Всего новостей: 2552687, выбрано 9 за 0.014 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Фирсов Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкиЭкологияСМИ, ИТМедицинавсе
Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 9 июля 2018 > № 2667900 Алексей Фирсов

Культура поражения. Выход России из чемпионата не стал общественной травмой

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Когда в момент проигрыша выражается не осуждение, а благодарность, проявляется феномен культуры в ее высоком и личном значении

Уже когда матч давно закончился и стадион в Сочи совершенно опустел, Федор Смолов, неудачно ударивший по воротам соперника в серии пенальти, продолжал одиноко сидеть в центре поля. Мы не беремся реконструировать его состояние в этот момент, интересно другое: проигрыш и выход из чемпионата не стали общественной травмой. Поражение не вылилось в посыпание головы пеплом, в перебранки и критику команды, в поиск и активную персонализацию вины и пляску на костях. Наоборот, в сетевых полемиках регулярно сквозил мотив: «Только не клеймите этого парня. Мы понимаем: нервы, напряжение. Люди сделали все, что смогли».

В целом мы увидели спокойное, почти стоическое принятие результата с искренней благодарностью тем, кто так захватывающе раскачивал сознание и эмоции зрителей, а такие качели полезны, как минимум, для снятия накопленных стрессов. «Вчера произошел национальный катарсис. Миллионы людей объединились и высвободили такие невиданные или давно забытые эмоции как гордость, сопереживание, надежда благодарность, — пишет еще один пользователь соцсетей. — Этот чемпионат сильно продвинул всю страну в развитии эмоционального интеллекта».

Мы становимся normal country, как заметил один из наблюдателей: «Нормальное, реалистичное отношение к своей команде (да, должны выигрывать, но и возможности все понимают), живой контакт с футболистами через практику видеообращений. Поведение на трибунах совершенно цивилизованное — громкое, активное, без уханья, прыганья и кидания предметов. Реакция на проигрыш вполне европейская: без истерики, никто не бросается камнями, ничего не громит. Грустят, но рады, что прошли так далеко; многие матерят Смолова, но без резкой злости».

Иными словами, реакция на чемпионат вписывается в понятие «нормализация». В этот контекст хорошо попадает послематчевая фраза Станислава Черчесова: «Мы сегодня не боролись, а играли в футбол».

Уже несколько раз и я, и другие авторы писали о том, как чемпионат изменил (вопрос, надолго ли?) общее состояние социальной среды, внес на улицы российских городов элементы карнавальной культуры, открытости, сломал перегородки аутентичной замкнутости, стал избавлять нацию от синдрома осажденной крепости. Возник феномен, близкий к понятию «оттепели». Не случайно один пожилой человек заметил мне, что Москва напоминает ему сегодня Фестиваль молодежи и студентов 1957-го года. Субботняя реакция показала, что меняется не только уличная динамка, но и эмоциональное переживания самого сложного момента — поражения на грани победы.

Шумно радоваться победам и впадать в ступор, горевать от неудач, наказывая или презирая их виновников — давно известная архаичная модель. Собственно, культура начинается в тот момент, когда люди вырабатывают нелинейные, сложные линии поведения, выходят из простой зависимости «стимул — реакция». Скажем, возлагают вину не только на чужого, но и на себя. Или вносят в ситуацию мотив понимания. А что такое понимание? Умение стать на место другого, посмотреть на мир его глазами, принять его логику.

Когда в момент проигрыша выражается не осуждение, а благодарность, проявляется феномен культуры в ее высоком и личном значении. Отношение человека к миру становится опосредованным пониманием. А ведь именно в ситуации, когда исход висел на волоске, очень велик был соблазн поиска простого решения: проиграли, потому что вот тот или вот этот повели себя не так.

Конечно, победа — отличный инструмент консолидации. С поражением всегда сложнее. Она может вести к распаду общественных связей, а может создавать собственные формы консолидации для движения «несмотря ни на что». Спорт хорош тем, что он тестирует реакции в мягкой, игровой форме. И для общества тест оказался удачным.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 9 июля 2018 > № 2667900 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 4 июля 2018 > № 2663474 Алексей Фирсов

Бизнес и «вата». Как скандал вокруг «Леруа Мерлен» диагностирует сетевую культуру

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Скандал вокруг теперь уже бывшего PR-директора «Леруа Мерлен» Галины Паниной — это история о кризисе среднего возраста у людей «творческих профессий», встроенных в большие корпоративные системы

История с Галиной Паниной, пиарщицей «Леруа Мерлен», сраженной наповал под огнем общественного сарказма, одновременно и сугубо частная, и очень симптоматичная. Представитель крупного международного ретейлера попал в ловушку публичности: написал в социальной сети несколько личных утверждений, которые вызвали обостренную реакцию в обществе.

Вначале Панина рассказала, что, по ее сведениям, полученным от некой ассистентки, футбольные фанаты после победы сборной России над Испанией сожгли в Подмосковье девушку. Панина определила это событие как мрачное «победобесие», хотя информация о мотивах нигде не подтвердилась: девушка с ожогами вроде бы действительно найдена, но связь ее несчастья с футбольным матчем возникла только в сознании пиарщицы. Затем всех скептиков, не принявших ее позицию, Панина назвала «ватой» и пообещала устроить чистку в своей ленте. Все это вылилось в призывы к бойкоту торговой сети, активные сетевые дискуссии, дальнейшие имиджевые срывы самого ньюсмейкера. Руководство «Леруа Мерлен» решило «временно отстранить» Панину от исполнения профессиональных обязанностей до завершения разбирательств. Позже сама Панина заявила об увольнении из «Леруа Мерлен». «Бизнес занимается только бизнесом и никогда не должен быть вовлечен в политику. Поэтому, если тень от моих действий ложится на репутацию компании, я должна покинуть компанию», — написала она.

Конечно, действия Паниной вряд ли можно назвать адекватными, однако такая неадекватность встречается в социальных сетях на каждом шагу и далеко не всегда приводит к скандалу. Никаких просчитанных закономерностей в возникновении сетевых волн не существует, их природа в значительной степени иррациональна, обусловлена случайным совпадением обстоятельств или тонкой режиссурой. Но, как и говорилось, подобные кейсы выражают больше, чем содержится в прямом их описании.

В значительной степени эта история о кризисе среднего возраста у людей «творческих профессий», встроенных в большие корпоративные системы. В какой-то момент эта прослойка начинает изнывать от собственной недореализованности. В бизнес-структурах мало пространства для творческого маневра. Но пиарщики чаще других воображают себя самостоятельными культурными игроками, носителями идей и смыслов. А взяв эту роль, уже трудно от нее отказаться. Скорее она обладает тенденцией к самовозрастанию. В гуманитарно нагруженной голове регулярно возникает свой комплекс мессианства (сама Панина неоднократно объявляла себя культовым коучем). К сожалению, такой комплекс плохо совмещается с профессиональной функцией.

Рождается опасная раздвоенность: с одной стороны, хочется изрекать истины, с другой — зарабатывать деньги внутри большого бизнеса.

А выбрать современный интеллектуал не в состоянии, потому что ему надо одновременно летать в Рим на биеннале, ужинать в хороших ресторанах, демонстрировать свободу духа и суждений. В такой ситуации он легко может потерять устойчивую связь с реальностью, вообразив себя по ту сторону добра и зла. Конечно, многое здесь еще зависит от чувства такта и интеллекта, однако, как подсказывает опыт, карьерная позиция не гарантирует наличия этих качеств.

В выводах можно идти и дальше. Вообще феномен постоянного доступа к публичности через социальные сети хорошо известен, но слабо изучен. Произошла коренная трансформация социальной реальности: каждый человек в любой момент обладает возможностью публичной самопрезентации. Это ведь совершенно потрясающий факт, впервые возникший в истории цивилизации. Не выйти пьяным на лестничную клетку, чтобы орать на весь подъезд, не высунуть голову в окно, а обратиться к огромной аудитории, которая всегда способна масштабировать авторское сообщение и выразить к нему свое отношение. Эта возможность настольно быстро стала повседневной реальностью, что культурное осмысление феномена не успело за технологией. Человек перестал быть только собой, он стал еще своим цифровым двойником, отношения с которым носят крайне диалектичный характер. Психологически люди еще не освоились в новом пространстве, хотя уверены в обратном.

Другая стороной такой доступности мира — раскрытость самого спикера. Его ценностная позиция теперь с высокой гарантией проявлена. Можно, конечно, считать условные 75% населения (берем для простоты путинский электорат) «ватой», однако как только ценностная установка заявлена публично, ничто не мешает этой самой «вате» выразить встречную реакцию — в форме презрения, иронии или переноса критики автора на корпоративный уровень.

Одна из ключевых проблем в таких случаях — отсутствие навыка в разграничении публичных имиджей. Сами спикеры часто плохо воспринимают дистанцию между персональным образом и функцией корпоративного агента, носителя бренда. Это не частная проблема, такой навык не отточен внутри самой культуры коммуникаций, включая практики других стран. Даже если условная Панина говорит сама себе: здесь мое высказывание носит сугубо личный характер, ведь я в данный момент не на работе и не говорю про торговлю — такая игра статусами не передается аудитории. Происходит феномен совмещения образов, неосознанное пересечение смыслов и ассоциаций. А здесь еще французский бизнес, чей представитель касается достаточно чувствительной национальной темы.

Какого-то простого рецепта в этой ситуации, кроме развития в самом себе чувства такта, пока нет. Провести четкие границы между сферами вряд ли возможно, да и подобная мера недостижима в качестве универсального принципа. Где-то будет работать, где-то нет. Делать постоянный дисклеймер в духе: «данная моя позиция не является позицией моей компании»? Однако общественное сознание далеко не всегда принимает в расчет такие предупреждения, поскольку работает на ассоциативном уровне. Загнать носителей публичных репутаций в строгие рамки корпоративных регламентов, запретить раскрывать позиции по общественным вопросам? В нынешней ситуации ограничения пока в целом работают, но чем дальше, тем больше это будет выглядеть формой виртуальной кастрации.

Социальные сети, в отличие от СМИ, не содержат фильтров достоверности. И обязанность проверять информацию ложится на самого участника сообщества. К этому тоже надо будет привыкать.

Конечно, далеко не каждый представитель профессии обладает своей реальной позицией, в основном происходит воспроизводство штампов. Но если позиция уже найдена, то неизбежно будет требовать своего самовыражения. Отказываясь от людей с позицией, бизнес будет обеднять себя интеллектуально. Остается надеяться, что, как и многие конвенциональные моменты в культуре, баланс будет найден за счет проб и ошибок, осознанных провокаций и неосознанных глупостей, и кейс Паниной сыграет здесь свою небольшую роль.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 4 июля 2018 > № 2663474 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 31 октября 2017 > № 2372566 Алексей Фирсов

Неотвеченный вызов. «Матильда» как общественное явление

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Смотреть «Матильду» стало немодно — словно принимать участие в массовке или политической постановке. На фильм перестали смотреть как на кино, нагрузив его избыточным символическим содержанием, которое интересно далеко не каждому

Фильм «Матильда» не оправдал ожиданий ни одной из сторон бурной публичной полемики. Критический настрой профессионального сообщества и невысокие финансовые результаты вызвали эффект общественного самокодирования: о фильме говорят плохо уже все, поскольку негативный тон начал доминировать на старте показа, и по-другому думать теперь не получается. За первые дни проката, включая уик-энд, сборы составили около 200 млн рублей. С одной стороны, показатель вполне приемлемый для российского кино — по крайней мере, он не сильно отстал от широко рекламируемого «Викинга» (249 млн рублей сборов за первый уик-энд). Однако предпрокатные прогнозы давали вдвое больше. И хотя коллеги Алексея Учителя сообщают о локальных успехах, например об отличном приеме фильма в Германии, общая ситуация получилась смазанной.

Одновременно картина утратила потенциал катализатора общественной полемики — многие фобии и надежды оказались лишь ранними набросками, которые не получили своего развития. Было о чем говорить до выхода фильма — не о чем после. Иными словами, принцип «Скандал — двигатель торговли» в данном случае показал свою ограниченность. Что послужило причиной сбоя? Ведь можно ведь предположить, что общественная критика со стороны условной группы Поклонской работала в обе стороны — как на сокращение спроса со стороны традиционалистской части общества, так и на концентрацию интереса у другого лагеря. Разогретая в течение года почва могла сформировать устойчивый поток зрителей и кэша.

Много творят о художественных слабостях фильма: смешении жанров, ненатуральности сцен и языка, оторванности от реальности и почвы (действие легко перенести в какое-то вымышленное княжество), неровном составе актеров, водевильном характере постановки и проч. Однако помимо режиссерских просчетов сказались и независимые от авторов обстоятельства. Среди них — заранее сформированные оценочные установки, завышенные ожидания, напряженный и необязательный для искусства поиск исторических соответствий — как будто Александр Дюма или Вальтер Скотт делали точные реконструкции. Накопилась усталость от избыточно длинной и сложной дискуссии. Тему слишком «заговорили», стерев эффект новизны. Для определенной аудитории смотреть «Матильду» стало немодно — как бы принять участие в массовке или политической постановке. Если коротко — на фильм перестали смотреть просто как на фильм, нагрузив его избыточным символическим содержанием, которое интересно далеко не каждому.

Правда, режиссер Алексей Учитель находит иные причины, например отсутствие рекламы. Но в эпоху сетевых технологий это слабый аргумент. У многих продуктов, собирающих колоссальные просмотры, нет никаких рекламных бюджетов. Их заменяет волна, сетевое движение смыслов. По сути, у «Матильды» рекламы было с избытком — многие бы позавидовали такой активной раскрутке. Другое дело, оказался упущен момент, когда можно было точно и красиво сыграть эту партию. Стать не просто режиссером, но и драйвером значительной общественной дискуссии, войти активным игроком в ситуацию столкновения идей. Фильм не стал сообщением, чего от него все ждали. И все же, независимо от текущих результатов, сама по себе эта история является крайне интересным общественным явлением. Она вскрыла ряд тенденций и обострила реакции, подтвердив особенности российского публичного пространства. И в этом аспекте фильм оправдывал свое производство.

Отметим вначале бенефициаров и лузеров данного проекта. На позитивный результат могут претендовать: Наталья Поклонская (развитие персонального образа, укрепление своей целевой группы и выход на федеральный уровень), идеологический блок администрации президента (смещение некомфортный дискуссии в отношении 100-летия революции на периферийный уровень), православно-патриотическое крыло общества (консолидация, фиксация вокруг объединительных символов). Наконец, символическим бенефициаром является сама Матильда Кшесинская (в форме сгустка исторической памяти) — благодаря воскрешению из небытия в эстетически привлекательном образе.

Проигравшая сторона: режиссер Алексей Учитель (низкие оценки творческого продукта, слабая общественная линия), либеральная общественность (из-за низких художественных достоинств фильма не удалось представить оппонентов в виде мракобесов), российский кинематограф и министерство культуры (подтверждена версия о глубоком кризисе в кинематографической отрасли). В символическом плане к числу проигравших можно отнести императора Николая Второго — образ его представлен слабо и невыигрышно для исторического прототипа.

Деление на выигравших и проигравших могло бы показаться абсурдным в отношении искусства — но не в России, где фильм сыграл провоцирующую роль. Подтвердилось типичное национальное явление: искусство берет на себя функции консолидации общественных позиций. Фотовыставка, концерт, театральная или кинематографическая премьера, перформанс начинают легко обрастать общественными смыслами, деля аудиторию на «чужих» и «своих», требуя прямого действия — протеста, обращений в прокуратуру и тому подобное. Этот феномен возник в России еще в позапрошлом веке и затем периодически воспроизводился. «Зато делился мир на тех, кто любит и кто не любит, скажем, Пастернака», как писал поэт Александр Кушнер.

Почему происходит такая трансформация искусства в общественные события? Потому что слабо развиты общественные институты, которые могут брать на себя эту функцию. Если, к примеру, у Поклонской нет возможности концептуализировать свою картину мира на политическом уровне (нет признанной структуры консервативного уровня), она делает это ситуативно, следуя политическому инстинкту. Ее сакральной жертвой становится довольно невинная и слабая работа. Однако эта жертва только запускает процесс, который еще непонятно куда выведет.

Характерно различие, которое демонстрировали в полемике различные ее субъекты и которое объясняет фатальные расхождения между ними. Они использовали различные способы описания реальности, принятые в культурной практике, — символический и реалистический. Символический способ — это линия Поклонской. При таком подходе вещи не равны себе, своей эмпирической видимости. Многие детали, которые можно видеть в повседневной жизни персонажа, стерты или вынесены за горизонт восприятия. Сам предмет ценен лишь в той степени, в которой он служит заложенной в него высшей идее. Для такого типа сознания как минимум безразличны, а как максимум отвратительны низовые проявления реальной жизни личности, которой выпало играть роль символа. Любовные истории, разные жизненные шалости, хобби пострелять в ворон (которым отличался последний император), комичная демонстрация спиритических сеансов и многое другое — все это никак не может попасть в поле такого взгляда.

Сама «Матильда» оказалась при этом зажатой между двумя типами мышления, что привело к дезориентации аудиторий. Император в фильме перестал быть символом, но не стал историческим персонажем. Однако нынешнее общественное сознание испытывает тягу к определенности, к точно обозначенным акцентам. Еще одна его характерная особенность — стирание полутонов, желание иметь жесткую систему координат, латентная партийность. «С кем вы, мастера культуры?» Водевильный характер работы, в котором все вращаются в каком-то танцевальном вихре, лишает аудиторию такой фиксации. Наступает явление, которое в психологии называют когнитивным диссонансом (несоответствие ментальных установок наблюдению, конфликт внутренних смыслов).

Если прогнозировать дальнейшие сценарии — уже не в отношении «Матильды», но будущих произведений других авторов, — можно полагать, что будет развиваться две линии. Одна из них — угасание интереса к работам, которые неспособны захватывать широкое пространство общественных смыслов. Публика хочет видеть в кино больше чем кино — выход из ситуации, в которой нет ориентиров и понятной перспективы. При этом исторический ресурс уже практически отработан: не потому что не осталось сюжетов, а потому что возникает усталость от самого концепта — утилизации истории под решение текущих задач. Вторая линия — когда искусство уже всерьез, а не в качестве симуляции, как это случилось с «Матильдой», начнет брать на себя повышенную смысловую нагрузку, компенсируя слабость политического пространства.

И здесь короткое лирическое завершение. Если бы у меня, как автора данной колонки, были призвание и возможности, я бы снял фильм с названием «Революция». Я бы показал, как в человеке вызревают воля к действию, решимость и безоглядность. Как прежние символы теряют свою символичность. Как пространство внезапно расширяется, и в эту широту врываются: людские потоки и вихри, несущиеся тачанки, лязг затворов, перевернутые судьбы, декреты и приговоры. Главная идея —все может быть в одночасье опрокинуто. Мир очень хрупкий, и под ним, как под настом, накоплены совсем другие энергии. Фильм показал бы события столетней давности на уровне энергий, которые не вмещаются в привычную шкалу измерений. Вместо этого нам подсунули балерину.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 31 октября 2017 > № 2372566 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 25 сентября 2017 > № 2325142 Алексей Фирсов

Смещение образа. О чем говорит визит президента Владимира Путина в «Яндекс»

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Прошедшая в тот же день встреча с крупным бизнесом показала, как мало в допущенном круге инновационных компаний. Из более полусотни предпринимателей инновационный сегмент в той или иной мере, очень условно, был представлен лишь тремя — четырьмя фигурами. В целом круг был составлен из капитанов списка Forbes и крупных госменеджеров — людей старой школы

В конце прошлой недели Владимир Путин посетил офис «Яндекса». Казалось бы, вполне протокольное событие, но оно вызвало широкую дискуссию: ведь состоялся визит в компанию, которую можно отнести к инновационному сегменту. Вдруг это сигнал? В экспертном сообществе начали обсуждать последовательный ряд событий. На Петербургском форуме вице-премьер Игорь Шувалов сообщил, что президент буквально «заболел» цифровой экономикой и готов обсуждать связанные с ней темы до глубокой ночи. Затем — встреча с детьми в инновационном центре «Сириус». И вот теперь «Яндекс». Эксперты гадают: это серьезная перезагрузка образа или электоральный ход — заигрывание с молодежью через участие в прорисовке картины будущего. Ведь «картина будущего» — самая модная фишка общественных дискуссий в этом году.

Образ Путина четко ассоциируется с тяжелой индустрией, в первую очередь сырьевой. Консервативный президент — консервативные отрасли. Путин и «Газпром», Путин и «Роснефть» — устоявшиеся ассоциации. Национальный менталитет в значительной степени индустриален. Базовый электорат воспринимает экономическое развитие через строительство промышленных заводов, с ностальгией оглядывается на период «великих индустриальных прорывов». Путин чувствует этот момент, регулярно посещает новые стройки, встречается с рабочими и внимательно беседует с менеджментом. Такой образ дает президенту очевидные преимущества: он встроен в реальные процессы и сам за счет этого приобретает гораздо больше реальности, чем его текущие оппоненты.

Описание российской бизнес-элиты также в значительной степени определяется ее индустриальным масштабом и неформальной иерархией отраслей: нефть и газ неизменно на первом месте, далее в том или ином порядке идут ВПК, металлургия, энергетика, нефтехимия, авиапром. Все это каркас не только реальной экономики, но и символический скелет общества в целом. Скелет этот состоит из сложного переплетения труб и проводов высокого напряжения. В той или иной мере он отражает индустриальную матрицу, созданную в середине XX века. Принято фиксировать колоссальный разрыв между российской элитой и населением. Однако этот разрыв финансовый, ресурсный. Сам тип мышления, способ описания реальности, ценностная основа сохраняют уникальное и характерное для первого этапа накопления капитала единство. По сути на всех этажах социальной лестницы примерно одни и те же люди, мыслящие похожими схемами и шаблонами.

Поэтому объяснимо, что в отношении хай-тека президент до последнего времени не делал, в отличие от Медведева, символических жестов поддержки. Путин, к примеру, скептичен в отношении зеленой энергетики — теме, которую регулярно пытается «продать» ему Анатолий Чубайс. Его невозможно представить с гаджетами, в социальной сети, он не встречался с технологическими предпринимателями и стартаперами. Либо он сам, либо команды, которые до сих пор отвечали за его имидж, видно, полагали, что это серьезно девальвирует статуарный образ главы государства. Люди, находящиеся в прямом контакте с Путиным, часто демонстрируют крайне настороженное отношение к слову «модернизация», считая, очевидно, что президенту оно не близко, — принято считать, что это понятие принадлежит кругу премьер-министра.

Последние события стали менять сложившийся стереотип. Путин как бы нагоняет реальность, которая ушла далеко вперед за последние десятилетия. Рассматривать в этом движении только элементы работы над имиджем было бы сильным упрощением: мир стал принципиально другим, и, наверное, президент ощущает, что прежний язык описания реальности устарел. На короткой дистанции, особенно на горизонте выборов 2018 года, никаких электоральных проблем сложившийся образ не создает. Но неверно видеть в Путине лидера, нацеленного только на ближний электоральный цикл. По своему складу он принадлежит к политикам, которые могут играть вдолгую. В любом случае уже через год, по всей видимости, сразу после своего переизбрания, он начнет решать сложнейшую проблему транзита власти. А в перспективе десятилетия уже не только узкий слой либеральных технократов, но и целые генерации новых поколений перестанут соответствовать рамкам нынешней культуры.

Объясняется ли недавнее смещение его образа этим аспектом? Скорее всего, да, хотя пока работа идет в тестовом режиме. Проблема здесь в том, что новый язык не может быть локальным, работать только в сфере digital технологий. Он требует переосмысления всего комплекса процессов, включая управленческую модель. Ведь что такое образ руководителя индустриальной культуры? Это жесткие связи, четкие иерархические ступени, детальная регламентация процессов. Управленческое пространство разделено на крупные блоки, те — на более мелкие; люди предельно функциональны. С другой стороны, такая система включает в себя глубокие неформальные взаимодействия, которые определяются персональным ресурсом участников, созданием вокруг ключевых фигур силовых полей притяжения и отталкивания. Эти две особенности делают систему и обезличенной, и максимально персонализированной одновременно.

Новая экономика предлагает сетевой концепт. Он делает структуру гибкой и подвижной. Выключается целый ряд фильтров, которые сдерживают коммуникации и поиск новых решений. Происходит размыкание системы, включение в нее широкого поля внешних воздействий. А все это формирует запрос на другую стилистику, существенное изменение правил игры. Вряд ли поэтому модернизация образа Путина станет тотальной. Это вопрос его внутреннего комфорта; кроме того, сильный разрыв создает риск потери цельности образа — можно разрушить старую основу, но не найти новую, зависнуть. Прошедшая в тот же четверг встреча с крупным бизнесом показала, как мало в допущенном круге инновационных компаний. Из более полусотни предпринимателей инновационный сегмент в той или иной мере, очень условно, был представлен лишь тремя — четырьмя фигурами. В целом круг был составлен из капитанов списка Forbes и крупных госменеджеров — людей старой школы.

Однако в целом расширение рамок, экспансия на новые смысловые территории, которую проводит Путин, — позитивное движение. В элитах, которые привыкли «считывать сигналы» и трактовать жесты, такие действия будут расценены как постепенное изменение вектора. Было бы крайне полезно, если бы Путин не ограничивался только компаниями с уже сложившейся историей и брендами, а затронул более широкие сферы технологического предпринимательства — молодые стартапы, венчурный бизнес, стал бы воздействовать на инновационную среду в целом. Ведь будущие технологические прорывы могут возникать где угодно, в любом гараже, переоборудованном под лабораторию. Исследовательский дух дышит, где захочет.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 25 сентября 2017 > № 2325142 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > forbes.ru, 23 августа 2017 > № 2314647 Алексей Фирсов

Взволнованная публика. Об общественной реакции на дело Серебренникова

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Арест режиссера пока не удается раскрыть в публичном поле как этап борьбы с коррупцией — по крайней мере, для целевой группы наблюдателей

Театр — бизнес, в нижнем течении которого общая для всех основа — деньги. Но на своем верхнем уровне этот бизнес оперирует символами, его товар — способность воздействовать на общественные эмоции. Вторжение в эту сферу силовых структур приводит к повышенной символизации самого конфликта, проявляя ряд специфических особенностей. Что и случилось в деле Кирилла Серебренникова.

Первое. В общественной дискуссии репрессивные действия власти против деятелей искусств расцениваются как действия против либеральной фронды. Но Серебренников, строго говоря, оппозиционером не был. Он не выступал на Болотной, не клеймил режим, дружил с серьезными системными людьми и получал дотации от государства. Другое дело — финальная роль, которую играли его постановки. Они особым образом расшатывали «скрепы», делали относительными и подвижными замшелые блоки смысловых форм. Режиссер превращал серьезное в фарс и тем самым дискредитировал идеологию, обесценивал риторику. Поэтому, разумеется, на интуитивном уровне либеральная интеллигенция узнавала в нем совершенно своего — скептика и вольтерьянца. Он так же опасен для официальной системы ценностей, как был опасен Андрей Платонов для сталинской эпохи, когда подрыв реальности осуществляется через сам способ ее описания, хотя по форме все было совершенно лояльно: Платонов изображал красноармейцев, а Серебренников ставил классику. Однако после театральной постановки Гоголь-центра зритель мог выйти на улицу и какое-то время, озираясь, размышлять: что это вообще за чумное место, в котором я оказался.

Вторая особенность — синдром Моцарта. Гений и злодейство, говорил пушкинский Моцарт, несовместимы. Общественное сознание всегда будет на стороне творческой личности. Но, строго говоря, никакого конфликта между гениальностью и преступлением нет. А тем более теневыми финансовыми операциями. В какой ситуации находится творческая структура, которая оперирует бюджетными деньгами? С одной стороны, есть сложная и громоздкая процедура госзакупок. С другой — необходимость принимать оперативные решения, финансировать сотни мелочей: здесь реквизит, там подрядчики — одно, второе, третье. Все это в отдельности стоит копейки, но подо все нужны договора, обоснования, тендеры. Приходится срезать углы. В такой ситуации структуры ищут возможность получения быстрого доступа к кешу и минимизации всех формальных процедур, перехода на уровень гаражной экономики («я у себя мастерю, и не трогайте меня»). Инкриминируемые Серебренникову действия совершались в тот период, когда использование схем по обналичиванию через фирмы-однодневки было обычной практикой малого бизнеса (сейчас, кстати, ситуация заметно изменилась).

Финансовые процедуры «Гоголь-центра» вряд ли сильно отличалась от практик других творческих коллективов театра, кино или концертной деятельности. Другое дело, что деньги после этапа обналичивания уже полностью уходят из-под контроля, распоряжение ими — чистое волевое решение руководителя, вопрос его персональной честности. Насколько они идут в реальный процесс, проверить уже практически невозможно. В этом — слабое звено общественной позиции режиссера. Однако по данному кейсу остаются вопросы. Если практика была повсеместной, почему начали с «Гоголь-центра»? Хорошо, потому что речь идет о бюджетных деньгах, а здесь процедура проверок отличается от обычной — длится дольше и глубже. Но зачем самому Серебренникову — человеку далеко не бедному — обогащаться таким примитивным способом и на такие относительно небольшие суммы?

Поэтому — третье. Арест по делу о выводе нескольких миллионов рублей пока не удается раскрыть в публичном поле как этап борьбы с коррупцией — по крайней мере, для целевой группы наблюдателей. В опыте этой группы найдутся факты коррупции гораздо больших масштабов. По сравнению с ними данное дело выглядит как кража театральных номерков в сравнении с кражей миллиардов. Но зато громкий арест сразу приобретает символический характер, играет на дальнейшую девальвацию национального бренда, становится дополнительным аргументом для миграционных решений. Современное российское искусство не находится на этапе своего расцвета. Талантливые произведения редки, линейка мастеров первого ряда сокращается. От того, что Серебренников проведет какое-то время в заключении без участия в постановках, или от того, что он по выходе уедет за рубеж, атмосфера станет еще провинциальнее. При этом в общественном сознании появится еще один негативный мем. Он будет работать на уровне встроенного вируса, каждый раз влияя на интерпретацию событий, уже никак не связанных с театральной жизнью.

Четвертое — немота власти. По крайней мере требовалось объяснить, почему надо сажать человека, а не взять с него подписку о невыезде. Ведь предсказать такую волну было несложно. Но сказывается типичная ситуация: силовые органы крайне плохо коммуницируют с обществом. То ли от презрения к этому обществу, то ли от искреннего неумения раскрывать позиции, нечуткости к общественным резонансам. Либо отсутствие объяснений как раз и входит в сценарий, причем оснований для такого сценария может быть сразу несколько. В итоге негативная для власти волна набирает свою высоту и скорость, но нет никакого противодействия, никаких встречных движений. Да, несколько консервативных публицистов по мере сил пытаются противостоять этому валу, но масштаба их явно не хватает, чтобы справиться с репутационной проблемой.

Разумеется, творчество Серебренникова не носит массового характера и его судьба — фактор для элит и небольшой прослойки интеллектуальной среды крупных городов. Никаких электоральных последствий это иметь не будет. Речь, скорее, о настроениях в отдельном сегменте общества. Но безо всякого избыточного элитаризма надо признать, что эта среда — проводник больших денег, разработчик интеллектуальных продуктов и создатель объяснительных моделей действительности. Эта среда культивирует и несет в себе идею своей уникальности и ранимости — при общей обеспеченности материального уровня, что, скорее, является условием, а не препятствием для нервной чувствительности. Режиссеры типа Серебренникова для нее — условные коды распознавания своих; поэтому вчера в отношении этого слоя поступил явно негативный сигнал при большом дефиците позитивных.

Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > forbes.ru, 23 августа 2017 > № 2314647 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 7 августа 2017 > № 2267882 Алексей Фирсов

Самоирония и интерактив как способы разрядить обстановку и помириться с клиентом

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Реагировать на проблемы и критику компании могут по-разному. В методе отработки негатива банком «Открытие» видно стремление понять клиентов, а не только отстоять свой корпоративный интерес

Во время работ по благоустройству Москвы экскаватор перебил кабель, который обеспечивал работу датацентра банка «Открытия», застопорив снятие наличных и другие операции в банкоматах. Казалось бы, вполне рабочая ситуация была использована банком в жанре творческого диалога со своими клиентами: им была предложен не только 5-ти процентный кешбэк при посещении ресторанов и кинотеатров, но и конкурс фотожаб по поводу происшествия. Приз традиционный — iPhone.

Несколько ранее такой же прием применил Алишер Усманов, желая разрядить ситуацию вокруг своих видеообращений к Алексею Навальному, в обсуждении которых доминировали черты иронии и критики. Усманов попробовал перевести дискуссию в область «веселых картинок», с аналогичным призом за лучший мем на самого себя, обращая тем самым иронию в самоиронию и приподнимаясь над ситуацией. Поэтому прием «Открытия» выглядит отчасти вторичным, но зато он уже подчеркивает тенденцию.

Реагировать на проблемы и критику компании могут по-разному. В целом здесь есть три подхода. Первый — не замечать проблему и на всю критику реагировать с холодным отрешением. В российской действительности этой стратагемы, к примеру, придерживается авиакомпания «Победа». Возможно, ее маркетологи приняли голливудовский взгляд на негатив, выраженный формулой: «Неважно, что говорят, лишь бы правильно произносили фамилию». При том, что маркетинговая политика «Победы» не отличается принципиально от политики других лоукостеров, коммуникационные сбои приводят к очень серьезной девальвации имиджа. Недавнее извинение авиакомпании перед пресс-секретарем патриарха Кирилла Александром Волковым, чья семья не смогла сесть на рейс даже при наличии билетов, выглядело в общественном поле как уступка влиятельному институту церкви, но не как осознанное признание ошибки. «Победа» — образец корпоративного аутизма в нашей практике.

Образцом второго подхода являются мобильные операторы. В случае серьезных сбоев, как это было недавно с «Мегафоном», следуют формальные, не самые оперативные извинения и признание проблемы. При этом стерильные, выверенные фразы слабо интересуют людей, у которых из-за отсутствия связи срываются деловые переговоры, любовные свидания, встречи в аэропортах, вызовы врачей и масса других важных моментов. Иными словами, бизнес выполняет здесь ритуальный танец, который по сложившимся правилам надо исполнить в таких случаях. Это уже шаг вперед, поскольку такой танец нельзя исполнять постоянно, он предполагает работу над ошибками.

В случае с Усмановым или банком «Открытие» появляется третья идея — попытка разрядить негативную ситуацию форматом интерактива. Его подтекст можно выразить, например, так: «Ну да, все мы ходим под Богом. История неприятная, кто бы спорил. Но разве не забавно при этом, что в перерытой и вскрытой Москве, в азарте тотальной реновации, уже начинают рвать кабель. Так скоро Собянин лишит коммуникаций Генштаб; давайте вместе посмеемся над этим». Такой подход кажется немного наивным, но в нем есть уже зачатки эмпатии — нормального человеческого сопереживания, стремления понять другого, а не только отстоять свой корпоративный интерес. Вернее, реализовать этот интерес более тонким образом, через фазу игры со своим клиентом.

Слабая субъектность в общении с внешней средой и слабая персонализация российского бизнеса — две стороны одной медали. В публичном пространстве мало компаний, которые обладают собственным лицом, стилем, характером, и как следствие — навыком персональной коммуникации. Но аудитория перестает слышать формализованный, стандартный язык корпоративных сообщений. Реальное значение большинства заявлений, исходящих от бизнеса, не в том, чтобы они были прочтены и усвоены, а в выполнении самой процедуры публичного произнесения. Мы, как социологи, редко наблюдаем ситуации, когда компания всерьез стремится оценить, насколько вообще усваивается валовый продукт ее публичной речи, выраженный в бесконечных буклетах, презентациях, корпоративных СМИ, пресс-релизах и комментариях, постах в корпоративных блогах и прочих инструментах. По сути это такой феномен «автоматического письма когда голова уже слабо контролирует движение руки, и текст развивается по своей внутренней, одному ему ведомой логике.

Разумеется, речь не о том, что интерактивные конкурсы как-то всерьез корректируют эту ситуацию. Но в них проявляется легкий симптом смены курса, а именно, простое понимание того, что если ты хочешь быть услышанным, надо как минимум убедиться, что собеседнику интересно все это слышать, интересен сам формат коммуникации и есть минимально достаточная вовлеченность сторон. Иначе синдром корпоративного аутизма будет только усугубляться.

Россия > СМИ, ИТ. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 7 августа 2017 > № 2267882 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 4 июля 2017 > № 2231551 Алексей Фирсов

Не хватило ресурса: почему гендиректор «Почты России» не вписался в поворот

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Бизнес без GR-функции, особенно в России, — нонсенс. В первую очередь это справедливо в отношении активов, которые обладают символическим капиталом, то есть не просто зарабатывают деньги, но формируют структуру социальных связей

Когда замена руководителя «Почты России» стала реальностью, ее теперь уже бывший гендиректор Дмитрий Страшнов дал интервью РБК, в котором изложил причины своего кадрового поражения. По его мнению, на отставку решающее значение оказало отсутствие сильной политической поддержки. «Не удалось встретиться с Путиным», «Не получилось принять решение о приватизации», «Не был принят закон о почтовой связи» и в конечном счете «Не хватало политического спонсорства» — на эти причины жаловался Страшнов.

Таким образом, публике была предложена следующая версия: Страшнов — очень эффективный менеджер, но слабый джиарщик. Ведь в балансе успеха крупных компаний работа с государственными органами дает не менее 50%. Собственно, организовывать думские слушания, лоббировать поддержку первых лиц государства, обеспечивать политический ресурс поддержки — это такая же профессиональная задача, как и операционное управление самим активом. В отличие от массы сервисов GR — это не та функция, которая может быть просто делегирована профильному подразделению, это — ключевая компетенция первого лица.

Бизнес без GR-функции, особенно в России, — нонсенс. В первую очередь это справедливо в отношении активов, которые обладают символическим капиталом, то есть не просто зарабатывают деньги, но формируют структуру социальных связей. А «Почта России», пронизывая своей инфраструктурой всю страну и формируя огромный народный трафик, относится к таким компаниям. Это не просто бизнес — это функция, которая обеспечивает единство территорий и является составляющей национального бренда, как и РЖД, «Аэрофлот», Сбербанк. Вторая сторона этой масштабной роли состоит в том, что почта — это огромный объем недвижимости под контролем местных начальников, которые слабо контролируются из Москвы.

В своей ролевой функции Страшнов выступил в качестве технократа: он решал задачу быстрой модернизации актива, но не особо брал в расчет весь этот символизм. Бизнес как бизнес, с тяжелой и инертной средой, слабо поддающейся реформированию, — на эти свойства корпоративной культуры любит обращать внимание прогрессивный менеджмент. В этом, кстати, в значительной роли скрыта природа бонусного скандала Страшнова: он исходит из чисто менеджерской логики, по которой совершенно неважно, сколько получает в среднем работник почтового отделения и какая дистанция в доходах возникает между обычным работником и руководителем компании. Потому что руководитель здесь не почтальон, а «прогрессор». Он совсем в другой плоскости деятельности — не мимикрирует под среду, а меняет структуру всего актива, проводит его радикальную перезагрузку.

Это мотивирует, помимо прочего, не идентифицировать себя с текущим положением бизнеса, смотреть на него как на сырье, материал, из которого надо сделать что-то совершенно новое, например аналог китайского ретейлера Alibaba. Ну или как минимум грефовский Сбербанк. В такой оптике совершенно теряются из вида тысячи людей, работающих за небольшую зарплату в деревнях и райцентрах, в допотопных почтовых офисах, от которых московское руководство требует выполнять все эти HR-мантры про вовлеченность, корпоративную верность, общие ценности и до которых доходят слухи о фантастическом, по их меркам, бонусе руководителя.

С точки зрения силовиков, выдвинувших свои претензии Страшнову, статус руководителя «Почты России» мог выглядеть совсем иначе: ему была доверена символическая ценность, и его задача — стать интегрированной частью этой структуры, быть почтальоном всех почтальонов. В такой логике руководитель должен был брать на себя все сложности и тяготы положения и уж точно не получать бонусы на уровне директора успешной коммерческой структуры, но при этом за счет государственных дотаций.

Страшнов совершенно справедливо говорит, что для переформатирования актива ему нужен был мощный политический ресурс, который закрывал бы все эти вопросы и освобождал бы поле для управленческого азарта. Ему не на кого было опереться в этой игре. Опрошенные эксперты по GR из Российской ассоциации по связям с общественностью связывают политический ресурс Страшнова с именами Аркадия Дворковича и косвенно — Дмитрия Медведева.

В нынешней ситуации слабеющего правительства возможностей Дворковича и министра связи Николая Никифорова было недостаточно, чтобы обеспечить реформатору серьезное политическое прикрытие и тем более — прямой контакт с Владимиром Путиным. Должен был найтись человек из ближнего круга президента, который напрямую мог бы интерпретировать главе государства действия реформатора. А вот прицепиться к такой фигуре, что стало бы стратегическим решением проблемы, Страшнов не сумел, да и вряд ли собирался. Скорее, он смотрел на эту ситуацию по-технократически высокомерно: «Чего вы от меня хотите, я делаю свою работу, это вы во мне заинтересованы».

Вполне возможно, еще одним инструментом решения проблемы стала бы практика постоянных улучшений социальной среды за счет ресурса «Почты России». Это дало бы козырь, который можно предъявлять как ресурс электорального влияния. Иными словами, использовать тот трафик населения, который формирует компания, для более качественной организации социального пространства, «включить» ту же стратегию управления социальным пространством, которую демонстрируют Сбербанк, крупные торговые сети или РЖД. Тогда бы «Почта России» стала уже фактором внутренней политики.

Но такая задача потребовала бы от Страшнова еще большего — включенности в политический контекст, осознанного повышения собственного веса в линейке бизнес-лидеров. В развилке — прицепиться к локомотиву или, что гораздо сложнее, самому попытаться стать им — Страшнов не выбрал ни одного варианта, поэтому просто оказался отставленным менеджером с репутацией человека, у которого большие бонусы на фоне мизерных зарплат его подчиненных.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 4 июля 2017 > № 2231551 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 30 июня 2017 > № 2227157 Алексей Фирсов

Портрет недели: «Телеграм», «Роснефть» и мусорные свалки

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Самые обсуждаемые события последней недели июня — в специальном обзоре Forbes

Информационный контур уходящей недели формировали различные приключения российского бизнеса, каждое из которых претендует на отражение серьезных трендов российской общественной жизни.

По уровню резонанса в российских СМИ лидирует битва Павла Дурова и главы «Роскомнадзора» Александра Жарова за «Телеграм». Формально всем участникам этой истории удалось сохранить лицо, однако среди наблюдателей больше распространена версия о моральной победе Дурова. Дело выглядит так, что при достаточных волевых усилиях, желании играть на чувстве личной безопасности можно удержать позиции даже при сильном административном давлении.

Интересно смоделировать ситуацию, при которой бы год назад тройка больших операторов тоже собралась в один пул и заявила, что «антиконституционной пакет Яровой мы выполнять не будем», как это сделал сегодня основатель «Телеграма». Такая картина кажется фантастической, хотя еще лет 15 назад она была вполне реальной: сегодня российский бизнес напрочь утерял навык какой-либо консолидации в случае системных угроз.

Для внешних наблюдателей, впрочем, кейс Дурова так и остался загадкой: «Что это вообще было?» Если речь идет, как считают некоторые, об инициативе лично Жарова, решившего утвердить свои позиции, то непонятным выглядит запуск целой машины давления — с подключением центральных ТВ-каналов, ФСБ и пр. Кажется, что одного ресурса «Роскомнадзора» недостаточно, чтобы привести в действие этот механизм. Если это было решение верхнего уровня, в котором сам Жаров оказался инструментом реализации, то можно было бы ожидать более жесткого и последовательного импульса. Похоже, что консолидированной позиции в отношении «Телеграма» не было и в самих институтах власти, возможно, ввиду собственной вовлеченности ее представителей в этот ресурс.

Леонид Давыдов, политолог, автор популярного Telegram-канала «Давыдов. Индекс», замечает: «Значение Telegram относительное. Это то, что человек читает, как лично к нему обращенное послание. Это окрашивает информацию некоей сакральностью. Безусловно, чиновники читают политические каналы сами, в обзорах или их советники и помощники читают. Влияние таких каналов опосредованное, но становящееся все больше».

Как это часто бывает, скандал вокруг «Телеграма» способствовал активной раскрутке ресурса. Притом что по уровню популярности среди российских пользователей «телега» (сленговое название) находится только на четвертом месте, она стала очевидным лидером по скачиванию за последние дни. Такой успех родил даже ироничные подозрения, что весь сценарий конфликта был изначально спроектирован Дуровым в качестве громкой промоакции своего продукта.

«Ведь в итоге все пошло исключительно на пользу Telegram, и он побил все рекорды скачивания в России. Зачем привлекались федеральные СМИ, руководство РКН и даже ФСБ — совершенно непонятно и за гранью реальности. Возможно, кто-то близкий к Кремлю просто хочет купить Telegram или уже имеет в нем долю. Вот и повышал капитализацию», — строит догадки директор Института политической социологии Вячеслав Смирнов.

Менее удачно ситуация складывалась для владельца АФК «Система» Владимира Евтушенкова, который находится в титаническом противоборстве с Игорем Сечиным. В канун суда по иску «Роснефти» к «Системе» в качестве обеспечительной меры был арестован ряд активов Евтушенкова, включая крупный пакет МТС. Тональность трансляции темы в СМИ для АФК «Система» негативна, для «Роснефти» — скорее позитивна, поскольку фиксирует силовой перевес компании, относительно Кремля – нейтральна. Однако для общего понятия «инвестиционный климат» тема, безусловно рискованная, так как влияние административного ресурса здесь является, по мнению ряда опрошенных экспертов, определяющим фактором.

«Конфликт «Роснефти» и «Системы» совершенно рационален, но, чтобы его понять, надо реконструировать образ мыслей главы «Роснефти» Игоря Сечина и его логику. Я не вижу здесь никакой конспирологии. Дело в принципе ведения бизнеса «Роснефти», — говорит в нашем обзоре руководитель Фонда энергетической безопасности. — «Роснефть» не может отказаться от своих целей, иначе начнут думать, что что-то произошло, что компания дала слабину».

Одни скандалы разгораются, другие идут на убыль. Теряет свой информационный эффект история с балашихинской свалкой — мусорным Эверестом Подмосковья. Между тем здесь также можно сделать долгоиграющий вывод. На фоне экологической катастрофы сжигание отходов не выглядит критической проблемой и даже, более того, кажется социальным благом. Бенефициаром здесь становится в первую очередь «Ростех» с его проектом строительства четырех мусоросжигающих заводов в Московской области и одного в Татарстане. Кстати, миноритарным дольщиком проекта намерено стать «Роснано», так что Анатолий Чубайс при желании также мог бы оседлать этот ресурс. А экологические активисты оказались в сложном положении: при возможных протестах против таких проектов им сразу же предъявят козырь: ужас Балашихи и позицию Путина по данному вопросу.

В своем обзоре мы также ввели так называемый «индекс Путина» — отношение упоминаний имен основных ньюсмейкеров недели в СМИ по отношению к упоминанию имени президента России. Для Павла Дурова этот индекс составил 14,2%, для Игоря Сечина — 6,6%, для Владимира Евтушенкова — 1,5%.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 30 июня 2017 > № 2227157 Алексей Фирсов


Россия. ЦФО. СЗФО > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 15 мая 2017 > № 2174307 Алексей Фирсов

Рассерженные горожане: как локальные конфликты меняют общество

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Часто раздражает не само действие, а тональность и способ коммуникации. Потеря контакта с аудиторией — чувство, знакомое людям, которые работают в жанре публичных выступлений

Кем были тысячи людей, которые собрались вчера в Москве на проспекте Сахарова? Оппозицией? Как показывает наш замер, далеко не в основной своей части. Просто оппонентами реновации? Но это скользкое и чужое слово далеко не исчерпывает всей сути протеста. Скорее, участники митинга стремились опрокинуть тот порядок социальной инженерии, который превращает население в объект проектирования, ни финальные цели которого, ни средства и механизмы не понятны. «За нас все решили» — вот это сквозное настроение внутренней обиды определяет логику социального действия. Население (разумеется, не 100%, но весомая доля) чувствует себя объектом манипулирования, которое затрагивает непосредственные жизненные интересы, и на уровне коммуникаций московское правительство не может пока изменить это представление.

В последнее время исследовательская группа, созданная на базе Центра социального проектирования «Платформа», внимательно изучала феномен российских локальных конфликтов — то есть конфликтов, ограниченных местной повесткой. В массовом сознании эти конфликты часто представляются в самом общем виде: возникла общественная коллизия, некие люди вышли на митинги, власть ответила им так-то, те остались неудовлетворенными и т. п. Для социологов интересна механика протеста: кто и как организовал движение, как устроено протестное ядро (мы называем его «резонансная группа»), какие причины ведут к эскалации конфликта и его возможному выходу на федеральный уровень публичности; какие способы блокировки, сдерживания конфликтов наиболее оптимальны.

С разной степенью интенсивности в стране за последние годы были перебраны все возможные типы подобных конфликтов: связанные с жилой застройкой, экологическими проблемами, инфраструктурным строительством, памятниками культурного наследия, региональными политическими коллизиями. В последнее время эти конфликты возникают довольно часто, наслаиваясь друг на друга. Питерский Исакий, дагестанские дальнобойщики, екатеринбургский «храм на воде», московские хрущевки и геттообразная застройка Московской области — целый набор подобных кейсов формирует ощущение пузырящейся конфликтами топкой почвы, реальные процессы внутри которой еще слабо изучены. «Локальность» может казаться смягчающим понятием. Однако именно на местном уровне затрагиваются непосредственные жизненные интересы людей, и на улицы выходит не оппозиция, а население в широком смысле слова, и основной риск заключается в том, что сознание этих людей стало подвижным, вышло из-под контроля. Февральская революция в России, к примеру, началась с вполне локальной истории.

В ходе таких конфликтов появляются альтернативная общественная повестка, альтернативные лидеры, альтернативное видение социальной реальности. Если наложить карту протестной активности в регионах на карту выборов в Государственную думу 2016-го года, то мы увидим, что практически во всех зонах повышенной общественной сейсмики процент явки был крайне невысок. Область реальных интересов перестает совпадать с теми программами и декларациями, которые озвучивают представители системных институтов. Возникают как бы две социальные вселенные. На вчерашнем московском митинге вообще не было политического истеблишмента, но от этого он не утратил своей остроты. Можно утверждать, что именно локальные конфликты будут определять политический ландшафт ближайшего периода.

Характерно, что в нашем экспертном рейтинге локальных конфликтов первая тройка регионов — Москва, Петербург и Московская область — казалось бы, обладает наибольшим потенциалом для снижения напряженности за счет социальных инвестиций, политического ресурса и контролируемых медийных инструментов. Однако картина получается обратной. Здесь сказывается целый комплекс объективных и субъективных причин. Возьмем совсем субъективный фактор — тип руководителей этих регионов. Как правило, эти фигуры выглядят крайне дистантно по отношению к социальной среде своих регионов. Дело не в том, что они пришли со стороны: это не фатальная причина. Проблема в том, что они подчеркнуто сохраняют эту инаковость и в своем самовосприятии они выше своего региона, видят в нем этап политической карьеры. Регион оказывается средством собственной проекции на федеральный экран. Таким руководителям нужны мегапроекты, нужна поддержка ключевых фигур федерального истеблишмента, нужно не просто звучание, а звон колоколов. Ключевой аудиторией является уже не население региона, а несколько фигур политической элиты, вернее даже, одна фигура. Ну а недовольство на местах, так «лес рубят — щепки летят».

Все это приводит к явлению, которое я называю «потерей социальной чувствительности». Есть схема реализации проекта, которая в кабинетном варианте выглядит совершенно убедительной. Однако ее разработчикам не хватает осознания гуманитарных факторов, которые схватывают уникальность и сложность ситуации. Например, учитывают повышенную символичность некоторых объектов. Или позволяют поймать верное чувство стиля для взаимодействия с аудиторией. Ведь часто раздражает не само действие, а тональность и способ коммуникации. Потеря контакта с аудиторией — чувство, знакомое людям, которые работают в жанре публичных выступлений. Но самое плохое, что в окружении руководителя, как правило, нет фигуры, способной сообщить ему об этом сбое. Внутренние взаимодействия в управленческих структурах не предполагают реальной критики происходящего.

Приведу несколько известных примеров. Питерский Исакий. Губернатор Полтавченко, как принято считать, глубоко верующий человек, и поэтому он искренне хочет передать собор в распоряжение РПЦ. Он может принимать данные многочисленных опросов, которые указывают на высокий авторитет института церкви в обществе, а также на естественность положения вещей, при котором культовое строение принадлежит религиозной структуре. Но это слишком простая схема. Она, к примеру, не берет в расчет повышенного символизма собора для городской среды в целом. А если предмет становится символом, его нельзя просто взять и переложить с одного места на другое. Такая позиция не учитывает и менталитета городской интеллигенции, для которой грубое продавливание решений будет вести к упругому и активному сопротивлению. Не учитывает опыта городского сообщества по сопротивлению непопулярным архитектурным проектам вроде «Охта-центра». Не видит, что позитивное отношение к церкви распределено неравномерно: в кругу интеллигенции — той группы, которая задает основное поле интерпретаций, — гораздо более развит критический настрой к церковной администрации.

Похожую ситуацию мы наблюдаем в Москве. Можно привести массу аргументов в пользу реновации даже в ее изначально пещерном варианте. Но качество сообщений, которые исходили от мэрии, оказалось слабым. Какой-либо диалог на уровне человечного, а не бюрократического и не директивного языка с экспертным сообществом и населением не был выстроен. Эксперты «отомстили» своей базовой интерпретацией: реновация связана не с интересами москвичей, а с коммерческими интересами крупных застройщиков. Эта версия была стремительно подхвачена и стала доминирующей на прошедшем митинге. Мэрия совершенно не учла трудноуловимую из кабинетного пространства категорию «уклада жизни», «социальной привычки», исторических связей внутри городского пространства. И одна из наиболее типичных ошибок — не был сформирован образ будущего. Хорошо, хрущевки снесут, а что взамен? Шанхай, набор безвкусных типичных новостроек, разрушающих экологию пространства? Или что-то, отвечающее современной архитектурной стилистике? В итоге тема «Собянин превращает город в Шанхай» стала одной из ключевых в воскресных событиях.

Региональная власть часто видит свое преимущество в наличии подконтрольных медиахолдингов. Однако этот ресурс создает, скорее, ощущение защитного кокона, оболочки, которая экранирует все внешние воздействия, не пропуская их внутрь. Внутри кокона среда кажется совершенно комфортной. Она убеждает его обитателей в отсутствии рисков, в высокой степени лоялизма граждан и контроле за ситуацией. При этом она лишает навыка коммуникации в открытых системах, когда имеешь дело не с одновекторной схемой «власть — население», а со сложными переплетениями различных позиций и комбинациями различных игроков, а исход процесса не поддается точному прогнозированию. Проще говоря, власть лишается навыка публичной полемики, которая предполагает живую стилистику, проработку аргументаций и поиск внешних союзников, эстетику игры, высокую степень мобильности.

Медийная стратегия часто сводит протест к упрощенной схеме. Участники делается на две группы: провокаторы и введенная в заблуждение масса. Природа провокаторов объясняется через различные теневые факторы: хотят власти, работают на гранты, выполняют заказ неведомых олигархов, используют доверчивое население для политических задач, питают ненависть ко всему русскому, не понимают интересов прогресса и тому подобное. И дело не только в осознанном манипулировании. Представители власти часто искренне верят, что такой образ совершенно адекватен реальности. Медиа и чиновники как бы экранируют позиции друг друга. Такая модель описания оппонента, по нашему мнению, уже перестает работать, теряет свою убедительность, хотя PR-менеджеры продолжаю «продавать» ее руководству. Но лишение оппонента субъектности приводит к тому, что диалог становится невозможен, а значит, сторонам не остается ничего другого, как эскалировать ситуацию. Вообще есть два возможных подхода работы с оппонентом: инклюзивный, когда ищутся способы включения всех сторон в переговорный процесс, идет поиск компромисса и понимания, и второй — эксклюзивный, когда вторая сторона воспринимается исключительно как внешний объект, выносится за скобки и расценивается только как угроза. В российской действительности, как правило, преобладает второй подход, который лишает конфликт позитивного потенциала — через полемику, сопоставление позиций запускать мотор социальных инноваций.

Вся архитектура конфликта невозможна без третьего компонента — федерального уровня. Традиционно федеральный центр избегает сильной интеграции в местные истории, балансируя между позицией наблюдателя и арбитра. Однозначные сигналы, как правило, отсутствуют. Поэтому конфликтующие стороны, поймав редкий сигнал из Кремля, начинают схватку за его интерпретацию. Сообщения могут быть при этом совершенно невнятными. Например, что следует из утечки «Полтавченко не согласовывал с Кремлем передачу Исаакиевского собора»? Возможны разные варианты. Например, Кремль против передачи либо Кремль делегирует этот вопрос местной власти, либо простая констатация — разбирайтесь в своих проблемах сами. В истории с реновацией такое же поле догадок создала инициатива Володина по переносу второго чтения закона на более поздний срок. Но внешняя пассивность центра не всегда является нерешительностью; за ней может стоять практика управляемых конфликтов, которая позволяет тестировать и контролировать региональную власть. И, конечно, такие конфликты дают возможность удерживать недовольство на местном уровне, управлять выбросами социальной энергии.

И наконец, о том, что оптимально делать на фоне роста локальных конфликтов. Первое — разрабатывать диалоговые (инклюзивные) формы работы с оппонентами. В большинстве случаев это пойдет только на пользу авторитету местной власти и повысит ее компетентность. Второе — создавать эффективные каналы обратной связи с обществом. Нынешние, как правило, на совершенно устаревшем либо манипулятивном уровне. Третье — менять стилистику и содержание коммуникаций в сторону большей модерновости. Четвертое — расценивать локальные конфликты не только через негативные стороны, но видеть позитивные моменты: формирование ответственного гражданского общества. А изменение оптики восприятия изменит и отношение к процессу в целом.

Россия. ЦФО. СЗФО > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 15 мая 2017 > № 2174307 Алексей Фирсов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter