Всего новостей: 2553779, выбрано 4 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Прохорова Ирина в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТОбразование, наукавсе
Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 8 апреля 2017 > № 2137967 Ирина Прохорова

«Мы не хотим видеть корень проблемы»

Российское образование висит в воздухе и не способно адаптироваться к нуждам общества, полагает литературовед Ирина Прохорова.

Желание обюрократить и проконтролировать все на свете связано с новой попыткой уменьшить количество думающих людей.

О том, почему российское образование, несмотря на все его достоинства, не может выйти из затяжного кризиса, в интервью «Росбалту» рассказала главный редактор издательства «Новое литературное обозрение», соучредитель благотворительного Фонда Михаила Прохорова Ирина Прохорова.

— Ирина Дмитриевна, на ваш взгляд, на каких «китах» должно основываться образование, позволяющее быть конкурентным в XXI веке?

— Пожалуй, главный «кит», на котором держится любое эффективное образование, только один: это четко выстроенная стратегия развития страны. Ведь образование не бывает абстрактно хорошим. Оно может быть таковым только в конкретной социокультурной ситуации. Например, когда власть и общество четко ставят цель, какой тип государства и гражданина должен быть в итоге сформирован.

— Российское образование этому критерию соответствует?

— Мне кажется, что вся проблема отечественного образования в том, что контуры будущего нашей страны размыты. Наш взгляд устремлен в идеализированное прошлое и мы воспеваем советское образование, глядя на него довольно некритично. Увы, на таких ностальгических основаниях трудно построить эффективное образование и процветающее государство.

Нам нужен четко обозначенный посыл. Если исходить из того, что Россия должна быть открытым государством, интегрированным в мировое сообщество, то тогда требуется один тип образования, который нацелен на конкурентоспособность страны в международном пространстве. Если же мы строим закрытое милитаризованное государство, то необходим совершенно другой образовательный подход, который ориентирован на внутреннее «потребление» без учета мировых стандартов. Нужно понять, какой тип человека и гражданина мы хотим получить на выходе. Тогда и можно будет судить о том, хорошее у нас образование или нет. Пока получается, что в России оно оторвано от реальности, несмотря на множество достоинств.

— Вы сказали, что на советское образование сегодня смотрят некритично. Что, в первую очередь, упускается из виду?

— Советское образование давало много сведений и фактов, но не давало главного: оно запрещало думать, так как было глубоко идеологизировано и делало упор на воспитании сервильности, беспрекословного подчинения власти. Отсутствие свободной мысли было особенно губительно для гуманитарных наук, поэтому они у нас так сильно отстали. Только сейчас в некоторых вузах появляются ученые, которые вполне конкурентоспособны на международном уровне.

В 1990-е годы новое — как школьное, так и высшее — образование пыталось перестроиться и адаптироваться к вызовам времени, в чем достигло определенных успехов. Но оно сейчас сталкивается с встречным трендом ностальгически-идеологического направления. Происходит столкновение двух совершенно несовместимых тенденций. В итоге российское образовательная система находится в затяжном кризисе.

Почему, например, борьба с фальшивыми диссертациями не приводит ни к каким результатам? Дело в том, что образование, не выстроенное под реальные потребности общества, становится не то чтобы фикцией, но элементом декора и престижа. Большинство людей понимает, что полученные знания никак не будут прилагаться к их последующей карьере. Поэтому можно запросто купить диплом или украсть чужую диссертацию. Реальной оценки профессиональных знаний на рынке труда ведь все равно не происходит. В этом вся загвоздка.

— Но стоит ли отказываться от всего наследия советского образования?

— Советское образование представляло собой четкую и хорошую систему грамотности и неплохо давало основу знаний. Эти моменты, естественно, нужно исследовать и оставить.

Но в советской системе дисциплин было и много ненужных предметов, некоторые сейчас снова пытаются ввести. Например, ГТО или военное дело. Попытка вырастить из школьника солдата — это отрыжка советского милитаризованного сознания и трата драгоценного времени, которое лучше потратить, например, на изучение языков. Количество гуманитарных дисциплин в школе неуклонно сокращается, что совершенно недопустимо. Ведь иначе никакой грамотности не добиться.

Большая проблема и в том, как преподаются школьные предметы. В советские годы на уроках литературы не очень-то позволялось дискутировать. Вряд ли это и сейчас полностью возможно. Но ведь очень важно развивать критическое мышление, а именно свободное обсуждение и споры с учителем помогают этого добиться. У нас же всегда были готовые шаблоны: «Толстой — зеркало русской революции», «Катерина — луч света в темном царстве». Только так и никак иначе. Да, нас учили писать складно сочинения. Но это были не собственные мысли, а усвоение идеологических установок на «единственно-верное» понимание литературы.

Такой подход губителен, поскольку отрезает личности путь к свободному мышлению, а значит и к самореализации. От этого наследства надо обязательно отказываться. А нам его пытаются представить как традиционную ценность.

— Получается, что гуманитарные науки у нас сознательно отодвигаются на второй план. К чему это в итоге приведет?

— Это, в первую очередь, показатель того, как у нас в стране относятся к думающим людям. Гуманитариев чаще остальных с давних пор упрекают в политической нелояльности, ставя им вину тягу к «вольнодумству», то есть к критическому мышлению, что является основой их профессии. Так что уменьшение доли гуманитарных наук в школе и желание обюрократить и проконтролировать все на свете, и прежде всего, именно гуманитарную сферу, связано с новой попыткой уменьшить количество думающих людей. Но если подобная тенденция окончательно восторжествует, то добиться конкурентного образования будет невозможно.

— Многие проблемы в российском образовании сейчас списывают на последствия введения Единого государственного экзамена. А как вы считаете, что дал переход на ЕГЭ?

— Специалисты говорят, что он хоть как-то помог талантливым детям, у которых нет соответствующего бэкграунда, поступать в престижные вузы. Раньше без дополнительной подготовки с репетиторами попасть в них было практически невозможно. В послевоенной советской России была искусственно создана разница между знаниями, получаемыми в школе и требуемыми при поступлении в вуз. Это был лукавый способ отрезать людей от образования. Вместе с тем, престиж образования в нашей стране всегда был высок. Я считаю, что уважение к образованию и просвещению — одно из самых ценных качеств нашего общества.

Без сомнения, ЕГЭ в любом случае надо совершенствовать. К тому же, после его введения коррупция никуда не делась, она просто перекочевала из университетов в школы. Но это только следствие, а не причина болезни. Повторюсь: главная наша беда — образование, висящее в воздухе, негибкое, неспособное быстро адаптироваться к нуждам современного общества. А все меры по решению этой проблемы декоративны и формальны. Получается, как в басне про квартет — как ни пересаживай музыкантов, результат один и тот же.

— То есть, можно сказать, что ЕГЭ выступает в роли козла отпущения, которого пытаются сделать ответственным за все наши проблемы в образовании?

— Совершенно верно. Почему-то считается, что если ввести обратно вступительные экзамены, то все наладится. Но этого не произойдет. Опять будет жуткая коррупция в университетской среде и бесконечные репетиторы. Мы просто не хотим видеть корень проблемы, из которой вырастают все остальные.

— В прессе регулярно публикуют различные рейтинги качества образования. И российские школьники, как правило, показывают далеко не лучшие результаты. Например, согласно последнему исследованию качества образования PISA, они занимают 32-е место по грамотности в сфере естественных наук, в чтении — 26-е место, а в математике — 23-е место. В чем причина нашего отставания и за счет чего мы может подняться? И насколько вообще важны эти рейтинги?

— Если рейтинги ведутся грамотно, не приукрашивают или искажают ситуацию, то на них, конечно, стоит обращать внимание. Что касается улучшения наших позиций, то тут возникает проблема учителей. Когда стали вводить новые образовательные принципы, никто не осознавал, что преподаватели у нас могут учить только по-старому. Новое поколение учителей ведь готовят по прежним лекалам. Недавние протесты молодежи во многом обусловлены неприятием архаического уклада школ.

Кроме того, у меня есть подозрение, что профессионалы сегодня в школу не идут, хотя в России и славят профессию учителя. Конечно, это не всегда так, но проблема квалифицированных кадров остается острой.

Не секрет, что учителя, как правило, получают очень мало денег. Все-таки зарплата — это показатель престижности профессии и отношения к ней государства. Поэтому лучшие выпускники вузов не считают достойным преподавать в школе. А если бы они туда шли, то и качество учеников у нас было бы совсем другое.

— Возможно ли вернуть престиж профессии учителя только повысив заработную плату?

— Конечно, необходимо не только это. Но если людям не платить, то уважения к профессии точно не будет. Молодой человек, выходя на рынок труда, прекрасно понимает конъюнктуру. Учителями же у нас часто становятся по принципу «не повезло, придется идти в школу». Сразу оговорюсь, в среде учителей есть истинные подвижники и прекрасные профессионалы, но энтузиазм и самопожертвование невозможно эксплуатировать до бесконечности, к тому же таких людей всегда мало, а мы говорим об образовательной индустрии.

Пока не будет изменена система приоритетов, справиться с этой проблемой будет очень трудно. Российская система приоритетов проста: жизнь и безопасность человека не стоят ничего. Это главная проблема советского наследия. А если жизнь и достоинство ничего не значат, то учителя и врачи так и будут влачить жалкое существование. Этот момент часто не осознается, но при разработке государственных программ подобная система ценностей сказывается на принятии важнейших решений. В России хорошо обеспечиваются силовые структуры, потому что у нас господствует привычное представление о том, что главная движущая сила общества — это репрессивные органы.

— Лучшие люди в учителя почти не идут. Но многие из них и в вузах не стремятся работать. Преподаватели высшей школы всерьез обеспокоены тем, что значительная часть их времени уходит не на подготовку к лекциям и преподавание, а на различные отчеты, планы, отчеты об отчетах, составление рейтингов, участие в конкурсах и т. д. Из преподавателей они фактически превращаются в клерков. Бюрократизация в сфере образования сейчас даже сильнее, чем была в советское время. Все это в итоге приведет к тому, что в сфере высшего образования смогут выживать только энтузиасты или карьеристы, для которых наука в принципе далеко не самое главное…

— Заболачивание вузов — тоже последствие нежелания видеть корень проблемы. В результате со всеми сложностями власти пытаются справиться бюрократическими способами. У древнеримского историка Тацита есть замечательная цитата: «развратное государство множит законы». Когда не работает система управления, то бесконечная бюрократия начинает плодиться как раковая опухоль.

Кстати, я хочу сказать, что на бюрократизацию сейчас жалуются и многие зарубежные преподаватели. Но там проблема пока не достигла таких масштабов.

— Этой тенденции как-то можно противостоять? Или остается только смириться и ждать перемен?

— Сидеть и смиренно ждать у моря погоды в ожидании золотой рыбки — не лучший способ решать сложные социальные проблемы. Конечно, необходима консолидация профессиональных преподавательских сообществ для отстаивания и расширения своих прав конституционными способами. Недовольство, которое выражает профессиональная среда, должно восприниматься властью как сигнал, что есть проблема, которую надо незамедлительно решать.

Проблема в том, что в России не хватает именно цеховой профессиональной солидарности, которая позволила бы добиваться успехов в борьбе за улучшение условий труда. Но процесс консолидации профессиональных сообществ очень долог. Это культурная традиция, которая вырабатывается десятилетиями. У нас ее нет. Вернее, она только начинает зарождаться. Наше общество фрагментировано, что тоже представляет собой наследие советского прошлого, где консолидация не только не поощрялась, но и пресекалась на корню.

— Во многих странах сегодня все больше внимания уделяется концепции «непрерывного образования» или «образования в течение всей жизни». Почему для россиян процесс обучения, как правило, заканчивается с получением диплома о высшем или профессиональном среднем образовании?

— У нас действительно пока сохраняется убеждение, что получив образование, ты становишься специалистом на все века. Конечно, за совершенствованиями внутри профессии в нашей стране следили всегда. Но сама идея, что можно менять профессию, была довольно радикальной и нехарактерной для советской действительности. Мысль, что можно поменять свою жизнь, не была нормой. Я думаю, что она до сих пор непопулярна, потому что мы все еще существуем в жестких рамках профессионального детерминизма.

— Но можно ли сказать, что к этой идее начинает зарождаться интерес?

— Я думаю, да. Молодые люди уже относятся к ней несколько по-другому. Но дело в том, что в самой системе российского образования пока не создан институт непрерывного обучения. А он не может основываться только на вузах. Поскольку образование сейчас становится дистанционным, эту функцию часто берут на себя библиотеки и музеи. Во всем мире они сейчас расцветают заново, становясь центрами нового образования.

И посмотрите, что происходит с библиотеками и музеями в России. От них трудно требовать, чтобы они активно осваивали новую форму просвещения. Им, бедным, хоть как-то свести бы концы с концами. Отдельные продвинутые библиотеки, конечно, есть. Но это единичные примеры редкого энтузиазма. Одним словом, нам досталась довольно неповоротливая и архаичная система образования. В ней есть отдельные позитивные моменты, но вся ее логика не соответствует современности.

— О чем тогда говорит все большая популярность просветительских лекций на самые разные темы среди жителей Москвы, Петербурга и других городов?

— В первую очередь, она свидетельствует о том, что людям не хватает качественной информации. Я очень ценю систему просвещения, которой долгое время не было. Но это еще и сигнал стагнации общественной и политической жизни. СМИ, в большинстве случаев, никакой информации о мире не дают. Преимущественно они предлагают нам идеологическую продукцию, в которой довольно сложно разобраться и понять, где правда, а где ложь.

Поэтому интерес к популярным просветительским лекциям представляет собой поиск новых смыслов и качественной информации. Это, несомненно, позитивный процесс, показывающий, что общество не спит и хочет разобраться, что происходит и как мы дошли до такого плачевного состояния. С другой стороны, это и показатель отсутствия возможности деятельности.

— В 1990-е годы страна пережила масштабную «утечку мозгов». Сейчас за рубеж уезжает гораздо меньше российских ученых, но процесс так и не прекращается. Почему его не удается остановить?

— Все то, о чем мы с вами говорили, и приводит к тому, что профессиональным людям просто не находится в России места. Они очень нужны обществу, а для системы оказываются лишними и невостребованными. В середине нулевых годов стали появляться перспективы, и люди даже возвращались. А если поток снова начинает увеличиваться, то это должно восприниматься как сигнал, что что-то неблагополучно. Мы вместо этого начинаем упрекать уезжающих в непатриотизме. Но это просто попытка переложить вину с больной головы на здоровую.

Беседовала Татьяна Хрулева

Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 8 апреля 2017 > № 2137967 Ирина Прохорова


Россия. СФО > СМИ, ИТ. Образование, наука. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 22 ноября 2016 > № 1977786 Ирина Прохорова

Ирина Прохорова: «Мы привезли в Красноярск 33 тонны книг»

Гюзель Губейдуллина

внештатный автор Forbes Woman

— Имея экономическое образование и опыт работы в отделе маркетинга «Норильского никеля», вы теперь занимаетесь благотворительностью. Как состоялся такой переход?

— Еще во время учебы в Финансовой академии при Правительстве РФ по специальности «Международные экономические отношения» я стажировалась в рекламном агентстве. Мы снимали рекламные ролики, писали маркетинговые стратегии и планы. Я провела там пять лет и многому научилась. Затем в отделе PR и маркетинга «Норильского никеля» мы занимались раскруткой палладия с целью превратить его в популярный металл для производства ювелирных украшений.

— Как от палладия вы дошли до благотворительного фонда?

— Учредители благотворительного Фонда Михаила Прохорова – мои дядя (Михаил Прохоров) и мама (Ирина Прохорова — моя полная тезка). Благотворительный фонд культурных инициатив основан в 2004 году в Норильске. В 2009 году было решено открыть его филиал в Москве, поскольку появилось огромное количество разных программ, увеличилось количество грантов. И тогда меня пригласили стать сотрудником московского филиала, чему я очень обрадовалась. Мне было лестно, что меня оценили как профессионала. Родственные связи тут ни при чем – у дяди и мамы жесткие правила, они берут человека на работу, исходя только из его деловых качеств. А если работа выполняется плохо, сотрудничество прекращается.

— Не было опасений, что прямое подчинение ближайшим родственникам может сказаться на семейных отношениях?

— Честно говоря, был такой страх. Когда-то я сама себе дала слово, что никогда не буду работать с родными, потому что возникающие проблемы в офисе могут повлиять на семейную жизнь. Но мои опасения были напрасны. У нас достаточно четкая субординация. И поскольку я до сих пор, в течение уже пяти лет, работаю в фонде, значит, учредители мною довольны.

— На чем специализируется Фонд Михаила Прохорова?

— Основная миссия – системная поддержка культуры в российских регионах, интеграция культурного пространства страны и мирового сообщества. Нам очень важно разбить ту культурную изоляцию, которая, к сожалению, существует в стране. Мы действительно не знаем ничего о культурной жизни в регионах, каждый из которых достаточно самобытен. И основная задача фонда – развивать именно региональную культурную сферу, так как этому уделяется недостаточно внимания.

— Вы работаете только в сибирских регионах?

— Приоритет переместился из Норильска в Красноярск, где теперь находится «сердце» фонда. Здесь ежегодно проходят наши масштабные собственные проекты, как, например, ежегодный фестиваль — Красноярская ярмарка книжной культуры (КРЯКК). Но мы работаем и с другими регионами: принимаем заявки и оказываем грантовую поддержку. Благодаря этому публика может увидеть что-то новое и актуальное: выставки современного искусства, последние театральные постановки, новинки документального кино и так далее.

— Как вы реагируете на критику, что лучше бы поддерживать больных детей, чем проводить книжные ярмарки?

— Критиковать очень легко. Но у фонда нет возможности помогать всем по всем проблемам. Проблема культурной изоляции волновала учредителей фонда еще со времен их работы в Норильске. Культурные связи внутри страны, между странами, глобальные связи – одни из самых сильных после семейных и деловых связей. Они объединяют и расширяют горизонты, помогают людям лучше понимать другу друга, свою страну, менталитет жителей других стран. Это очень сплачивает. Если бы культурным связям уделялось больше внимания, то многих конфликтов, как политических, так и бытовых, на мой взгляд, удалось бы избежать.

— Присутствует ли в работе фонда детская тема?

— Фонд уделяет внимание детям, в том числе из малообеспеченных семей. Например, мы проводили международный фестиваль искусств «Неизвестная Сибирь» во французском Лионе. Там художник Михаил Лабазов и воспитанники детских домов Норильска организовали потрясающую выставку очень талантливых работ на тему их будущего. Дети из Норильска получили возможность приехать во Францию. Для них это было очень запоминающееся и эмоциональное событие, они увидели другую жизнь. Многим ребятам это дало стимул учиться и найти правильный путь.

— Ваша ответственность в фонде на что распространяется?

— Я — исполнительный директор. Отвечаю за то, чтобы вся наша «культурная машина» работала как швейцарские часы. Отвечаю за организацию всех проектов, их проведение, сроки. Серьезная менеджерская, но в чем-то и креативная работа.

— Годовой бюджет фонда озвучите?

— Бюджет почти не меняется из года в год и составляет около 350 млн рублей ежегодно. Но иногда учредитель выделяет дополнительное финансирование, если появляются интересные проекты.

— На что тратятся эти деньги?

— Во-первых, на собственные проекты. Это литературная премия «НОС», фестиваль «Театральный синдром» в Красноярске, КРЯКК. Также у нас есть постоянные партнеры, которых мы поддерживаем много лет (Российский национальный оркестр и Театр Наций), несколько театральных и кинофестивалей. Отдельная статья бюджета – гранты на внеконкурсные заявки. Также фиксированные суммы идут на конкурсы, которые проводит сам фонд, и на профессиональные образовательные программы для повышения квалификации, например в области науки, музейного дела или культурной журналистики.

— Сколько проектов в год фонд проводит или поддерживает?

— У нас инициировано и реализовано больше 30 собственных проектов, которые проводятся ежегодно. Внеконкурсно за 12 лет работы мы поддержали порядка 5000 грантовых заявок. Зрителями и участниками мероприятий фонда уже стали более одного миллиона человек.

— Расскажите про критерии и процесс отбора проектов.

— У нас есть экспертный совет под председательством соучредителя Ирины Дмитриевны Прохоровой, в который входят также эксперты в области театра, современного искусства, образования. Ежемесячно мы получаем большое количество заявок на поддержку различных проектов. Затем коллегиально принимаем решение, учитывая оценку экспертов на предмет значимости, новизны, перспектив и серьезности заявки. Зачастую поддержанные нами на начальном этапе развития проекты активно развиваются, становясь значимыми институциями в культурном пространстве, что является своего рода KPI деятельности команды фонда.

— Какая доля заявок получает финансирование?

— Всегда по-разному, определенной квоты нет. Иногда это может быть всего два-три проекта из пула, но они действительно сильные, с замечательной программой. Хорошие проекты мы всегда поддерживаем.

— Самый крупный проект — КРЯКК?

— Безусловно, один из моих любимых проектов. В этом году КРЯКК состоялся уже в десятый раз. И это уже не только книжная ярмарка, а большое культурное городское событие. У издателей есть возможность представить свои новинки красноярцам, которые по ряду причин не имеют круглогодичного доступа к новой актуальной литературе. Всегда отдельное внимание мы уделяем детскому павильону со специализированной литературой, различными мастер-классами и занятиями.

Также развивая тему международных проектов, не могу не отметить масштабную программу по поддержке переводов Transcript, которая нацелена на продвижение за рубежом русских авторов художественной литературы и нон-фикшн, классических и современных.

— Актуальны ли книжные ярмарки в эпоху электронных книг и цифровых технологий?

— Я много лет слышу, что люди перестали читать, что молодому поколению книги не нужны. Но это абсолютная неправда. Я вижу, какой интерес люди проявляют к литературе. Творится настоящий ажиотаж. В этом году в КРЯКК участвовало 300 издательств, которые привезли 33 тонны книг. И все они были раскуплены, а издательства уезжали с пустыми руками. Потребность в книгах, по моим наблюдениям, из года в год только увеличивается, что чрезвычайно приятно.

— Насколько меняется культурная жизнь Москвы и регионов с вашей помощью?

— Конечно, культурная жизнь сконцентрирована в Москве, а мы даем возможность людям увидеть ее в регионах. Они начали понимать современное искусство, новые постановки, стали более открытыми для восприятия современной культуры.

— Такая работа предполагает наличие образования в области искусства, культуры. Вы как, «догоняете»?

— Гуманитарный бэкграунд у меня еще со школы. Затем я изучала историю кураторского дела в искусстве в РГГУ. Мне это очень пригодилось в работе, так как мы поддерживаем большое количество выставок. Планирую для себя лично, для расширения кругозора, получить дополнительное образование по современному искусству. Сейчас советуюсь с коллегами и партнерами, куда именно пойти учиться.

Россия. СФО > СМИ, ИТ. Образование, наука. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 22 ноября 2016 > № 1977786 Ирина Прохорова


Россия > СМИ, ИТ > dw.de, 7 июня 2012 > № 568196 Ирина Прохорова

Глава "Нового литературного обозрения" Ирина Прохорова в интервью DW рассказала о причинах ужесточения цензуры в России и о том, что заставляет творческих людей выходить на улицы.

Главный редактор издательства "Новое литературное обозрение", историк культуры, литературный критик Ирина Прохорова в последнее время часто упоминаемая в СМИ как сестра кандидата в президенты Михаила Прохорова, поделилась с DWсвоим взглядом на природу цензуры в России и рассказала о том, почему люди искусства стали чаще появляться на политическом поле.

DW: Есть ли сегодня в России цензура и уместны ли здесь, на ваш взгляд, параллели с советской системой ограничения свободы слова?

Ирина Прохорова: Конечно, официальных цензурных комитетов в сегодняшней России нет. Но по сравнению с 1990-ми, когда мы вовсе стали забывать о цензуре, в последние лет десять у нас возникло такое явление, как самоцензура. Появляется она не сама по себе, а в связи с системой прецедентов и даже намеков со стороны репрессивных органов. А в последние месяцы мы видим странное сочетание: с одной стороны, прорыв свободы в прессе, где стали широко обсуждаться политические проблемы, с другой - попытки создания новых форм цензурирования. Вместо общественных дебатов, которые необходимы, возникают репрессии, и это настораживает.

- Как вы представляете себе эти общественные дебаты?

- В развитом обществе власть общественного мнения важнее и страшнее, чем судебные разбирательства, потому что когда общество что-то обсуждает, это имеет мощное воздействие. Было бы замечательно, если бы мы пошли по этому пути - создания системы координат, на основании которой общество бы решало проблемы. Нас же пытаются вернуть в "прокрустово ложе" ошметков разных этических кодов, не учитывая, что мы развиваемся, и этические нормы того же советского общества плохо подходят к сегодняшнему дню.

- Не кажется ли вам, что репрессивные методы власти неадекватны и вызывают обратный эффект в виде отторжения? Власть этого не понимает?

- Да, наказание должно соответствовать преступлению, а его неадекватность влечет за собой еще большее напряжение. Здесь-то и заключается проблема отсутствия диалога между властью и обществом. Свобода слова ведь существует не для того, чтобы сеять крамолу, как это зачастую кажется чиновникам, а для того, чтобы наладить диалог между людьми и властью. Именно дискуссии в СМИ позволяют власти видеть объективную картину происходящего и адекватно реагировать. Я не думаю, что наверху сидят злоумышленники, но ощущение того, что у них весьма искаженное представление о настроениях, есть.

- Вы работали в 1980-е в "Литературном обозрении", в 1990-е - в созданном вами "Новом литературном обозрении", сегодня у вас свое издательство. Когда работалось сложнее всего в плане давления извне?

- Если сравнивать нынешнюю ситуацию с советским периодом, то говорить о прогрессе можно со спокойной совестью. В советское время существовал Главлит, было немыслимое количество запретов. Свобода начала появляться после 1988 года, хотя и тогда было трудно работать – недаром я пришла к мысли о создании собственного журнала. 1990-е годы в смысле свободы творчества были самыми золотыми. Что касается сегодняшнего дня, то пока я работаю, как работала, продолжая делать то, что считаю нужным. Думаю, как только сам начинаешь предугадывать, тут и начинается самоцензура.

- Вы общаетесь с творческими людьми. Их интерес к политике усилился? Если да, то как это можно объяснить?

- Наверное, не к политике в узком смысле этого слова, а к общественным проблемам, и это возникло не сразу. Общество в последние два-три года стало серьезно размышлять о том, что происходит, как бороться с противозаконием. Такая активность никогда не прекращалась. Другое дело, что она не выливалась в массовые движения. Сейчас наступает новый этап. И мне кажется важным, что много молодых людей втягивается в этот процесс. Плохо, когда общество пребывает в апатии. И, кстати, это плохо для самой власти. Сейчас же происходит нормализация – все так и должно быть: люди недовольные должны выходить на улицы, и власть должна учитывать их мнение.

- Вас не было в Москве, когда была "прогулка литераторов"?

- Да, к сожалению, я была в командировке, но следила за происходящим в интернете.

- То есть вы бы пошли, если бы здесь были?

- Разумеется.

- Вы видели спектакль "Берлуспутин"?

- Не успела, но, если будет возможность, обязательно посмотрю.

- Как вы думаете, почему в Петербурге пытались его запретить, несмотря на то, что в Москве он идет?

- Когда отсутствует настоящая общественная мораль, начинается местный произвол, каждый перестраховывается и сам себе находит запретные темы. Это, кстати, новое явление - запреты спектаклей. Раньше этого не было, и это очень тревожный сигнал.

- На днях на допрос вызвали фотографа Сергея Беляка по поводу его нового фотоальбома" Девушки парии". Запрет выставок у нас ведь тоже относительно новая вещь. Это к цензуре на ТВ мы привыкли…

- Вот, кстати, это привыкание к тому, что за всякую ерунду люди могут подвергнуться гонениям, мне тоже кажется грустным явлением. Видно, что в самих эшелонах власти нет никакой договоренности, что считать недопустимым. Отсюда такие ситуации. Получается, что есть какая-то общая установка на идею цензуры без понимания того, для чего она нужна.

Конечно, невозможно жить вообще без границ, и в обществе тоже должно быть уважение к власти. Прямые оскорбления президента, с моей точки зрения, неприемлемы. Можно критиковать, выдвигать какие-то требования, но откровенное хамство стоит в том же ряду недопустимого. Но поскольку у нас нет взаимного уважения, мы кидаемся из крайности в крайность.

- Недавно в российском правительстве появился новый министр культуры - Владимир Мединский. Эта фигура что-то решает?

- Насколько я могу судить, его назначение не вызвало восторга в культурной общественности. Может, в силу того, что его персона сильно идеологизирована, а все его книги направлены на имперское самовосхваление... С другой стороны, я считаю, что человека надо судить по его делам. Надо подождать несколько месяцев. Может, он окажется хорошим менеджером, может, нет.

Россия > СМИ, ИТ > dw.de, 7 июня 2012 > № 568196 Ирина Прохорова


Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 9 апреля 2012 > № 531772 Ирина Прохорова

Ирина Прохорова: «Главным гарантом целостности страны является культура»

Главный редактор журнала «Новое литературное обозрение» побеседовала с «МН» о культурной политике

 Алена Солнцева

Когда «МН» начали рубрику «Если бы министра выбирали», посвященную потенциальным кандидатам на пост министра культуры в новом правительстве, то среди наиболее часто повторяющихся имен в обсуждаемом списке оказалась Ирина ПРОХОРОВА. После ее дебатов с Никитой Михалковым, которые завершились фразой побежденного режиссера «Если бы вы баллотировались вместе со своим братом на место президента, я бы голосовал за вас, потому что с точки зрения глубокой интуиции и образования у вас, видимо по женской линии, это прошло все в достаточной степени мощно», многие поверили, что Прохорова смогла бы как минимум возглавить Министерство культуры. «МН» обратились к самой Ирине Дмитриевне, и оказалось, что программа действий у нее действительно есть.

— Как вам кажется, какими должны быть сегодня Министерство культуры и министр?

— Нужно сделать Минкультуры одним из ведущих министерств, потому что общий культурный уровень жителей страны предопределяет степень развития всех других сфер социальной деятельности. Сейчас Минкультуры выполняет скорее декоративные функции. В нашем традиционно милитаристском государстве главное — это оборонка, силовики, а культура и образование идут по остаточному принципу. Это порочный дисбаланс.

У нас бытует представление, что культура и образование — это либо часть идеологической машины (советский стереотип), либо сфера услуг в узком смысле слова. Такое вульгарное представление о рыночной экономике — сегодня вложил деньги, завтра получил. Но коммерческая культура не область государственных интересов. Государство осуществляет долгосрочные инвестиции в то, что называется public good, общественным благом, и оно измеряется значительно более сложными категориями, чем быстрая отдача.

— Но что именно вы бы считали нужным сделать?

— Во-первых, нужна децентрализация культурной жизни, доступность культуры жителям страны. У нас единственный город, где культура может хоть как-то произрастать, — это Москва. Из регионов люди бегут, и это катастрофа. Приоритетом государственной политики должно стать создание по крайней мере десятка крупных культурных столиц. Сейчас у нас, например, смешная проблема с распространением книг в стране — персонала нет! Если вы захотите открыть в регионе книжный магазин и даже найдете деньги, вам не удастся собрать профессиональную команду. Все жалуются, что нет грамотных управленцев, но откуда же им взяться? У нас стремительно падает общий культурный и образовательный уровень населения, а государство продолжает принимать законы, ведущие к полной деградации общества.

Остро необходима системная поддержка культурных инициатив, способствующих развитию стагнирующих регионов — бывших индустриальных центров, малых городов и поселков, которые гибнут на глазах, а за счет новых культурно-образовательных технологий могли бы получить новый стимул к развитию. Я имею в виду создание мощных творческих и образовательных кластеров — музейных городков, центров современного искусства, дизайна и моды, культурно-туристических комплексов, академгородков, университетских кампусов, независимых киностудий, творческих лабораторий, продюсерских центров и т.д. Приоритетом в деятельности губернаторов должна стать максимальная поддержка любых инициатив по созданию сети местных некоммерческих культурно-образовательных центров в средних и малых городах.

Ирина Прохорова — главный редактор журнала и издательского дома «Новое литературное обозрение», соучредитель благотворительного фонда Михаила Прохорова. Родилась в 1956 году. Окончила филологический факультет МГУ. Кандидат филологических наук. Работала на телевидении, со второй половины 80-х была редактором в журнале «Литературное обозрение». С 1992 года главный редактор издательского дома и журнала НЛО — первого независимого гуманитарного журнала постсоветского пространства. Лауреат Государственной премии РФ за журнал «Новое литературное обозрение» в номинации «Лучший просветительский проект» (2002), кавалер ордена Искусств и литературы (Франция, 2005). Старшая сестра Михаила Прохорова и его доверенное лицо на президентских выборах.

Во-вторых, один из главных тормозов развития творческих инициатив в России — несовершенство законодательства (особенно федеральные законы 83 и 94). Ограничение деятельности театров, музеев, библиотек и других образовательно-культурных институтов грозит системным кризисом культуры. А жесткая, морально устаревшая регламентация благотворительности и НКО подрывают сами основы современной культуры, которая во всем мире существует благодаря мощной поддержке различных донорских и общественных организаций. Но усовершенствование законодательства в этих областях невозможно без участия экспертных сообществ в разработке нового свода законов в области культуры, а также культурных программ и приоритетов. Министр обязан быть стратегом, ставить общую задачу, но конкретные направления должны курировать профессионалы в области культуры.

В-третьих, отсутствие государственной культурной политики наносит огромный моральный ущерб международному имиджу, а также кредитному рейтингу страны, поскольку в современном мире репутация государства напрямую зависит от его вклада в общее культурное пространство. Сейчас под национальной российской культурой понимаются исключительно консервативные традиционные виды искусств: народное творчество, классическая музыка и балет и т.д. Но это только составная часть большого спектра художественных практик. Современный имидж России должен быть связан с экспериментами и поиском. Преобладание консервативной культуры в России во многом связано с тем, что никогда не ставилась задача научить общество понимать современное искусство, язык новой культуры. Ведь культура и искусство — это не только специальность ограниченного круга людей, это необходимый базис, без которого невозможны никакие инновации. Таким образом, образование в области культуры должно быть рассчитано не только на производство звезд, но и на воспитание публики.

— Что вы думаете о возвращении в Минкульт контроля над средствами массовых коммуникаций?

— Мне эти постоянные слияния-разделения, которые мы наблюдаем последние 20 лет, напоминают известную басню про квартет. Проблема в отсутствии государственной стратегии развития страны, в том числе государственной культурной политики, а не в количестве министерств.

— Но культурная политика на телевидении должна быть?

— Обязана быть, но ее нет. На центральных каналах полное и агрессивное отсутствие культурной составляющей, тогда как события последних месяцев показали, что в обществе колоссальный запрос на культуру, на культурных героев. Для желающих найти что-нибудь интересное, познавательное, развивающее единственное спасение — спутниковое телевидение. А на центральных каналах весь прайм-тайм забит кровавыми сериалами, а также новостями и ток-шоу по принципу «чего изволите». Мало-мальски культурные инициативы разрешены только после 12 ночи. Эта антиинтеллектуальная позиция мне кажется чудовищной и разрушительной.

— Есть еще книгоиздание. Это область приложения сил Министерства культуры или нет?

— Конечно, поддержка культурных издательств должна быть составной частью культурной политики государства и, возможно, входить в задачу именно Министерства культуры. Необходимы программы поддержки научного, образовательного и интеллектуального книгоиздания. Причем четкие и совершенно прозрачные, отличные от привычных коррупционных механизмов, когда крупные издательства борются за квоты на государственные заказы. Вообще я считаю, что государство должно поставить своей задачей развитие пропаганды чтения через все доступные средства коммуникации. Это опять же вложение в общество будущего. А у нас в прессе стали исчезать разделы культуры и общества. Ты листаешь газету, и раздел культура стыдливо мелькнет перед спортом, и то еще полполосы займут под рекламу.

В регионах вообще нет никакой системной информации о культурных событиях в центре. Абсолютная раздробленность культурного пространства — это страшнее, чем экономические неурядицы или отсталость нашей индустриальной базы. Так она и будет все время отставать, если у нас культура будет на таком уровне.

— Власть это не слишком волнует, ее главные страхи — что все украдут и что страна развалится. Вы согласны?

— Одна из главных причин коррупции — низкий уровень культуры. Люди зарабатывают распилом, потому что по-другому они не умеют. Они плохо образованы, у них нет представления о профессиональной чести и личном достоинстве. Вторая причина — сверхконцентрация власти: стремление все контролировать приводит не к уменьшению воровства, а к его росту. Проводить в театрах тендеры на постановку — Салтыков-Щедрин, как говорится, отдыхает. Порочные законы блокируют нормальную деятельность, а коррупция, наоборот, расцветает еще сильнее. И чем больше вы подавляете самоорганизацию общества, тем больше плодятся нежизнеспособные структуры. 1990-е годы были отмечены многообразием частных инициатив — и культурных, и социальных, и каких угодно. С ними стали вести активную войну, обвиняя в том, что многие организации, с одной стороны, берут деньги от иностранных благотворительных фондов (следовательно, шпионят), а с другой — они якобы воруют. В итоге изничтожили реальную низовую активность, и что, стало меньше коррупции? Да ее стало во сто крат больше! Общество же впало в апатию и перестало развиваться.

Что касается второй фобии — потери целостности территории, то ее пытаются лечить такими старорежимными способами, как силовое давление (так называемый сталинский железный пояс). Поразительно, что даже многие образованные люди почему-то считают, что это самый эффективный способ. Я же полагаю, что главным гарантом целостности страны является культура. Не пограничники с автоматами и ФСБ, а интенсивный культурный обмен между регионами, массовые сетевые проекты, культурный туризм, общая культурная традиция и история связывают огромные разобщенные территории в единое жизненное пространство, именуемое страной, нацией и т.д.

— А вы можете это объяснить? Как именно работает культура? Желательно попроще — чтобы чиновники поняли.

— Во-первых, по собственному опыту могу сказать, что оживление культурной жизни меняет психологический климат в городе. Снимается часть агрессии, апатии. Культура в широком смысле слова имеет колоссальный терапевтический эффект. Культура помогает выживать в экстремальных условиях. Недаром же культурные люди лишения переносят легче.

«Новое литературное обозрение»

Издательство существует двадцать лет. Среди его основных проектов:

— независимый российский филологический журнал «Новое литературное обозрение» — журнал споров, информации и наблюдений о политике, культуре, экономике и обществе;

— «Теория моды: одежда, тело, культура» — первый в России гуманитарный журнал, посвященный моде как феномену культуры;

— 29 книжных серий, среди которых «Художественная серия», «Кумиры нашего детства», «Новая поэзия», «Очерки визуальности», «Россия в мемуарах», «Современное европейское письмо: Польша, Венгрия, Чехия» и др.;

— Большие и Малые Банные чтения — конференции, посвященные актуальным проблемам гуманитарной науки. Название происходит от Банного переулка, где располагалось первое помещение редакции;

— «Культура повседневности» — специальный проект, цель которого расширить традиционные представления о рамках и границах культуры, показать, как элементы повседневной жизни (предметы быта, мода, еда, напитки, запахи, ритуалы досуга и развлечений) закладывают основу глубоких цивилизационных процессов и определяют траекторию развития общества в исторической перспективе.

В таком перенасыщенном растворе, как Москва, мы часто легкомысленно относимся к культурным ценностям. Но в регионах люди трепетно относятся к культурному наследию, для них это важнейший фактор формирования идентичности. Наша печальная традиция деспотии не позволяет понять, что управлять культурными и образованными гражданами легче, чем невежественными, забитыми и озлобленными. Самые кровавые революции происходят в тех странах, где существует большой разрыв между узкой пленкой образованного сословия и огромной массой населения, лишенной доступа к культуре и образованию. Просвещение людей как способ гуманизации социума никогда не терял своей актуальности. Из мировой практики: чем больше и легче общественный доступ к культуре, тем ситуация в стране лучше. Ухудшение политического и социального положения в европейских странах связано в первую очередь с тем, что большое количество иммигрантов было отрезано от культуры, — через несколько десятков лет сформировалась агрессивная среда, которая берет реванш, фактически разрушая устои цивилизованного европейского государства. Мне кажется удивительной недальновидность представителей правящего класса, которые искренне полагают, что способны решить проблему образования, отправив своих детей учиться за границу. Но если эти люди действительно патриоты своей страны, надо немножко думать о том, что невозможно беспечно существовать в пределах Садового кольца, когда страна остается без культурных опор.

— Вы согласились бы стать министром культуры?

— Это сложный вопрос для человека, у которого есть свое дело. У меня собственное издательство, я руковожу благотворительным фондом моего брата. И потом многое зависит от полномочий министра. Если министр культуры по-прежнему будет декоративной фигурой, то нет смысла бросать любимое дело ради машины с мигалкой. Если действительно там будет поле для созидательной деятельности, то это большой соблазн. Впрочем, не будем делить шкуру неубитого медведя.

— Хорошо, а кого бы вы хотели на этом месте видеть?

— Я считаю, что это должен быть профессионал, у которого есть понимание и видение культуры, а также управленческий опыт. Его главная задача — создать команду профессиональных людей, которые могут советовать, выстраивать приоритеты.

Государство должно избегать личных пристрастий. Даже если выборочно поддерживаются достойные люди, все равно это создает ситуацию неравенства. И разрушает хрупкое равновесие, которое так или иначе выстраивается профессиональным сообществом. Дать деньги тем, кто приятен, могут частные люди, но сейчас и богатые стали строить фонды по внятным принципам, а не просто потому, что «люблю», «нравится» и т.д. Сами они понимают, что нужна какая-то система и профессиональное решение. Но проблема нашего государства в том, что если общество живет в XXI веке, то государство — в XVI или XVII. И оно не очень понимает, что забота о культуре — это обязательство. Для этого и назначаются чиновники. У нас же государство не имеет обязательств перед обществом, зато имеет привилегии, мы раздаем, кому хотим. Это модель полусредневековая, и в этом главная проблема. В такой неадекватной системе координат уменьшается возможность что-то сделать.

— С государством понятно. Но ведь и общество у нас далеко не идеально. Публика достаточно агрессивно выбирает определенный тип культуры — развлечения. Она хочет смотреть простые жанровые фильмы, желательно в 3D, слушать Стаса Михайлова или Петросяна

— Я же не говорю, что не должна существовать развлекательная культура. Но она у нас насильственно насаждается. Конкуренции нет. А люди, которые хотели бы смотреть что-то другое, есть, и в достаточно большом количестве. Знаете, если вам показывают в прайм-тайм одно и то же, вы будете невольно это смотреть. Телевизор обладает такой притягательной особенностью.

— Пожалуйста, есть канал «Культура», но его смотрит малый процент населения.

— Это разговор о стратегии самого канала. Конечно, «Культура» — вещь замечательная, там много хороших передач, но в целом, мне кажется, там доминирует позднесоветское представление о культуре. Может быть, надо канал модернизировать. Но говорить о том, что вот у нас есть канал «Культура», для тех, кто хочет его смотреть, тоже странно. Потому что многообразная культурная составляющая должна присутствовать на всех каналах. Но знаете, как строится пропаганда? Бьете в одну точку, показываете нехитрые, тупые программы — сначала люди возмущаются, потом привыкают, потом смотрят. Я бы не стала обвинять общество, если ему не дают право выбора, я бы предъявила претензии заказчикам и изготовителям подобной продукции.

Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 9 апреля 2012 > № 531772 Ирина Прохорова


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter