Всего новостей: 2551226, выбрано 8 за 0.013 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Прилепин Захар в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Прилепин Захар в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Украина. Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 18 марта 2018 > № 2536523 Захар Прилепин

Знакомство с Захаром Прилепиным

Он — современный писатель-активист, «патриот». Он воевал в Чечне и поддерживает пророссийских сепаратистов на Украине, от имени которых написал «Письма с Донбасса». Сейчас он — гость на открывающемся 16 марта Парижском книжном салоне.

Николя Вейль (Nicolas Weill), Le Monde, Франция

Когда мы встречаем Захара Прилепина в Париже, возникает ощущение, что в его глазах мы воплощаем все то, что вызывает отторжение у этого «патриота», который в прошлом пошел добровольцем в Чечню, а сегодня поддерживает пророссийских сепаратистов из Донбасса, ведущих войну против Украины с 2014 года: западный и проевропейский либеральный конформизм, так как его представляет себе давняя традиция российской интеллигенции.

Поэтому нам нужно постараться прорваться через двойной слой стереотипов: наши собственные предрассудки о России и клише «нацболов» Эдуарда Лимонова, с которым некогда поддерживал близкие отношения Прилепин. Только так можно попытаться разгадать тайну этого необычного человека грубой внешности, который то ведет себя высокомерно, то проявляет теплоту. Он — плодотворный писатель и один из самых ярких литераторов современной России, каким он сам себя считает без ложной скромности.

Не любящий Москву провинциал

До 2015 года Захар Прилепин был известен в первую очередь как невероятно честный летописец России послеперестроечных лет, пишущий о молодежи, оставшейся за бортом («Санька», «Ботинки, полные горячей водки»). Сам он утверждает, что ничего не придумывал в своем повествовании. Кроме того, мы обязаны ему довольно резкими рассказами о его собственных кампаниях на Кавказе («Патологии», «Я пришел из России»). Как бы то ни было, с выходом 800-страничного исторического романа «Обитель» о Соловках, которые были настоящей лабораторией ГУЛАГа в 1920-х годах, он сменил жанр и, наверное, создал собственный шедевр.

Книга разошлась у него на родине тиражом в 150 000 экземпляров, хотя столетие октябрьской революции вызывало неловкость у кремлевской элиты. Роман возносит автора в созвездие великих российских писателей, на уровень Достоевского и Горького, который, как и Прилепин, родился в Нижнем Новгороде на Волге. В тени золотых куполов этого промышленного города Прилепин, не стремившийся в Москву провинциал, изучал лингвистику в местном университете и прожил почти всю жизнь с женой и четырьмя детьми.

Проза Прилепина представляет собой настоящую классику и стремится к трансформации самых страшных современных переживаний в путь духовного развития. «Можно установить связь не только между войной и насилием, но и войной и святостью», — говорит он. Недавно он сблизился с православной церковью, женившись по церковным обрядам в Спасо-Преображенском соборе Донецка. «Я не считаю себя примерным верующим, но Бог существует», — лаконично комментирует произошедшее Прилепин, не горя желанием говорить о своей личной жизни.

Хемингуэй для него образец

В этом человеке поражает контраст между пристрастием к забегам по лесам в военной форме и энциклопедической литературной культурой. Один из его французских издателей Мишель Парфенов (Michel Parfenov) говорит о любви Прилепина к тетралогии Томаса Манна (Thomas Mann) 1930-х годов «Иосиф и его братья». Кроме того, ему принадлежит непереведенная биография писателя Леонида Леонова (1899-1994). Как считает специалист по славянской культуре из Женевского университета Жорж Нива (Georges Nivat), Захар Прилепин относится ко все еще живой в России, но угасшей на Западе линии боевых писателей: «Разве Лев Толстой не стал летописцем Крымской войны с «Севастопольскими рассказами»?

Образец для Прилепина находится, скорее, в творчестве очень популярного в России Хемингуэя, в его романах «Прощай, оружие» и «По ком звонит колокол». Как бы то ни было, он охотно называет Аполлинера и Ромена Гари. «Я не призываю никого брать в руки оружие», — отвечает он, когда мы говорим о военном духе его фраз, которые зачастую коротки и точны, как выстрел. «До того, как стать писателей, я был солдатом, — оправдывается он. — Это моя профессия, моя работа. Чехов говорил, что если бы началась война, он пошел бы на нее врачом. Но я — не врач!»

Говоря о давнем суде над непонятой, по его мнению, Западом Россией, которую систематически обвиняют в агрессии, он заимствует небольшую историю у любимого британского романиста Джулиана Барнса (Julian Barnes): «Мужчина и женщина идут по улице в Англии. Проезжающая мимо машина обдает женщину грязью. «Fuck!» — восклицает она. Мужчина же считает ее реакцию избыточной: «Что бы ты сказала, если бы в Великобритании высадились русские?» Этот вопрос звучит просто абсурдно от англичанина, потому что русских там никогда не было и не будет. При этом сами англичане не раз высаживались на российской земле: Соловки, Мурманск, Камчатка и Крым…»

«Нет, я не националист»

В новой книге «Письма с Донбасса» Захар Прилепин придерживается стиля писателя-журналиста, сочетая повествование с интервью: этот жанр принес Светлане Алексиевич из Белоруссии Нобелевскую премию по литературе в 2015 году. «Не думаю, что такое сравнение пришлось бы по душе Алексиевич», — улыбается он. Востребованная на Западе автор «Конца красного человека» является настоящим идеологическим антиподом Прилепина, который вот уже полтора года как забросил писательство в угоду поддержки донбасских сепаратистов (там он получил звание заместителя командира батальона республиканских сил).

Ультралевый национализм, который, как считается, пронизывает его произведения, а также Донецкую народную республику с ее мужественным лидером Александром Захарченко, действительно формирует основу его взглядов? Почему он пытается размыть черту между большевиками и белыми в своих романах? В 2012 году он написал провокационное «Письмо товарищу Сталину»: «Ты сохранил жизнь нашему роду. Если бы не ты, наших дедов и прадедов передушили бы в газовых камерах, аккуратно расставленных от Бреста до Владивостока, и наш вопрос был бы окончательно решён. Ты положил в семь слоев русских людей, чтоб спасти жизнь нашему семени. (…) О, если б ты прожил ещё полвека — никто б не разменял великую космическую одиссею на айподы и компьютерные игры».

«Нет, я не националист, — отвечает Прилепин. — Это распространенное заблуждение в прессе, особенно западной. В моем восприятии мир гораздо сложнее детское игры, где все делятся на хороших и плохих. Что касается гражданской войны, провести отличие тут невозможно. Я пытаюсь описать эти сложности. В октябрьской революции были огромные подвижки, люди, чья жизнь стала лучше. С другой стороны, были бесчисленные жертвы и зверства со стороны каждого лагеря».

По мнению журналистки и писательницы Анн Нива (Anne Nivat), которая недавно выпустила книгу «Континент за Путиным», Захар Прилепин, чья семья несколько улучшила свое положение во времена СССР, является представителем поколения, которое пострадало после распада советского строя, тогда как молодежь куда меньше волнует период социализма. Хотя некоторые обозреватели вроде политолога Андрея Грачева считают, что его литературное творчество иссякает, Анн Нива уверена, что вскоре он вновь возьмется за перо. Он упорно ставит свой талант на службу делу, которое защищает, и, быть может, однажды подарит Донбассу нечто вроде того, чем стали «Двенадцать» Александра Блока или «Конармия» Исаака Бабеля для октябрьской революции и ее продолжения.

Донецкая рапсодия

Захар Прилепин решительно встал на сторону донбасских сепаратистов и представляет свой субъективный рассказ о несколько забытой, но все еще актуальной войне. С 2014 года пророссийские силы ДНР и ЛНР противостоят в ней украинским войскам. Писатель описывает ситуацию с точки зрения первых, и к представленным им фактам следует отнестись с осторожностью.

Как бы то ни было, интерес этой книги заключается не в предоставляемой ей информации, а в целой галерее написанных автором портретов протагонистов этой «грязной войны» в Донбассе. Он стремится отмыть этих бойцов, чью форму ему самому доводилось носить, от окружающих их подозрений и стереотипов (алкоголизм, коррупция, насилие, и т.д.).

Здесь мы видим интересные литературные наброски Арсения Павлова по прозвищу «Моторола» (убит 16 октября 2016 года), Михаила Толстых по прозвищу «Гиви» (убит 8 февраля 2017 года) и нынешнего главы ДНР Александра Захарченко, а также «женщин Донбасса», журналистов или даже поэтов, которые перешли в лагерь сепаратистов. Это касается в частности либерала и противника войны в Чечне Андрея Бабицкого, который перешел в антизападный национализм и решил поддержать борьбу с украинскими «фашистами».

Во всей этой рапсодии размышлений и бесед ощущается, что точкой отсчета для Прилепина становится война в Испании (1936-1938). Он хотел бы стать ее новым Хемингуэем, показать безразличное, по его мнению, отношение мира и даже российской молодежи к событиям на востоке Украины. Как бы то ни было, глядя скорее на политический, а не на романтический порыв этой книги, понимаешь, что она вряд ли станет его главным творением.

Украина. Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 18 марта 2018 > № 2536523 Захар Прилепин


Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > inosmi.ru, 27 ноября 2017 > № 2406062 Захар Прилепин

Захар Прилепин: «Все русские герои — бандиты»

Вероника Дорман (Veronika Dorman), Вероника Дорман (Veronika Dorman), Liberation, Франция

Захар Прилепин, чьи политические взгляды представляются совершенно неприемлемыми части его современников, представляет собой вызывающую споры фигуру. Мнения о его произведениях разнятся на порядок меньше. Это касается в частности его последнего романа «Обитель», который вышел в России в 2014 году, когда бывший политический противник Владимира Путина и духовный наследник национал-большевика Эдуарда Лимонова решил с оружием в руках поддержать восстание на востоке Украины, вступив в ряды сепаратистского движения, получившего помощь Москвы. Тем самым Прилепин навлек на себя критику оставшихся по другую сторону баррикад российских писателей, артистов и журналистов, однако закрепил свое место среди величайших русских романистов современности будоражащей воображение книгой, напряженным и многосторонним рассказом о бесчеловечности первого советского лагеря.

Пятый роман писателя, который называет себя в первую очередь «военным» (он воевал в Чечне с 1996 по 1999 год в рядах ОМОНа и описал ужасы войны в «Патологии»), можно считать самым амбициозным из всех. В «Обители» Прилепин становится продолжателем традиции философских размышлений о человеческой природе и ее наклонностях, к добру и особенно к злу.

«Каждый человек носит на дне своем немного ада», — считает главный герой романа Артем Горяинов. Прилепин смотрит в бездну глазами десятков прекрасно прописанных персонажей. Человеческая природа препарируется и выставляется на обозрение в стремлении доказать следующий фундаментальный постулат: не бывает наказания без преступления, никто не может быть полностью невиновным, человек (по крайней мере, русский человек, единственный, кто интересует националиста Прилепина) всегда — творец собственных бед.

К искуплению же можно прийти лишь через страдание. Лаборатория Захара Прилепина — это лаборатория ГУЛАГа, квинтэссенция советского опыта, как говорил Солженицын. Воспитанный на произведениях выдающегося предшественника Прилепин проводит свой опыт на Соловках, на самом краю обитаемого мира, на крайнем севере, в монастыре, который стал первым концентрационным и трудовым лагерем в красной России. Все тот же Солженицын возвел его в ранг опухоли, от которой пошли во все стороны метастазы советской лагерной системы. На карте памятных мест истории репрессий Соловки стали одной из первых голгоф мученичества русского народа. Идеальное место для романа Прилепина.

Артем, осужденный за отцеубийство молодой человек туманного физического и психологического образа, погружается в невероятно варварскую тюремную систему предка ГУЛАГа. Там соседствуют друг с другом священники, артисты, писатели, офицеры Белой армии, солдаты Красной армии, уголовники… Все общество заперто в лагере, который послужит образцом для других. Там он встречается с начальником лагеря Эйхманисом и его преемником Ногтевым, которые существовали в действительности и описываются им с дотошностью биографа. Нашлось место и для необычной истории любви заключенного и охранницы. «Сырье» романа (множество свидетельств бывших «жителей» Соловецкого лагеря особого назначения) придает ему мощнейшую документальную силу.

Как и настоящие Соловки по словам тех, кто смогли выжить там и рассказать о них, прилепинский лагерь — сущий ад. Но рукотворный и, следовательно, несовершенный ад. Пытки, самоуправство, крайняя жестокость охранников, физический и нравственный упадок отупленных холодом, голодом, принудительным трудом и абсурдом заключенных — все это пересекается в замкнутом пространстве лагеря с моментами покоя, проблесками надежды, проявлениями щедрости и солидарности. С расположенных посреди ледяных вод Белого моря островов так просто не сбежать, однако можно хоть на мгновение отдохнуть от смертельно тяжелого труда, если тебя отправят не на лесоповал, а в залив. В случае Артема способом справиться с обесчеловечиванием становится опасный, но придающий желание жить роман с чекисткой Галей. Тем не менее ад остается адом, причем адом по Достоевскому, в котором фигуры жертвы и мучителя взаимозаменяемы, поскольку (хоть и в разной степени) существуют в каждом, в заключенных и охранниках вне зависимости от того, кто они: верующие, атеисты, царисты или большевики. «Русскому человеку себя не жалко: в этом его главная черта», — считает Прилепин. «Мы наказываем себя очень скоро и собственными руками», — пишет он в эпилоге, где место писателя занимает человек, у которого вызывает ощутимую нежность эта склонность русского народа к самонаказанию.

Libération: Почему вы решили написать роман об истоках ГУЛАГа в середине 2010-х годов?

Захар Прилепин: Все весьма прозаично. Я закончил один роман, мне было особенно нечем заняться. Точно так же сидевший без дела друг-режиссер предложил съездить на Соловки, чтобы, быть может, найти там вдохновение для сценария. У нас есть православные олигархи, которые набили карманы в 1990-х годах, а сейчас решили замолить грехи. Один из них наверняка предложил Саше снять фильм о монастыре и священниках. Денег мы так и не увидели, но все же отправились в путь. Мы пробыли там какое-то время. Мы ходили на службы, выпивали, встречались с жителями и экскурсоводами, которые рассказали нам бесчисленное множество историй об этих местах. Вернувшись, я сказал себе, что переоценил свои возможности. Я не был в тюрьме и не жил в монастыре. Как обо всем этом писать?

— Вашим главным источником стали рассказы заключенных с Соловков?

— Их огромное множество. Я также перечитал «Архипелаг ГУЛАГ», «Колымские рассказы» и прочие антологические книги о лагерях, причем даже не ради информации, а чтобы избежать повторения того, что было написано до меня. В литературе о ГУЛАГе тоже есть свои клише, как и во всем, что становится массовым. Перед тем, как начать писать, я провел год за прочтением всего, что было выпущено о Соловках, а также мемуаров белых офицеров, дневников (чтобы познакомиться с языком тех лет), религиозных текстов, молитвенников, словарей тюремного жаргона. В лагере было 30 социальных уровней, и мне нужно было все это изучить. В конце я начал вести себя, как маньяк. Я начертил большую карту Соловков и прикреплял сверху фотографии. В романе есть множество персонажей, у которых были реальные прототипы.

— Период концлагеря постепенно стирается из богатой истории Соловков…

— У меня сложилось другое впечатление: на Соловках вроде бы уже ничего нет, но при этом все есть. 500-летний монастырь создает ощущение недвижимости времени. К этим камням прикасались Петр I, Степан Разин, большевики, Горький… Время застыло. Сейчас там вполне могли бы быть 1920-е годы.

— Каким был ваш литературный замысел?

— Это не художественный вопрос, а замысел, который опирается на весь мой жизненный опыт. В подростковые годы я безумно любил поэзию «серебряного века». С середины 1980-х годов я окончательно двинулся. Тогда еще были времена СССР, и никто не выпустил ни одной антологии. Я скупал все у букинистов, сам набирал на печатной машинке сборники символистов, футуристов и т.д. От поэзии начала ХХ века до Соловков всего один шаг. Соловки — последний аккорд «серебряного века». С другой стороны, у меня были сложные отношения с советской властью. Я придерживался безусловно левых взглядов, но испытывал невыразимые страдания, потому что они убили Павла Флоренского, Бориса Корнилова, Мандельштама. Зачем было их ликвидировать? Мне нужно было решить эти вопросы как православному верующему, воспитанному на русской классике человеку левых взглядов, выросшему в деревне крестьянскому парню… Все это наполнено противоречиями. Мой отец первым получил образование и поселился в городе. До него наша семья тысячу лет пахала землю. Революция освободила нас. Но нельзя забывать, что она привела к уничтожению целой самобытной культуры… Нужно найти способ примирить все это.

— Вы стираете грань между жертвами и палачами…

— Мне всегда хочется, чтобы у всех было право голоса, возможность заявить о себе. В этом заключается одна из моих задач. Дело в том, что у Шаламова и Солженицына говорят только зеки, жертвы. Но если вы знакомы с историей гражданской войны, то знаете, что Бабель, Багрицкий, Петров и многие другие были большевиками, милиционерами, агентами НКВД. Они все участвовали в этом, и любой мог оказаться на Соловках, на вышках охраны… История — сложная штука. Сегодня же все упрощают. С одной стороны — жертвы, с другой — палачи. С одной стороны — хорошие, с другой — плохие. Тогда же все были взаимозаменяемы. Охранники попадали в те же самые братские могилы. А зек Френкель встал во главе всего ГУЛАГа.

— Вы описываете мир, в котором нет заслуживающей наказания невинной жертвы. То есть, в некотором роде вы считаете ГУЛАГ заслуженным наказанием в масштабах истории. Своеобразным искуплением…

— Я не говорю, что оно было заслуженным. Но как сын крестьян могу сказать следующее: до революции простые мужики не участвовали в общественной и культурной жизни. Их не считали животными, но и не воспринимали как полноценных людей. Крепостное право было отменено лишь незадолго до того. Жизнь была очень тяжелой. Солдат забивали до смерти, люди гибли от голода. Россия поставляла хлеб всей Европе, но на самом деле наши крестьяне недоедали. Нервы у всех были напряжены до предела. Все было пропитано ненавистью к абсолютизму. Сегодня, post factum, утверждают, что плохие большевики убили доброго царя и боролись с чудесными белыми эмигрантами, которые так любили монарха. Но это неправда. Они терпеть его не могли. Балмонты, Сологубы, Ходасевичи [эти писатели эмигрировали после революции — прим.ред.] — все они ненавидели монархию. Отношения с погруженной в мракобесие церковью тоже были ужасными. Что-то должно было случиться.

— В чем вы видите причину успеха вашего романа? В выбранной теме?

— Нет, не думаю, потому что эта тема за 25 лет сидит у всех в печенках. Четверть века национального покаяния — этого достаточно. Мы все поняли. Нет, это, скорее, увлекательный роман, который отвечает нынешнему времени национального примирения. С одной стороны, его читал патриарх Кирилл, чей отец был заключенным на Соловках. С другой стороны, мне пришли письма от дочери начальника лагеря Эйхманса, которая сказала мне, что я создал безупречный образ отца. Оба полюса сближаются. Эта встреча произошла в моем романе.

— Прошло сто лет после революции 1917 года. Что делать с этим наследием?

— Не нужно с ним ничего делать. Власти с ее миллиардами и звездами шоу-бизнеса нечего праздновать. Но я верю в эклектичное сознание российского народа. Только на Западе думают, что россияне делятся на патриотов-традиционалистов и либералов-западников. В русском человеке все переплетено. Он может читать Бориса Акунина, смотреть по телевизору Ксению Собчак, требовать, чтобы Ленина оставили в мавзолее, но при этом не трогали Николая II. Все в порядке. В нем совмещается все, и это не мешает ему спокойно спать. Кроме того, есть маргиналы, те, кто хотят возвращения монархии, левые радикалы и т.д. Эти крайности борются друг с другом и кидаются грязью, а люди смотрят на них со скептицизмом…

— Какую роль играет власть в этой конфронтации?

— Власть ведет свою игру. Путину очень трудно противостоять, потому что он позволяет всему этому мирку сосуществовать, не допуская смещения в крайности, как правые, так и левые. Вне зависимости от сложностей отношений с остальным миром наша элита на 90% западническая и либеральная.

— Вы были в антипутинской оппозиции до 2014 года. Сегодня вы сражаетесь за пророссийские силы на востоке Украины. Вы не допускаете сепаратистского движения в России, но считаете нормальной поддержку сепаратистов в соседней стране…

— Я — русский. Меня волнуют только интересы России. Человеческая нравственность — это не моя область. Не думаю, что это так уж сильно волновало Пушкина, который мечтал присоединиться к греческому восстанию в 1821 году, или сделавшего это Байрона. В ХХ веке были тысячи подобных историй. Думаете, все было легально? Так, почему же требуете от меня отчета?

— Вы принадлежите к военному командованию Донецкой народной республики, идеализируете ее бойцов, людей с «благородными» мотивами, как вы говорите. Вы до сих пор оплакиваете гибель Моторолы (Арсена Павлова), полевого командира с сомнительным прошлым…

— У всех героев «Тихого Дона» Шолохова сомнительное прошлое. Степан Разин, Ермак, все персонажи моего детства, всего моего воспитания (в его основу легли вовсе не «Три мушкетера»)… По большей части, все русские национальные герои — бандиты… До самой гражданской войны, в которой я оказался бы на стороне красных. Красные были сомнительными, как, впрочем, и белые, не говоря уже о зеленых. Сомнительное меня не пугает. Мой роман как раз заключается в том, что все немного сомнительные. Невинных нет.

— Вы считаете, что жизнь и литература переплетаются, но на востоке Украины есть люди, которые ничего не просили и лишь страдают от войны…

— Они в меньшинстве. Кроме того, никто никогда ничего не просил. Только вот одни завладевают Америкой, а другие вторгаются в Ирак и Афганистан. Одни не хотели распада СССР, другие хотели. В Абхазии и Осетии никто ничего не хотел, но всем пришлось заплатить высокую цену. Потому что такова история. И вера в то, что без Путина в Донбассе было бы все замечательно, ошибочна.

— Какую же, по-вашему, роль играет в ситуации Кремль?

— Путин стремился как можно больше минимизировать ущерб, однако был вынужден мириться с развитием событий. Сегодня Кремль стал заложником ситуации. А для российской буржуазии и экономической элиты все это — настоящий кошмар. Им хотелось бы, чтобы они моргнули, и проблема Донбасса исчезла сама собой. Им совершенно не нужны санкции, все эти полевые командиры. Но что поделать? Если Россия полностью дистанцируется от ситуации, начнется ужасная бойня.

Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > inosmi.ru, 27 ноября 2017 > № 2406062 Захар Прилепин


Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ. Армия, полиция > inopressa.ru, 27 ноября 2017 > № 2403853 Захар Прилепин

Захар Прилепин: "Все российские герои - разбойники"

Вероника Дорман | Libération

Мнения о таком человеке, как Захар Прилепин, разделились - для части собратьев по перу его политические взгляды неприемлемы. Его творчество вызывает большее единодушие. Также произошло с его последним романом "Обитель", опубликованным в России в 2014 году, когда бывший оппозиционер Владимира Путина и духовный сын национал-большевика Эдуарда Лимонова решил поддержать мятеж на востоке Украины и взяться за оружие на стороне сепаратистского движения, поддерживаемого Москвой. Интервью с Захаром Прилепиным взяла журналистка французской газеты Liberation Вероника Дорман.

"В романе "Обитель" вы стираете границы между жертвами и палачами..." - заметила журналистка.

"Мне всегда хотелось, чтобы каждый человек имел право на выражение своего мнения. Это одна из моих задач. Потому что у Шаламова и Солженицына говорит только зэк в качестве жертвы. Но когда знаешь историю Гражданской войны, то видишь, что Бабель, Багрицкий, Петров и многие другие были большевиками, милиционерами и даже агентами НКВД. Они все в чем-то участвовали, и любой из них мог оказаться на Соловках, за тюремными вышками... История сложна. Сегодня принято все упрощать. Жертвы с одной стороны, палачи - с другой, есть добрые и злые. Но в ту эпоху все были взаимозаменяемы. Охранники заканчивали жизнь в тех же общих могилах. Зэк Френкель возглавил весь ГУЛАГ", - сказал Прилепин.

"Как вы объясняете успех вашего романа? Выбранной темой?" - спросила журналистка.

"Нет, не думаю, поскольку все пресытились этой темой уже двадцать пять лет назад, - ответил писатель. - Четверть века национального покаяния - этого достаточно. Мы уже все осознали. Нет, это скорее захватывающий роман, который соответствует нынешнему моменту национального примирения".

"Прошло сто лет после революции 1917 года. Что делать с этим наследием?" - поинтересовалась журналистка.

"Ничего не надо делать, - ответил Прилепин. - Власти нечего праздновать, со своими миллиардерами и звездами шоу-бизнеса. Однако я очень доверяю эклектическому сознанию российского народа. Только представители Запада думают, что русские разделяются на патриотов-традиционалистов и либералов-западников. В русском человеке все совмещено. Он может читать Бориса Акунина, смотреть Ксению Собчак по телевизору, он не хочет, чтобы трогали Ленина в Мавзолее, и в то же время не надо сваливать вину на Николая II. Все идет своим чередом. Он комбинирует все, и это не мешает ему оставаться в бездействии. И еще есть маргиналы, те, кто жаждет возвращения монархии, левые радикалы и др. Эти крайности сталкиваются и колотят друг друга, но народ смотрит на это скептически..."

"Какова роль власти в этой конфронтации?" - спросила интервьюер.

"Власть выходит сухой из воды. Быть в оппозиции к Путину очень сложно, потому что он позволяет всему этому бомонду сосуществовать, всячески препятствуя скатыванию к крайностям, как правым, так и левым. Наша элита, сколь бы ни были трудны ее отношения с остальными, на 90% прозападная и либеральная", - считает собеседник издания.

"Вы находились в оппозиции к Путину до 2014 года. Сегодня вы сражаетесь на стороне пророссийских сил на востоке Украины. Вы не согласились бы на сепаратистское движение в России, но считаете нормальным поддерживать сепаратистов в соседней стране..." - заметила Дорман.

"Я русский. Меня интересуют только интересы России. Человеческая мораль - не моя сфера. Не думаю, что это сильно беспокоило Пушкина, который мечтал присоединиться к греческому восстанию (1821), или Байрона, который это сделал. В XX веке множество таких историй. В данный момент в мире идет 60 войн. Вы думаете, что все они законны? Почему тогда вы призываете меня к ответу?" - парировал Прилепин.

"Вы входите в состав военного командования самопровозглашенной Донецкой республики, вы идеализируете этих воинов, по вашим словам, у них "благородные" мотивы. Вы все еще оплакиваете гибель Моторолы (Арсена Павлова), командира подозрительной войны с сомнительным прошлым..." - напомнила журналистка.

"Все герои "Тихого Дона" Шолохова имели сомнительное прошлое. Степан Разин, Ермак, все персонажи из моего детства, все мое воспитание - основанное не на "Трех мушкетерах", - русские национальные герои в основном все были разбойниками... Вплоть до российской Гражданской войны, в которой я воевал бы на стороне красных. Эти красные были сомнительны, как, впрочем, и белые, не говоря уже о зеленых (вооруженные бандиты, которые сражались и против красных, и против белых. - Прим. Liberation). Сомнительная сторона меня не пугает. И мой роман об этом, о том, что все люди немного сомнительны. Безгрешных не существует", - убежден писатель.

"Какую роль, по-вашему, играет Кремль в ситуации, сложившейся на Донбассе?"

"Путин постарался минимизировать ущерб по максимуму, но он вынужден вести переговоры. Сегодня Кремль оказывается заложником данной ситуации. Для российской буржуазии и экономической элиты все это просто кошмар. Они предпочли бы закрыть глаза, затем открыть их - и чтобы проблема Донбасса исчезла. Им совершенно не нужны ни санкции, ни все эти полевые командиры. Но что поделать? Если Россия полностью отойдет от этой ситуации, это спровоцирует страшную резню", - полагает собеседник издания.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ. Армия, полиция > inopressa.ru, 27 ноября 2017 > № 2403853 Захар Прилепин


Россия > СМИ, ИТ > zavtra.ru, 17 августа 2017 > № 2482368 Захар Прилепин

Захар Прилепин: «…Это путешествие в русский космос»

беседа о феномене Леонида Леонова с одним из лидеров современной русской литературы

Владимир Винников Захар Прилепин

Одной из фундаментальных и весьма прискорбных характеристик современной отечественной культуры стала "утрата берегов", потеря той "координатной сетки", которая, при всех её недостатках, обеспечивала непрерывное системное развитие, всемирное значение и признание советского способа бытия во всех его проявлениях. Впрочем, подобный кризис культуры в мировой истории происходит далеко не впервые, но, чтобы выйти из него, необходимо, во-первых, назвать ситуацию по имени: кризисом, а не свободой, и, во-вторых, заново обрести и расставить утраченные ориентиры, что ставит своей целью проект "Дневники писателей"

Владимир ВИННИКОВ. Захар, в 2010 году в издательстве "Молодая гвардия" в знаменитой серии "Жизнь замечательных людей" вышла ваша биография Леонида Максимовича Леонова. В предисловии вы указываете, что эту идею подсказал вам Дмитрий Львович Быков в 2005 году. Получается, что от замысла до воплощения прошло не более пяти лет. Между тем, собранный для книги материал — огромен, чувствуется, что за каждым предложением стоит большая и кропотливая работа, и, наверное, далеко не всё из "раскопанного" вами вошло в опубликованный текст. То есть вы несколько лет своей жизни всерьёз занимались феноменом Леонова, даже если учитывать вклад тех людей, которые вам помогали в процессе работы. В чём заключался личный, как принято сейчас говорить, вызов для вас, и насколько, по вашему внутреннему ощущению, вы сумели на него ответить? "Леоновская" тема уже закрыта для Захара Прилепина, или же она каким-то образом продолжается и сегодня? Скажем, на Донбассе или в работе Русского художественного союза, одним из инициаторов создания которого вы являетесь?

Захар ПРИЛЕПИН. Пять лет — вполне серьёзный срок для такой работы, тем более что, во-первых, я достаточно быстро пишу, а во-вторых, в те годы я уже имел материальные возможности, чтобы несколько месяцев кряду заниматься чем-то одним — в данном случае Леоновым. То есть, по факту — я не работал ни над чем другим и на работу не ходил. Помощников у меня не было.

О вызове я не думал — просто был влюблён в прозу Леонова, в самом лучшем смысле зачарован его судьбой, его образом мышления, его купеческой устойчивостью, его играми со временем и собственной биографией, его стоическим пессимизмом.

И я был по-настоящему счастлив, когда писал о нём. Я точно знал, что делаю очень важную работу.

С тех пор я Леонова почти не перечитывал; но я до сих пор помню тот абсолютный восторг, когда я раз семь, наверное, перечитывал "Дорогу на океан". Я обязательно ещё буду перечитывать "Пирамиду" — очень важный в моей жизни текст, не прочитанный толком до сих пор широким, как это называется, кругом читателей. Но писать о Леонове — едва ли буду. Я издал его собрание сочинений — лучшее из написанного Леонидом Максимовичем и несколько неизданных вещей: поэму, повесть, дневники, которые никто не читал. Ни одной рецензии на собрание не было, удивительно! Я подготовил новое издание его биографии, там сотни полторы мелких вставок и правок. Вот на этом уровне возможно возвращение к Леонову. Основной свой долг ему я отдал.

На Донбассе точно не до Леонова — по крайней мере, мне.

А РХС — ну, быть может, мы запустим какой-то проект по возвращению огромных мастеров, которых в силу тех или иных причин не оценили в полной мере. Хорошая идея, да.

Владимир ВИННИКОВ. В начале 30-х годов прошлого века в отечественной культуре, включая литературу, произошёл важный перелом, последствия которого во многом сказываются и поныне. Речь идёт о почти полной национализации коммуникативных каналов советского общества. Далеко не все авторы сумели без потерь пережить эту ситуацию, а многие — даже просто её пережить, хотя для некоторых эти новые условия оказались идеальными. Можно ли сказать, что Леонид Леонов — как и Михаил Шолохов — относится к тому типу художников, которые в каком-то смысле оказались больше своей эпохи, а потому не столько им пришлось изменять себя под "канал имени Сталина", сколько параметры этого канала менялись под их формат? Насколько это обстоятельство было включено в ту "огромную игру", которую Леонид Максимович, по вашему утверждению, вёл в 30-е—50-е годы с "отцом народов"? Какие культурные и общественные силы он представлял? Что, на ваш взгляд, заставляло товарища Сталина не просто мириться с существованием писателя Леонова, но и воспринимать его всерьёз?

Захар ПРИЛЕПИН. Сталин, думаю, осознавал масштаб — и Леонова, и Шолохова, и Булгакова, и Пастернака, и Алексея Толстого. Он, при всём своём интуитивном чутье на вес и значение литератора, мог не понимать технически каких-то вещей — именно поэтому советовался с Пастернаком о Мандельштаме, именно поэтому пропустил гений Павла Васильева, и вся эта история с Васильевым закончилась ужасно, но… В случае с Леоновым Сталин предпочёл довериться даже не мнению Горького (Горький прямо сказал Сталину, что Леонов вправе отвечать за всю русскую литературу, в каком-то смысле назначил его своим преемником) — а, опять же, интуитивному ощущению огромности леоновского потенциала.

Ведь Леонов в 30-е годы работал так, как никогда потом. В 20-е у него был практически вертикальный взлёт: горсть гениальных рассказов, несколько великолепных повестей — тоже, кстати, едва прочитанных, многообещающие, хотя ещё сыроватые "Барсуки", потом "Вор" и следом, уже с перехлёстом куда-то в стратосферу, "Соть", менее удачный, но с блистательными кусками "Скутаревский" и — вершина! — "Дорога на Океан".

Сталин все романы Леонова 30-х годов читал и прекрасно осознавал, как всё это масштабно выглядит на фоне иных поделок. Масштаб он ценил. На леоновские заковыки внимания не обращал, мог элементарно просто не заметить, что у Леонова все большевики бесплодны — у них детей нет! Или что в "Соти" — на великой стройке — первой жертвой был маленький ребёнок, девочка. Платонову, правда, Сталин таких шуток не простил. Но Платонов наглядно юродствовал. А Леонов — он таким серьёзным казался, таким убедительным, таким суровым, таким тяжёлым. Соразмерным эпохе и задачам. А мрачный его, без улыбки, юмор — у Сталина был такой же мрачный, без улыбки, юмор.

Рискну сказать так: в Леонове была некая даже не бесчеловечность, а внечеловечность. С самого начала. Сталин, опять же не отдавая себе в этом отчёт, на уровне сугубо интуитивном, искал себе оправдания в мире дохристианском. Леонов во многом, конечно, оттуда. По Леонову — Христос пришёл, но не справился. Сталин в такие подробности не вдавался, но что-то чувствовать мог.

Сталин жил в мире слащавых славословий просто за неимением другого. Он предпочёл бы, наверное, что-то из мира ацтеков, инков — или то, что нам Мэл Гибсон изобразил в картине "Апокалипсис". У Леонова описание сталинской Москвы 30-х годов тоже всё время норовит превратиться из булгаковского театра и цирка в умопомрачающий гигантизм.

Сталин не хотел, чтоб было смешно. Он хотел, чтоб было огромно и страшно. Чтоб всё было больше человека, больше человеческого. Вот как у Леонова.

Владимир ВИННИКОВ. В своей биографии Леонида Леонова вы сделали весьма ощутимый акцент на его мизантропии, но показав, что это вовсе не проявление неприятия писателем рода людского, а следствие любви его к неким высшим источникам нашего бытия: Богу ли, Природе ли? — про которые люди часто забывают и с которыми себя в должной мере не соотносят. Так ли это? Насколько понятна, приемлема и близка вам подобная позиция в жизни и творчестве?

Захар ПРИЛЕПИН. Мне подобная позиция не близка — просто по-человечески, вне того, что мой скромный дар и огромный дар Леонова несопоставимы, — я нахожу, что мы с ним абсолютно разные. Я люблю детей, такой почти женской любовью, я немного сентиментален, я люблю свою женщину, я не буду стесняться об этом говорить, я душевно открыт в куда большей степени, чем большинство моих коллег по ремеслу, я не очень люблю — в своей писательской работе — все эти леоновские "заковыки", хотя, собственно, тоже умею их делать и в "Чёрной обезьяне" это показал. Роман этот сравнивали, прости господи, с Пелевиным — но это лишь потому, что люди ни черта не читают. Роман этот весь из Леонова вырос.

Но в моём мире Христос справился, Христос защитит, мир прекрасен, и всё вкруг меня ликует от счастья. А у Леонова в первых же, архангельского периода, стихах, достаточно плохих, и в первых же — сразу невозможно хороших — рассказах была одна тема: человек — ошибка, человек у Бога не получился.

При всём том, что сам Леонов был — что твой купеческий Леонардо: всё умел делать руками, рисовал, лепил, сад создал необычайный, физически был очень силён — и вот в столь восхитительно созданном образце был такой мрачный и ровный надрыв. По сути, есенинская, периода "Москвы кабацкой", печаль о надорванном русском человеке или неприязнь Горького к крестьянству — всё это сущая ерунда на фоне того, как Леонов относился к людям. Леонов людей считал глиной никчёмной.

Кактусы свои он ценил несколько больше, он в них не сомневался. Он хотел видеть перед собой чуть более укоренённые во времени и более последовательные образцы.

Хотя людей жалел, конечно, как их не жалеть? Таких ломких…

Владимир ВИННИКОВ. Есть ли у Леонова произведение, которое оказало наибольшее сущностное и личностное воздействие на Захара Прилепина — или же для вас важнее "мир Леонова" в целом?

Захар ПРИЛЕПИН. Есть то, что у Леонова мне не нравится — это его роман "Русский лес" и несколько ходульных пьес, просто ужасающих. Повесть "Взятие Великошумска" — ну, не его уровня, хотя не провал. Просто советская повесть.

Я про "Русский лес" триста раз на всех углах говорил, что этот роман в каком-то смысле похоронил Леонова как великого художника в восприятии читателей. Потому что все читали именно этот роман. А надо читать, скажем, "Необыкновенные рассказы о мужиках" — и сразу станет ясно, что перед нами мастер чеховского уровня.

Но нет, вот уже лет десять, как люди, которые желают как-то сделать мне приятное, приходят и говорят: я с вашей подачи начал читать Леонова, "Русский лес".

Люди добрые, не было у меня такой подачи! Читайте с моей подачи хотя бы повесть Леонова "Evgenia Ivanovna". Вам сразу станет понятно, что перед вами волшебник.

Мне нравятся все три варианта "Вора", конечно. Их три, а не два, как принято думать. Причём второй вариант куда более радикальный, чем первый, — а то все поверили Александру Исаевичу Солженицыну, в проброс написавшему, что Леонов своего "Вора" образца 1927 года после войны причесал в угоду советской власти. Как же, как же, у нас один Солженицын смелый, остальные все причёсывались…

В общем, нет, всё ровно наоборот: "Вор" с каждой переработкой становился всё злее и тяжелей.

К "Пирамиде" слова "нравится, не нравится" вообще не применимы, это как сказать "мне нравится пирамида Хеопса" или "мне нравится Ветхий Завет, хорошо написан". "Пирамида" — нечеловеческий текст.

Как читатель я более всего люблю "Дорогу на Океан". Наряду с несколькими романами Газданова, мне кажется этот роман совершенно волшебным. Самым волшебным в моей жизни.

Владимир ВИННИКОВ. "Русский лес" — в какой степени этот леоновский роман для вас является "русским", в какой, по использованному вами определению, — "безнадёжно советским", а в какой, если можно так выразиться, — "всемирно-историческим"?

Захар ПРИЛЕПИН. Это исторический документ. В каком-то смысле — "идеальный роман эпохи соцреализма". С одной стороны, он очень полезен был в определённом историческом контексте — в конце концов, с этого романа фактически началась экология в СССР как таковая. С другой, никогда Леонов настолько не правил себя, свою суть, как в этой книге. Он поступился несколько большим, чем следовало бы. Я не говорю, что он где-то там что-то приврал — нет. В первую очередь, интонационно этот роман мне кажется ложным. Хотя отличные куски там тоже есть, и леоновский дар, конечно, зрим и там.

Владимир ВИННИКОВ. Около сорока лет Леонид Леонов работал над своей "Пирамидой" — произведением, жанр которого из-за его n-мерного, выходящего далеко за рамки привычной нам реальности хронотопа можно определить как "гиперроман-симплекс". Что это, на ваш взгляд: прообраз "литературы будущего", некий "неуместный артефакт" или нечто иное?

Захар ПРИЛЕПИН. Это и первое, и второе, и что-то третье сразу. Литература будущего, конечно же, такой не будет, хотя… Выглядит он сегодня как неуместный артефакт, но…

Вы видите, сколько у нас молодых людей ходят с бородами? Они желают стать как бы старше, они в Средневековье стремятся, хотят возвыситься над собой, хотят усложнить себя. Есть один шанс из миллиона, что их работа однажды пойдёт не по внешнему пути, а по внутреннему. Русский юноша, начав отращивать свою бороду, вдруг подумает: что за ерундой я занимаюсь? лучше пойду возьму "Слово о полку Игореве", житие Аввакума, стихи Державина, "Пирамиду" Леонова — и прочитаю.

Это путешествие будет покруче всех властелиновых колец, матриц, кастанед, коэльо, ранних фильмов Аронофски и чего угодно ещё. В том числе и потому, что это путешествие внутри собственного кровотока, выводящего тебя ровно в русский космос, а не в какие-то канализационные трубы, которые закрутили для тебя узлами всякие прохиндеи.

Владимир ВИННИКОВ. Как сказал однажды Корней Чуковский, "в России надо жить долго". Леонид Максимович Леонов прожил 95 лет и лично видел всех, кто правил нашей страной за эти годы, от Николая II до Бориса Ельцина, то есть, можно сказать, временной масштаб "леоновской" России — с конца XIX до конца ХХ столетия. Но вот Александр Сергеевич Пушкин был убит на дуэли в 37 лет, Сергей Александрович Есенин прожил 30 лет, Михаил Юрьевич Лермонтов вообще был убит неполных 27 лет от роду… Что такое время для писателя? Как вы ощущаете время, и насколько это ваше ощущение можно соотнести с леоновским?

Захар ПРИЛЕПИН. Кто-то в России должен был прожить долгую жизнь. В конце концов, Лев Николаевич Толстой примерно в эту сторону двигался, и если б не известные события, Леонов не был бы в этом смысле одинок. Было бы у нас два гениальных долгожителя.

Впрочем, в XIX веке уже были крупные художники, которые прожили долго: 93 года Фёдор Глинка — а он воевал, а он сидел в казематах. 86 лет Петр Вяземский — а он похоронил почти всех своих детей юными, а он писал не менее пронзительные лирические стихи, чем Блок или Есенин…

Но я тут про другое подумал. Когда я писал роман о Соловецком лагере — "Обитель", уже под занавес работы я получил в подарок большой том "Соловки", где в самом начале книги шло перечисление, с фотографиями и краткими биографиями, всех мемуаристов, прошедших Соловки и описавших их.

И здесь я впервые обратил внимание, что из, условно говоря, ста людей, написавших о Соловках, 98 человек прожили от 85 до 95 лет. То есть если тебя Соловецкий лагерь не убил — тебе сносу не будет.

Я подумал тогда, что Советская власть этот момент трагически упустила. Если б она не разбежалась и не ударилась головой о стену — коммунистический период был бы ещё более долгий, чем романовский, потому что метафизический запас прочности был у неё огромен, неизмерим и со всеми этими детскими европейскими демократиями — не сопоставим.

Жизнь Леонова такая долгая потому, что он ничему уже удивляться не мог. Всё то, что сегодня вызывает у нас оторопь, печаль, бешенство, он воспринимал уже как-то иначе. Кстати, о материнской ладанке, которую Украина с Белоруссией и Россией разрубили топором на три части, он в 1991 году говорил — горько, но с тем самым леоновским суровым всепониманием.

Сам же я о времени ничего не думаю. То есть я каждое утром просыпаюсь и каждый вечер засыпаю с уверенностью, что смерти нет. И её нет. Странным образом Леонов меня утверждает в этой мысли, а не разубеждает.

Россия > СМИ, ИТ > zavtra.ru, 17 августа 2017 > № 2482368 Захар Прилепин


Россия. Украина > СМИ, ИТ > zavtra.ru, 6 июля 2017 > № 2482956 Захар Прилепин

«Мы уже победили!»

новая война русского писателя

Захар Прилепин Иван Вишневский

"ЗАВТРА". Некоторые полагают, что ваше участие в войне в Донбассе — литературная мистификация. Что бы вы на это ответили?

Захар ПРИЛЕПИН. Мой батальон, состоящий из двухсот бойцов, уже полгода работает на территории Донбасса. Я думаю, министр обороны и все соседние подразделения — а это добрая тысяча людей — видят и работу, и результат работы нашего батальона, который стоит на передовой в районе Пантелеймоновки под Горловкой (до этого он стоял на передовой в районе Коминтернова).

"ЗАВТРА". Почему вы выбрали именно Донецк, а не Луганск?

Захар ПРИЛЕПИН. Здесь более интенсивная военная деятельность, более демократичное руководство, готовое к разнообразным новшествам и открытое для контактов.

"ЗАВТРА". Кем вы себя сегодня считаете: художником или бойцом?

Захар ПРИЛЕПИН. Я не думаю о литературе уже многие месяцы. Не пишу книг, вообще не очень помню, как это делается. Практически ничего не читаю, полностью погружён в дела своего батальона. Сейчас ничего кроме Донбасса меня не интересует.

"ЗАВТРА". Люди, воюющие в Донбассе, очень разные — из разных стран, регионов, с разным образованием. Какой-то общий облик донецкого воина сложился в вашем представлении?

Захар ПРИЛЕПИН. В составе конкретно моего батальона есть армянин, казах, серб. Там есть ребята из Татарстана, есть порядка 10-15 россиян из разных регионов страны. 90% батальона — это донецкие или луганские ребята. В чём-то это особый психотип, конечно, так или иначе они в основной своей массе связаны с местной шахтёрской жизнью. Но в целом — это среднестатистический русский безбашенный тип, нечто среднее между Василием Тёркиным и капитаном Тушиным.

"ЗАВТРА". Этот тип сформировался в Донбассе, когда действовали молодогвардейцы или раньше?

Захар ПРИЛЕПИН. Я думаю, он сформировался уже к моменту написания "Слова о полку Игореве". Таких людей можно было встретить и при Иоанне Грозном, и среди гулёвщиков Степана Разина, и в войсках Александра Суворова.

"ЗАВТРА". Когда смотришь по телевизору на ополченцев Донбасса, поражают их глаза — как будто с икон. Чистые, очень честные, светящиеся какой-то внутренний силой и правдой. Насколько впечатление совпадает с реальностью?

Захар ПРИЛЕПИН. Там действительно очень много аномально хороших людей. Хотя встречаются и плохие люди. Но в целом — да, они почти святые. За нищенские деньги, совершенно непонятные москвичу, — 16000 рублей — 26-тысячная армия ополчения в течение трёх лет сражается и умирает, отдавая за наивысшие человеческие ценности собственную жизнь. Они делают это с лёгкостью, с улыбкой, с задором. Вероятно, поэтому и определённые лицевые морщины так или иначе выстраиваются в соответствии с этим отношением к жизни.

"ЗАВТРА". Какая сверхидея объединяет их?

Захар ПРИЛЕПИН. Русская, конечно. Само существование России — это и есть их сверхидея. Нынешний извод этой идеи совмещает флаг с ликом Спасителя и красный флаг с пятиконечной звездой. Конечно, там есть и язычники, и анархисты, и ребята вне политики, которые просто интуитивно движимы. Но в целом сочетание красной и православной идеи — главное, и оно действительно в Донбассе состоялось.

"ЗАВТРА". Каким-то песенным творчеством сейчас успеваете заниматься?

Захар ПРИЛЕПИН. В Донбассе у меня для этого нет никаких возможностей. Недавно я подготовил двойной диск "Мы не оставим города свои" — 38 песен о Донбассе, туда вошли песни, начиная от Саши Скляра и Чичериной до Вадима Самойлова и Типси Типа. Есть три песни на тексты, которые оставил Арсен "Моторола" Павлов. В одной из этих песен я зачитал часть текста, когда приезжал в Москву. Одну песню — "Вороны" — я у себя в расположении под гитару напел на диктофон и отправил по почте своим нижегородским ребятам. Они её наиграли, Бронимир её исполнил. Это два исключения с 2015 года.

"ЗАВТРА". В Москве, конечно, постоянно говорят о судьбе Новороссии. Кто-то считает, что Путин "слил" Донбасс, кто-то — наоборот, что всё прекрасно и идёт по плану. А что говорят ваши сослуживцы?

Захар ПРИЛЕПИН. Безусловно, они об этом думают, но они гораздо более вменяемы, чем большинство московских товарищей. В Донбассе среди бойцов царит безусловный культ Владимира Путина, они почитают его за своего главнокомандующего, и его историческая роль для них совершенно очевидна. Никаких разговоров по поводу "Путин слил" не помню. Возможно, они были где-то в других подразделениях, не знаю. В Донбассе понимают и видят, сколь велика политическая, дипломатическая, материальная степень заинтересованности Москвы в независимости Донбасса. Она была понятна и в 2014-м, и в 2015-м, и в 2016-м году.

"ЗАВТРА". Казалось бы, генотип один, язык один, а между тем по ту сторону баррикад совсем другие люди. Почему они другие, и какие они?

Захар ПРИЛЕПИН. Я не знаю — почему… Это очень большая тема. Да, они сильно отличаются. Сравнительный анализ можно сделать сразу по виду пленных. Когда донбасские выходят: улыбаются, обнимаются, крестятся, начинаются какие-то восклицания. А те выходят хмурые, насупленные. Отстранённо и собранно загружаются в свои автобусы и исчезают.

Украинская пропагандистская машина работает на всю катушку. В Донбассе никому в голову не придёт тянуть под видеокамеры своих пленных, снимать их, выпытывать, как их там разные правосеки унижали, били и затаптывали. Вообще не до этого просто здесь. А там, в Киеве, расписывают роли, по которым отпущенные нами пленные, которых тут пальцем никто не трогал, рассказывают про пытки и прочую несусветную чепуху. Нынешняя украинская власть в какой-то немыслимой степени лжива! Я как человек, долго работавший в сфере СМИ, это вижу. Запад скрупулёзно учит их врать и манипулировать сознанием народа.

"ЗАВТРА". Что самое омерзительное в реальной войне и что самое прекрасное?

Захар ПРИЛЕПИН. Как и в любой другой войне самое омерзительное, вернее, самое невыносимое — это когда гибнут мирные жители, женщины, старики, дети, когда снаряды попадают в жилые районы…

Прекрасно — самоотречение мужчин, их веселье, их бесшабашность, абсолютная лёгкость бытия, которая царит на местах непосредственного соприкосновения с противником. Совершенно поразительно, когда люди депрессуют, впадают в панику, пребывая в мирных городах с отличными зарплатами. А люди, которые ничего не имеют за душой, в любую секунду могут получить смертельные удар или увечье, пребывают в отличнейшем состоянии духа. Это поразительно! К этому привыкнуть невозможно.

"ЗАВТРА". Вот представим, что у вас отпуск или закончилась война (конечно, нашей победой). Вы вернулись в Москву, вас приглашают на политическое ток-шоу, и вы там сталкиваетесь с каким-то "интеллигентом", для которого и вы — ватник, и ваши однополчане — ватники, и все дончане — ватники, и вообще все русские — ватники и колорады. Как вы отреагируете?

Захар ПРИЛЕПИН. Меня нисколько это не трогает и не волнует. Сама по себе победа куда более важна. Само удовольствие от того, что замечательные земли Крыма и Донбасса были взяты и их отстояли, — всё это само по себе гораздо больше и важнее, чем высказывание какого-то дурака на каком-то телеканале. Они были уверены, что нас всех растопчут и задавят. Этого уже не случится, мы уже победили! Теперь пусть говорят всё, что хотят. А мы посмеёмся.

"ЗАВТРА". Почему наши "интеллигенты" так яростно и оголтело поддерживают украинских нацистов, хотя в большинстве случаев им это не с руки?

Захар ПРИЛЕПИН. Я три года на эту тему размышлял, но ответа так и не нашёл. Быть может, ответ кроется в религиозной сфере. Например, здесь имеет место некая зависть к русским, как к конкурентам за богоизбранность. Или это может быть какая-то возведённая в абсолют русофобия, которая сродни определённой психической болезни… На самом деле рациональных объяснений после всего свершившегося — после всех этих массовых убийств, обстрелов, после Одессы, после убийства Бузины, после изнасилований, погромов в храмах, грабежа и мародёрства, разрушения памятников — нет и быть не может! Я не хочу больше об этом думать. Более того, я заметил, что в Донбассе никто на эти темы не размышляет. Позиция Андрея Макаревича, условно говоря, никого не волнует.

"ЗАВТРА". Когда выйдет ваша книга о Донбассе?

Захар ПРИЛЕПИН. Я не знаю. Никаких планов по этому поводу нет. У меня есть публицистическая книга о Донбассе, она называется "Всё, что должно разрешиться. Письма с Донбасса". Сейчас вышло новое, значительно дополненное издание, оно в два раза толще. Мне жалко этот материал позабыть, может быть, его стоило сохранить для будущей прозы, но, я думаю, для прозы мне и так, если буду жив, материала хватит. В книге "Письма с Донбасса. Всё, что должно разрешиться" я описал всё глазами очевидца, чтобы люди были в курсе, что происходит. Читайте, там много всего любопытного.

Беседовал Иван Вишневский

Россия. Украина > СМИ, ИТ > zavtra.ru, 6 июля 2017 > № 2482956 Захар Прилепин


Россия > СМИ, ИТ > gazeta-pravda.ru, 7 февраля 2017 > № 2071942 Захар Прилепин

Величайшее событие во вселенской истории

Автор: Виктор КОЖЕМЯКО.

Писатель Захар ПРИЛЕПИН беседует с политическим обозревателем «Правды» Виктором КОЖЕМЯКО

Давнее моё желание встретиться и побеседовать с одним из лучших русских писателей «поколения сорокалетних» наконец-то осуществилось. Чем он интересен, автор широко известных романов «Санькя», «Обитель» и других, а также ряда повестей, рассказов и эссе, ставший в 2016 году, согласно социологическим исследованиям, самым упоминаемым в СМИ отечественным писателем?

Прежде всего, разумеется, его выделяет незаурядный литературный талант, который заявил о себе уже в самых первых публикациях, относящихся к началу 2000-х годов. Но не менее ярко сразу же проявилась и активная общественно-политическая позиция начинающего писателя, до этого прошедшего трудную школу боевых действий в Чечне. Суть этой позиции, если сказать предельно коротко, — в абсолютном неприятии почти всего, что учинено с нашей Родиной в августе 1991-го и в последовавшие затем годы.

Протестный настрой определил характер и большинства художественных произведений Захара Прилепина, и его публицистику. Достаточно назвать хотя бы «Письмо товарищу Сталину», вызвавшее настоящую бурю в Интернете. С июля 2012 года он вместе со своим другом — писателем Сергеем Шаргуновым (ныне депутат Госдумы от КПРФ) возглавил редакцию сайта «Свободная пресса»: Шаргунов стал его главным редактором, а Прилепин — шеф-редактором.

В конце лета 2014 года у Захара установились тесные связи с самопровозглашёнными Донецкой и Луганской народными республиками. Сначала он был военкором в зоне вооружённого конфликта, а потом стал энергичным организатором гуманитарной помощи. С декабря 2015 года — советник главы Донецкой народной республики Александра Захарченко.

Первой темой для нашей беседы я предложил приближающееся 100-летие Великой Октябрьской социалистической революции. По моему ощущению, Захар Прилепин это предожение принял не просто удовлетворённо, а даже с радостью.

Советское в душу рано вошло

— Итак, впереди вековой юбилей Октябрьской революции 1917 года. Кто-то скажет — Великого Октября, кто-то — большевистского переворота. Но дата, согласитесь, по-своему выдающаяся для тех и других. Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали о вашем отношении к этому историческому событию — человека, родившегося в 1975 году и ставшего писателем, известным далеко за пределами нашей страны.

— Тут есть два ракурса. Во-первых, это моя личная история, из детства, которая была и остаётся со мной. А во-вторых, как из дня сегодняшнего я вижу и воспринимаю то, что произошло сто лет назад.

Моё личное становление напрямую связано с советской литературой. Даже больше, чем с русской классической. Я родился в рязанской деревне...

— Мы земляки. Вы из Скопинского района, а я из Сапожка, Можар, Шацка.

— Важно ещё отметить, что родители мои были интеллигенцией в первом поколении, а все предки до того — крестьяне.

— Опять у нас совпадение.

— Ну вот, мой отец стал учителем истории, преподавал в деревнях и другие предметы, был директором школы. Книги в доме рано начали притягивать меня, и скажу так: через поэзию происходило познавание мира.

Поскольку это Рязанская область, первым по воздействию был Сергей Есенин. А он, безусловно, красный поэт, советский поэт, и, как бы ни пытались сегодня новейшие исследователи «разженить» его, рассорить с Советской властью, по большому счёту всё это неправда. У Есенина было время полной очарованности революцией в 1917—1918 годах, затем, с 1919 по 1921-й, некоторое охлаждение, но после поездки в США он абсолютно убедился в правоте красного дела. Его поэзия — главное тому подтверждение.

— Вы хорошо сказали про попытки «разженить» Есенина с Советской властью. К сожалению, подобные операции предприняты за последние три десятка лет и по отношению ко многим другим советским творцам...

— Это так. Однако тексты говорят сами за себя. И я проникался красной идеей через поэзию Маяковского, Багрицкого, Луговского, Ярослава Смелякова, через детские книжки, которых у меня было множество. Тут и рассказы про детство и юность Ильича, про Великую Отечественную войну и пионеров-героев, тут и «Книга будущих командиров» замечательного Митяева, где большая часть была посвящена советским воинам...

Всё это создавало пространство не просто интереса, а традиции. Для меня советское, красное — это моя личная традиция. Я не помню дореволюционной России, и дедушка мой покойный родился в 1914 году, а все остальные дедушки и бабушки — уже при Советской власти.

Да, была та Россия, я её тоже очень люблю, но она всё-таки отдалённо от меня существует. А для понимания того, что являли собой Маяковский, Блок, Есенин, Луговской или Юрий Бондарев, каких-то особых усилий не требуется. Они рядом. И даже если ушли от нас, до них всего одно рукопожатие. Скажем, Леонид Максимович Леонов, советский классик, — гипотетически я мог с ним встречаться...

— А я встречался.

— То есть хочу подчеркнуть, что всё это очень близкое и родное для меня. Но тут вдруг началось низвержение советских устоев. В 1991 году я окончил школу, и вот в этом горьком времени есть тоже своего рода личная рифма для меня.

— В чём же?

— А в том, что, по логике, я должен был стать одним из последних комсомольцев в Советском Союзе, потому что после 1991-го уже не принимали в комсомол. Но — парадокс! Меня, единственного в классе, тогда в комсомол не приняли.

— Почему?

— Был самый радикальный, самый взрывной, самый наглый в своих заявлениях. Так вот — за дурное поведение. А ведь я, по-моему, как никто в нашем классе, верил в комсомол!

Интересно, что фактически то же произошло с моей будущей женой. Она была такой же страстно верящей в социалистические идеалы, и её тоже отказались принять в комсомол. Вижу в этом серьёзную загвоздку и даже в чём-то объяснение крушения Советского Союза. Мы-то верили, а у наших пастырей, присматривавших за страной, судя по всему, веры уже не оставалось.

Не прощаясь с красной идеей

— И как вы восприняли 1990-е годы?

— Всё происходившее стало пространством моей личной боли, личной муки и личного бешенства. Для родившихся позднее внове слышать сегодня, например, гнусность Бильжо о Зое Космодемьянской или прорывающиеся время от времени требования вынести Ленина из Мавзолея. Но я-то переживаю это с того же 1991 года или даже раньше. Коллективный Николай Карлович Сванидзе как вещал, так и продолжает вещать в лице Гозмана, и несть им числа.

— А каким ощущается вами отношение народа к этому?

— Оно разное, конечно. Всё-таки в головы людей засунули огромную метлу и основательно пошуровали ею. Однако я чувствую, что красная, левая идея стала для большинства моих соотечественников традицией. С одной стороны, как говорил Горький, это для нашей страны был рывок вперёд и вверх. А с другой — это, безусловно, стало традицией, отказываться от которой многие не хотят и не спешат.

— Причина?

— Советское, как говорится, вошло в плоть и кровь. Смотрите: 38 процентов поддержали бы Ленина, если бы он сегодня стал организовывать революцию в России. Из 86 процентов, которые в рейтинге Путина, 60 скорее положительно относятся к Ленину. Я уже не говорю про Сталина, за которого от 50 до 70 процентов, а бывает и больше.

То есть совершенно очевидно, что страна воспринимает своё левое, красное прошлое как традицию, на которой она стоит и с которой не желает расставаться. В том числе с вождём Октябрьской революции Лениным, и это очень серьёзный момент.

— Ну да, ведь Сталина теперь зачастую стараются не только отделить от Ленина, но и противопоставить ему. Потому что Сталин, дескать, «державник», а Ленин — революционер.

— Не надо отделять и противопоставлять! Иначе мы пойдём вслед украинцам. Недопустимо ничего отдавать из нашей истории, на которой мы стоим. А Октябрь 1917-го — это, конечно, величайшее событие во вселенской, мировой истории, которое повернуло сознание всего человечества. Сейчас многие у нас не отдают себе отчёта в этом, потому что за последние три десятилетия в результате колоссальной антисоветской работы огромность события раздробили и чудовищно извратили.

— Да уж, постарались основательно. Так что многих удалось ослепить и оглушить.

— Но, тем не менее, по той социологии, о которой я говорю, наш народ, оказывается, в большинстве умнее этих своих квазилиберальных пастырей и вообще своей интеллигенции. Ведь какие вроде бы авторитеты вещали и вещают против революции, какие фигуры оттоптались по советскому времени вовсю: Эльдар Рязанов, Говорухин, Никита Сергеевич Михалков… Оттоптались кто с консервативных позиций, кто с либеральных, но суть одна. А вот реакция-то на это разная. И для многих итог такой: да, мы вас за ваше искусство в прошлом уважаем, но Ленина и Сталина вам не отдадим.

Прямо скажу, меня это наполняет гордостью за мой народ, которому жить сегодня, увы, приходится очень нелегко.

— Собственно, Октябрь 1917-го тоже стал реакцией на нелёгкую жизнь трудового народа.

— Не только нашей стране, а всему так называемому третьему миру, составляющему девять десятых всего человечества, русская революция дала надежду на свободу. Вот продолжают твердить, что Советский Союз — это якобы синоним несвободы. Смотря для кого! Есть непримиримая разница между свободой угнетателя и угнетённого. Так что советский проект для Индии, для Китая, для Африки и Латинской Америки — в общем, для всего внеевропейского и неанглосаксонского мира стал даже не путеводной звездой, а реально действующей программой по изменению своего колониального статуса.

— Вы сейчас касаетесь всемирного значения Октября.

— А разве это не должно быть выдающимся поводом для нашей национальной гордости? У меня в связи с данной темой был в Индии лет десять назад убедительный момент истины. Я приехал туда с одним замечательным писателем. Но он правый консерватор, поклонник дореволюционной России, не любящий Советский Союз. И вот выступает перед индийской публикой. Сидят они в своих разнообразных чалмах, полные внимания и почтения, а он начинает им говорить, какой проклятый, омерзительный был Советский Союз. И они по одному стали вставать и выходить из зала. Пока не остались мы там вдвоём с переводчиком…

— Ничего себе картинка!

— Да, вот представьте себе. Он на трибуне увлёкся в своём красноречии и этого даже не заметил. А я побежал к ушедшим и вижу: стоят эти индусы со своими сливовыми глазами, в которых слёзы блестят. «Что же это такое?! — слышу со всех сторон. — Советский Союз! Мы учились там, советские построили нам современное производство, помогли поднять наши науку и культуру. Как он может — приехать к нам в страну и оскорблять то, что нам дорого!»

— В самом деле, очень показательный эпизод.

— Можно сказать, метафора Советского Союза в индийском восприятии.

— Стыд перед ними возникает за расправу с великой и уникальной страной?

— Есть оттенок стыда, никуда не денешься.

Оказались такие, что предали себя, свою историю и народ

— Но что всё-таки произошло, на ваш взгляд, со значительной или даже большей частью нашей творческой интеллигенции, которая в полном смысле слова взращена была советским строем, советскими идеалами, советской культурой? Почему вдруг такое массовое предательство и неблагодарность, про которую с особой болью и негодованием говорил мне в 90-е годы патриарх советской литературы Виктор Сергеевич Розов?

— Коротко на это не ответишь, потому что у разных персонажей или групп творческой интеллигенции происходило не совсем одинаково, а иногда и очень по-разному.

— Однако не чувствуете ли вы себя белой вороной в этой среде?

— Если говорить о себе, то я изначально ориентировался на несколько личностей, которые в тот переломный момент с красными идеалами не расстались, а наоборот — особенно чётко и во весь голос начали их отстаивать. Это Александр Проханов, это Эдуард Лимонов, Сергей Кара-Мурза, конечно же — Юрий Бондарев. А несколько позже я узнал ещё и Александра Панарина.

У меня в моей литературной работе сразу же ориентация была на эти имена. Хотя, замечу, ни на день не расставался я с глубочайшим уважением к так называемым почвенникам: Валентину Распутину, Василию Шукшину (не дожившему до этих времён), Василию Белову… Правда, крайне болезненное отношение сложилось к Виктору Астафьеву, но это уж особая статья…

— Да, более чем! И не у вас одного сложилось тогда к нему крайне болезненное, как вы сказали, отношение. А у Распутина? То же самое, о чём он не раз говорил мне. Хотя они ведь много лет с Астафьевым дружили и творчески были близки, но тут Валентин Григорьевич сдержаться не мог — высказал ему всё публично и весьма нелицеприятно.

— Вот эти разные литературные сегменты следует по-разному объяснять. Я думаю, например, что на Проханова и Лимонова серьёзно повлиял опыт достаточно широкого перемещения по зарубежным странам. Лимонов вообще там долго жил, а Проханов многое объездил в своих командировках. И знание западной цивилизации давало им возможность понять: те представления, которые стали нам усиленно навязывать (что там, дескать, рай земной, а у нас ад кромешный), не соответствуют действительности. Даже в США и во Франции, находившихся на вершине своего благоденствия, тот же Лимонов, проживший там двадцать лет, прекрасно знал изнутри огромное количество проблем, которые в сумме создавали картину далеко не идиллическую.

— А меня поразила ностальгическая нота в его повести-воспоминании «У нас была великая эпоха», которую журнал «Знамя» опубликовал во время «перестройки».

— Это художественная проза. Но у него была ещё и сильная публицистика: «Исчезновение варваров», «Дисциплинарный санаторий», «Убийство часового». Очень точные работы, очень прозорливые, в которых ещё тогда, в конце 1980-х, высказывалось немало такого, о чём мы продолжаем спорить и сегодня.

С другой стороны, мне, как родившемуся и выросшему в деревне, была близка мука Василия Белова и Валентина Распутина, пропущенная ими через своё сердце. Был уже всё-таки какой-то переизнос человеческого материала в крестьянской среде. Был и отъезд людей из деревень, и то, над чем горевал и усмехался Шукшин, — горожане в первом поколении…

— Как вы всё это воспринимали?

— С пониманием и сочувствием, безусловно. Однако виделась грань в отношении к советской действительности, советской истории, переступив которую легко было свалиться в пространство злобной клеветы. Что, собственно, и произошло с тем же Виктором Астафьевым. Впав буквально в беснование относительно всего советского, он уже перешёл в другой, враждебный лагерь. Возникает даже мысль, что стал он нездоров психически…

Но какое-то время в определённом раздоре с Советской властью оказался и круг городской неоконсервативной интеллигенции, группировавшейся вокруг журнала «Наш современник»: сам главный его редактор Станислав Куняев, Вадим Кожинов, Юрий Кузнецов и другие. Потом, конечно, многое у них стало существенно меняться.

— Очень многое! И я наглядно мог наблюдать это в беседах с Вадимом Валериановичем Кожиновым, которые были у меня в течение длительного периода. Важен и такой факт: Кожинов ведь стал доверенным лицом Зюганова на президентских выборах 1996 года.

— Я вот почему из сегодняшнего дня вспоминаю позицию того патриотического литературного круга, какой она определилась к началу «перестройки». Должен быть извлечён серьёзный урок, диктуемый ныне самой жизнью.

На Украине валят памятники Ленину — и мы видим, что вместе с ними рушится русский мир. А тогда русское начали противопоставлять советскому, утверждалось представление, будто от советской истории во имя «русской идеи» кого-то и что-то, как неприемлемое, надо отделить. Дескать, Ленин плохой, Сталин хороший, Советский Союз в целом мы принимаем, но…

И так далее. То есть они действительно начали делить, резать по живому, чего делать ни в коем случае нельзя. Потому что это большое метафизическое советское тело, из которого недопустимо что-либо выпиливать! Не получится: есть так — и никак иначе.

— Ох, не все этот урок извлекли…

— Согласен, и горько сталкиваться с тем же сегодня… А самая потрясающая для меня часть нашей творческой интеллигенции — это, условно говоря, шестидесятники, или иначе — диссида, переливающаяся друг в друга. Жутко аномальное, как оказалось, явление! Они ведь имели сверхдоходы, пользовались сверхпопулярностью и обласканы были той властью до степеней занебесных. Но они же первые её и предали!

Вот Евтушенко. По количеству изданий и переводов его книг это был, наверное, рекордсмен за всю историю человечества. И поездки по миру: хоть к Фиделю Кастро, хоть к Кеннеди.

О чём думали они, руша советский строй и советскую культуру? Им же завидовали поэты на Западе: «Вы издаётесь тиражами 50 и 100 тысяч экземпляров, а мы в своих университетах едва по 100—200 штук…» Видимо, надеялись, что вырежут из советской жизни угодное им макраме, но тиражи при этом останутся прежними.

— Нет, не получилось.

— Да надо же было понимать: если у тебя такие тиражи, то это следствие всей советской истории. И того, что была Магнитка, и был ГУЛАГ, и Великая Отечественная война… Ещё раз повторю: это не делится.

— Вы смотрели сериал «Таинственная страсть» на Первом канале, где попытались создать ореол тем самым шестидесятникам?

— Нет. Но посмотрю, надеюсь, хотя в целом эта генерация для меня глубоко неприятная. В частности, ведь это от них пошло обвинение в нашу сторону, то есть всех уважающих Советскую власть, что мы, дескать, страдаем «стокгольмским синдромом»: возлюбили якобы своих палачей.

Между тем не уйти от того, что именно у многих из них — у Василия Аксёнова, Булата Окуджавы, Юрия Трифонова и так далее — отцы были видными советскими или партийными деятелями, находились на высоких постах в НКВД. Я уж не говорю о наиболее ярых нынешних антисоветчиках: в НКВД служили дедушки чуть ли не каждого из них.

У меня, скажем, не служили. А если бы это и было, не переживал бы я: что ж, работа такая. Значит, свой синдром не у нас, а у них. Они отказались от собственных отцов и дедов, вытаптывая с каким-то сладострастием всё, над чем в поте лица трудились предыдущие поколения. Так что здесь психологам есть повод поразмышлять…

В предстоящей огромной работе для будущего мы должны победить

— Вернусь к состоянию массового сознания сегодня относительно Октябрьской революции. Как вы считаете, негатив всё-таки перевешивает?

— Не думаю. Сознание это, конечно, эклектичное, рассыпанное, мозаичное.

— Каша у многих в головах.

— Это верно. Та самая метла, которую туда ещё тридцать лет назад засунули, не зря столько времени прокручивалась. Однако и преувеличивать успех манипуляторов, по-моему, не стоит.

Знаете, если сесть рядом с так называемыми простыми людьми и начать задавать им последовательные вопросы, выяснится, что они за большую и справедливо устроенную Россию, что советская индустриализация им понятна, Победу в Великой Отечественной войне они уважают, полёт Гагарина — тоже. Вопрос формулировки и подхода важен, а зачастую и разъяснение требуется.

— Вы говорите это, исходя из собственного опыта?

— Разумеется. К людям нужен подход, с ними нужна доверительная работа. Но разве не аргумент в нашу пользу «Бессмертный полк»? Сколько там — миллионов двадцать, огромная часть страны — целыми семьями выходят! А это же Советская Победа: не просто русского оружия, а советской системы, утвердившейся в результате Великой Октябрьской социалистической революции.

— Абсолютная правда, конечно. Вы очень верно где-то написали: «Ленин — это не только Октябрь 1917-го, но и Май 1945-го». Только ведь далеко не все это понимают, в чём и состоит, на мой взгляд, большая беда нынешнего нашего общества.

— Если людям объяснять, они поймут.

— Приведу один вопиющий факт. Едет человек в Центральный музей Великой Отечественной войны, на Поклонную гору. Выходит из метро — и что же его там встречает? Полотнище трёхцветного флага! Именно оно, а не Красное Знамя Победы, которое, казалось бы, здесь куда уместнее. Но нет, поставили на открытие маршрута памятник в честь участников Первой мировой войны, и к нему приспособили (вполне умышленно!) этот в цвете выполненный размашистый триколор. А вот советского Знамени Победы, пройдя по всей обширной территории, прилегающей к музею, вы так и не увидите. Впрочем, как и вообще красного цвета, которого, совершенно очевидно, организаторы старались всячески избегать. Но это ведь главный музей не Первой мировой, а Великой Отечественной войны 1941—1945 годов!

— Да чему удивляться? У власти те же люди, которые совершили буржуазную контрреволюцию в 1991-м, и их последователи. Генерация, по сути, не сменилась, строй прежний, потому и линия идеологическая в основе прежняя. Обратите внимание, даже люди, делающие фильмы о советских героях — «Сталинград» или «28 панфиловцев», в главном этой линии придерживаются. Там ведь тоже не очень чувствуется советский дух: воюют герои достаточно абстрактные.

— Во всяком случае зрители не вынесут отсюда мысль о том, что побеждала и в конце концов победила советская идея, социалистическая общественная система…

— Это верно. Однако, согласитесь, ещё сравнительно недавно о появлении на экране новых фильмов даже в таком виде мы и мечтать не могли. А теперь они становятся лидерами проката. Хорошо! Значит, люди уже готовы к восприятию этого. И следующим шагом мы им внесём Красное знамя, вернём слово «советские», имя Сталина… Это пошаговая работа!

Нам надо заново отвоёвывать наше пространство. Движение в целом идёт сейчас, по-моему, всё же в таком направлении. Мы отступали, отступали, а теперь понемногу или даже помногу начали наступать. И меня очень радует, например, возвращение моды на советские фильмы, на советскую музыку и песни…

— Ну это больше, чем мода! Я бы даже сказал: совсем иное. Считаю, что тут проявление глубинной, чуть ли не генетической потребности у людей.

— Согласен: это — органическая востребованность. Потому что имеется в виду пространство удивительной чистоты, истинного вдохновения, идеальных отношений и настоящих нравственных ценностей. Ведь это кино и эти песни утверждают добро, милосердие, а не хищный капиталистический постулат, что человек человеку — волк.

В 1990-е годы под воздействием всей тогдашней атмосферы люди массово рванули в циничное и меркантильное буржуазное свинство. Но — шло время, и они воочию убедились, чем всё это оборачивается. У них родились дети, а воспитывать детей на свинстве, как многие уже понимают, нельзя. Совсем другое — «Летят журавли» или хотя бы та же «Ирония судьбы»...

— Если с детства начинать, то хороши советские мультфильмы, в которых тоже необыкновенный заряд добра. Что и говорить, о достойном воспитании человека при социализме постоянно и основательно думали…

— А для нынешней власти красная идея в искусстве опасна. На мой взгляд, едва ли не главная легитимизация Советской власти состоялась в том, что была создана великая советская литература и, шире говоря, советская культура. Но случайно ли власть сегодня не допускает в школьные программы Аркадия Гайдара?

— Или «Как закалялась сталь», «Молодую гвардию»…

— Да-да! Опасность для властвующих очевидна. Однако жизнь требует возвращения непреходящих советских ценностей, и мы обязаны добиваться этого.

Я вот связан с Донбассом, а там особенно чувствуется необходимость создания песен, созвучных, скажем, «По военной дороге шёл в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год» или знаменитейшей фронтовой «Тёмной ночи». В советское время всё было организовано так, что талантливый отклик искусства на вызовы жизни, будь то война или восстановление хозяйства после неё, следовал немедленно. Сегодня — сложнее, и тем не менее люди жаждут новых смыслов в искусстве, которые соответствовали бы их внутреннему настрою.

Власть, боясь роста народного самосознания, многое старается заглушать и купировать. Понятная тревога: что, дескать, будем делать с этим воспрянувшим народом? Но мы должны быть духовно сильнее власти, мы призваны срывать эти путы, настаивать на своей правоте и рождать новых Маяковских, Островских, Космодемьянских…

А победа, несмотря ни на что, будет за нами!

Россия > СМИ, ИТ > gazeta-pravda.ru, 7 февраля 2017 > № 2071942 Захар Прилепин


Россия > СМИ, ИТ > mvd.ru, 1 декабря 2016 > № 2001134 Захар Прилепин

«Меня можно звать Захар, Женя, товарищ, гражданин».

Захар Прилепин хорошо знаком нашим постоянным читателям. Как-никак - бывший коллега. Все знают, что он служил в ОМОНе, восстанавливал конституционный порядок на Северном Кавказе.

Сегодня он - именитый писатель, популярный телеведущий и общественный деятель. Живёт в Нижегородской области, приезжая в столицу для записи телепрограмм. А встретиться и побеседовать с ним мне вовсе довелось на Алтае, куда Прилепина привели общественные дела.

Гостей «пытаю» разговорами

- Для начала скажите, как к вам правильно обращаться: по вашему литературному псевдониму - Захар или по имени - Евгений Николаевич?

- По паспорту я - Евгений Николаевич Прилепин, а называть меня можно и Захар, и Женя, и Евгений Николаевич, и товарищ, и гражданин - как вам больше нравится. А псевдоним появился случайно. Я родом из рязанской деревни Ильинка, папа у меня был Николай Семёнович, но все друзья называли его Захаром, и прадеда моего звали Захаром. Когда я писал первую книгу, уволившись из ОМОНа, где прослужил 6 лет, почему-то решил, что она будет единственной, и, подписавшись именем Захар, как бы отдал дань памяти своей семье, своим предкам. Прадед Захар, отец Захар, ну, думаю, объединю этим именем всю семью. Но так вышло, что на одной книжке не остановился, с тех пор написано много произведений - и художественных, и литературоведческих, и публицистических. Но так как первая книга была подписана этим псевдонимом, то вроде вторую было глупо подписывать иначе. Сейчас уже и друзья зовут Захаром, и коллеги по отряду, и даже младший сын мне говорит: «Захар, дай мне мяч».

- А с чего началась ваша литературная деятельность?

- Когда служил в ОМОНе, параллельно учился на филологическом факультете НГУ им. Н.И. Лобачевского. В 1999 году после получения диплома оставил милицейскую службу и устроился на работу журналистом в нижегородскую газету «Дело». В 2000-м стал её главным редактором. Первые труды как писателя появились в 2003 году. Романы печатались во многих «толстушках» и журналах. Затем моими произведениями заинтересовались издательства.

Журналистикой, наряду с литературной деятельностью, занимаюсь и сейчас, веду музыкальную программу «Соль» на телеканале «РенТВ». Те, кто долго не ложится спать, могут её видеть в полночь по воскресеньям. Моими гостями становятся известные музыканты старшего поколения. «Пытаю» их разнообразными разговорами, стараюсь вывести на чистую воду. Чтобы они высказались по тем темам, которые меня волнуют, гражданским, социальным. Прямо спрашиваю: «С кем вы, мастера культуры?» Поэтому многие опасаются приходить. Вот, например, Юрий Шевчук не идёт ни за что, Константин Кинчев сказал: «Там чувствуешь себя как на допросе». И это при том, что 85 % эфира отдано живой музыке. Гости «Соли» - приверженцы самых разных музыкальных жанров и убеждений: от умудрённых опытом классиков русского рока до дерзких представителей хип-хоп-альтернативы. Всех участников шоу объединяют такие качества, как яркость, талант. Героями «Соли» уже стали группы «Пилот», «Калинов мост», «Крематорий», «Чайф», «Гильза», «Uma2rmaH», Вячеслав Бутусов и «Ю-Питер», а также Юрий Лоза, Александр Ф. Скляр, Юлия Чичерина, Глеб Самойлов.

О чём не расскажут в европейских СМИ

- Ваша литературная деятельность тесно переплетается с общественной…

- Да, это так. Всё началось с поездок на Донбасс вместе с писателем Сергеем Шаргуновым в качестве военкоров, потом я занимался доставкой гуманитарной помощи. Организовывал отправку более десяти колонн грузов. Я просто давал объявление о сборе помощи в социальных сетях под лозунгом «Помогите Донбассу!», и мне за 2-3 дня приходили многомиллионные суммы. На эти средства мы закупали всё самое необходимое и развозили по больницам, школам, роддомам. Выбирали 200-300 адресов, где требовалась неотложная помощь, и отправлялись в путь. Колонна собиралась солидная, из нескольких микроавтобусов и большегрузных автомобилей. Разнообразных приключений во время этих поездок хватало - как весёлых, так и грустных. А потом я получил предложение от главы Донецкой Народной Республики Александра Захарченко и сейчас являюсь его советником. По его поручению занимался самой разной деятельностью: от дипломатической до экономической. Об этом тоже написал несколько книг. Одна из последних - «Всё, что должно разрешиться…». Это хроника событий на Донбассе, хроника разговоров с Захарченко. Там есть всё, чего не покажут по телевизору и о чём не напишут в европейских СМИ.

«Самое страшное» дело на земле

- Немаловажную роль в вашей творческой биографии теперь занимает кино?

- Я уже снялся в нескольких фильмах. Из последних новостей - опять поеду сниматься, меня пригласил знакомый кинорежиссёр, я прочитал сценарий, мне он очень понравился. Мне, правда, некоторые литераторы говорят, что настоящий русский писатель так бы себя не повёл, в кино бы не снимался. На что я им отвечаю: «А Василий Шукшин, а Владимир Маяковский?»

На самом деле это отличный опыт. Мне, писателю, крайне любопытно, как происходят съёмки. Впервые оказавшись на съёмочной площадке, я пребывал в полном кошмаре. Мне тогда предложили сыграть киллера, которого в этот день убивают. По сценарию я стою с мальчиком на дороге, в меня стреляют, я падаю, прикрывая ребёнка своим телом, при этом произношу монолог и выпускаю кровавый пузырь изо рта. Ну, думаю, всё просто, сейчас я с этим быстро справлюсь - и домой.

Начали в 8 утра. По сигналу надо было нажать на закреплённое на мне специальное пиротехническое устройство, имитирующее разрыв пуль на теле. Нажимаю: то эта штучка не срабатывает, не взрывается, то в кадр не попадает, то не вовремя мимо проезжает такси, то я мальчика сильно придавил, он вскрикнул, то ещё что-то. Дубль, два, три. Потом кончилась краска, которую надо выдувать изо рта. Падая, я отбил себе руки, ноги, порвал одежду. Меня переодели, переобули. Надели защитные накладки. Я, как хоккеист, падаю на этого малыша, он меня уже ненавидит, я его тоже, пули не взрываются. Вот это работа! Короче, съёмки мы закончили в полночь. А я понял: самое страшное дело на земле - работать в кино.

Потом приехал через неделю, там по сценарию были другие съёмочные дни - они оказались проще, так как надо было уже самому убивать, а сложнее тому, кто в роли убитого. Теперь ему пришлось выдувать свои кровавые пузыри, падать и делать разрывы от пуль.

Интересный процесс меня захватил, тем более стали экранизироваться мои книги, и я иногда в них играю самого себя либо выбираю какие-то небольшие роли.

Безумная советская судьба

- Меня очень поразила ваша книга «Обитель» о жизни в Соловецком лагере особого назначения. В романе чувствуется эффект личного присутствия - откуда это?

- В «Обители» события происходят под конец 20-х годов в соловецких лагерях особого назначения. Кстати, по произведению собирается снять фильм режиссёр Александр Велединский, известный по таким лентам, как «Живой», «Географ глобус пропил». Чтобы собрать материал, мы с Велединским жили на острове, посещали все службы, работали с архивами. И всё это время к нам присматривались местные жители, наблюдали за нашим с Александром поведением, вслушивались в наши разговоры. Помню, день на седьмой одна женщина нам говорит: «Вижу, что вы сюда приехали не как в российский Освенцим». Как оказалось, она работает с архивами около сорока лет и знает всё, что здесь происходило. Она рассказала: то, что содержится в книгах Солженицына, Лихачёва, Солоневича, - это колоссальная ошибка. Конечно, я этим заинтересовался.

Любую ситуацию можно увидеть и трактовать по-разному. Вот, например, я два раза в составе ОМОНа был в Чечне или на том же Донбассе. И могу сказать: там всё, что происходит на соседнем блокпосту, зачастую представляется кошмаром. Там слышна стрельба, и уже приходят безумные новости о прорыве танковой колонны, о том, что всех перебили. К счастью, сейчас есть современные средства связи, и в конце концов ситуация проясняется. Потом приезжаешь к коллегам и узнаёшь из первых уст, что была банальная двухчасовая перестрелка, один раненый, и ничего кошмарного, по меркам военного времени, не случилось. А у тогдашних сидельцев Соловков были только лагерные слухи, и они почти не знали истинного положения. Разумеется, в книгах упомянутых писателей множество реальных фактов, особенно тех, что касаются их личного опыта, но много и выдуманного, того, что они услышали от других.

Я, в отличие от Солженицына или Домбровского, имел возможность пользоваться внутренней документацией лагеря. Я работал со служебной перепиской, читал приказы, личные дела - всё это у меня было на руках. Условно говоря, я смог смотреть на Соловки, простите за цинизм, с лагерной вышки, глазами лагерной администрации. Это можно сравнить с произведением Сергея Довлатова «Зона», где он описывает свою службу в конвойных войсках. Я за это взялся, поскольку нельзя было не воспользоваться таким богатым материалом. Книга «Обитель» - это ни в коем случае не оправдание того, что оправдать нельзя, всех зверств, которые там творились. Просто я старался писать, не лукавя. Тем более что один мой дедушка и его дядья попали в советские лагеря, другой дед, Семён Захарович, - в немецко-фашистские. И когда сел за книгу, понял, что уже имею о предмете какое-то представление, потому что это меня с детства окружало. То дед, то дядья, то знакомые расскажут какие-то истории, ввернут какое-то словечко. Когда стал интересоваться Соловками, набралась огромная библиотека источников, за два года основательно погрузился в тему. Поэтому, надеюсь, и получилось правдиво.

В качестве примера приведу одного из героев книги - Фёдора Ивановича Эйхманса. Он был начальником этого лагеря. Образованный человек, знающий несколько языков, полулатыш-полурусский, участник первой мировой войны, разведчик, был ранен, после революции пошёл служить в ЧК. Боролся с контрреволюцией в Средней Азии. Потом его определили на Соловки, затем занимался внешней разведкой. А в 1938 году его расстреляли - такая безумная советская судьба, демоническая и увлекающая.

Недавно на меня неожиданно вышла его дочь Эльвира Фёдоровна. Она не поверила, что я черпал информацию исключительно из документов: «С интересом прочитала вашу книгу, - написала мне она, - у меня только один вопрос: кто из моих близких знакомых или родственников рассказал вам об этом? У вас нет ни одной ошибки, и все истории, рассказанные про меня, абсолютно правдивые. Более того, вы даже знаете, какая библиотека в моём доме. Кто это всё вам рассказал?»

У нас завязалась переписка, она сообщила мне ещё много интересных историй, прислала семейные фотографии. Это стало своеобразным продолжением романа.

Нельзя сидеть на жёрдочке

- Вы чётко определяете свою позицию в современном мире, твёрдо отстаиваете убеждения, в отличие от многих творческих деятелей. Как к этому относятся ваши коллеги по литературному цеху?

- Для меня счастье быть приобщённым к своему народу, к тем людям, которые страдают, отстаивая справедливость. Поэтому я нисколько не переживаю, что в связи с моей позицией у меня разорвались дружеские связи с рядом деятелей культуры. Они утверждают, что культура должна быть вне политики. Сейчас много появилось таких актёров, режиссёров, театралов, которые, как цыплята, чистят свои перья и твердят: «Мы на такие темы не разговариваем, не высказываемся». А на какие вы высказываетесь?

Я их спрашиваю: «А во время первой мировой, Великой Отечественной, восстания декабристов, русско-турецкой, русско-японской войн, татаро-монгольского ига, наконец, - ты кем был бы во всех этих обстоятельствах? Сидел бы на жёрдочке и говорил, что вне политики?»

Но разве живо не интересовались политикой Пушкин, Толстой, бывавшие на Кавказе?

Мы все хотим, чтобы то, что происходит на Донбассе, скорее закончилось. Человеческая память обладает такими свойствами, что зарубцовываются самые страшные раны. Да, сегодня ситуация там очень серьёзная, но она обязательно изменится, причём на наших глазах. Я в этом убеждён.

Беседу вёл Владислав ГАЛЕНКО

Россия > СМИ, ИТ > mvd.ru, 1 декабря 2016 > № 2001134 Захар Прилепин


Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 15 декабря 2014 > № 1261446 Захар Прилепин

ЗАХАР ПРИЛЕПИН: "СВОБОДА СЛОВА? В РОССИИ ЕЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ НА ЗАПАДЕ" (" LITERARNI NOVINY ", ЧЕХИЯ )

Ондржей Мразек (ondřej Mrázek)

О разъяренном Путине, иррациональном страхе перед Россией, свободе слова и актуальной ситуации в Луганске и Донецке, о серебряном веке и романе "Обитель", где речь идет о событиях 85-летней давности в советском лагере на Соловецких островах, мы поговорили с его автором, русским писателем, оппозиционным журналистом и радикальным активистом Захаром Прилепиным.

Literární noviny: Что стало первым импульсом к тому, чтобы начать писать роман о лагере на Соловецких островах? В предисловии Вы упоминаете своего деда, который провел там какое-то время в заключении.

Захар Прилепин: Я скажу вам кое-что, что в России, по определенным причинам, я оставляю при себе: тема заключения и лагерей преследует меня всю жизнь. Один мой дед сидел в нацистских лагерях, будучи советским военнопленным. Он провел там три года. А второй дед стал жертвой сталинских репрессий. В тюрьме было и несколько моих дядей и братьев - по криминальным, а не политическим причинам. Ну а сам я пару лет отслужил в силовых структурах, был в ОМОНе, воевал в Чечне, так что смог оценить все с обратной стороны. Поэтому выбор темы для меня был естественным. Но это был лишь один из импульсов, так как Соловецкие острова как феномен для меня означают больше, чем просто тюрьма или лагерь. Это место, где закончился столь любимый мною Серебряный век.

- Да, Серебряный век имел бурное начало и трагический финал. Литература, музыка, изобразительное искусство, философия - что из этого, по-Вашему, вызвало тот творческий взрыв, который во многом лег в основу современного искусства 20 века?

- Это бы переломный период, на который серьезно повлиял европейский декаданс. Большевистская революция случилась не только по социальным и экономическим причинам - она разразилась во взрывоопасной среде разросшейся и перезрелой культуры, из бурных вечеринок и диких ссор поэтов, философов, музыкантов, художников, завсегдатаев декадентских кафе, кабаков и других злачных мест. Из этой закваски и получилась волна цунами. Лично для меня эта пестрая и нередко кровавая суматоха двадцатых годов - настоящая литературная Родина. Когда я впервые прочитал Блока и Есенина, я подумал, что сойду с ума. Что лишусь рассудка! Ну а Лагерь специального назначения на Соловецких островах в конце 20-х годов, когда разворачиваются события романа, это была квинтэссенция Серебряного века, всех русских побед и трагедий, революций, гражданской раздвоенности, церковного раскола. Там все это сконцентрировалось и переплелось, прежде чем окончательно исчезнуть. Для меня это своего рода вневременная модель России в малом масштабе, но с сохраненной многоуровневой структурой все вопросов и ответов, идей, надежд, сомнений, опасений и потери иллюзий.

- Когда Вы приехали на Соловецкие острова и погрузились в местные архивы, что больше всего вас удивило?

- Исследование дневников, писем, приказов, сообщений и записей в архиве на Соловках и в других местах заняло у меня три года. А занимался я только тем, что настраивал свои внутренние антенны так, чтобы ко мне и во мне все эти люди начали говорить. Сначала я думал, что этот лагерь был исключительно зверством. Но меня шокировало то, сколько там было других, совершенно неожиданных, уровней. Чего стоит одна только демоническая фигура начальника лагеря Эйхманса, одного из главных интеллектуалов Серебряного века. Он создал на Соловках первый природный парк в России, занимался природоведческими и географическими исследованиями, создал ботанический сад, ферму. В лагере был театр, симфонический оркестр, библиотека, больница. Там печатались газеты и журналы. А среди всего этого жили прежние монахи. И все это на причудливом фоне средневековой крепости, известной как Соловецкий монастырь, куда при царском режиме отправляли в изгнание слишком свободомыслящих церковников. Дмитрий Сергеевич Лихачев, культовая икона либеральной интеллигенции, в своих мемуарах написал, что стало модным изображать Соловки как ад, но, несмотря на все жестокости, там "оставались простор и время для творческой работы".

- Это звучит как нечто, отчасти отрицающее холокост. Вас не упрекали в том, что вы стараетесь преуменьшить ужасы советской репрессивной машины?

- Нет, потому что о преуменьшении не может быть и речи. Но, понятно, свое мнение высказали ортодоксальные коммунисты, заявив, что я пишу очередной антисоветский роман, и одержимые антикоммунисты, которые сказали, что я все преуменьшаю. Но это были лишь частные мнения. Я хорошо понимаю, что я выбрал чрезвычайно жестокую и темную тему, и я просто не решился бы ее "обелять". Поэтому все истории и ситуации, которые я описываю, имеют реальную фактографическую основу в документах, с которыми я ознакомился. Иногда я объединял две истории в одну, события семи лет вмещал в шесть месяцев, но выдуманного там нет ни слова.

- Переводя этот ваш роман, который в январе выйдет на чешском языке под названием "Лагерь", мне пришлось попотеть. Тюремный жаргон перемешан в нем с языком интеллектуалов и духовенства, а язык чекистов - с языком белогвардейцев. Как бы вы охарактеризовали речь, которая использовалась на Соловках?

- Тюремный жаргон, также называемый феней, это важный культурный, а иногда скорее антикультурный, феномен, который стал популярен в 60-х благодаря Высоцкому и Галичу. Около 10% выражений было заимствовано у заключенных царской России, но вся эта субкультура, иерархия, ритуалы, речь, татуировки - все это родилось как раз в 20-е годы на Соловках. Криминальные элементы составляли только четверть от всех заключенных - там также были и белогвардейцы, и левые контрреволюционеры. И чекистов там сидело больше, чем попов. Сегодня принято говорить, что это было убийство русской церкви, но там погибли и тысячи социал-демократов, людей искусства, ученых, писателей, католических священников. Кроме русских, там сидели и чеченцы, и индусы, и китайцы, и поляки и, конечно, там были и чехи. Поэтому соловецкий язык - это причудливая смесь всех этих разных прослоек. Более того, еще не была ясно определена граница между жертвой и палачом: большую часть руководства и администрации лагеря составляли заключенные, а большинство казненных - бывшие чекисты. Всем им было суждено жить на этом отдаленном северном острове вместе.

- Давайте от романа перейдем к Вашей реальной жизни. Вы служили в ОМОНе, в 1996 году воевали в Чечне. Лично меня в этой связи удивило то, с какой покорностью и симпатией вы пишете в романе о чеченцах...

- ...Но я их очень уважаю с человеческой точки зрения. Когда вы можете в непосредственной близости наблюдать определенные характерные черты того или иного народа, это позволяет составить о нем совершенно особенное мнение. Например, с ними мы понимаем друг друга без слов - с одного взгляда. Однако это совсем не та романтизация, к которой склонны европейцы, видящие в них гордых противников злой России. Но если бы они их повстречали, то совершенно растерялись бы.

- Мы, европейцы, честно говоря, растеряны и в случае вас, русских. Скажем, когда выходил чешский перевод Вашей книги "Ботинки, полные горячей водки", о Вас писали, что Вы - отличный писатель, но при этом политический экстремист от партии, которая отчасти нацистская, отчасти большевистская, а это то же самое, что махать красной тряпкой перед чешским быком. Так что такое на самом деле запрещенная Национал-большевистская партия?

- Это организация левого толка, не имеющая никакого отношения к нацизму, а слово национальный использовано в смысле "народный". Лично я - патриот, но в то же время и антифашист. Ставка на этнический национализм - это как раз то, из-за чего рушится Украина. Точно так же и для России это было бы пагубно - это понимает любой разумный человек.

- Обычно у нас о России пишут как о тоталитарном государстве. Каково Ваше мнение?

- Понимаете, все эти в разной степени скоординированные пропагандистские выкрики о том, что Россия превращается в Северную Корею, имеют очень мало общего с реальностью. Это я говорю как человек, который 15 лет был преследуемым оппозиционером Путина. В России мера творческой свободы, например для писателей, еще никогда не была такой, как сегодня. И поскольку я часто езжу в Европу, я могу со всей ответственностью заявить, что свободы писать о самых острых вопросах современного мира в России все еще больше, чем, скажем, в Англии или во Франции. Да, другое дело - проблемы, связанные с журналистикой и разоблачением коррупционных схем: это нечто иное, и там на карту поставлена жизнь.

- Вы также пишете как оппозиционный журналист в Нижнем Новгороде. Якобы Вас однажды даже вызвал на ковер в Кремль Владимир Путин, а Вы его просто вывели из себя. Что из этого является правдой?

- Как раз об этом я и говорю. Мы опубликовали сотни острых критических статей, и я, как видите, все еще жив. Та встреча была не вызовом на ковер, а беседой президента с писателями: в России это традиция. Диалог "царя и поэта" все еще считается нормальным явлением, а у вас подобная традиция сохранялась в виде "Патечников" ( "встречи по пятницам" - прим. ред. ). И я, человек, который как раз в то время написал против него десятки очень резких статей, я провокационно спросил у Путина о его лучшем друге Тимченко, который тогда нелегально продавал третью часть российской нефти. И ничего - меня не посадили, не убили. Только через какое-то время мне позвонили люди из администрации Путина и сказали: "Захар, вы сумасшедший, что это на вас нашло - его никто, кроме вас, за последний год так из себя не выводил".

- И как Путин отреагировал?

- Ну, думаю, что он был вынужден совладать с собой. Он ужасно сморщил лицо, закусил губу и побледнел, но снес это. Говоря это, я не хочу умалять случаи ликвидации журналистов по политическому заказу, например Политковской. Но тут все сложнее. Утверждать, что Путин распорядился убить Политковскую в качестве подарка себе на день рождения, - это глупость.

- Какое на Вас, как на "поэта", произвел впечатление "царь" при личной встрече?

- Очень, очень особенное. С одной стороны, было ощущение, что перед вами стоит какой-то византийский правитель, который возносится мыслями в высшие сферы, далекие от нашей реальности, и не любит спускаться вниз. Но если уж что-то важное заставит его снизойти, он выглядит устрашающе. Но на обычные, земные вещи он почти не реагирует, позволяя им идти своим чередом. Политолог Белковский, например, написал книгу "Бизнес Владимира Путина", где доказывает, что сам Путин всякими побочными путями нажил 50 миллиардов евро. Книга продается, а Белковский на свободе. Эдуард Лимонов, автор романа "Это я - Эдичка", написал памфлет "Лимонов против Путина", где "проходится" по всей его семье. Книга продается, а Лимонов на свободе продолжает вещать, и его печатают в газете "Известия". И это экстремист, который, может, в Европе уже сидел бы: он организовал вооруженный протест, массовые протестные демонстрации. Так что людям на Западе следовало бы видеть и другие аспекты, а не монотонно повторять клише о тоталитаризме и деспотии.

- Но насколько нужно бояться России как державы, с которой у нас - не лучший опыт? В связи с вторжением 1968 года и риторикой Путина о необходимости защиты русских соотечественников у нас продолжает распространяться страх перед Россией. Не грозит ли нам, что однажды Путин плохо выспится и под тем же предлогом оккупирует Карловы Вары?

- Но вы же не серьезно это говорите! То, что мы долгое время считали Белоруссию и Украину странами, где чувствуем себя, как дома, - это совсем другое, потому что у нас общая тысячелетняя история. А то, о чем вы спрашиваете, - это паранойя. У меня сложилось впечатление, что все искренние заявления и призывы с нашей стороны к сотрудничеству в Европе всегда будут воспринимать так, как будто мы все равно хотим вас надуть. Поверьте, у России достаточно хлопот с самой собой. Вы можете спать спокойно. И еще по поводу 1968 года. Его нельзя рассматривать сегодня, почти через 50 лет, через призму 2014 года без контекста 1945 года. В России, или в СССР если хотите, в войне с фашизмом свои жизни отдали 27 миллионов человек. За нашу и вашу свободу, как сейчас любят говорить. Так что, конечно, вы можете себе представить, как для нас через 23 года это было важно. Сегодня уже все в прошлом, тем более что западные страны, которыми вы сегодня так восхищаетесь, сами одобрили вторжение, потому что боялись нарушить хрупкое равновесие послевоенного устройства мира. Но откуда этот иррациональный страх сегодня, если тот контекст, который там был, - уже отдаленная история?

- А что с Украиной?

- Это более сложный вопрос, но подобный конфликт не случился бы, если бы его не подготовили влиятельные силы, которые ожидают от него своей выгоды. Я имею в виду США. Да, метод, которым Крым присоединился к России, противоречив. Но русские на протяжении нескольких сотен лет проливали кровь в Крыму. Люди там говорят по-русски и чувствуют себя частью русской культуры. А Украина? Можете ли вы себе, например, представить, как бы отреагировали США, если бы Россия разожгла революцию в Мексике? Я боюсь, они были бы более бескомпромиссными.

- За последние недели Вы два раза побывали на Донбассе, куда привезли помощь для местных жителей. Какая там сегодня ситуация?

- В России поднялась волна солидарности с людьми на востоке Украины, особенно в связи с наступающей зимой. Люди не получают социальных пособий, денег, пенсий по инвалидности, нет газа и электричества. Мы собрали около 6 миллионов рублей, купили одежду, лекарства и продукты и отвезли на пяти грузовиках за два раза на место назначения.

- А что конкретно Вы везли?

- Во-первых, необходимые вещи для школ и больниц. Во-вторых, я скептически отношусь к коллективной раздаче помощи, поэтому через интернет я нашел телефонные номера людей, которым мы привезли то, что им было нужно, прямо домой. Инсулин для больных сахарным диабетом, продукты для семей с маленькими детьми, для раненых, инвалидов. Лекарства, продукты и теплую одежду. Что собрали, на то я и купил все и отвез. Ведь они - наши братья, на которых все наплевали. И Киев, и Москва, так что мы не можем оставить их погибать.

- А что там с российскими солдатами, о которых Россия говорит, что их нет, а Украина и НАТО подтверждает их присутствие?

- Первым из членов ополчения, которого я встретил, был 19-летний Илья. Дом, где он жил с семьей, уничтожили гранаты - выжил только он. У него нет денег, нет документов, нет жилья, ему нечего есть. Что ему делать? Он стал ополченцем. Что, ему надо идти на Украину, вербоваться в армию и стрелять по местам, где он родился и жил? И таких людей среди ополченцев большинство. Разумеется, там много русских, которые приехали помочь, среди них есть и военные, но как минимум 70% - это местные. Больше всего россиян там работают врачами, сестрами или занимаются обменом военнопленных и идентификацией погибших. Я сам встретил техников, которые ремонтируют ТЭЦ и электростанции, уничтоженные украинской армией.

- А чего они собственно хотят? Присоединиться к России? Автономии?

- Сейчас все это вторично. Сначала они хотели определенной меры автономии в рамках Украины, возможность говорить на родном языке. Потом их полгода бомбардировали, тысячи людей убили, все уничтожили. А теперь Киев им любезно предлагает то же, чего они хотели вначале. Сначала там все уничтожили: заводы, инфраструктуру, больницы, школы, - по разным источникам, там погибло от 3 до 10 тысяч человек. В каждой семье есть погибшие, а в некоторых семьях убили всех. И теперь в Киеве делают вид, что хотят вести переговоры. Если бы мы применяли к тому, что происходит на Украине, европейские стандарты, то можно было бы сказать, что все это на грани геноцида. То есть после всего этого для них независимость от Киева - это необходимость, и со страной, которая полгода сбрасывала на них бомбы, они не хотят иметь ничего общего.

- И какой, по-вашему, есть выход?

- Для того чтобы вообще можно было начать искать пути выхода, нужно установить причины нынешнего хронического кризиса. Война на юго-востоке Украины - это лишь одно из ярких проявлений. Лично я сам симпатизировал тому политическому крылу повстанческих республик, которое причисляло себя к левым и хотело создать новое государство на принципах солидарности, без влияния олигархов, без коррупции, без гегемонии международных банковских структур и финансовых систем. Отдаленно что-то в духе скандинавских стран, которые прозорливо интегрировали левые ценности в практическую политику и функционируют, по сравнению с другими режимами, эффективно, при этом еще и научившись жить собственными ресурсами. В этом я и вижу выход. Не только для Донецка и Луганска, потому что это незаметные островки в бурном море чужих интересов, но и для России и Украины, для Европы и всего человечества.

Захар Прилепин - российский писатель, сын учителя и медсестры. Окончил филологический факультет университета им. Н. И. Лобачевского. В качестве солдата участвовал в чеченской войне 1996 и в 1999 году.

Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 15 декабря 2014 > № 1261446 Захар Прилепин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter