном виде.

Кроме того, в мессенджере нет комментариев, поэтому анонимного автора трудно уличить в непрофессионализме или лжи. Читатель оказывается в хитросплетениях инсайдов, псевдоинсайдов, интерпретаций, а реальной картины не видит. Блокировка мессенджера этот рычаг управления повесткой уничтожает. В других соцсетях, например в Facebook, трюки с анонимностью не пройдут, в них уже сложилась культура комментирования.

Российская власть, расширяя пространство блокировок и запретов, видимо, считает, что упорядочивает сферы жизни, управляет ими, устанавливает в них свои правила. Павел Дуров не передал ФСБ ключи шифрования от Telegram, общение в мессенджере нельзя проконтролировать, значит, его лучше запретить. В итоге аполитичные пользователи, которым было нечего скрывать от власти, политизируются, осознанно нарушают запреты и уходят в серую, неподконтрольную зону. Частичный контроль теряется, а управляемость нарушается.

Осмысление законов и правил, которые диктует государство, как несправедливые и вредные, становится приметой времени. После того как Госдума выпустила проект нового закона о санкциях против США и их союзников, который, например, предусматривает запрет экспорта титана на американский рынок, производитель титана «ВСМПО-Ависма» открыто выступил против таких мер.

Если вспомнить санкционную битву 2014 года, все ее российские участники, страдавшие от санкций и антисанкций, упрямо говорили о пользе ограничений. Сейчас власть продолжает вводить новые запреты, но бизнес начинает подавать голос против. Установление жестких порядков и ограничений начинает вызывать сомнение в их справедливости, появляется альтернативная государственной трактовка законов и правил.

Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > carnegie.ru, 17 апреля 2018 > № 2571680 Андрей Перцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Образование, наука. СМИ, ИТ > carnegie.ru, 20 ноября 2017 > № 2393232 Андрей Перцев

Геополитизация всей страны. Почему в России появились дети-пропагандисты

Андрей Перцев

Маленькие дети с телеэкранов рассказывают о «переписывании истории», «своре западных друзей», поют о Евросоюзе в лучших традициях пропагандистских передач. Невиданная доселе политизированность детей стала логичным завершением пропагандистского мифа о России как стране, где геополитикой озабочены все, от президента до рабочих, а теперь уже и младших школьников

Западные таблоиды открыли для себя уже привычный для россиян формат пропаганды – ультрапатриотические песни в исполнении детей. О произведении «Дядя Вова, мы с тобой!» написали Sun, Daily Mail, Bild и другие. Главной новостью стало упоминание в песне претензий на Аляску. «В гавань родины Аляску возвратим!» – обещают кадеты и депутат Госдумы от «Единой России» Анна Кувычко.

Парламентарий от партии власти, дети в военной форме, обращение к Путину – западному читателю кажется, что все это в России мейнстрим: российские дети готовы броситься за «дядю Вову» в «последний бой», а представители партии власти их поддерживают. Это хорошо вписывается в картинку, которую строит сама же российская пропаганда для внешней аудитории, но внутри страны такие песенки большинству кажутся дикими. Кувычко даже пришлось объясняться в эфире «России-24»: «Текстуальные пассажи особенно в исполнении детей режут слух», – упрекнул депутата ведущий.

Для западного зрителя песня – свидетельство агрессивных намерений России; для российского – пример неуклюжего патриотизма и преклонения перед фигурой Путина, а также новой линии в российской пропаганде – все чаще роль пропагандистов в ней начинают играть дети.

Эволюция образа

Детей российская пропаганда использует давно, но раньше они всегда оставались детьми. Они могли петь про лучшего президента, рассказывать про него стихи – но это были детские стихи, понятные ребенку. Смотрелось это тоже диковато, но корни такого творчества понятны: в советское время тоже рассказывали стишки и пели песенки о добрых дедушках Ленине и Сталине, которые защищают трудовой народ и борются с врагами.

Детям – детское, наивное и понятное. Эта пропаганда была направлена на самих юных зрителей. Рассказал стишок про дедушку Ленина или доброго дядю Вову, он закрался в подсознание, вырастет ребенок, а уважение к вождю осталось. Взрослые, глядя на таких детей, умиляются: маленькие, а что-то понимают на своем уровне.

Теперь кадеты хоть и поют про дядю Вову, но проговаривают они и совсем другие, недетские вещи, которые сверстникам непонятны. «Населенье шара гегемон достал. В Евросоюзе мнения нет, Ближний Восток стонет от бед, за океаном лишен власти президент», – это уже не плохие империалисты в советской детской пропаганде. Дети поют для взрослых о том, чего нормальный ребенок знать не должен.

Творчество, спродюсированное депутатом Кувычко, может показаться излишне рьяной инициативой с мест – не считаются же высказывания депутатов Натальи Поклонской и Виталия Милонова мейнстримом и точкой зрения Кремля. Но песенка «Дядя Вова, мы с тобой» – это доведенная до абсурда общая линия. Все чаще на официальном ТВ маленькие дети начинают рассуждать как взрослые и говорить на недетские темы.

На канале «Россия-1» идет шоу «Синяя птица», где дети демонстрируют свои таланты – поют, танцуют, показывают фокусы. Отдельной номинацией там идет ораторское искусство – маленькие участники еще год назад рассуждали о вещах, ребенку понятных: о первых чувствах, моральных проблемах – например, о лести и о том, как ее воспринимать. Но теперь этих ораторов стали теснить другие.

«Нашей стране неоднократно приходилось сталкиваться с замалчиванием ее роли и переписыванием истории. Некоторые западные историки и их восточноевропейские коллеги переписывают ее под современные политические реалии. Замалчивается, а следовательно, забывается подвиг советского солдата, наших дедов и прадедов. Эти историки явно забывают про мюнхенский сговор. Англия и Франция думали, что Гитлер поведет свои орды на Восток, а Запад не тронет», – выдал зрителям девятилетний Михаил Попов.

Пару недель назад глава Чечни Рамзан Кадыров устроил конкурс стихов о Владимире Путине, пообещав в подарок новый айфон. Победителем стала третьеклассница Хеда Ибахиева. В стихотворении, которое она прислала, были, например, такие строки:

Так мать-Россия возрождалась

И становилась все сильней.

Но завопила, завизжала

Вся свора западных «друзей».

Скрипит Америка зубами.

Да им, убогим, не понять,

Что НИКОГДА вот этот парень

Не посрамит Россию-мать.

Быстро выяснилось, что стихотворению как минимум три года и оно уже давно бродит по интернету, но телефон школьница все равно получила. Понятно, что текст о переписывании истории тоже сочинил не сам девятилетний школьник. Но в новой пропагандистской модели маленькие дети могут и должны рассуждать как взрослые.

Зритель и зрители

Неестественность этой ситуации очевидна, в том числе и вполне лояльным власти гражданам. Насаждается ли такой недетский детский дискурс по злой воле и прямым указаниям Кремля? Скорее всего, нет: приход к фигуре пропагандиста-ребенка, который способен чеканными фразами выдать всю правду «про переписывание истории», «свору западных друзей» и возврат Аляски, – логичный финал развития пропагандистской фигуры о донельзя политизированной, вернее, даже геополитизированной стране.

Специально обученные рабочие задают вопросы президенту о Трампе. После рассуждений Путина о биоматериалах из регионов понеслись вести – то в пензенском морге агенты ЦРУ собирают материал, то в мурманском институте. Во всеобщую заинтересованность в геополитике должны поверить сами граждане, но главное – президент. Если вся страна, согласно мифу, думает о Трампе, Евросоюзе и переписывании истории, то и дети должны думать об этом. Если, согласно другому мифу, на митинги Навального ходят только школьники из средних и старших классов, то должны быть и хорошие ребята.

Первое время президенту в качестве «хороших» показывали неполитизированных детей, которых интересует учеба, быт, детали биографии Путина, – в общем, детское. Но чувство меры не самая сильная сторона российской пропаганды и ее добровольных помощников. Последние особенно остро чувствуют нерв, дух времени и пожелания власти. Поэтому на экранах появились политизированные дети, которые не хуже Владимира Киселева и Дмитрия Соловьева могут выдать набор штампов.

Цель демонстрации детей-пропагандистов понятна – ребенок чист и наивен, если он что-то говорит, то так и есть на самом деле. Дети не жнут, не сеют, они как птицы небесные. Можно вспомнить «Котлован» Платонова, где революционеры-идеалисты называют медведя, который работает в кузнице, лучшим пролетарием – в животном нет корысти. Не появилось ее пока и у младшего школьника – со старшими сложнее, им уже нужны модные вещи, телефоны, айпады, велосипеды.

Пропаганда теперь пытается перестроить реальность: Владимир Путин говорит о биоматериалах, на следующий день о них высказываются все – президент получает подтверждение своих слов. Его беспокоит переписывание истории – и вот об этом уже говорят дети, значит, точно правда, и страну это тоже беспокоит.

Государство таким сознательным детям готово помогать: в ТАСС появится общественно-политическая редакция для детей. Пропаганда замыкается в себе – сама придумала пропагандистов-геополитиков в возрасте от трех до десяти, сама обеспечивает их новостями.

Неизвестно, верит ли в существование детей, которых в третьем классе беспокоит переписывание истории, главный зритель, но у рядового гражданина (не считая ультрапатриотов, которые способны свести на тему Украины любой разговор) геополитические штудии третьеклассников вызывают отторжение. Это не умиление: «маленький, а что-то понимает», а неприятие: «ребенок такого точно не скажет». На участника «Синей птицы» люди смотрели с недоумением, Анне Кувычко приходится регулярно стирать комментарии под своим видео.

За детьми видят руку взрослых, которые ребенка используют. В новой реальности, изобретаемой пропагандой для президента, хотят жить немногие. В детей, грезящих Аляской, поверили только за границей – на иностранцах миф сработал, но это только подчеркивает его искусственность.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Образование, наука. СМИ, ИТ > carnegie.ru, 20 ноября 2017 > № 2393232 Андрей Перцев


Россия > СМИ, ИТ > carnegie.ru, 1 сентября 2017 > № 2293394 Андрей Перцев

Поэт и гражданин. Почему в России не принимают чистое искусство

Андрей Перцев

Российская реальность такова, что если для лоялистов идеальный художник – это пропагандист консервативных ценностей, то для оппозиционеров – это активист, который своим творчеством борется с властью. Творчество без гражданственности кажется ущербным не только власти и ультрапатриотам, но и ее противникам. «С кем вы, мастера культуры?» – в один голос спрашивают и те и другие

Арест режиссера Кирилла Серебренникова, критика «Левиафана» и еще не вышедшей «Матильды», запрет «Тангейзера», дела об оскорблении чувств верующих и увольнение Бориса Мездрича – все эти события связываются между собой и становятся цельной историей. Это история отношений художника, общества и государства в современной России. Сначала художника критикуют за уже увидевшее свет творение («Левиафан»), потом запрещают показывать («Нуреев»), затем увольняют («Тангейзер»), далее – арест.

Конечно, драматургия выстроена с большой натяжкой – формально «Левиафана» критиковала общественность и ее представитель министр Владимир Мединский, а государство было вроде бы ни при чем. Серебренникова за творчество если осуждали, то умеренно, а арестовали совсем не за то. Но zeitgeist заставляет выстраивать такой ряд: критика, запрет, арест; к нему подтягиваются подходящие слова из прошлого – «ждановщина», «цензура» (а это слово уже, кажется, даже ближе к будущему).

Разговоры о роли искусства постепенно выдвигаются в центр политических дебатов. После ареста Серебренникова охранители, кроме привычного ликования «взяли либерала», обозначили и такую точку зрения: брал у государства (власти) деньги и тратил их на непотребства, поделом. Как ни странно, в этом точка зрения ультраконсерваторов – сторонников власти и ее прогрессивных противников сошлись. «Художник брал у неправедной власти, значит, работал на нее, поделом», – говорят с другой стороны. Это соприкосновение дает повод поговорить о представлениях об искусстве в российском обществе – у большинства прогрессистов и охранителей, у оппозиционеров и лоялистов они очень схожи. И те и другие уверены в том, что искусство непременно должно учить, воспитывать, куда-то звать, бороться, приносить пользу и обслуживать «партийную линию».

Искусство власти

Позиция российских консерваторов-охранителей, лояльных власти, не менялась со времен «Левиафана» (а скорее даже со времен пермской культурной революции Марата Гельмана) – если власть помогает искусству материально, то оно должно служить ей и приносить пользу. «Чему учит этот фильм (пьеса, картина)?» «Он плохо показывает нашу страну». «Это пропагандирует распутство и разврат». «Бесполезность» конкретного произведения или творчества конкретного автора признается грехом – мелким (ну не получилось у тебя показать хорошее) или крупным.

Позиция может быть куда радикальнее: если искусство бесполезно, то оно вредно, а если вредно, то его наверняка финансирует какой-нибудь враг, ведь вред – это польза наоборот. «Матильда» «оскорбляет верующих», значит, это на руку атеистам и либерала; «Левиафан» показывает русских в невыгодном свете на потеху Западу, и так далее. В такой парадигме чистому искусству, которое позволяет просто получать удовольствие от произведения и не обязательно чему-то учит, что-то пропагандирует и к чему-то призывает, места нет. Место искусства здесь занимает ремесло – производство полезного (если нам – то хорошо, если врагу – то плохо). Претензии охранителей к Кириллу Серебренникову в этот дискурс прекрасно вписываются – делал непонятно что, еще и деньги государственные на это брал, а по-хорошему надо бы еще посмотреть, на чью воду он лил мельницу.

Все эти претензии и фразы, их выражающие, были отточены давно, а особенно расцвели во времена ждановщины, в конце 40-х – начале 50-х годов прошлого века. Авторы, которые не следовали принципу партийности в искусстве, например Ахматова и Зощенко, были заклеймены постановлением оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград». «Задача советской литературы состоит в том, чтобы помочь государству правильно воспитать молодежь, ответить на ее запросы, воспитать новое поколение бодрым, верящим в свое дело, не боящимся препятствий, готовым преодолеть всякие препятствия. Поэтому всякая проповедь безыдейности, аполитичности, «искусства для искусства» чужда советской литературе, вредна для интересов советского народа и государства и не должна иметь места в наших журналах», – эту цитату из постановления можно считать манифестом всего советского партийного «искусства».

После смерти Жданова в 1949 году и даже смерти Сталина в 1953-м ждановщина никуда не делась. «Полноте, Федор Александрович! Видите ли вы теперешнюю деревню в ее развитии, в трудностях роста и подъема? Не туда нас зовете, земляк. Путь к дальнейшему подъему колхоза, материального благосостояния тружеников нам ясен: механизация трудоемких работ, распространение опыта передовиков...» – учили писателя-деревенщика Федора Абрамова земляки в 1963 году, во время хрущевской оттепели.

Уже и СССР, и компартии с ее руководящей и направляющей ролью давно нет, а от искусства все равно требуют следования некоей «партийной линии» и полезности. Линия у каждой общественной группы своя: кому-то важно, чтобы в фильмах было государственничество, кому-то нужны православие и духовность.

Российское государство и его официальные представители долгое время воздерживались от прямых требований к искусству и его деятелям. За них это делали ультраконсервативные активисты, а власть не всегда шла им навстречу. Общий патриотический подъем – присоединение Крыма и война в Донбассе – сделал государство смелее. «В чем я не вижу смысла – это снимать киноленты на деньги Министерства культуры, которые оплевывают выбранную власть, даже не критикуют»,– объявил министр культуры Владимир Мединский. Поводом для рассуждений стал выход фильма «Левиафан», который очень не понравился.

Процессы стали разворачиваться: то и дело люди искусства оскорбляли чьи-либо чувства, больше всего «страдали» верующие, благо государство предусмотрело в Уголовном кодексе соответствующую статью. Создателей оперы «Тангейзер» сначала судили за оскорбление (в прокуратуру пожаловался новосибирский митрополит), а потом Минкульт призвал руководство Новосибирского театра оперы и балета «убрать оскорбляющие людей моменты, извиниться перед всеми вольно и невольно оскорбленными, а также разъяснить, в чем смысл постановки, в чем замысел Вагнера, который ничего такого не имел в виду кощунственного». Дирекция предсказуемо не подчинилась, после чего руководитель театра Борис Мездрич был уволен. Его место занял понятливый культурный менеджер из Санкт-Петербурга Владимир Кехман, который снял постановку из репертуара.

Уже тогда «оскорбителей чувств» хотели проверить на законность расходования средств на оперу, но обошлось. Сейчас атака идет на фильм Алексея Учителя «Матильда»: власти кавказских республик не хотят выдавать ему прокатное удостоверение (федеральный Минкульт его выдал), студию Учителя в Петербурге забросали «коктейлями Молотова», а большинство представителей РПЦ очень хотело бы картину запретить: плохому учит эта картина, изображает православного государя в дурном свете.

Примерно такие же претензии предъявляются и Кириллу Серебренникову. Никита Михалков сформулировал их достаточно четко: народу (за который решает государство) современное искусство ни к чему, за государственные деньги отрабатывай госзаказ, а за частные инвестиции делай что хочешь. Сам Михалков так и работает – приспосабливает свои творческие порывы к запросам власти, для него это вполне естественно.

В том же духе говорят о Серебренникове и другие охранители. Под искусством они понимают ремесло, а под творцом – мастера. Ремесленник ориентируется на спрос публики или конкретного заказчика, калибрует под это свой талант, ограничивает себя, зато не бедствует. Его изделия полезны, но не больше, но этого большего сторонникам «партийности искусства» и не надо.

«Чай наш крепко заварен. Выбор сделал народ: Пушкин, Толстой и Гагарин двинули время вперед», – читают со сцены молодежного форума «Таврида» в Крыму некую мистерию «Маяки». Владимир Путин после строчек «Россия сделала выбор, и этот выбор – бог!» зааплодировал и встал, вслед за президентом встал весь зал. Кажется, именно так – набор патриотических зарифмованных речовок и клише – власть и ее сторонники представляют себе искусство.

Искусство оппозиции

Однако у многих противников власти требования к искусству примерно те же. Большинство рассуждений в защиту Серебренникова строятся по плану «да, но…»: да, режиссера обижает власть, но он же сам с ней никак не боролся, «соглашательствовал», «брал деньги», а пафоса революционной борьбы в его творчестве не было, оно бесполезно. Серебренников не обличал режим, не звал на баррикады.

Именно поэтому письмо режиссера Ивана Вырыпаева в поддержку коллеги нашло такой отклик: «В 2018 году нас ждут выборы президента. И, скорее всего, на них все же снова победит Владимир Путин, но у нас есть год, чтобы попытаться максимально снизить его рейтинг, а главное – его авторитет и авторитет всей этой правящей идеологии». Это не аполитичность и безыдейность, а почти знакомая партийная линия, пусть она и ведет в противоположную сторону. Режиссер говорит об активном искусстве и ставит ему четкие задачи – и это нравится зрителям.

Российская реальность такова, что если для лоялистов идеальный художник – это пропагандист консервативных ценностей, то для оппозиционеров – это активист, который своим творчеством борется с властью. Pussy Riot, группа «Война», Петр Павленский, Эдуард Лимонов – героев было много. Без оппозиционно-активистской составляющей их творчество не пользовалось бы таким вниманием (о Павленском после его эмиграции во Францию ничего не слышно). Pussy Riot выбрали чистый активизм и в этом амплуа смотрятся намного более органично. Эдуард Лимонов из числа оппозиционеров выбыл, но писать не бросил – результаты известны.

Активист-художник может прекрасно прожить без творчества, но с вычетом активизма, как правило, исчезают таланты (исключения, разумеется, есть). Творчество без гражданственности кажется ущербным не только власти и ультрапатриотам, но и ее противникам. «С кем вы, мастера культуры?» – по сути, спрашивает в своем письме Вырыпаев, и этот вопрос в том или ином виде повторен во многих колонках и постах в защиту Серебренникова.

Эксперимент, творчество в чистом виде – это что-то второплановое, драпировка политического или нравоучительного высказывания, которой может и не быть. Если мастер культуры находится по другую сторону баррикад, его творение будет судиться по критерию «свой – чужой» – по тому, что автор сделал для революции или, наоборот, для защиты режима.

У власти правильных творцов в достатке, у оппозиционно настроенной части общества с этим возникают проблемы, если чистое искусство – это недоискусство, которым занимается поэт, а не гражданин, то поэта-гражданина нужно обязательно найти. Обнаруживают его, например, в рэп-баттлах, которые теперь причислены к искусству.

«Бессмысленность компромиссов предельно обнажает не только арест до того вполне благополучного и повсеместно вписанного Кирилла Серебренникова, но и внезапные прорывы эфира вроде недавнего баттла Оксимирона и Славы КПСС: вот куда ушла вся выдавленная из телевизора и искусства энергия, вот где продолжает жить заасфальтированный канцеляритом и запретом на мат русский язык», – делает смелый вывод критик Мария Кувшинова.

В баттле, конечно, есть «гражданские мотивы» – например, упоминание протестных митингов, и делает их рэпер Гнойный, он же Слава КПСС (поэтому, кстати, он оказался милее оппозиционерам), и с властью его участники не сотрудничают. Коронация новых «граждан поэтов» объясняется просто: найдутся более политизированные творцы, а лучше сразу активисты, коронуют и их.

Случай Серебренникова – линии его защиты и критики – показал, что российское общество не мыслит искусства в отрыве от пользы (дидактической или пропагандистской). Режимы в России могут меняться, а вопрос «с кем вы, мастера культуры, чему учите и куда зовете?», упреки в аполитичности и безыдейности никуда не денутся.

Россия > СМИ, ИТ > carnegie.ru, 1 сентября 2017 > № 2293394 Андрей Перцев


Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 3 февраля 2017 > № 2061721 Андрей Перцев

Почему Кремль только сейчас заинтересовался хакерами из «Шалтая-Болтая»

Андрей Перцев

Искать «Шалтая» никто особенно и не старался: для российской власти взломы и публикация компромата были чем-то не очень важным, периферийным. Перелом произошел после истории со взломом почты Демократической партии в ходе президентских выборов в США, в котором обвинили русских хакеров. Сам взлом и его роль в американской кампании заставили Кремль задуматься о возможном влиянии хакеров на политику

Арест хакеров из группы «Шалтай-Болтай» и сотрудников Центра информационной безопасности ФСБ прорвался на первый план российской информационной повестки даже сквозь новости о Дональде Трампе, который безраздельно царит там с ноября прошлого года. История обрастает версиями, и неизвестных в ней пока больше, чем определенной информации: точно непонятно, связаны ли участники «Шалтая-Болтая» с замглавой Центра информбезопасности Сергеем Михайловым, какую роль в работе группы, торговавшей данными переписки чиновников и бизнесменов, играли «иностранные разведки», просматривается ли во всем этом след ЦРУ?

По законам шоу-бизнеса

Арест и его громкое обсуждение вернули «Шалтаю-Болтаю» былую популярность. Ее пик пришелся на 2014 год. Пиарщики и хакеры-взломщики шумно стартовали, опубликовав новогоднее обращение президента за несколько часов до его официального оглашения. Черновик оказался достаточно близким к итоговому оригиналу. Затем последовали публикации данных о проведении референдума в Крыму, его подготовке и роли в этом Кремля; хакеры выкладывали переписку Игоря Стрелкова, считавшегося тогда символом «русской весны». «Шалтай» поднял историю с «фабрикой троллей» в Ольгине, которую якобы финансировал бывший повар Владимира Путина, а ныне успешный бизнесмен на госконтрактах Евгений Пригожин.

Группа стала звездной – выложенные материалы были источником расследований в прессе, участники «Шалтая» давали онлайн-интервью, а «Медуза» добилась и офлайн-общения. Хакеры нащупали нерв общественного интереса и умело этим пользовались: они подавали свою работу если не как искусство, то точно как шоу-бизнес – псевдонимы из «Алисы в Стране чудес», атмосфера загадочности и тайны, об этом хотелось и писать, и читать.

Раскрутка сообщества шла очень грамотно – для публикации всегда предлагались сведения на самую топовую тему. Все говорят о присоединении Крыма – вот вам кухня проведения референдума; интерес сместился к конфликту в Донбассе – пожалуйста, вот переписка его зачинщиков и срыв покровов, кто финансирует противостояние. На смену надоевшим Крыму и Донбассу пришли кремлевские тайны из якобы переписки замглавы Управления по внутренней политике Тимура Прокопенко, человека, приближенного к Володину.

Постепенно открытых публикаций становилось все меньше – хакеры выкладывали анонсы и несколько примеров из вскрытой переписки чиновника или бизнесмена и предлагали ее приобрести. В противном случае они обещали обнародовать всю информацию, и массивы, как правило, без покупателей не оставались. Чтобы поддержать интерес к площадке, хакеры старались время от времени делать громкие публикации и без коммерческой подоплеки – фотографии с телефона пресс-секретаря премьер-министра Дмитрия Медведева Натальи Тимаковой, сведения о покупке украшений главой Счетной палаты Татьяной Голиковой – все шло в дело. Предпринимались и имиджевые ходы – «Шалтай-Болтай» вскрыл айфон самого премьера и его почту. В доказательство были выложены пара-тройка документов и изображений – хакеры уточнили, что ничего интересного Медведев не писал.

Доставалось всем: Министерству обороны, хозяину «Лайфньюс» Араму Габрелянову, чиновникам среднего пошиба энергетических корпораций, «Трансаэро», не самым известным банкам. От «Шалтая-Болтая» страдала вся королевская (и не только королевская) конница и рать. Однако в 2015 году внимание к публикациям группы стало угасать – сыграла смена экономической модели и переход к платной информации. В 2016-м «Шалтая» вспоминали еще реже – темам вскрытых переписок было далеко до былого масштаба. Интерес вернулся после публикации на украинских сайтах переписки, которую приписывали Владиславу Суркову, где речь шла в том числе о кадровых решениях в самопровозглашенной ДНР (Сурков считается куратором украинского направления в Кремле).

Ищите башни

Разговоры о самой группе все равно никогда не утихали: это на Западе хакеры-разоблачители всегда были публичными или хотя бы имели своего представителя (например, Эдвард Сноуден, Джулиан Ассанж). Российский взломщик, срывающий покровы, тоже был максимально публичен, но при этом анонимен. Эта таинственность и вызывала подозрения – в бескорыстность никто не верил, сомневались и в том, что поиск компромата – это только способ заработка. За хакерами обязательно должны были стоять воюющие друг с другом кремлевские башни – так уж устроено сознание русского человека, интересующегося политикой.

Бенефициаров «Шалтая» пытались вычислить по темам публикаций, и версий здесь выдвигалось множество. Во время атаки на окружение Вячеслава Володина предполагали, что группа работает в интересах другого замглавы Администрации президента – Алексея Громова, с Володиным конфликтующего. Вскрытая переписка Дмитрия Медведева и его пресс-секретаря наводила на мысли, что «Шалтаем» управляют силовики из окружения президента. Донбасские письма Стрелкова представляли инициатором конфликта на юго-востоке Украины православного бизнесмена Константина Малофеева – сразу появлялась версия, что таким образом Администрация президента пытается показать, что она ни при чем.

Эти гадания несколько снижали ценность информации, публикуемой хакерами, она начала восприниматься как манипуляция в интересах одной из властных групп.

Власть вела себя в отношении «Шалтая» интересно. Сведения о референдуме в Крыму и роли России в донбасских событиях явно наносили ущерб репутации страны в международных отношениях. Все, конечно, всё понимали и так, но переписка российских социологов и политтехнологов в Крыму была лишней во всех смыслах. Для высокопоставленных чиновников, особенно Дмитрия Медведева, обнародование личной информации и вовсе было делом обидным. Наконец, в 2015 году хакеры забрались в святая святых любого государства – Министерство обороны. Любого из этих действий было бы достаточно для самой жесткой ответной реакции, но она не следовала. Такое равнодушие трактовалось в пользу того, что за группой стоит одна из кремлевских башен, которой по силам защитить «Шалтая» от кого угодно.

Однако трудно представить, что по-настоящему высокопоставленные сотрудники ФСБ или другого силового ведомства могли бы на протяжении нескольких месяцев безнаказанно выкладывать в интернет материалы по Крыму и Донбассу на радость российским и иностранным журналистам. Открытая торговля данными крупных чиновников (вплоть до премьера) под крылом одного из руководителей ФСБ тоже выглядит странно: суммы, за которые продавались массивы, для любого более-менее важного силовика – мелочь на мороженое.

К началу 2016 года, судя по низкой активности, интерес к проекту «Шалтай-Болтай» стал угасать и у его создателей, однако через некоторое время блог группы стал вновь активно заполняться. Именно в это время хакеры начали сотрудничать с замглавы Центра информбезопасности ФСБ Сергеем Михайловым. Изменился и контент – больше стало компромата на бизнесменов, который мог принести реальные деньги, резонансные и острые темы отошли на второй план, их заменили сведения о личной жизни Арама Габрелянова. В золотые годы «Шалтая» Сергей Михайлов отношения к группе не имел, об этом говорят источники и «Коммерсанта», и «Газеты.ру».

Владимир Аникеев, один из создателей группы хакеров, был арестован в конце прошлого года по подозрению в незаконном доступе к информации. Сергея Михайлова арестовали на прошлой неделе по куда более серьезной статье – госизмена; его подозревают в сотрудничестве с одной из иностранных спецслужб, возможно с ЦРУ, причем разработка тянется еще с 2012 года. СМИ сообщают, что Аникеев охотно рассказывает о сотрудничестве с Михайловым, но дела о госизмене это не касается. Адвокаты силовиков также заверяют, что подозрения в госизмене одно, а дело «Шалтая» – совсем другое, и они никак не связаны.

Фактор Трампа

Конспирология из истории «Шалтая-Болтая» никуда не пропала, сейчас обсуждается, что же стало последней каплей, после которой власть устала терпеть проделки хакеров, – взлом переписки Владислава Суркова или обнародование документов из Министерства обороны. На самом деле это не так уж важно. Более удивительным выглядит то, что три года на группу фактически не обращали внимания. Как мы выяснили в ходе президентской кампании в США, кремлевские хакеры самые сильные на свете, они могут сделать все, что угодно, но своих коллег почему-то вычислить не смогли.

Вполне возможно, что искать «Шалтая» никто особенно и не старался: для российской власти взломы и публикация компромата были чем-то не очень важным, периферийным. Михайлов из ФСБ искал хакеров, но сотрудничество с ними означало фактическую приостановку расследования – какого-то подозрения у руководства ФСБ это не вызвало, значит, вопрос явно не находился в числе приоритетных.

Перелом произошел после истории со взломом почты Демократической партии в ходе президентских выборов в США, в котором обвинили русских хакеров. Сам взлом и его роль в американской кампании (выяснилось, что окружение Хиллари Клинтон мешало ее противнику Берни Сандерсу на праймериз, эта информация деморализовала сторонников Сандерса) заставили Кремль задуматься о возможном влиянии хакеров на политику. Серьезно относиться к репутации не было обычаем российской власти, но оказалось, что в будущем это может стать потенциальной проблемой.

Пока россиян занимали Крым и Донбасс, а потом Сирия, власть мало волновали журналистские расследования или хакерский компромат – люди жили пропагандой и любые нападки на окружение Владимира Путина воспринимали как нападки на страну. В это время публиковал свои разоблачения Алексей Навальный, в РБК проводили расследования о членах семьи и ближайшем окружении Владимира Путина. Особой аллергии у Кремля это не вызывало – геополитика российское руководство интересовала куда больше.

После «возвращения домой» ситуация начала меняться. В прошлом году под удар попал РБК – СМИ с большой аудиторией, в холдинге сменилось руководство. Оказалось, что это предвестник пересмотра отношения Кремля и окружения президента к публикации критической или компрометирующей информации. В разгроме РБК было много личного – расследования журналистов касались дочери президента.

Далее на растущее раздражение из-за компромата в СМИ наложился опыт американских выборов, который заставил российские власти по-другому взглянуть и на хакеров. Стало понятно, что не только журналистские расследования, но и хакерские взломы – штука опасная. По мере приближения выборов репутация и ее защита начинают все больше беспокоить российскую власть, но за чистоту имиджа борются своеобразно. Арест авторов «Шалтая», нецензурные ответы журналистам вице-президента «Роснефти» Михаила Леонтьева, мечты президентского советника по интернету Германа Клименко перестроить сеть по китайскому образцу – все это говорит о том, что власть по-прежнему не считает российское информационное пространство достаточно комфортным и накануне президентских выборов готова продолжить наступать на него новыми ограничениями.

Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 3 февраля 2017 > № 2061721 Андрей Перцев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter