Всего новостей: 2556515, выбрано 6 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Чубайс Анатолий в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиЭкологияХимпромСМИ, ИТОбразование, наукаЭлектроэнергетикавсе
Россия > Химпром. Образование, наука. СМИ, ИТ > rusnano.com, 11 июля 2018 > № 2674682 Анатолий Чубайс

Анатолий Чубайс впервые выступил c лекцией «Инновационная экономика — что это?»

О чем я хотел бы рассказать? Рассказать хотел бы о пяти вещах.

Во-первых, надо как-то разобраться с истоками, понятиями, категориями, даже есть целая теория вокруг этого [инновационной экономики]. Я, наверное, погружаться в нее не буду, но хотя бы что-то упомянуть просто обязан, если претендовать на целостное описание того, что такое инновационная экономика.

Во-вторых, от этой теоретической части я попробую перейти к рассказу о том, как это реально происходит, что это такое, как это делается. Когда я буду рассказывать о том, как это делается, мы увидим с вами, что здание инновационной экономики базируется на двух китах. Один из которых — это тот, кто это делает — технологический предприниматель, второй — это тот, кто инвестирует — инвестор. Поэтому, третья часть разговора, это технологический предприниматель, а четвертая часть разговора — это финансовая индустрия, которая вокруг категории инновационной экономики существует.

Последнее, о чем нельзя не сказать, это ответ на вопрос о том, где [находится] Россия в этом инновационном мире, который уже колоссальный, масштабный, бурно развивающийся. Я попробую по возможности объективно ответить на вопрос о том, где мы в этом мире находимся. Давайте начнем сначала.

Теория и этапы развития инновационной экономики

Давайте начнем с ответа на вопрос, откуда пошла инновационная экономика. Говоря об этом, правильно вспомнить несколько без преувеличения великих имен, которые создавали теорию. Первым, в моем понимании, был известный классик экономист Йозеф Шумпетер, который ввел само понятие инноваций. Disruptive innovation — очень популярный термин, сейчас часто используемый, придуман впервые в его работах, это было примерно в 1940-ые годы. Основные его работы вышли в прошлом веке, и это был стартовый шаг в этой истории. Николай Кондратьев — привожу его не только потому, что он наш отечественный ученый, а потому что, в моем понимании, сделанное им без преувеличения стало важнейшей частью мирового теоретического фундамента в этой сфере. Пожалуй, об этом стоит сказать еще пару слов.

Элвина Тоффлера не очень сейчас часто вспоминают, но это несправедливо, потому что он придумал третью волну. Я имею в виду аграрную цивилизацию, индустриальную цивилизацию и инновационную экономику, как третий шаг в этом историческом развитии.

Было бы неправильно вычеркнуть советскую часть из этого теоретического задела. В позднесоветские годы, когда советская власть стала осознавать, что НТП (научно-технический прогресс) — это не просто важнейшая часть современной жизни, но и то, в чем Советский Союз, начиная с 1970-х годов все больше и больше отставал. Что-то надо было делать. По этому поводу был создан целый Институт экономики и научно-технического прогресса, и [на его базе] крупные ученые Александр Анчишкин и Юрий Еременко, наши в некотором смысле старшие товарищи, для кого-то — учителя, много чего сделали в этой сфере. Тогда появился очень важный документ КП НТП — комплексная программа научно-технического прогресса, до 2000-го года она была (1980–2000-е гг.). Она, конечно, по понятным историческим причинам, совсем мало имела отношения к реальной жизни, но, тем не менее, это был прорыв в понимании того, что такое инновационная экономика.

Совсем недавно вышла мощная книга Уильяма Баумоля, тоже такого классика, ровно про это. Чтобы не пытаться описать вам всю эту теорию от начала до конца, я попробовал выбрать то, что мне в целом в этом теоретическом заделе кажется наиболее интересным, и то, что в нем является наиболее модным. Это совсем разные вещи, поэтому два слова про «интересное» и два слова про «модное».

Итак, про интересное — это, конечно же, Николай Кондратьев — крупнейший ученый-экономист, уничтоженный в сталинских лагерях по личному решению Иосифа Виссарионовича [Сталина], который, в моем понимании, по масштабу входит в этот ряд с теорией технологических укладов, созданной им. В рамках этой теории он описал три технологических уклада: текстильная механизация, пар железной дороги, сталь и электричество. И у него еще были ранние описания периодов нефти и автомобилестроения, конвейера. Собственно, на этом фактическая часть [исследования] закончилась, но всегда сила теории, как мне кажется, проверяется ее предсказательной силой. Работает ли она за пределами того отрезка, который описан. Вот у Кондратьева она [теория] работает.

После смерти Кондратьева появились его последователи, ученые, в том числе описавшие пятый технологический уклад — эру информатизации и телекоммуникаций, и шестой технологический уклад — нано-, биотехнологии, так он в мире называется.

Мне кажется, что это наиболее такая основательная, серьезная, фундированная работа, про которую можно было бы много говорить. Будут вопросы — с удовольствием добавлю, но мне хотелось бы, чтобы в памяти у вас осталось и имя, и то, что сделано Кондратьевым.

Но в популярной сфере про это мало, кто знает, мало кто помнит, а все сейчас любят говорить про четвертую промышленную революцию. Это, собственно говоря, то же самое, это попытка как-то этапизировать историю инноваций, но немножко с другой позиции. Придумал это профессор [Клаус] Шваб — основатель Давосского форума. Вы если в Google, наберете про четвертую промышленную революцию, найдете тысячи ссылок, в отличие от технологических укладов — самая популярная, самая хайповая теория сейчас, в моем понимании, предельно малосодержательная. Если попытаться вгрызться внутрь, понять, что же такое каждый из этих этапов, то вы быстро обнаружите, что определения «четвертой промышленной революции» не существует, а есть набросанные самые разные вещи. Наверное, надо согласиться с тем, что на таком, чисто интуитивном уровне, вот как-то все ощущают, что в конце XX-го — начале XXI-го века что-то такое начало происходить, массы каких-то новых технологических прорывов: 3D-печать, роботизация, искусственный интеллект. И правда, это хочется как-то отдельно назвать, отдельно описать, но, на мой взгляд, здесь сильно не хватает теоретической основательности, хотя повторю еще раз, это моя субъективная точка зрения.

Суть инновационной экономики

Итак, это теоретические основы всей этой истории [инновационной экономики] и какие-то базовые термины, которые в нее заложены. Теперь, как и собирался, попробую описать, дать ответ на вопрос о том, а что это такое. Прошли историческую и теоретическую часть, давайте попробуем вгрызться внутрь того, что такое инновационная экономика. Предложу вам какое-то мое собственное изобретение на этот счет, немножко доморощенное, но то, как я это дело понимаю. Попробую описать вам движение инноваций, потому что кроме понимания сути, надо понимать еще, как она от рождения проходит до зрелости, это крайне важно. Без этой динамики бессмысленно о ней говорить. Но еще и в конце даже попробуем какую-то психологически-эмоциональную связь к этому прибавить, если удастся.

Итак, суть. Если говорить про суть, надо начинать от самого начала. Давайте начнем от Адама. Вот известная классическая фреска (см. слайды 7–10). Сейчас ее правда рисуют в основном, когда одна рука прикасается к ноге Акинфеева [вратаря сборной России Игоря Акинфеева], отбившего пенальти, это тоже, наверное, уместно, но я немножко про другое хотел сказать. Я хотел сказать про инновации. В этом прикосновении, мне кажется, действительно заложен ответ на вопрос о том, в чем же суть. Она вот в чем: с одной стороны — это технологический предприниматель, а с другой стороны — это инвестор. Мне представляется, что в той точке, где они соединяются, и только тогда, когда они соединяются — собственно говоря, и рождается то, что мы называем инновацией.

В некотором смысле, на этом можно было закончить лекцию, я сказал самое главное. Все остальное будет разного рода иллюстрации. При этом на вопрос о том, кого больше всего ненавидит технологический предприниматель, правильный ответ будет «инвестор». На вопрос о том, кого больше всего ненавидит инвестор, правильный ответ будет «технологический предприниматель». Эта такая любовь и ненависть, которая вот здесь есть, но именно в этом взаимодействии и рождается что-то, или не рождается.

Инновации: рождение и развитие

Мы с вами будем анализировать тот случай, когда рождается — это суть. Дальше мы хотели разобраться с этапом, как это появляется. У нас есть с вами источник финансирования — инвестор, есть сама инновация, есть технологический предприниматель. Какие стадии, как это движется, откуда это рождается, и куда эта история приходит. Давайте попробуем разложить это на несколько этапов.

С чего все начинается? Начинается, как правило, даже не с предпринимателя, а часто с ученого (у меня здесь ученый-предприниматель), с появления концепции и ее доказательства. Для этого тоже нужны деньги, поэтому какие-то источники появляются, хотя, строго говоря, грант — это не инвестиции, грант — это безвозвратные деньги, просто их подарили, и родилась концепция. Первая стадия, по классике в этой сфере — это доказательство концепции (Prove of concept), предположим, что оно произошло. Что происходит дальше? Дальше начинается следующая стадия, на следующей стадии вместо одного предпринимателя появляется, как правило, несколько человек, какая-то команда сумасшедших, которая дальше точно требует новых денег, это может быть опять же грант, а могут быть бизнес-ангелы.

Бизнес-ангелы — это специальный вид инвестора, которые на очень-очень ранней стадии, когда все непонятно, все сомнительно, берет и дает деньги. По этому поводу есть концепция трех F: friends, family and fools — друзья, семья и дураки — три категории инвесторов, которые на этой стадии готовы дать деньги, поверив, что из этого что-то произойдет. Так вот, если все правильно и получилось, то результатом этого этапа является доказательство работоспособности продукта. То есть они должны что-то изготовить, что-то сделать физически. Появился этот продукт, и он должен демонстрировать те свойства, которые в концепции ему были предписаны. Предположим, что это произошло, что и вторая стадия свершилась, все срослось.

Тогда начинается третья стадия — это уже стартап и юрлицо, а это уже немножко другой разговор. Это уже профессиональный инвестор, которым, по классике, является венчурный фонд. И здесь задача этого самого стартапа за счет денег венчурного фонда, прототип, который был на предыдущей стадии, довести до стадии пригодного к продаже продукта. На этой стадии масса чего погибает, масса чего не получается. Но мы опять живем в своем предположении, что пока все срастается, пока получается.

Итак, получили в результате работы венчурного фонда и в стартапе продукт, который пригоден к массовому производству. Что дальше? Дальше опять деньги, но уже другого масштаба. И стартап — это уже не просто стартап, а это уже компания в стадии роста. Если эта следующая стадия произошла, если нашелся фонд прямых инвестиций, который проинвестировал в это расширение, то тогда удачей станет доведение этой истории до стадии продаж.

Заметьте, стадия продаж (четвертая стадия) — это первый счастливый момент с самого начала, когда деньги не вовнутрь идут, а когда деньги из компании. Это принципиальная точка, очень важная.

Отвлекусь на секунду с примером. Нас [РОСНАНО] с любовью проверяет очень много разных проверяющих организаций. Одна из проверяющих организаций, причем такая довольно благожелательная, уж не буду называть, среди набора претензий к нам, сказала: «В принципе, все у вас неплохо, много чего делаете, замечательно, много финансируете стартапов, все здорово. Но есть одна проблема: у вас из 60-ти проектов 55 — это нецелевые расходы, а нецелевые расходы, кто понимает, — это вообще статья УК РФ, до 5 лет строгого режима». Соответственно, мы встревожились, почему нецелевые расходы, как же так? Мы же все направляли на нанотехнологии, мы создали стартапы, стартапы готовят продукты к продаже. Ну как же? А нецелевые потому, что вот инструкция Минфина, подписанная чуть ли не мной лет 20 назад, в которой пункт 3.6 гласит следующее (не дословно, но по смыслу): «бюджетные субсидии и ассигнования не допускается направлять в убыточные предприятия».

А как мы с вами видим, продажи с источником дохода, появляются только лишь на четвертой стадии, причем заметьте, и это пока еще только продажи, а не окупаемость, а все, что было до этого, по определению, убыточно. Это означает, что в этом месте логика инновационная в лоб сталкивается с логикой государственной бюджетной системы, и таких примеров очень много. Тем не менее, это суть процесса. Он вот здесь еще никакой окупаемости нам не дает.

Окупаемость может быть возникнет на следующей стадии. Если у вас правильно пошли продажи, если вы правильно подняли рынок, если вы развили построенный завод, производственную мощность и так далее, и, если вы дошли до целого публичного размещения акций — IPO. Это стадия, в которой у вас может появиться окупаемость, тогда вы публичная компания, у вас все прекрасно. Надо понять, что этот счастливый путь от начала до конца усеян трупами, как правило, в переносном смысле слова. Из 10 концепций 9 не доказываются, из 10 полученных продуктов 9 не доказываются, из 10 созданных до пригодности продуктов до производства не доходят 9, из 10 начатых производить — 9 не удается довести до продаж, а из 9 начатых продавать — 9 заканчиваются отсутствием окупаемости. Вот такой веселый процесс, а вместе все называется инновационной экономикой. Это и есть стадия рождения инноваций, как они в реальной жизни выглядят.

Кстати говоря, здесь правильно будет отделить науку от инноваций, которые очень часто путают, смешивают, хотя это вещи взаимно-противоположные. Почему? У вас есть знания, у вас есть деньги. Если вы хотите из денег сделать знания — это называется наука. А если вы хотите, наоборот, из знаний сделать деньги — это будет называться ровно наоборот, инновации. В этом смысле, это два противоположных процесса, но в идеале, вы сначала тратите долго-долго деньги, чтобы получить знания, а потом в идеале, из этих знаний вы с помощью инноваций возвращаете деньги, но как вы понимаете, это все далеко не в одном процессе, далеко не все связано, в одном месте затраты, в другом — результаты. Это два разных вида деятельности, с первым [с наукой] как мы знаем, у нас в стране все хорошо было, и сейчас в некоторых сферах хорошо, я считаю, а со вторым [c инновациями] у нас все гораздо сложнее. Это совсем другая история, смешивать их тут, мне кажется, принципиально неправильно.

Как почувствовать инновации

Собственно говоря, последнее, что я хотел попытаться здесь сделать, это еще сказать про то, как это [инновации] можно почувствовать, что ощущает технологический предприниматель, который ввязался в эту историю. Напомню, как мы с вами только что разобрались, у него источника доходов нет, он начал тратить полученные от предыдущего инвестора деньги на материалы, аренду, электроэнергию, зарплату, и осуществляя эти расходы, он понимает, что у него продаж пока еще нет, ему нужно дожить до следующей стадии. Что такое следующая стадия? Следующая стадия — это «следующий инвестор», следующий раунд финансирования. Таких раундов у стартапа может быть 4, 5, 6, 7, а окупаемость появится гораздо позже. Это означает что, ввязавшись в эту историю, на каждом этапе, технологический предприниматель, он же стартапер, находится в ситуации, когда он не знает, доплывет ли он до следующего этапа или нет.

Есть такая история, под названием «подводная спелеология» (cave diving), если кто-то сталкивался, примерно представляет себе ощущения. Особенность ее состоит в том, что в пещерах часть водной поверхности все-таки выходит на воздух, а часть не выходит. И вы каждый раз, ныряя из одной ниши в другую, предполагаете, что там впереди, наверное, будет воздух, а может его и не будет. Это все хорошо с аквалангом и инструктором, мне приходилось это делать, и это такие сильные впечатления в жизни. А стартапер в этом смысле, собственно говоря, делает то, чего никто никогда до него не делал, эта та же самая подводная спелеология, только без акваланга и без инструктора. Ныряешь, наверное, там, в конце все-таки будет воздух, а может быть и нет, я этого не знаю, но пока я плыву без акваланга и без инструктора. При этом по пути мне попадаются вот такие ниши, о части из них я что-то знал, а о части из них я не имел ни малейшего представления, потому что никто и никогда здесь не был. В результате всего этого процесса, если все было правильно и хорошо, если мне еще и повезло, то в итоге я на последних остатках кислорода вынырну.

К счастью, как мы знаем, детей в Таиланде спасли всех, слава Богу — сообщение полчаса назад пришло. Это для того, чтобы почувствовать. В реальной жизни, как мы понимаем, не все [стартапы] дошли, эта такая история жесткая: невыполненные финансовые обязательства, личные неудачи и так далее. Серьезный стартапер — это человек, который хотя бы раз пять обанкротился, с таким человеком уже можно разговаривать всерьез. Без этого — это какой-то детский сад. В этом смысле, надо понимать, что при всей романтике, при всем захватывающем характере этого вида деятельности — это жесткий тяжелый настоящий труд, с большими рисками, которые потянуть могут только настоящие энтузиасты своего дела. Закончим со второй частью, в которой я хотел рассказать про этапы и про то, как это прочувствовать.

Технологический предприниматель — кто это?

Теперь, давайте погрузимся внутрь двух основных компонентов: одна из них — это технологический предприниматель, вторая — инвестор. Что такое «технологический предприниматель»? Ну предприниматель — он и в Африке предприниматель. Нет! Я считаю, что технологический предприниматель — это нечто, принципиально отличающееся от обычного предпринимателя. Чем? Традиционный предприниматель, соединяясь с инвестициями, создает традиционный продукт — честь ему и хвала! Взял и открыл ресторан, замечательно — это правда круто, это правда серьезно, и это такой вполне уважаемый вид деятельности. Но в наших условиях скажем иначе — вид деятельности, который должен стать уважаемым, и надеюсь, что станет уважаемый, но это традиционный предприниматель. А в технологическом предпринимательстве есть еще одна важнейшая компонента, которая отличает его от традиционного предпринимательства — новый продукт, новая технология.

Вы всегда должны создавать то, чего не существовало, по крайней мере в стране, а вообще по-хорошему и в мире. В этом смысле традиционный предприниматель отличается от технологического очень существенно, и это не просто отличие теоретическое. Я вижу это по своему опыту работы с коллегами, с технологическими предпринимателями, там правда другая атмосфера, другой тип людей, другая этика, другие ценности. Я попытался ответить на вопрос о том, в чем они другие. Традиционный бизнес — это, прежде всего, снижение затрат. Резать косты — это основа для любого традиционного бизнеса, в инновационной сфере главное — это новый продукт.

Я как-то был на дискуссии в Давосе, в которой выступал президент компании Microsoft, тогда еще — Билл Гейтс. В какой-то момент в ходе дискуссии участники сильно на него наехали и стали критиковать за принятую [Microsoft] программу снижения издержек. Я как-то не сразу понял, в чем криминал: «Ну да, затраты снижает, эффективность вырастает». И как-то потом уже, по ходу дискуссии, стало понятно, что в технологическом предпринимательстве «косты» — дело пятнадцатое, оно не про это, оно не про затраты. Оно про создание нового продукта, ключевая вещь здесь — это time to market, время продвижения к новому продукту. Если ты прорвался на рынок, если ты быстро успел сделать новый продукт, значит потом уже разберешься и с «костами», и со всем остальным. Это совсем другая философия, сильно отличающаяся.

Не знаю, как присутствующих, но меня учили в моем родном Инженерно-экономическом институте, что спрос рождает предложение, а в инновационной сфере, в технологической сфере часто наоборот, предложение рождает спрос. Мы не знали с вами, что у нас есть спрос на то, чтобы, взяв в руки мобильный телефон сделать вот так вот и увеличить размер картинки. Мы этого не знали, а Стив Джобс знал, знал, взял и сделал. Multi touch называется. Сейчас мы держим в руках мобильный телефон, и, если захотим сделать такой Multi touch, и он сработает — все нормально.

Это означает, что он сформировал нашу потребность, уж по крайней мере, он за нас ее угадал. Мы ее не предъявляли, мы этого не понимали. Это не потребность в еде, пище, одежде — это другого типа потребность. Она скорее идет от предпринимателя, который попадает или не попадает. Это, мне кажется, очень важное отличие. Еще одно отличие — доход традиционного предпринимательства. Я искренне считаю, что в технологическом предпринимательстве доход — это не главное. Я не знаю лично Илона Маска, хотя знаю многих его товарищей.

Новый продукт — главная мотивация

Я убежден в том, что для него вопрос о том, на каком месте в списке Forbes он окажется — вот правда, совсем не значимый вопрос. А вопрос в том, он все-таки родит Tesla, или, пройдя теперь уже четыре банкротства на волоске (последнее, как я понимаю, он прошел два месяца назад), все-таки доведет ее до окупаемости, до той самой окупаемости, которой у Tesla нет до сих пор. Главный символ инновационной экономики в мире, объем производства дошел до 500 тысяч штук [автомобилей] в год. Очевидно, посрамил все крупнейшие автомобильные концерны в мире, является символом всей инновационной экономики и так далее, и так далее — убыточная компания!

Если я правильно помню, из 16 последних кварталов — лишь один доход на все остальное. Убыток, убыток, убыток, убыток, убыток. Это специфика деятельности. Для такого человека — главное сделать, главное доказать, что эта история летает. Это мне, правда, кажется очень важным этическим отличием инновационной сферы от сферы традиционного предпринимательства.

Еще одно более хитрое отличие, которое не сразу осознал — как выглядит нормальный традиционный бизнес? Ты создал продукт, начал его продавать. Все прекрасно — у тебя есть рынок, есть продажи, бизнес растет. В какой-то момент ты продаешь бизнес и зарабатываешь свои скромные миллиарды. Все чудесно. В инновационной сфере сплошь и рядом ты еще не создал продукт, ты еще не начал его продавать, но ты способен продать бизнес. И поверьте, это не какая-то там невероятная экзотика.

Даже в нашем скромном опыте есть пример — компания Selecta, в которую мы вложили на совсем ранней стадии. Занимается уникальными технологиями — использование иммунной системы организма для защиты организма от серий заболеваний. Один из боковых эффектов — это антиникотиновая вакцина, с которой, кстати, смешная история произошла.

Отвлекусь на секунду, у нас есть такая нанопремия. Мы автору концепции, это американский ученый, дали нанопремию на нашем нанофоруме года 3–4 назад [Омид Фарокзад, Профессор Гарвардской медицинской школы, лауреат RusnanoPrize-2013]. Он индус и говорит: «Вы знаете, когда я ехал в Москву получать премию, в Россию…». А отец у него в Индии живет, какой-то, видимо простой крестьянин, соответственно спрашивает его: «Тебе за что премию дают?» Он говорит: «Я придумал вакцину от никотина». — «Да? А в чем смысл этой вакцины? Что она делает?» — «Ну как же, она приводит к тому, что мне удалось разорвать связь между рецепторами, ощущающими поступление продуктов табака в организм, и рецепторами удовольствия». А отец думает, думает и говорит: «Это значит я курю и не получаю удовольствия?» Он говорит: «Да!» — «Какой смысл в твоей вакцине? Это же какая-то дичь! Зачем мне нужна такая вакцина? Мне, наоборот, нужно, чтобы я получал удовольствие. Иди со своими вакцинами! Это все не интересно и никому не нужно».

Тем не менее, мы ему дали премию, но это я не к теме вакцин, а к теме того, что вот эта самая компания Selecta до сих пор продолжает разработку продукта, продукт находится на стадии клинических исследований (вторая стадия сейчас). Компанию мы за 3 года вывели на публичный рынок, рыночная капитализация у нее сейчас за 300 млн долларов, все вполне успешно. А живой продукт конечный, при хорошей погоде, у него появится через несколько лет. Продукта нет, а цена бизнеса за 300 млн долларов есть.

Такой истории в обычном бизнесе не может быть, а в инновационном бизнесе — сплошь и рядом. Это обычная история, мы тут ничего такого героического не совершили. Таким образом, отличие совершенно принципиального свойства, и я требую просто, чтобы мы с вами никогда не путали технологического предпринимателя и обычного предпринимателя — они сделаны из разного теста.

Как устроена индустрия прямых и венчурных инвестиций

Завершающая часть конструкции инновационной экономики — инвестор. Это важнейшая часть, не понимая которую, ничего невозможно сделать, из которой, как мне кажется, у нас как раз в стране главный провал. Дело в том, что инвестор в этом мире инновационной экономики не просто продвинулся и развился, а он превратился сегодня в целую колоссальную индустрию.

Наверное, слышали сочетание PE/VC индустрия (private equity/venture capital industry). Это индустрия, размер которой больше, чем размер банковской индустрии. В это трудно поверить и, кстати, многие специалисты наши этого не знают, но это правда. Это сложнейшая индустрия, которая развивается темпами, существенно большими, чем банковская, без которой никакой инновационной экономики не возникнет, без которой будет технологический предприниматель, но не будет инноваций. Поэтому ей стоит уделить чуть больше времени, и я несколько слов об этом скажу.

Итак, что такое эта самая PE/VC-индустрия — один вопрос. И второй вопрос — откуда она сама берет деньги? Как в нее деньги попадают, которые через нее потом попадают к инноваторам? Чем она принципиально отличается от других видов индустрии? Вот я сказал, что она больше, чем банковская. Банк дает кредит, а PE/VC индустрия дает капитал — и это вообще разные истории, совсем разные.

Да, конечно, есть пересечения. Бывают ситуации, когда инвесторам банк дает капитал, но мы все-таки пытаемся главное понять. Главное в этом состоит, банк — это кредит, а эта PE/VC- индустрия — капитал. Это, кстати, парадокс. Сразу же на Россию обратим взгляды. Наверняка, здесь присутствуют люди, которые понимают, как устроен наш финансовый мир. У нас, очевидно, в России крайне переразвита банковская индустрия, и чудовищно недоразвита индустрия PE/VC. Предоставлять кредит мы умеем. Да, можно спорить, ругаться: проценты, условия, залоги и еще 150 вопросов, но тем не менее, размер индустрии колоссален. А предоставлять капитал в стране [могут] 20–25 фондов — ни о чем. Это первая главная особенность.

Вторая главная особенность. В этой индустрии активы отделены от управления, и это настолько важно, что об этом я должен сказать еще несколько слов. Почему активы отделены от управления? Во-первых, в этой сфере всегда нужно управлять большими деньгами, и это не десятки миллионов долларов, это сотни миллионов долларов или миллиарды. Даже самый маленький венчурный фонд — 50 млн долларов (меньше просто не бывает и быть не может технологически). Итак, объем денег колоссален, и тот, кто управляет ими — он такими деньгами не обладает. Вам нужно отделить того, кто управляет от того, чем он управляет, институционально отделить. То есть сам процесс принятия инвестиционных решений нужно сделать профессиональным, это профессией стало.

Отделение активов от управления

Investment Professionals — что это такое? Это тот самый отделенный от активов управляющий, который умеет ими управлять. И, кстати, не просто умеет управлять, а у которого репутация, имя, у которого за спиной pipeline, то есть поток проектов, которые он сделал, track record и так далее. Профессионализация процесса принятия инвестиционных решений, PE/VC индустрия — важнейшая история. Мало того, вам нужно так структурировать это индустрию, чтобы риски управляющего и риски инвестора были адекватно отражены в этой индустрии, а они совершенно разные. Это сложнейшая задача в таком теоретическом отношении, которая в итоге решена совершенно блестяще. Суть ее решения — то, что называется LP и GP.

Я извиняюсь, что вас втягиваю в наши совсем экономические вещи, но буквально два слова. LP — это limited partners. LP — партнеры с ограниченной ответственностью. GP — general partners, партнеры с генеральной (общей) ответственностью. Что это означает? Это означает, что в LP инвестор ограничивает свою ответственность размером его инвестиций, а GP — ограничивает свою ответственность размерами всего своего имущества. Не справился с управлением фондов на 100 млн — квартиру продай, машину продай.

Так выстроена эта индустрия, потому что эти рискуют сотнями миллионов долларов, а этот рискует десятками тысяч долларов. Это принципиальная разница, именно поэтому вся индустрия выстроена в конструкции фондов LP/GP, ее так и называют, в литературе это можете увидеть. Ничего подобного нет ни в банковской, ни в страховой, ни в пенсионной…тут все по-другому. А вот в нашей индустрии это именно так и работает. В России мы создали с Минэкономики российский аналог PE/VC фонда — инвесттоварищество, абсолютно работоспособная история, которых сейчас десятки появляются. Итак, это мы про вторую особенность говорили — про отделение активов от управления.

Портфельный принцип для хеджирования рисков

Третья особенность — портфельный принцип. Наверняка все, даже не специалисты, много раз слышали про портфель проектов: у меня портфель такой-то, что такое портфель? Портфель — это сердцевина всей этой истории. Если бы не было портфеля — не было бы индустрии всей. Он позволяет не только серийными проектами управлять, но и риски снимать. У вас портфель проектов. То есть в фонде у вас 10–15-20–30 проектов. Вы заранее понимаете, что у вас не все проекты доживут. Вот на этом вашем судне парусном, под названием «венчурный фонд», по ходу дела точно поотрывает часть парусов, и они куда-то улетят, как мы и говорили с самого начала. Они улетят, но фонд выплывет.

Портфельный принцип — это способ хеджирования рисков. Главная особенность этой индустрии — невероятный уровень рисков, выше, чем инвестиции в недвижимость, в рестораны, во что хочешь, намного выше. Значит ее так должны структурировать, чтобы она умела эти риски акцептовать и адекватно хеджировать. Вот суть решения, простая и, я бы сказал, гениальная. Портфельный принцип вместе с серийным управлением — это основа выстраивания всей инвестиционной индустрии, без которых эта сфера бы просто не существовала.

Уникальная система мотивации менеджмента

Последняя, четвертая особенность — уникальная система мотивации менеджмента. Представьте себе, что у каждого из вас небольшая сумма — 100 млн долларов. Вам нужно, чтобы ею кто-то управлял, и вы по каким-то загадочным причинам считаете, что: «Давайте, я ее в венчурный фонд отдам. Мне говорят, что есть такой-то фонд, в котором есть такие-то управляющие, они толковые ребята. Они понимают, как инвестировать, они заработают». Но тогда первая мысль здравая, которая появится у вас, как у владельцев 100 млн долларов — это мысль о том, как сделать так, чтобы управляющий моими деньгами управлял ими правильно? При том, что наша нормальная мысль в этой ситуации пойдет в сторону: «Дай-ка, я его проверю раз в неделю, а дай-ка я ему заложу массу ограничений, дай-ка я устрою специальный аудит» и так далее.

А здесь мысль пошла вообще в другую сторону. Мысль, которая называется: «Дай-ка, я согласую интересы. Дай-ка, я сделаю так, чтобы у него, у управляющего моими ста миллионами долларов, интерес был такой же как у меня, чтобы он хотел того же, чего и я». Чтобы он хотел заработать деньги на этих ста миллионах. Мысль очень простая, но абсолютно фундаментальная, которая и создала всю систему мотивации менеджмента, которая базируется на двух китах.

Вот золотая формула оплаты менеджмента в этой сфере, его мотивация 2% — плата за управление и 20% — плата за успех. Что это такое в двух словах? Плата за управление, с этим просто — как бы я его не мотивировал по результату, но в текущем режиме ему нужно какую-то зарплату платить, но раз ее нужно платить, значит давайте договоримся. Есть этот самый фонд, со ста миллионами долларов, и я ему буду платить каждый год 2% от стоимости фонда. Это такой принятый в индустрии стандарт. Это и есть плата за управление, management fee. Это первая часть.

Вторая часть. За результат, за успех. За успех плата должна зависеть от того, каков успех. Что такое успех? Может быть, сложный получился фонд, сложная картинка, но на самом деле ничего сложного, если у меня сил хватит, и у вас сил хватит пройти за мыслью, она очень простая. Вот у вас есть это самый мешок с деньгами, дальше вы, как управляющий, из этого мешка с деньгами выделяете X денег на инвестиции в портфельную компанию. Проинвестировали. Удачно проинвестировали. Она подрастает.

Прошло еще какое-то время — еще подрастает, замечательно. Все прекрасно, вы продали ее и получили возврат инвестиций. И тут начинается самое главное, здесь вся сердцевина этой истории. Возвращенные удачно деньги делятся на две части. Одна часть — это тот самый X, который был в начале, то что вложено в начале — возвращается сразу же владельцам фонда и инвесторам. А то, что дополнительно заработано (дополнительный заработок) — делится в пропорции 80%/20%, 80% — туда же в фонд, а 20% — менеджерам, которые организовали весь этот процесс. Это и есть a light interest — ситуация, когда менеджмент прежде всего заинтересован в том, чтобы доход получить от этой деятельности. Фундаментальный принцип, я не знаю его в других видах финансовой индустрии. Здесь опять же в силу высочайшей рискованности индустрии — это единственная работоспособное решение, которое доказало на практике свою работоспособность.

На этом мы завершили описание того, как устроена эта индустрия. Осталось ответить на вопрос о том, откуда она сама берет деньги. От возвратов — это понятно, но должны быть еще какие-то иные источники. Ответ — да, должны.

Источники финансирования индустрии PE/VC

Таких источников по классике четыре: эндаументы, фонды фондов, семейный офис и негосударственные пенсионные фонды. Вот четыре вида финансовых института, которые, как правило, аккумулируют десятки миллиардов долларов, которые инвестируют в эту самую индустрию. Я попробовал эту теоретическую картинку наложить на нашу практическую российскую реальность. Что я увидел.

Эндаументы — вот свежие данные по всем эндаументам наших ВУЗов. «Сколтеха» — самый большой — 4,7 млрд рублей, но если вы даже сложите все эндаументы всех наших ВУЗов вместе взятых, то сразу увидите, что эта сумма в 10 раз меньше, чем эндаумент одного Кембриджа (6 мдрд евро). Вообще не летает эта история, несопоставимый объем ресурсов, который в России в этом источнике существует.

Фонды фондов — это специальный институт особого вида. Вот РОСНАНО — это фонд фондов. РВК, российская венчурная корпорация — это фонд фондов. Общий объем двух фондов — 35 млрд рублей. Это, конечно, для России крайне недостаточно.

Family office — это наш простой российский олигарх, который свои скромно заработанные 10 млрд долларов как-то расходует, нанимая для этого менеджеров. Тут есть одна коварная история. Я, как молодой инноватор, поначалу, пошел в сторону Family office, поскольку я их знаю всех, со своими ребятами говорю: «Дайте хоть 200 млн долларов, больше мне не надо. Знаете, какую офигительную нанотехнологию разовьем?». На что они мне говорят: «Ты кто?» — «Я менеджер, который берет ваши деньги, у которого будет light interest и так далее». Они говорят: «То есть ты нам заработаешь денег?» — «Да, я говорю, что я заработаю вам денег». — «А ты кто такой? Мы тебя не помним в списке Forbes», — резонно говорят они. Действительно, к сожалению, я не оказывался там никогда и явно уже не окажусь. Я говорю: «И чего?» — «Да то», — говорят они мне, — «Мы-то заработали и доказали, а ты рассказываешь, а не доказал. Иди, дорогой, Анатолий Борисович, поработай лет 20. Докажешь — потом к нам вернешься».

Это абсолютно объективная особенность, стадиальная. Наш большой бизнес только родился, он весь в первом поколении. Реальными Family office управляют не независимые менеджеры, а сами наши уважаемые бизнесмены. Они в гробу видели и меня, и всех моих коллег, которые твердят им, что они сейчас заработают. Не работает эта история.

Осталось одно — негосударственные пенсионные фонды. Вот цифра объемов. Это, как вы видите, за 3,5 трлн рублей, и это серьезно. Для справки, на сегодняшний день негосударственным пенсионным фондам запрещено размещать свои активы в инвесттовариществах.

Да, причина понятна, мы не можем рисковать пенсионной системой, сейчас в ней особенно страсти кипят. Понятно, что здесь нужно быть крайне осторожным, в этом смысле Центральный Банк прав. Я уже устал с ним ругаться, но тем не менее, я понимаю их логику, осторожность нужна. Но, о чем здесь может идти речь? Речь может идти, во-первых, не о приказе, а о разрешении, а во-вторых о разрешении не 100%, а хотя бы 5% активов [НПФ] размещать в фонды прямых и венчурных инвестиций, которые прошли соответствующую аттестацию по рискам.

Пока ничего этого нет, а это означает, что вся картинка выглядит таким образом: Family office нет, фонда фондов нет, эндаументов нет, Empire запрещены.

Опять же, в этом месте лекцию можно уже было закончить, но я все-таки ее продолжу, у меня еще кусочек остался. Но тем не менее — это реальная российская картина, на которую нужно смотреть объективно. Из всего из этого давайте перейдем к последней части.

Есть ли у России шанс?

Где мы [Россия] в мире? Я, естественно, имею в виду инновационную экономику, про которую мы с вами и говорим, на каком мы месте. Существует 150 способов измерять. Я сейчас не пытаюсь ничего доказать, просто взял мировой рейтинг конкурентоспособности. Между 41 и 51, с Маврикием, Филиппинами, Мальтой, Южной Африкой и так далее. А где правит наша индустрия, про которую я сейчас вам с пылом и с жаром рассказывал? Ее неправильно мерить в абсолютных размерах, правильно взять долю этой самой индустрии в ВВП. Посмотрите, как по долям мы соотносимся с миром. Как видите, исходя из этих цифр, мы в 8 раз меньше чем Турция, в 10 раз меньше — чем Мексика, в 20 раз — чем Китай, в 100 раз меньше, чем Израиль, и в 10 раз меньше, чем Великобритания.

Я не про абсолютный размер — это хуже, это про доли, это нормированный показатель, сопоставимый. Это, конечно, тяжелый факт, без понимания которого, невозможно сдвинуть ситуацию с мертвой точки по-настоящему. Никак и никогда. Это общая оценка.

У нас в стране есть документ, называется он «Стратегия инновационного развития России». В этом документе, как на беду, есть целый набор плановых показателей. Принят документ в 2011-ом году, и показатели там до 2020-го года. Я, со свойственной мне язвительностью, решил проверить план-факт к сегодняшнему разговору, чтобы вам рассказать об этом. Взял основные показатели из этого документа и посмотрел отчеты Росстата.

Количество ВУЗов, входящих в число двухсот ведущих университетов мира. Был один [ВУЗ] — планировали к 2020-му году четыре. Факт — в 2017-м — один. Внутренние затраты на исследования и разработки в процентах ВВП — был 1,3%, планировали 3% (это фундаментальный, важнейший, очень важный показатель), факт — 1,1%. Стабильность — наше мастерство! Коэффициент изобретательной активности, количество поданных патентных заявок на 10 тысяч человек: с 2 [в 2010 году] хотели поднять до 2,8 [к 2020 году]. Факт [в 2017 году] — героических 2. Доля организаций, осуществляющих технологические инновации: с 7,7% [в 2010 году] хотели поднять до 25% [к 2020 году]. Факт [2017 года] — 7,3%, снизили чуть-чуть. В общем, такая печальная статистика.

Международный рейтинг по индексу развития информационных технологий. Я было сначала обрадовался, потому что вижу, что факт выше плана, а потом пригляделся, понял — это же место [России] в мире. Это означает, что мы хотели перейти на 10 место [начиная с 2016 года], а мы на 45 месте. К сожалению, все то же самое. Плохо у нас дело с этим.

Инновационная экономики в России: что получилось?

Это формальные показатели, которые трудно опровергнуть, но я рискну к ним добавить неформальные качественные оценки или почти ощущения, потому что я не считаю, что все провалено, все рухнуло. Я вижу, что много чего сделано, и я попробовал сам ответить на вопрос (поделюсь сейчас с вами) о том, что, в моем понимании, сделано практически за 10 лет, потому что история инновационной экономики реально в России началась примерно с 2007–2008-го года. Что не сделано, что в плюсе, что в минусе? И на этом будем завершать.

Итак, я считаю, что тема под названием «государственный институт развития» по-настоящему важна и по-настоящему работающая. Я вижу, что происходит в Сколково, начиная от 1,5 тысяч стартапов, заканчивая «Сколтехом», одним из лучших ВУЗов в стране, гимназии прекрасные и так далее. Считаю, что это успешно развивающийся проект. РВК — наши коллеги, неплохо продвигающиеся со всеми сложностями. Фонд содействия инновациям, так называемый Фонд [Ивана] Бортника — сильный институт, вполне работающий. Про себя [РОСНАНО] не говорю.

Агентство стратегических инициатив, которое пытается, в отличие от нас, заглянуть не на 10 лет вперед, а на 25 лет вперед — тоже в правильном направлении работают, как мне кажется. Это институты развития.

За это же время в стране реально появились венчурные фонды, появились Private Equity фонды, стартапы (по моим прикидкам их уж не меньше 2,5–3 тысяч точно). Закон об инвесттовариществах — тоже очень важный документ. Создали мы на Московской бирже площадку для IPO инновационных компаний [Рынок Инноваций и Инвестиций Московской Биржи]. Я вижу явственно 10–12 регионов лидеров, которые по-настоящему продвигаются и всерьез хотят строить инновационную экономику, и много чего сделали у себя. Я вижу 5–10 лидеров ВУЗов-лидеров, которые тоже этим занимаются. Конечно, их бесконечно мало, но это все-таки они есть, и сбрасывать их со счетов было бы неправильно.

Я вижу реально возникающий кластер, по крайней мере в нашей тематике [нанотехнологии], которую мы понимаем хорошо. Я знаю, что в России не было настоящей ядерной медицины. Я знаю, что на сегодня, построенная нами в 11 регионах страны сеть позитронно-эмиссионных томографичесикх центров [«ПЭТ-Технолоджи«], которая на сегодня уже пропустила больше 60 тысяч человек — это реально работающая ранняя диагностика. А что такое ранняя диагностика в раке? Выявление на первой стадии — 80% выживает, выявление на четвертой стадии — 20%. Эта история серьезная, это жизни человеческие.

Наноэлектроника — классическая наноэлектроника начинается с топологического размера, 100 нанометров и меньше. В России не было производства электронной компонентной базы такой размерности, пока мы с Евтушенковым [АФК «Система»] не построили завод «Микрон» (ныне флагман отечественной промышленности).

Фотоника — Россия не производила оптоволокна. Сто процентов российского рынка оптоволокна, кроме спецволокна — это импорт, Corning, американцы. Построили завод в Саранске, который сейчас вытесняет американцев шаг за шагом и точно вытеснит, не сомневаюсь. Солнечная энергетика, ее в России не было, не существовало. [Теперь] она есть в России. Завод «Хевел» сегодня производит солнечную панель с КПД 22,7% — ТОП 3 в мире. Солнечных станций введено уже 460 МВт, и будем вводить дальше. Биофармацевтика — почти отсутствовавший кластер. На сегодня он возник, десятки компаний на российском рынке производят свою продукцию. Это то, что уже есть. Я рискнул и нахально рассказал.

Тут, кстати, есть ссылка на другую мою лекцию, в которой я взял на себя обязательства в следующие 10 лет построить в России новые кластеры, которых не существовало. Это наша роснановская задача: ветроэнергетика — уже в этом ни минуты не сомневаюсь, ясно понимаю, что она будет. Не просто будет [эксплуатация ветроустановок], а будет вместе с производством лопастей, производством гандол, производством башен — основных компонентов в России.

Промышленное хранение электроэнергии, развивающаяся индустрия с колоссальной перспективой, просто гигантской, которая лицо электроэнергетики изменит. Гибкая электроника — крупная прорывная тема — отдельный разговор. Завершаем строительство Российского центра гибкой электроники в Троицке. Переработка мусора в электроэнергию — большущая новая тема. Наномодифицированные материалы.

О каждом из этих направлений можно было бы рассказывать, но сейчас неуместно. Но, знаете, что для меня важно? Для меня важно, что и левая часть, и правая часть — это то, чего не было в стране, а сейчас оно есть. И точно также, как мы, оглядываясь, можем сказать о том, что уже есть, глядя вперед, мы говорим, что будет.

Инновационная экономики в России: что не получилось?

Это в плюсах, что в минусах. Минусы, к сожалению, очень и очень серьезные и очень и очень весомые. Один из главных: крупный частный бизнес не пошел в инновации. Я его хорошо знаю (крупный российский частный бизнес), я с ним много раз говорил об этом. По разным причинам, примерно понимаю по каким, этого не произошло. Государственные компании, естественно перебюрократизированы, среди них есть те, которые по-настоящему этим [инновациями] занимаются, но скорее, это вопрос персонального менталитета первого лица. Могу прямо назвать вам тех, кто по-настоящему продвигает эту историю, а есть те, кого это вообще не интересует никак, ни на миллиметр.

Академия наук, мы видим погружение ее в бои вокруг реформы. Не хочу оценивать, с плюсом или с минусом, но факт остается фактом. Она не стала драйвером инноваций.

Вся система госконтроля и та часть, про которую я сейчас рассказывал, и та часть, про которую не рассказывал, внутренне, институционально, просто с ненавистью к этому ко всему этому относится. Любой способ увидеть изъян — это то, что наверняка будет, как говорят в Америке: «С этого момента каждое ваше слово может быть использовано против вас». Здесь каждая ваша инновация может быть использована против вас, и вообще ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным. Это фундаментальный принцип, который, к сожалению, работает здесь на сто процентов.

И последнее — источники финансирования, то, про что я долго рассказывал. Системных институтов нет, а это означает, что не может быть индустрии. Могут быть отдельные успехи, могут быть отдельные прорывы, но системного результата нет.

Выводы

Итог: со всеми плюсами и минусами Россия построила базовые институты инновационной сферы, кроме финансирования, которых не было раньше. Их не существовало. Мы язык этот даже не знали, мы терминов не знали. Я не знал этих терминов, для меня это все совершенно новый мир — это. Во-первых.

Во-вторых, стратегия, принятая страной, не будет выполнена. Никаких шансов. По факту 2017-го года ясно, что к 2020-му году эту картинку переломить не удастся. Скорее тревожит даже не это, а тревожит то, что, по-моему, я первый человек в стране, а вы первые люди в стране, которые об этом услышали. Я не слышал этого ни от кого, может я в чем-то ошибся, что-то перепутал, но, правда, готовясь к разговору, я сознательно поднял эту фактуру и с вами ей делюсь, это так.

И, наконец, третье и последнее — очевидно, что для преодоления отставания нужна резкая активизация, изменение приоритета. При чем драматизм всей этой истории состоят в том, что государство одно с этим справиться не может, а без государства тоже сделать [это] невозможно.

Забудьте эти псевдолиберальные и поверхностные иллюзии о том, что инновационная экономика в мире возникает сама по себе, а не от рынка. Нет! Не возникает. Не только в Южной Корее, на Тайвани, в Китае, в Японии, она не возникает сама по себе, даже в Соединенных Штатах Америки [не возникает]. Так не бывает, и я готов это доказывать. В этом смысле она появляется только тогда, когда соединяется несоединимое, с чего я и начал сегодняшний разговор — когда соединяется государство и живой технологический предприниматель. Соединились — значит полетело, не соединились — не полетело. Мы пока еще этот Рубикон не перешли.

На этой грустной ноте (я не обещал вам очень привлекательного разговора, но обещал рассказать вам о том, что я думаю на самом деле) и завершаю, спасибо за внимание. Будут вопросы — готов ответить.

Справка

Акционерное общество «РОСНАНО» создано в марте 2011 года путем реорганизации государственной корпорации «Российская корпорация нанотехнологий». АО «РОСНАНО» содействует реализации государственной политики по развитию наноиндустрии, инвестируя напрямую и через инвестиционные фонды нанотехнологий в финансово эффективные высокотехнологичные проекты, обеспечивающие развитие новых производств на территории Российской Федерации. Основные направления инвестирования: электроника, оптоэлектроника и телекоммуникации, здравоохранение и биотехнологии, металлургия и металлообработка, энергетика, машино- и приборостроение, строительные и промышленные материалы, химия и нефтехимия. 100% акций АО «РОСНАНО» находится в собственности государства. Благодаря инвестициям РОСНАНО работает 96 предприятий и R&D центров в 37 регионах России.

Функцию управления активами АО «РОСНАНО» выполняет созданное в декабре 2013 года Общество с ограниченной ответственностью «Управляющая компания «РОСНАНО», председателем правления которого является Анатолий Чубайс.

Задачи по созданию нанотехнологической инфраструктуры и реализации образовательных программ выполняются Фондом инфраструктурных и образовательных программ, также созданным в результате реорганизации госкорпорации.

Россия > Химпром. Образование, наука. СМИ, ИТ > rusnano.com, 11 июля 2018 > № 2674682 Анатолий Чубайс


Россия > Химпром. СМИ, ИТ > rusnano.com, 17 мая 2018 > № 2665235 Анатолий Чубайс

Анатолий Чубайс: Браться нужно за необратимые проекты.

Автор: Андрей Резниченко

В 2018 году исполняется десять лет с момента образования РОСНАНО — одного из ключевых институтов технологического развития России. О том, что удалось сделать за прошедшее десятилетие, о неудачных проектах, инновационных успехах и планах на будущее в интервью ТАСС рассказал председатель правления УК «РОСНАНО» Анатолий Чубайс.

— Совсем недавно вы представляли в Государственной думе десятилетие РОСНАНО. Список проектов, которые реализует компания, обширен. Что, на ваш взгляд, удалось сделать главного за эти десять лет?

— Нашей главной задачей было и остается создание в стране наноиндустрии. Сегодня она включает в себя 95 заводов и R&D-центров в 37 российских регионах. Все это — высокотехнологичные предприятия, работающие в реальном секторе российской экономики. Выручка портфельных компаний по результатам 2017 года превысила 1,4 трлн рублей, а их экспорт составил 207 млрд рублей.

Мы впервые по итогам 2017 года выплатим государству дивиденды в размере 50% чистой прибыли по РСБУ, или около 530 млн рублей

Но мы не только научились вкладывать государственные деньги. По итогам 2017 года справедливая стоимость портфеля с учетом выходов и поступлений от проектов второй год подряд превысила накопленный объем финансирования инвестиционного портфеля. Положительная разница составила 4,6 млрд рублей. По сути, сегодня РОСНАНО — самофинансируемый инвестиционный механизм. Во второй фазе инвестиционного цикла мы планируем создавать новые фонды и инвестировать в проекты уже без дополнительной господдержки и государственных гарантий. Более того, мы впервые по итогам 2017 года выплатим государству дивиденды в размере 50% чистой прибыли по РСБУ, или около 530 млн рублей.

— Расскажите о наиболее важных проектах из тех, которые появились за прошедшее десятилетие.

— В сегменте B2B одна из самых ярких историй, что называется, «с нуля и до результата» — солнечная энергетика. Конечно, она существовала и в СССР, например в космической отрасли. Мы в свое время размышляли над тем, чтобы перетащить к нам кадры и технологии оттуда. Но оказалось, что между солнечной генерацией на Земле и в космосе вообще нет родства: особые условия эксплуатации определяют особые требования к космическим технологиям в фотовольтаике. Обратная сторона этого — слишком высокая цена.

Поэтому солнечную генерацию пришлось создавать с нуля. На первом этапе был построен завод «Хевел» в Чувашии. Мы с партнерами прошли путь от полностью импортной технологии с КПД 9% до российской гетероструктурной с аналогичным показателем 22%, которая входит в мировую тройку по эффективности. Сегодня очевидно, что солнечная энергетика как отрасль состоялась. Особый предмет гордости для нас в том, что вслед за РОСНАНО сюда пришел и независимый от нас частный бизнес. Российский предприниматель вместе с китайскими инвесторами построил в Подольске завод по производству солнечных панелей. Планирует с нами конкурировать. Ну и прекрасно!

Сегодня очевидно, что солнечная энергетика как отрасль состоялась. Особый предмет гордости для нас в том, что вслед за РОСНАНО сюда пришел и независимый от нас частный бизнес

Вторая история уже из сегмента B2C. Таких проектов у нас не очень много, но, пожалуй, самый важный — это ядерная медицина. Когда мы только подступались к этой теме, против были все: от некоторых членов совета директоров до коллег в правительстве РФ. Аргументы, особо подчеркну, были совсем не бессмысленные: медицинская и атомная культура совершенно разные, у каждой своя система разрешений и требований безопасности, а вы хотите это вместе соединить и так, чтобы еще и в бизнес превратилось. Озвучивалось все это крайне профессиональными и уважаемыми людьми. Но мы все равно вошли в эту историю, вошли вместе с частным инвестором, с которым ее разработали. Как и в случае с солнечной энергетикой, шаг номер один — технологический трансфер: к российским знаниям в медицине и производстве добавлены иностранное оборудование и технологии.

Что мы имеем на выходе? «ПЭТ-Технолоджи» — первая в России компания, реализовавшая направление ядерной медицины полного цикла: от производства радиофармпрепаратов до системы мониторинга пациентов. За четыре года открыты 11 центров в десяти регионах страны. И будем открывать новые. При этом реализована уникальная для России система авиа- и автомобильной логистики радиофармпрепаратов из производственных центров в диагностические — сразу к пациенту. Через центры прошло 65 тыс. человек, а это более 50% объема всей ПЭТ/КТ-диагностики (позитронно-эмиссионная и компьютерная томография — прим. ТАСС) в стране. Сегодня эти исследования стали золотым стандартом для онкологии.

Мы создали рынок, который через шаг предъявит спрос на оборудование. Пожалуйста, создавайте, например, отечественный циклотрон или томограф и поставляйте в живой бизнес.

— Слушаю вас и не могу не спросить: чем вам все-таки интереснее заниматься — бизнесом или технологиями?

— Технологиями. И это мой недостаток, с которым надо бороться. Но для меня понимание бизнес-модели без понимания технологического содержания почти лишено смысла. До сих пор благодарен своим институтским учителям, которые дали мне инженерно-экономическое образование. Часто нужно чертеж посмотреть, чтобы понять. Это для меня основа.

— Провальные проекты у РОСНАНО тоже были. О каких потерях и неудачах жалеете больше всего?

— Ответ однозначный — поликремний. Самый крупный провал, за которым, безусловно, стоят наши ошибки. Но мы и многому научились на этом провале.

— Но это с точки зрения бизнеса. А с точки зрения потерянных технологий?

— Готов в нашей с вами беседе впервые рассказать о том, что мне кажется крупной технологической потерей. Как вы понимаете, в отраслях, в которых мы работаем, где-то раз в 10–30 лет происходят смены технологических парадигм. Так произошло и в светотехнике: за последние десять лет человечество постепенно перешло от использования ламп накаливания, натриевых и люминесцентных ламп и прочего к применению светодиодов. Понятно почему: КПД светодиодных устройств в семь раз выше, а срок службы — в десять раз дольше традиционных.

Понятно, что в обозримом будущем до 90% мирового рынка светотехники займут светодиоды. И мы это отчетливо понимали, поэтому в 2010 году стали реализовывать технологические решения на основе полупроводниковых гетероструктур, теоретическую основу которых заложил академик Жорес Алферов. Хотели войти в рынок с большим проектом, я имею в виду компанию «Оптоган» по производству светодиодов полного цикла. И ужасно жалко, что не удалось. Но РОСНАНО все же удалось сохранить один из технологических переделов — корпусирование светодиодных устройств. Это направление мы сейчас развиваем. В собственное оправдание скажу, что параллельно с нами в России стартовало еще три подобных проекта, и ни у кого не получилось.

— Выступая в Государственной думе, вы говорили о «семенах и саженцах» — различных кластерах формирующейся наноиндустрии. В нем, к примеру, среди первых у вас указаны новые материалы и ряд других направлений, которые развиваются в стране давно. А среди «семян» — гибкая электроника, «всходящая» на рынке уже десять лет.

— «Саженцы» — это результат работы последних десяти лет. Не все эти кластеры мы создавали. Многие, как вы совершенно справедливо заметили, существовали и до нас. Это новые материалы, покрытия, ядерная медицина. Но последние десять лет все они развивались при нашем активном участии.

При этом кое-что мы действительно вырастили практически с нуля. Например, «саженец» наноэлектроника. Первый российский завод по изготовлению микросхем с топологическим размером менее 100 нанометров — это «Микрон», в котором мы были соинвесторами с долей 49%. Сегодня, после слияния с «Российской электроникой», за «Микроном» официально закрепляется статус флагмана российской наноэлектроники. Это то, чем мы можем гордиться. Другой пример — фотоника. Сегодня Россия экспортирует оптоволокно, хотя еще до 2016 года такого производства в нашей стране не существовало — весь отечественный рынок был заполнен импортом.

Горжусь и проектом по развитию ядерной медицины, много про него рассказываю. Мы сегодня, к примеру, кибернож осваиваем в Уфе. Проведено уже более 1000 операций. Уже говорил, что солнечной энергетики в России не существовало — и тут наша компания «Хевел», первый российский бизнес в этой сфере. А теперь уже можем говорить и о появлении ветроэнергетики: недавно в Ульяновске наш партнер по Фонду развития ветроэнергетики — компания «Фортум» — запустил первую ветростанцию 35 МВт мощности. Вторую, на 50 МВт, будем пускать уже в рамках нашего совместного фонда в ближайшее время.

Несколько лет назад я с гордостью показывал вам прототип гибкого планшета, к сожалению, не пошедшего в серию. Нас за это ругают, но с другой стороны, отказавшись строить завод по производству этих планшетов, мы предотвратили потери. При этом технологию не только сохранили, но и продолжаем развивать. Как это ни парадоксально, сейчас производство гибкого планшета с нашим экраном запускают получившие дотации китайцы. И они являются крупнейшим покупателем наших гибких экранов Plastic Logic. Убежден в том, что гибкая электроника как технологический кластер в ближайшие два-четыре года точно появится, и вот здесь мы уже не упустим возможности.

— Меня из «семян» больше всего интересует промышленное хранение энергии — то, чем сегодня занимается Илон Маск. Есть ли у РОСНАНО какие-то технологические проработки в этом плане?

— Это очень большой кластер, в котором на разные параметры накопления будут работать разные технологии. Очевидно, что значительную его часть займут литий-ионные аккумуляторы, которые выпускает в том числе и наш завод в Новосибирске. Мы вытащили его из кризиса. И если в 2017 году объем продаж у завода составлял 350 млн рублей, то в 2018-м ожидаем 1 млрд рублей.

А вот что за пределами литий-ионных систем? Есть у нас и необычный проект в этой области, который называется «гравитационный способ хранения электроэнергии». Когда речь идет о хранении электроэнергии в больших масштабах, базовая технология на сегодня — это гидроаккумулирующие станции. Принцип действия хорошо известен. Станция представляет собой два бассейна на верхнем и нижнем бьефе. Для покрытия дефицита электроэнергии вода сливается вниз, проходя через гидроагрегаты. А ночью, когда в энергосистеме наблюдается избыток энергии, она насосами закачивается вверх. Появилась идея вместо воды перевозить вагоны, причем по вертикали — поднимать и опускать. Несмотря на кажущуюся тривиальность, для ее реализации нужны десятки сложнейших электронных и строительных технологий. При нашей поддержке в Новосибирске была построена пилотная установка в рамках проекта «Энергозапас». Надеемся договориться со «Сколково» и построить там еще одну установку, которая будет уже предсерийной.

— Какие технологии «дочек» РОСНАНО могут выстрелить на мировом рынке, на ваш взгляд?

— Экспорт — это железобетонное доказательство жизнеспособности технологии. И наша логика такова: мы обычно стартуем в России, через шаг рассчитывая выйти на глобальные рынки. Сегодня экспорт наших проектных компаний — около 25% от объема продаж. При том что есть значительное количество продуктов, которые практически полностью идут на экспорт. Например, АО «Монокристалл» — эта компания является одним из мировых лидеров по производству сапфирового стекла.

Сегодня Россия экспортирует оптоволокно, хотя еще до 2016 года такого производства в нашей стране не существовало — весь отечественный рынок был заполнен импортом

Но бывает, что выстреливают и самые неожиданные проекты. Я уже упоминал наш проект по производству отечественного оптоволокна. Рассчитывали, что стартуем на российском рынке, где постепенно будем замещать иностранные аналоги. Однако очень быстро сложилась удивительная ситуация: объем экспорта этого предприятия достиг 90% при весьма скромной доле российского рынка. Мы видим, что уважаемые иностранные игроки на российском рынке, который для них составляет 3–5%, сознательно занизили цены и пытаются нас вытеснить. В то же время на экспортных рынках, где прием с демпингом не сработает, мы успешно конкурируем с ними. В этом смысле наш большой экспорт оптоволокна является доказательством того, что по техническим и ценовым параметрам отечественный продукт абсолютно конкурентоспособен. Мы развернули полномасштабную борьбу с их демпингом через суд ЕврАзЭС (Евразийский экономический союз — прим. ТАСС), а если понадобится — и через ВТО. Уверен, что победим и на российском рынке, научим всех играть по правилам.

— Вы отдали значительную часть жизни реформированию электроэнергетики, строили тепловые и гидроэлектростанции. А теперь говорите, что прежде всего надо развивать возобновляемые источники энергии (ВИЭ). Какой, на ваш взгляд, должна быть справедливая доля ВИЭ в энергобалансе страны к 2035 году и в целом?

— Я считаю, что России не надо ставить задачи по развитию возобновляемой энергетики на том же уровне, как в Европе, где планируют к 2020 году 20% электроэнергии вырабатывать с помощью ВИЭ. Гнаться за ними не стоит, потому что у нас есть дешевые энергоносители, являющиеся историческим преимуществом. Но здравый и разумный баланс нужен. В 2020-е годы в мире будет пройден пик потребления угля, в 2030-е годы — пик потребления нефти, в 2040-е годы — пик по потреблению газа. И если к этому моменту у нас не будет собственного энергомашиностроения в области ВИЭ, то будем зависеть от иностранных игроков так же, как сейчас зависим, к примеру, от поставок из-за рубежа медицинских томографов.

Еще раз подчеркну, что сегодня солнечная энергетика в стране есть, ветроэнергетика родилась. Нам понятно развитие ВИЭ в России до 2024 года — будет построено около 6 ГВт энергомощностей. Но выживет ли возобновляемая энергетика в России, в действительности будет определяться уже за этим временным горизонтом. Сейчас о параметрах ВИЭ в энергобалансе идет большой спор. По нашему мнению, к 2035 году этот показатель должен составлять от 5% до 8% от установленной мощности всей энергосистемы, или от 15 ГВт до 20 ГВт. Только в этом случае будет сформирован полноценный внутренний рынок, который сможет обеспечить не только самовоспроизводство всего технологического кластера возобновляемой энергетики, но и достаточный экспортный потенциал.

Альтернатива этому тоже есть. Как вы знаете, еще недавно многие европейские страны были лидерами по солнечной генерации. Однако очень быстро все производство переехало в Китай. Причина — скромный внутренний рынок. Нам бы на этих ошибках научиться.

— РОСНАНО — значительная часть вашей профессиональной жизни. Хорошо видно, что эта машина едет уже сама по себе. Развитие нанотехнологий — финальная точка приложения ваших, кажется, бесконечных сил? Или все-таки вы хотели бы заняться реформой нового направления, к примеру космической отрасли?

Бессмысленно заниматься проектами, которые ты блестяще сделаешь, триумфально расскажешь, а через три года их не существует

— У меня есть такой принцип: браться нужно только за необратимые проекты. Бессмысленно заниматься проектами, которые ты блестяще сделаешь, триумфально расскажешь, а через три года его не существует. В этом смысле мне кажется, что реформа РАО ЕЭС — это необратимый проект. И хотя не все получилось из того, что хотели, но возврат к модели энергетической монополии сегодня уже невозможен. Рынок электроэнергии в стране создан, и фундаментальный принцип отделения конкурентного от монопольного соблюден. Именно это и стало основой для колоссального инвестиционного рывка. Построено более 30 тыс. МВт новых мощностей. Можете представить, что это невероятное преобразование кто-то сумеет развалить?

В этом смысле я горжусь тем, что воплощен в жизнь необратимый проект: сегодня в электроэнергетике обсуждается, как дальше двигаться, а не как вернуться назад.

Могу то же сказать и про приватизацию. Ее целью было создание в стране частной собственности. И она появилась. Нас за это ругали и еще очень долго будут ругать. Но попробуйте назад отъехать. Нет, не получится.

Воспитанный на этих результатах, я нахально считаю, что в жизни осмысленно надо браться только за такие проекты. А это — минимум десять лет. Быстрее такие задачи в стране нашего масштаба не решаются. Честно говоря, я не думаю, что для меня реально замахнуться еще на один десятилетний проект. С другой стороны, и проект РОСНАНО пока далек от завершения — из наших семян еще должны прорасти саженцы.

Россия > Химпром. СМИ, ИТ > rusnano.com, 17 мая 2018 > № 2665235 Анатолий Чубайс


Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ. Медицина > bfm.ru, 29 марта 2018 > № 2560981 Анатолий Чубайс

«Роснано» планирует направить на дивиденды 50% чистой прибыли

В 2017 году налоговые отчисления проектных предприятий «Роснано» превысили вклад государства в создание корпорации. Об этом Business FM рассказал глава компании Анатолий Чубайс

«Роснано» по итогам 2017 года планирует направить на дивиденды государству 50% чистой прибыли. Об этом в интервью Business FM заявил председатель правления УК «Роснано» Анатолий Чубайс. Кроме того, он рассказал, что в прошлом году налоговые отчисления проектных компаний «Роснано» превысили объем инвестиций государства в создание самой компании. С Чубайсом беседовала Елена Марчукова.

Возможна ли выплата дивидендов компании по итогам 2017 года в пользу государства? Если да, то какую часть прибыли вы можете направить на дивиденды?

Анатолий Чубайс: У нас картина такая: ответ на этот вопрос определяется наличием или отсутствием прибыли. Причем по действовавшему до недавнего времени порядку нужна была прибыль либо по РСБУ, либо по МСФО. Если она есть, то большая из этих двух цифр является основанием для расчета прибыли. Сейчас в соответствии с законом отчитались о прибыли по РСБУ. Она у нас составила 1 млрд 57 млн рублей. Это означает, что у нас появляется основание или, наоборот, необходимость выплаты дивидендов. Мы с этим согласны. Дивиденды рассчитываются по действовавшей методике в размере 50% от этой суммы. Для нас это означает чуть больше 500 млн рублей. Соответственно, мы готовы к такой выплате. Надо, правда, уточнить, что порядок пока еще окончательно не утвержден Минфином по итогам 2017 года, но я думаю, что он останется прежним, тем более что недавно Минфин публично об этом заявлял. Это означает, что 50% от прибыли для нас — полмиллиарда, что для нас впервые в нашей истории за десять лет существования компании произойдет. Как вы понимаете, дивиденды — это не просто какие-то бумажные отчеты, это реальные перечисления реальных живых средств из «Роснано» государству.

Как вы планируете оценивать развитие инноваций? Как это измерять, какие новые показатели появились в долгосрочной стратегии «Роснано»?

Анатолий Чубайс: В долгосрочной стратегии «Роснано», прежде всего, сохранилась преемственность. Она переутверждена, и теперь уже она действует не до 2020-го, а до 2023 года. Все базовые задачи, в том числе главная задача — создание в России наноиндустрии, остались без изменения. Это очень важно. В то же время есть некоторые уточнения, в том числе показателей, о которых вы спрашиваете. Что конкретно там сделано? Самое главное состоит в том, что смещен приоритет с чисто количественных показателей на показатели качественные, показатели эффективности и показатели экспорта. Конкретно — у нас впервые появился показатель по экспорту нанопродукции. Суть его состоит в том, что рост этого экспорта должен быть выше, чем рост ненефтегазового экспорта в стране в целом. По сути дела, это означает не просто рост доли инновационной экономики в ВВП России, но еще и внутри инновационной экономики нанотехнологическая часть как наиболее продвинутая должна расти еще быстрее. Еще одно важное изменение для нас — это новая задача по привлечению инвестиций, что, как вы понимаете, в нынешней геополитической ситуации непросто, тем не менее нам не просто подтверждены старые цифры: 2020 год — 150 млрд рублей объемы привлечения, но еще дан второй сценарий, в котором объемы привлекаемых внешних инвестиций в нанотехнологии в России должен быть еще больше. Это новый для нас вызов, над которым нам придется серьезно работать.

Эта цифра в 150 млрд рублей, которую вы упомянули, касается именно внешних инвестиций или совокупно?

Анатолий Чубайс: 150 млрд рублей — это цифра объема внешних инвестиций, которые мы должны привлечь в 2020 году, притом что 150 млрд — это минимальная цифра на этот год, а максимальная цифра — 175 млрд рублей, если я правильно помню.

Какой социально-экономический эффект для государства от инвестиций «Роснано», что государство получает в итоге?

Анатолий Чубайс: Это довольно значимые вещи, как нам представляется. Прежде всего, это новые рабочие места. На сегодня их создано уже 38 тысяч. Не менее важная вещь — это финансирование сферы научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ. Хочу подчеркнуть, что речь идет не о том, что «Роснано» взяла из бюджета деньги и перечислила на НИОКР, а речь идет о том, что «Роснано» построила заводы, которые, в свою очередь, для своего развития будут финансировать, да, собственно, уже полноценно финансируют НИОКР. Только за последние четыре года построенные нами заводы профинансировали НИОКР на 38 млрд рублей. За это же время Академия наук России профинансировала их всего на 12,6 млрд рублей. Это, как нам кажется, очень важный эффект еще и с учетом того, что такие наукоемкие производства очень хорошо понимают, что им нужно заказывать. Их качество как заказчика очень высокое. Еще одна символическая для нас вещь — мы в прошедшем, 2017 году по совокупному объему налоговых отчислений построенных нами предприятий впервые превысили объем инвестиций государства в создание «Роснано» на старте. Государство внесло в наш уставный капитал 101 млрд рублей, а по итогам прошлого года у нас совокупный объем налоговых платежей наших проектных компаний больше, чем 101 млрд.

Могли бы вы назвать отрасли, в которых построены эти заводы?

Анатолий Чубайс: Давайте попробуем. Из отраслей, которые мы считаем, большая часть которых появилась заново, наиболее значимы для нас следующие: во-первых, это ядерная медицина. Отрасль, которая в крайне ограниченном виде существовала, а сегодня в десяти регионах страны функционируют диагностические центры, построенные нами. Во-вторых, это электроника и фотоника. Это целый ряд предприятий, в том числе, что очень важно, это и флагман российской индустрии в этой сфере — компания «Микрон». Дальше, это больше полутора десятков предприятий в сфере новых современных материалов. Тут спектр от теплоизоляционных материалов до углепластика, в том числе для современной боевой авиации, да теперь уже и гражданской: «Черное крыло» МС-21 — это тоже углепластик. Важное направление — это покрытие и модификация поверхности. Здесь у нас тоже полтора-два десятка новых предприятий, которые построены, которых не существовало в стране. Очень важно, что мы вместе с правительством, наконец, запустили в России большой проект по солнечной энергетике, притом что речь идет не просто о солнечных станциях, а речь идет еще и о построенных заводах, которые производят в России российскую продукцию для солнечных станций. Добавлю к этому то, что чуть больше двух недель назад в России запущена первая ветростанция. Это еще одна большая индустрия, под которую мы сейчас разворачиваем строительство заводов по производству оборудования для российской ветроэнергетики.

Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ. Медицина > bfm.ru, 29 марта 2018 > № 2560981 Анатолий Чубайс


Россия. Весь мир > Химпром. СМИ, ИТ. Госбюджет, налоги, цены > rusnano.com, 20 декабря 2017 > № 2429276 Анатолий Чубайс

Анатолий Чубайс: Россия не станет мировым лидером микроэлектроники в ближайшие 25 лет.

В декабре в Москве прошел VI Конгресс предприятий наноиндустии. Представители отрасли обсудили итоги первого десятилетия и перспективы дальнейшего развития. Председатель правления РОСНАНО Анатолий Чубайс в интервью главному редактору Business FM Илье Копелевичу рассказал о главных достижениях, а также самых больших ошибках, совершенных за десять лет, и объяснил, почему при росте наноиндустрии отечественные товары отсутствуют на потребительском рынке.

BFM: Анатолий Борисович, десятилетие — это первый важный юбилей. Особенность наноиндустрии заключается в том, что ее действительно невидно невооруженным глазом по определению, поэтому начнем с цифр. Что сделано за десять лет? Можно ли сказать, что ваша отрасль сейчас является существенным элементом экономики?

Анатолий Чубайс: По данным Росстата, объем продаж российской продукции наноиндустрии в 2016 году составил 1,6 трлн рублей. Это вполне серьезная, значимая цифра для российской экономики, ВВП которой в этом году будет порядка 85,6 трлн. Это примерно 1,8% — что-то уже видимое.

Если брать цифры по проектным компаниям РОСНАНО, то в прошлом году наша цифра — 363 млрд рублей. Это другой масштаб, но не менее важная цифра. В 2007 году проектных компаний РОСНАНО не существовало. Соответственно, 363 млрд — это то, что укладывается в нашу любимую парадигму «Не было/есть». Это вновь построенные заводы, которых у нас на сегодня уже 94.

Еще один параметр, который стоит упомянуть, — это экспорт. Здесь, что называется, не обманешь. Экспорт доказывает, что продукт по параметрам цена/качество способен конкурировать в мире. Так вот, объем экспорта в прошлом году, по данным Росстата, 290 млрд рублей, что составляет четверть всей продукции. Это хороший показатель.

Поскольку темпы роста нашего экспорта существенно превышают темпы роста у коллег в других сферах высоких технологий, мы считаем, что в следующие десять лет наноиндустрия России по объемам экспорта войдет в hi-tech в первую тройку.

BFM: Проектные компании РОСНАНО сейчас производят пятую часть объема всей продукции наноиндустрии. Правильное ли это соотношение с учетом того, что все-таки РОСНАНО было создано на государственные деньги? Вы в 2009 году говорили, что 4 млрд долларов, которые вам выделило государство, — это самая крупная государственная инвестиционная программа в области нанотехнологий. Получается, что на 80% наноиндустрия растет как бы сама, за периметром РОСНАНО.

Анатолий Чубайс: С моей точки зрения, это очень хорошее соотношение. Если бы мы находились в обратной ситуации, когда 80% наноиндустрии в России были созданы в результате государственных инвестиций, было бы плохо. Это означает, что весь этот гигантский сектор удерживается исключительно за счет госденег, что ставит вопрос о здоровье сектора в целом.

Приведу пример. Одна из сфер, которой мы активно занимаемся, — солнечная энергетика. Совместно с Виктором Вексельбергом построен завод в Чувашии. Очевидно, один из успешных проектов, 160 мегаватт мощности за счет нового продукта, разработанного в России. Мы будем сейчас его модернизировать и наращивать мощность, со 160 мегаватт перейдем на 250. Очевидно, эта технология, этот продукт получили полную российскую локализацию, обновился продуктовый ряд, базируясь на российском R&D (Research and Development, научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы — прим. Business FM), вслед за производством солнечных панелей мы пошли в массовое строительство солнечных станций.

Кто-то за нами пошел? Да. В конце этого года на полностью частные деньги в Подольске построен завод по производству солнечных панелей. Мощность, сопоставимая с нами, порядка 150 мегаватт. Повторю еще раз: к нам это не имеет никакого отношения. Мы не финансировали, не проводили экспертиз — ничего не делали.

Это для меня важнейший позитивный фактор. Вслед за нами в эту же сферу пошел частный бизнес, причем российские инвесторы вместе с китайскими, и теперь мы будем с ними конкурировать. Это доказательство того, что индустрия зрелая, она становится на ноги, и частный бизнес подкрепляет действия государства.

BFM: В одном из наших первых интервью вы сказали: я не могу быть экспертом в инновационной экономике, потому что для того, чтобы стать экспертом, надо сделать ошибки и извлечь из них опыт. Что бы вы назвали главными ошибками за десять лет?

Анатолий Чубайс: Первый пример хорошо известен. Я не раз говорил, что считаю нашей самой большой ошибкой проект под названием «Поликремний» в Усолье-Сибирское Иркутской области. Мы построили завод по производству поликремния, который в России не производился и до сих пор, кстати говоря, не производится. Когда начинали строить завод, цена поликремния на мировом рынке была $400 за тонну. Когда закончили строить, цена была $20. Удержать экономику предприятия абсолютно невозможно. Это классический пример реального провала.

Но причина даже не в падении цен, а в неграмотно выстроенной работе с мировой аналитикой. Это были 2010–2012 годы, на которые пришелся мировой кризис солнечной энергетики в целом и, соответственно, производства поликремния — базового для нее материала. Произошло это потому, что в течение двух лет Китай ввел по поликремнию мощностей больше, чем весь мир имел на 2012 год. Представление о том, что плановая экономика все рассчитала… Нет, там каждая провинция пошла вперед со своими инвестициями, настроили заводов. В результате — массовое банкротство компаний с мировыми именами в Европе, США, в Силиконовой долине. И мы провалились. Это наша очевидная ошибка.

BFM: А были провалы, которые связаны именно с неправильной научно-технической экспертизой, когда вложились в технологию, которая не дала ожидаемых результатов?

Анатолий Чубайс: Я бы привел в качестве примера «Оптоган». Как ни странно, компания не просто жива, она еще и развивается. Мы создали альянс с одним из крупнейших производителей светодиодной светотехники. Компания растет по объемам продаж, и как раз в ее будущем я практически уверен. Но если смотреть шире, то, конечно, мы не достигли цели, которую ставили и которой, кстати говоря, не достиг никто в стране.

Что произошло со светотехникой? На наших глазах весь мировой кластер светотехники за последние десять лет вошел, с моей точки зрения, в крупнейший технологический перелом, который называется «светодиоды». Большая часть светотехнических устройств, существовавших на газоразрядных лампах, на лампах накаливания, на так называемых энергосберегающих лампах и так далее, за последние десять лет замещается светодиодами. КПД в семь раз выше, срок службы — 50 тысяч часов вместо 2 тысяч.

Начался этот переход примерно десять лет назад. Мы, как и некоторые наши коллеги — не буду их называть — пошли в эту сферу. Тем более в этой области был хороший научный задел. В некотором смысле Нобелевская премия Жореса Алферова, гетероструктуры — это и есть светодиоды. Мы попытались в этом сегменте конкурировать. Не получилось ни у кого: все проекты, которые мне известны, провалились.

В чем базовая причина? Что такое производство светодиода, гетероструктура? CVD — сhemical vapour deposition, процесс ростовых установок — технологический довольно понятный, хотя и сложный, но уже хорошо известный. Все проекты, известные мне в России, включали в себя от двух до пяти ростовых установок. Это довольно много, каждая установка — это российского 10% рынка.

Очень быстро выяснилось, что конкурируем мы с условным Тайванем, где стоит 300 таких установок. Вы не можете конкурировать по костам с бизнесом, у которого серийность 300 против вашей серийности в две. Все. На этом история закончилась.

В итоге практически вся наша светотехника импортная: светодиоды либо китайские, либо Cree. Cree созданы же российской группой ученых, которая уехала на Запад. Мы не смогли удержать по экономике ростовую часть, производство самих гетероструктур светодиодов. Но мы смогли удержать часть технологического процесса — корпусирование вместе с флуоресценцией. Вот два элемента, которые у нас остались в «Оптогане», и за счет этого компания все-таки живет и развивается.

Но в целом это тяжелый для России пример. Это пример, когда крупный технологический кластер полностью переходит на радикально другую технологию. Если ты правильно вписался в такие переходы, ты прорвался на российский рынок, отталкиваясь от него, в принципе, можно и в мир идти. Но надо признать, что мы не смогли сесть на этот уходящий поезд.

BFM: Мы видим, что наноиндустрия в России растет. Мы производим новые элементы, мы производим определенные товары, как раньше говорили, группы Б, средств производства. Но масштабы серийности в других странах, о которой вы сейчас рассказали, наверное, по любому потребительскому товару аналогичны. Поэтому все попытки выйти непосредственно на наш потребительский рынок, чтобы люди увидели отечественные товары на полках магазинов, пока заканчиваются неудачей. Есть в этом что-то, уже ставшее закономерностью, с которой, может быть, надо смириться?

Анатолий Чубайс: Во-первых, хорошо известно, что большая часть наноиндустрии, которую мы с вами строим, это все-таки B2B, а не B2C, в силу того что нанотехнологии — это материал или покрытие, а их потребителем является, как правило, индустрия. И в этом смысле ничего страшного нет. Хотя нас часто критикуют: покажите, что вы сделали, в каком магазине она продается. Мы говорим: наши чипы в карте «Тройка», в биопаспортах, наша упаковка в магазине — в колбасе, сыре, майонезе. «Технониколь» отлично делает черепицу для крыш, есть уральская компания «Интерскол», которая занимается производством электроинструментов. Наверное, мы вспомним еще пять, может быть, десять. Я сейчас даже не про нанотехнологии. Но назвать российский бизнес, который бы за последние 25 лет создал бренды, тем более глобальные, а не российские, в области B2C, очень сложно.

Эта проблема имеет глубокие корни. Мы же понимаем, что B2C — это целая культура бизнеса. Это дизайн с совершенно другими требованиями, это маркетинг с другим масштабом, это обязательно телевизионная реклама с гигантскими бюджетами, это другие экономические законы, другие технологические правила.

Что у нас в историческом бэкграунде, в советский период? Хорошо известно, что у советской власти были крупномасштабные технологические достижения, их перечень известен всем. Во-первых, это космос, во-вторых, атомная бомба, атомная энергетика. А назовите мне сколь бы то ни было масштабные успешные советские потребительские продукты. Холодильник «Саратов» или «Бирюза», автомобиль «Победа»? На самом деле, был один продукт, который миром признан как советский потребительский продукт нового класса, — джип «Нива». Он считается в мире одним из первых успешных потребительских внедорожников. Но это, скорее, исключение из правил. Правило состоит в том, что не было таких продуктов. Что спрашивал советский человек, приходя в промтоварный магазин? «У вас импортное что-нибудь есть?»

Почему этого не было в советское время, понятно. Потому что вся конструкция советской экономики была заточена на то, чтобы создавать крупные проекты лишь в том случае, если заказчиком является государство. Космос, оборона — понятно. Атомная бомба — тут и говорить нечего. 75 лет не было — это серьезно: культура утеряна, а в мире она развивалась в это время. Масштаб этой раны в экономике страны таков, что за 25 лет мы ее не сумели преодолеть.

Это моя точка зрения, которая, может быть, и спорная. При этом российский частный бизнес за последние 25 лет вообще чудеса сделал, начиная крупнейшими сверхсовременными парогазовыми электростанциями и заканчивая металлургическими комбинатами; химия, нефтехимия. Сложнейшие по инженерному уровню вещи созданы частным бизнесом. А потребительские продукты пока не получаются. Видимо, это к следующему поколению.

BFM: Отсутствие товаров на полках в медийном пространстве действительно воспринимаются провалами. Что еще воспринимается как негатив, а на самом деле таковым не является?

Анатолий Чубайс: У меня есть большой «друг», зовут его Алексей Навальный. Он недавно грамотно исполнил наезд на компанию popSLATE, технично просчитав с электоральной точки зрения, что наезд на Чубайса — дело полезное, как известно, для любого политика.

BFM: Чехол Чубайса.

Анатолий Чубайс: Да. Прекрасный наезд, при том что компания давно не существует, никакого отношения к РОСНАНО не имеет. А так все очень эффектно выглядит, избиратели получили удовольствие. Если не про перепалку, а про суть дела, речь идет о большой серьезной теме, которая называется «гибкая электроника», в которой у нас есть завод Plastic Logic.

BFM: Завод-то есть у нас?

Анатолий Чубайс: Он как раз сейчас выходит на 100-процентную загрузку и сегодня является пока еще самым крупным в мире производителем гибких экранов по принадлежащей нам же технологии. Технология находится в другой нашей компании, FlexEnable. В обеих компаниях, и в той, и в другой, мы на 100% собственники.

Почему мы считаем, что эта история не является провалом? Во-первых, в отличие от случая с поликремнием, мы не стали строить российский завод, оставив уже существующее производство в Германии. У нас был готов продукт (планшет), прототип доказывал его потребительские качества, у нас была готова серийная технология, мы понимали состав оборудования, который нужен для его производства, у нас был землеотвод, и мы готовы были строить завод. Но наше решение — не будем строить. Очень правильное решение.

С точки зрения пиара — полный провал, катастрофа: как же так, Чубайс подсунул Путину планшет, а планшета нет. С точки зрения дела — абсолютно правильное решение. Не стали строить, потому что экономика не позволяла. По конструктиву, по технологиям, по производству все нормально, а по экономике он не мог конкурировать. В это время появился iPad.

Можно на это посмотреть в двух сторон. С точки зрения обывательской: как же так, планшет показал, ничего не сделал, все провалилось. А с точки зрения здравого смысла — подождите, а куда мы движемся? Я скажу, куда мы движемся. Сейчас мы, при поддержке Сергея Собянина, в Троицке полным ходом развернули строительство Российского центра гибкой электроники, РЦГЭ. В него мы в полном объеме сделаем трансфер технологий с наших же Plastic Logic и FlexEnable, к которым добавим новые современные технологии гибкой электроники. И я рассчитываю на то, что этот крупный кластер гибкой электроники, о котором уже говорят лет 15, через три-семь лет может стать абсолютно реалистичной частью новой электроники. И если мы не ошибемся в оценке технологических трендов, этот российский кластер вполне может стать одним из законодателей мировой моды.

Может ли Россия стать мировым лидером микроэлектроники в целом? Нет, не может, забудьте. Не произойдет этого в следующие 25 лет. Говорю как человек, который построил вместе с коллегами крупнейшее предприятие, флагман российской микроэлектроники — завод «Микрон» с продажами за 5 млрд. Его доля на мировом рынке — одна сотая процента. А в зарождающейся нише, которая может оказаться не нишей, а большим сектором под названием «гибкая электроника», это может оказаться вполне значимым продуктом. И когда мы для себя планируем новые нанотехнологические кластеры на следующие десять лет, которых сейчас нет, так же, как раньше не было построенных за прошедшие десять лет, мы одним из пяти новых кластеров считаем кластер под названием «гибкая электроника».

BFM: Пару лет назад в одном интервью вы нам говорили: наноиндустрия дошла до стадии, когда появились компании среднего размера с уже достаточно большим объемом выручки, с потенциально определенным уровнем стоимости. Для их дальнейшего развития нужны новые акционеры, более крупные, которых в России, тем более в 2015 году — а сейчас мало что изменилось — было очень мало. Что «Ростех», может быть, и хочет купить какие-то компании, но в одиночку кредит брать не хочет, нужен какой-то соинвестор. Актуальна ли эта проблема, является ли она неким сдерживающим фактором для роста и развития, чтобы, грубо говоря, эти люди больше думали о том, на каком рынке они будут работать, нежели о том, как выйти из бизнеса с прибылью или без?

Анатолий Чубайс: Это серьезнейшая проблема, особенно для нас. Вот мы десять лет прожили, проработали и естественным путем подошли к концу первой инвестиционной фазы, как мы ее называем, когда наши 94 завода построены, нужно из них выходить. Первое, что мы видим, — тема под названием «иностранный инвестор уничтожен», его просто нет. Сразу две трети рынка отпадает. Не будем анализировать причины. Остался российский инвестор. Какой он? Наверное, частный и государственный. Что происходит с каждой из этих групп как покупателем инновационных бизнесов? И там, и там есть серьезные проблемы. Но как-то продвигаемся, не без труда. Частный российский бизнес должен быть уже серьезным бизнесом. Мы же не стартап продаем, а компании с продажами уже от 1 млрд до 8–10 млрд.

Да, у нас есть хорошие примеры продаж. «Микрон» приобрел Евтушенков. Человек, реально флагман российской электроники, в итоге выкупает наш пакет по хорошей цене. Менее известный пример: мы построили завод по производству сверхпрочных пружин, у которых количество циклов сжатия вместо стандартного миллиона — 10 миллионов, что крайне важно для вагоностроения. Инвестор в лице Александра Несиса, которому принадлежит Тихвинский вагоностроительный завод, купил этот бизнес. Такие примеры есть, когда крупные частные российские предприниматели приобретают наши пакеты на нормальных рыночных условиях. Конечно, всегда идет тяжелый торг до крика и хрипоты. Тем не менее жизнь показывает, что это возможно.

Теперь государственные компании. Здесь на порядок сложнее. Честно скажу, похвастаться в этом направлении мы можем пока только единичным примером — это упомянутый вами «Ростех». Мы построили завод по ионоплазменному напылению на режущие кромки режущего инструмента в Ярославской области.

BFM: Один из первых, это, по-моему, буквально первое открытие реального производства.

Анатолий Чубайс: Да, это правда, один из первых. Небольшой по площадям заводик. Цех, считайте. Но мы реально успешно продали его «Сатурну», предприятию «Ростеха». Есть еще два похожих завода для госкомпаний, но гораздо более сложных, и к ним гораздо меньший интерес. Интерес, как правило, вообще не в бизнес-логике, а в какой-то совсем другой плоскости. Прямо скажем, этот сектор инвестора, покупателя инновационных бизнесов, у нас, конечно, находится в совсем зародышевой стадии. Это, к сожалению, масштабный тормоз для всей инновационной экономики.

Россия. Весь мир > Химпром. СМИ, ИТ. Госбюджет, налоги, цены > rusnano.com, 20 декабря 2017 > № 2429276 Анатолий Чубайс


Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ. Химпром > bfm.ru, 19 декабря 2017 > № 2471762 Анатолий Чубайс

Чубайс: Россия не станет мировым лидером микроэлектроники в ближайшие 25 лет

Председатель правления РОСНАНО в интервью Business FM объяснил, почему в России создаются сложнейшие по инженерному уровню технологии, но отечественных хайтек-продуктов так и нет на полках магазинов

В декабре в Москве прошел VI Конгресс предприятий наноиндустрии. Представители отрасли обсудили итоги первого десятилетия и перспективы дальнейшего развития. Председатель правления РОСНАНО Анатолий Чубайс в интервью главному редактору Business FM Илье Копелевичу рассказал о главных достижениях, а также самых больших ошибках, совершенных за десять лет, и объяснил, почему при росте наноиндустрии отечественные товары отсутствуют на потребительском рынке.

Анатолий Борисович, десятилетие — это первый важный юбилей. Особенность наноиндустрии заключается в том, что ее действительно не видно невооруженным глазом по определению, поэтому начнем с цифр. Что сделано за десять лет? Можно ли сказать, что ваша отрасль сейчас является существенным элементом экономики?

Анатолий Чубайс: По данным Росстата, объем продаж российской продукции наноиндустрии в 2016 году составил 1,6 трлн рублей. Это вполне серьезная, значимая цифра для российской экономики, ВВП которой в этом году будет порядка 85,6 трлн. Это примерно 1,8% — что-то уже видимое.

Если брать цифры по проектным компаниям РОСНАНО, то в прошлом году наша цифра — 363 млрд рублей. Это другой масштаб, но не менее важная цифра. В 2007 году проектных компаний РОСНАНО не существовало. Соответственно, 363 млрд — это то, что укладывается в нашу любимую парадигму «Не было/есть». Это вновь построенные заводы, которых у нас на сегодня уже 94.

Еще один параметр, который стоит упомянуть, — это экспорт. Здесь, что называется, не обманешь. Экспорт доказывает, что продукт по параметрам цена/качество способен конкурировать в мире. Так вот, объем экспорта в прошлом году, по данным Росстата, 290 млрд рублей, что составляет четверть всей продукции. Это хороший показатель.

Поскольку темпы роста нашего экспорта существенно превышают темпы роста у коллег в других сферах высоких технологий, мы считаем, что в следующие десять лет наноиндустрия России по объемам экспорта войдет в hi-tech в первую тройку.

Проектные компании РОСНАНО сейчас производят пятую часть объема всей продукции наноиндустрии. Правильное ли это соотношение с учетом того, что все-таки РОСНАНО было создано на государственные деньги? Вы в 2009 году говорили, что 4 млрд долларов, которые вам выделило государство, — это самая крупная государственная инвестиционная программа в области нанотехнологий. Получается, что на 80% наноиндустрия растет как бы сама, за периметром РОСНАНО.

Анатолий Чубайс: С моей точки зрения, это очень хорошее соотношение. Если бы мы находились в обратной ситуации, когда 80% наноиндустрии в России было создано в результате государственных инвестиций, было бы плохо. Это означает, что весь этот гигантский сектор удерживается исключительно за счет госденег, что ставит вопрос о здоровье сектора в целом.

Приведу пример. Одна из сфер, которой мы активно занимаемся, — солнечная энергетика. Совместно с Виктором Вексельбергом построен завод в Чувашии. Очевидно, один из успешных проектов, 160 мегаватт мощности за счет нового продукта, разработанного в России. Мы будем сейчас его модернизировать и наращивать мощность, со 160 мегаватт перейдем на 250. Очевидно, эта технология, этот продукт получили полную российскую локализацию, обновился продуктовый ряд, базируясь на российском R&D (Research and Development, научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы. — Business FM), вслед за производством солнечных панелей мы пошли в массовое строительство солнечных станций.

Кто-то за нами пошел? Да. В конце этого года на полностью частные деньги в Подольске построен завод по производству солнечных панелей. Мощность, сопоставимая с нами, порядка 150 мегаватт. Повторю еще раз: к нам это не имеет никакого отношения. Мы не финансировали, не проводили экспертиз, ничего не делали.

Это для меня важнейший позитивный фактор. Вслед за нами в эту же сферу пошел частный бизнес, причем российские инвесторы вместе с китайскими, и теперь мы будем с ними конкурировать. Это доказательство того, что индустрия зрелая, она становится на ноги, и частный бизнес подкрепляет действия государства.

В одном из наших первых интервью вы сказали: я не могу быть экспертом в инновационной экономике, потому что для того, чтобы стать экспертом, надо сделать ошибки и извлечь из них опыт. Что бы вы назвали главными ошибками за десять лет?

Анатолий Чубайс: Первый пример хорошо известен. Я не раз говорил, что считаю нашей самой большой ошибкой проект под названием «Поликремний» в Усолье-Сибирском Иркутской области. Мы построили завод по производству поликремния, который в России не производился и до сих пор, кстати говоря, не производится. Когда начинали строить завод, цена поликремния на мировом рынке была 400 долларов за тонну. Когда закончили строить, цена была 20 долларов. Удержать экономику предприятия абсолютно невозможно. Это классический пример реального провала.

Но причина даже не в падении цен, а в неграмотно выстроенной работе с мировой аналитикой. Это были 2010-2012 годы, на которые пришелся мировой кризис солнечной энергетики в целом и, соответственно, производства поликремния — базового для нее материала. Произошло это потому, что в течение двух лет Китай ввел по поликремнию мощностей больше, чем весь мир имел на 2012 год. Представление о том, что плановая экономика все рассчитала... Нет, там каждая провинция пошла вперед со своими инвестициями, настроили заводов. В результате — массовое банкротство компаний с мировыми именами в Европе, США, в Силиконовой долине. И мы провалились. Это наша очевидная ошибка.

А были провалы, которые связаны именно с неправильной научно-технической экспертизой, когда вложились в технологию, которая не дала ожидаемых результатов?

Анатолий Чубайс: Я бы привел в качестве примера «Оптоган». Как ни странно, компания не просто жива, она еще и развивается. Мы создали альянс с одним из крупнейших производителей светодиодной светотехники. Компания растет по объемам продаж, и как раз в ее будущем я практически уверен. Но если смотреть шире, то, конечно, мы не достигли цели, которую ставили и которой, кстати говоря, не достиг никто в стране.

Что произошло со светотехникой? На наших глазах весь мировой кластер светотехники за последние десять лет вошел, с моей точки зрения, в крупнейший технологический перелом, который называется «светодиоды». Большая часть светотехнических устройств, существовавших на газоразрядных лампах, на лампах накаливания, на так называемых энергосберегающих лампах и так далее, за последние десять лет замещается светодиодами. КПД в семь раз выше, срок службы — 50 тысяч часов вместо 2 тысяч.

Начался этот переход примерно десять лет назад. Мы, как и некоторые наши коллеги (не буду их называть), пошли в эту сферу. Тем более в этой области был хороший научный задел. В некотором смысле Нобелевская премия Жореса Алферова, гетероструктуры — это и есть светодиоды. Мы попытались в этом сегменте конкурировать. Не получилось ни у кого: все проекты, которые мне известны, провалились.

В чем базовая причина? Что такое производство светодиода, гетероструктура? CVD — сhemical vapour deposition, процесс ростовых установок — технологически довольно понятный, хотя и сложный, но уже хорошо известный. Все проекты, известные мне в России, включали в себя от двух до пяти ростовых установок. Это довольно много, каждая установка — это 10% российского рынка.

Очень быстро выяснилось, что конкурируем мы с условным Тайванем, где стоит 300 таких установок. Вы не можете конкурировать по костам с бизнесом, у которого серийность 300 против вашей серийности в две. Все. На этом история закончилась.

В итоге практически вся наша светотехника импортная: светодиоды либо китайские, либо Cree. Cree создана же российской группой ученых, которая уехала на Запад. Мы не смогли удержать по экономике ростовую часть, производство самих гетероструктур светодиодов. Но мы смогли удержать часть технологического процесса — корпусирование вместе с флуоресценцией. Вот два элемента, которые у нас остались в «Оптогане», и за счет этого компания все-таки живет и развивается.

Но в целом это тяжелый для России пример. Это пример, когда крупный технологический кластер полностью переходит на радикально другую технологию. Если ты правильно вписался в такие переходы, ты прорвался на российский рынок, отталкиваясь от него, в принципе, можно и в мир идти. Но надо признать, что мы не смогли сесть на этот уходящий поезд.

Мы видим, что наноиндустрия в России растет. Мы производим новые элементы, мы производим определенные товары, как раньше говорили, группы «Б», средств производства. Но масштабы серийности в других странах, о которой вы сейчас рассказали, наверное, по любому потребительскому товару аналогичны. Поэтому все попытки выйти непосредственно на наш потребительский рынок, чтобы люди увидели отечественные товары на полках магазинов, пока заканчиваются неудачей. Есть в этом что-то, уже ставшее закономерностью, с которой, может быть, надо смириться?

Анатолий Чубайс: Во-первых, хорошо известно, что большая часть наноиндустрии, которую мы с вами строим, это все-таки B2B, а не B2C в силу того, что нанотехнологии — это материал или покрытие, а их потребителем является, как правило, индустрия. И в этом смысле ничего страшного нет. Хотя нас часто критикуют: покажите, что вы сделали, в каком магазине оно продается. Мы говорим: наши чипы в карте «Тройка», в биопаспортах, наша упаковка в магазине — в колбасе, сыре, майонезе. «Технониколь» отлично делает черепицу для крыш, есть уральская компания «Интерскол», которая занимается производством электроинструментов. Наверное, мы вспомним еще пять, может быть, десять. Я сейчас даже не про нанотехнологии. Но назвать российский бизнес, который бы за последние 25 лет создал бренды, тем более глобальные, а не российские, в области B2C, очень сложно.

Эта проблема имеет глубокие корни. Мы же понимаем, что B2C — это целая культура бизнеса. Это дизайн с совершенно другими требованиями, это маркетинг с другим масштабом, это обязательно телевизионная реклама с гигантскими бюджетами, это другие экономические законы, другие технологические правила.

Что у нас в историческом бэкграунде, в советский период? Хорошо известно, что у советской власти были крупномасштабные технологические достижения, их перечень известен всем. Во-первых, это космос, во-вторых, атомная бомба, атомная энергетика. А назовите мне сколь бы то ни было масштабные успешные советские потребительские продукты. Холодильник «Саратов» или «Бирюза», автомобиль «Победа»? На самом деле был один продукт, который миром признан как советский потребительский продукт нового класса, — джип «Нива». Он считается в мире одним из первых успешных потребительских внедорожников. Но это, скорее, исключение из правил. Правило состоит в том, что не было таких продуктов. Что спрашивал советский человек, приходя в промтоварный магазин? «У вас импортное что-нибудь есть?»

Почему этого не было в советское время, понятно. Потому что вся конструкция советской экономики была заточена на то, чтобы создавать крупные проекты лишь в том случае, если заказчиком является государство. Космос, оборона — понятно. Атомная бомба — тут и говорить нечего. 75 лет не было — это серьезно: культура утеряна, а в мире она развивалась в это время. Масштаб этой раны в экономике страны таков, что за 25 лет мы ее не сумели преодолеть.

Это моя точка зрения, которая, может быть, и спорная. При этом российский частный бизнес за последние 25 лет вообще чудеса сделал, начиная с крупнейших сверхсовременных парогазовых электростанций и заканчивая металлургическими комбинатами; химия, нефтехимия. Сложнейшие по инженерному уровню вещи созданы частным бизнесом. А потребительские продукты пока не получаются. Видимо, это к следующему поколению.

Отсутствие товаров на полках в медийном пространстве действительно воспринимается как провал. Что еще воспринимается как негатив, а на самом деле таковым не является?

Анатолий Чубайс: У меня есть большой «друг», зовут его Алексей Навальный. Он недавно грамотно исполнил наезд на компанию popSLATE, технично просчитав с электоральной точки зрения, что наезд на Чубайса — дело полезное, как известно, для любого политика.

Чехол Чубайса.

Анатолий Чубайс: Да. Прекрасный наезд, притом что компания давно не существует, никакого отношения к РОСНАНО не имеет. А так все очень эффектно выглядит, избиратели получили удовольствие. Если не про перепалку, а про суть дела: речь идет о большой серьезной теме, которая называется «гибкая электроника», в которой у нас есть завод Plastic Logic.

Завод-то есть у нас?

Анатолий Чубайс: Он как раз сейчас выходит на 100-процентную загрузку и сегодня является пока еще самым крупным в мире производителем гибких экранов по принадлежащей нам же технологии. Технология находится в другой нашей компании, FlexEnable. В обеих компаниях, и в той и в другой, мы на 100% собственники.

Почему мы считаем, что эта история не является провалом? Во-первых, в отличие от случая с поликремнием, мы не стали строить российский завод, оставив уже существующее производство в Германии. У нас был готов продукт (планшет), прототип доказывал его потребительские качества, у нас была готова серийная технология, мы понимали состав оборудования, которое нужно для его производства, у нас был землеотвод, и мы готовы были строить завод. Но наше решение — не будем строить. Очень правильное решение.

С точки зрения пиара — полный провал, катастрофа: как же так, Чубайс подсунул Путину планшет, а планшета нет?! С точки зрения дела абсолютно правильное решение. Не стали строить, потому что экономика не позволяла. По конструктиву, по технологиям, по производству все нормально, а по экономике он не мог конкурировать. В это время появился iPad.

Можно на это посмотреть в двух сторон. С точки зрения обывательской: как же так, планшет показал, ничего не сделал, все провалилось?! А с точки зрения здравого смысла — подождите, а куда мы движемся? Я скажу, куда мы движемся. Сейчас мы при поддержке Сергея Собянина в Троицке полным ходом развернули строительство Российского центра гибкой электроники, РЦГЭ. В него мы в полном объеме сделаем трансфер технологий с наших же Plastic Logic и FlexEnable, к которым добавим новые современные технологии гибкой электроники. И я рассчитываю на то, что этот крупный кластер гибкой электроники, о котором уже говорят лет пятнадцать, через три-семь лет может стать абсолютно реалистичной частью новой электроники. И, если мы не ошибемся в оценке технологических трендов, этот российский кластер вполне может стать одним из законодателей мировой моды.

Может ли Россия стать мировым лидером микроэлектроники в целом? Нет, не может, забудьте. Не произойдет этого в следующие 25 лет. Говорю как человек, который построил вместе с коллегами крупнейшее предприятие, флагман российской микроэлектроники завод «Микрон» с продажами за 5 млрд. Его доля на мировом рынке — одна сотая процента. А в зарождающейся нише, которая может оказаться не нишей, а большим сектором под названием «гибкая электроника», это может оказаться вполне значимым продуктом. И, когда мы для себя планируем новые нанотехнологические кластеры на следующие десять лет, которых сейчас нет, так же, как раньше не было построенных за прошедшие десять лет, мы одним из пяти новых кластеров считаем кластер под названием «гибкая электроника».

Пару лет назад в одном интервью вы нам говорили: наноиндустрия дошла до стадии, когда появились компании среднего размера с уже достаточно большим объемом выручки, с потенциально определенным уровнем стоимости. Для их дальнейшего развития нужны новые акционеры, более крупные, которых в России, тем более в 2015 году — а сейчас мало что изменилось — было очень мало. Что «Ростех», может быть, и хочет купить какие-то компании, но в одиночку кредит брать не хочет, нужен какой-то соинвестор. Актуальна ли эта проблема, является ли она неким сдерживающим фактором для роста и развития, чтобы, грубо говоря, эти люди больше думали о том, на каком рынке они будут работать, нежели о том, как выйти из бизнеса с прибылью или без?

Анатолий Чубайс: Это серьезнейшая проблема, особенно для нас. Вот мы десять лет прожили, проработали и естественным путем подошли к концу первой инвестиционной фазы, как мы ее называем, когда наши 94 завода построены, нужно из них выходить. Первое, что мы видим, — тема под названием «иностранный инвестор уничтожен», его просто нет. Сразу две трети рынка отпадает. Не будем анализировать причины. Остался российский инвестор. Какой он? Наверное, частный и государственный. Что происходит с каждой из этих групп как покупателем инновационных бизнесов? И там и там есть серьезные проблемы. Но как-то продвигаемся, не без труда. Частный российский бизнес должен быть уже серьезным бизнесом. Мы же не стартап продаем, а компании с продажами уже от 1 млрд до 8-10 млрд.

Да, у нас есть хорошие примеры продаж. «Микрон» приобрел Евтушенков. Человек, реально флагман российской электроники, в итоге выкупает наш пакет по хорошей цене. Менее известный пример: мы построили завод по производству сверхпрочных пружин, у которых количество циклов сжатия вместо стандартного миллиона — 10 миллионов, что крайне важно для вагоностроения. Инвестор в лице Александра Несиса, которому принадлежит Тихвинский вагоностроительный завод, купил этот бизнес. Такие примеры есть, когда крупные частные российские предприниматели приобретают наши пакеты на нормальных рыночных условиях. Конечно, всегда идет тяжелый торг, до крика и хрипоты. Тем не менее жизнь показывает, что это возможно.

Теперь государственные компании. Здесь на порядок сложнее. Честно скажу, похвастаться в этом направлении мы можем пока только единичным примером — это упомянутый вами «Ростех». Мы построили завод по ионоплазменному напылению на режущие кромки режущего инструмента в Ярославской области.

Один из первых, это, по-моему, буквально первое открытие реального производства.

Анатолий Чубайс: Да, это правда, один из первых. Небольшой по площадям заводик. Цех, считайте. Но мы реально успешно продали его «Сатурну», предприятию «Ростеха». Есть еще два похожих завода для госкомпаний, но гораздо более сложных, и к ним гораздо меньший интерес. Интерес, как правило, вообще не в бизнес-логике, а в какой-то совсем другой плоскости. Прямо скажем, этот сектор инвестора, покупателя инновационных бизнесов, у нас, конечно, находится в совсем зародышевой стадии. Это, к сожалению, масштабный тормоз для всей инновационной экономики.

Илья Копелевич

Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ. Химпром > bfm.ru, 19 декабря 2017 > № 2471762 Анатолий Чубайс


Россия. Весь мир > Химпром. СМИ, ИТ. Образование, наука > rusnano.com, 24 июля 2017 > № 2265739 Анатолий Чубайс

Анатолий Чубайс о развитии «умного производства» и новых перспективных направлениях инвестиций.

Автор: Екатерина Казаченко

Вопрос формирования цифровой экономики России остро стоит на повестке дня. О важности развития этого направления неоднократно говорил президент России Владимир Путин. Цифровизация не обходит стороной и промышленное производство — эта тема стала одной из основных для прошедшего в Екатеринбурге «Иннопрома-2017».

Председатель правления УК «РОСНАНО» Анатолий Чубайс в интервью ТАСС в рамках форума рассказал о том, как корпорация развивает «умное производство» и демонстрирует другим инвесторам привлекательность новых перспективных направлений в российской экономике. Чубайс также поделился планами новых инвестиций РОСНАНО и объяснил, почему роботы не смогут полностью заменить людей.

— Основная тема этого форума — внедрение инновационных, «умных» технологий в промышленность. Как портфельные компании РОСНАНО внедряют «умные» решения в свою работу?

— Довольно большое количество современных технологий «умных» производств реально в нашей стране просто отсутствует. В этом смысле наша первая задача — сделать то, чего ранее в России не существовало.

У РОСНАНО есть примеры создания таких предприятий. Например, в российской фотонике раньше не было производства оптоволокна — мы построили завод в Саранске. В России не было возобновляемой энергетики, солнечной энергетики — завод по производству солнечных панелей «Хевел» построен, и он работает.

«Умное» производство — это производство высокоавтоматизированное и цифровое. На заводе «Хевел» высочайший уровень автоматизации производства, апгрейд оборудования, и продукция сама по себе новая. Это примеры того, как современные технологии сочетаются с современным уровнем организации производства.

— Новые технологии ведь могут стать основой для развития «умного» производства, в том числе, в других компаниях?

— Могут. РОСНАНО работает над созданием новых технологий как для других компаний, так и для себя. Например, с Владимиром Евтушенковым (основной владелец АФК «Система») мы построили завод «Микрон», который сейчас является флагманом российской электроники. Он производит электронную компонентную базу 90 нанометров, сейчас переходит на 65 нанометров. Это пример создания технологий, что называется, для себя. Но есть и технологии, которые мы разрабатываем и собираемся передавать в другие руки.

— РОСНАНО ведь продала «Системе» свою долю в производителе микрочипов «Микрон» за 8,1 млрд рублей. На что вы планируете использовать полученные деньги?

— Выход из проекта — это сердцевина бизнес-модели РОСНАНО. Мы инвестируем в новое производство, доводим его до окупаемости. Если это получилось — мы выходим из проекта и зарабатываем на этом, а производство живет без нас.

«Микрон» — именно такой пример. У них есть серьезный стратег (АФК «Система»). Мы им нужны были тогда, когда технологии еще не существовало. Хорошо помню, что, когда решение об инвестициях в этот проект еще только принималось, совет директоров был в сомнениях, реально ли построить линию производства 90 нанометров. У нас был серьезный разговор с Эльвирой Набиуллиной, которая тогда была министром экономики. По факту на сегодня производство возникло, во многом благодаря «Системе».

Если говорить о том, на что мы используем деньги от выхода из проекта, — у нас завершается первый инвестиционный цикл. Мы выходим из построенных заводов и собираемся реинвестировать в новое производство. Отличие второго инвестиционного цикла — в том, что мы будем привлекать деньги партнеров, создавая с ними новые инвестиционные фонды. На 1 января 2017 года мы привлекли почти 20 млрд рублей, думаю, что на конец года эта сумма превысит 40 млрд рублей.

В 2016 году РОСНАНО получила от выходов примерно 19 млрд рублей, по итогам этого года должно быть больше 25 млрд рублей. Эта волна выходов не закончится в 2017, она будет продолжаться примерно до 2021 года.

— Как РОСНАНО будет расставлять приоритеты в рамках нового инвестиционного цикла?

— За последние 10 лет в стране возникло шесть новых технологических кластеров: наноэлектроника, фотоника, покрытия и модификация поверхности, новые материалы, нанобиофармацевтика, ядерная медицина и солнечная энергетика. РОСНАНО активно участвовала в создании этих кластеров. Например, мы простроили завод в сфере солнечной энергетики, и сейчас говорим о продаже солнечных панелей на экспорт. А в этом году независимо от нас частные инвесторы будут вводить крупное производство солнечных панелей в городе Подольске Московской области, и они будут конкурировать с нами.

Если честно, мне кажется, что если бы мы не пошли вперед, если бы мы не построили первый завод, то частные инвесторы вряд ли бы пошли в эту сферу. Это пример того, как наши инвестиции тянут за собой инвестиции другие. Мы вместе с правительством разработали всю систему методов поддержки для развития этой сферы. Эти кластеры уже созданы, и они продолжат развиваться.

Наша первая задача — сделать то, чего ранее в России не существовало

Но появятся и новые кластеры — те, которых сегодня не существует. К ним относятся ветроэнергетика, переработка твердых бытовых отходов в электроэнергию, гибкая электроника, промышленное хранение энергии и наномодифицированные материалы. Так, ветроэнергетика появится в России уже в этом году: в Ульяновске в конце года мы вместе с Fortum вводим первый ветропарк в стране на 35 мегаватт. Одновременно с этим также в Ульяновске будем строить производство лопастей для ветростанций, а в Таганроге планируем производить башни для ветростанций.

В Ростовской области мы собираемся осуществить больше 30 млрд рублей инвестиций вместе с Fortum. А общий объем инвестиций в кластер ветроэнергетики, которую мы собираемся осуществить вместе с нашим партнером Fortum, составят около 100 млрд рублей. Но эти деньги идут на строительство ветропарков, а есть еще вопрос локализации производства. Там тоже будут серьезные инвестиции — точный объем сказать трудно, но речь идет не менее чем об 1 млрд рублей.

— Элементы для ветроустановок в перспективе тоже могут пойти на экспорт?

— Абсолютно верно. Но для этого нужно добавить один очень важный элемент — НИОКР. Первый шаг по развитию ветроэнергетики — перенос технологии из-за рубежа. В ходе тендера для поставки ветровых турбин была выбрана датская компания Vestas, которая построит в России заводы по производству комплектующих для ветроустановок. Здесь речь идет о трансфере технологий. Но чтобы от производства в России перейти к экспорту, нам, конечно, правильно будет сделать свой российский НИОКР, и мы на это всерьез рассчитываем.

Внутри совместного фонда с Fortum объемом 30 млрд рублей будет создан венчурный фонд, который будет инвестировать в стартапы. Пока точной цифры нет, но, я думаю, что из 30 млрд рублей примерно 2–3 млрд рублей будет направлено в этот венчурный фонд. Он будет формировать перечень стартапов небольшого объема с инвестициями от 50 до 100 млн рублей. Это небольшие компании, например, смогут предложить нам новый материал композитный для лопастей ветростанций. Отбор будет проводиться и в России, и за рубежом, но в приоритете будут российские проекты. Если эти стартапы докажут свою работоспособность для ветроэнергетики — из них потенциально могут вырасти крупные производства.

— Помимо фонда по ветроэнергетике с Fortum, какие еще фонды РОСНАНО будут действовать в рамках второго инвестиционного цикла?

— У нас уже на сегодня четыре живых новых фонда есть, и, я надеюсь, что до конца года еще два появятся. Один из существующих фондов — это фонд CIRTech совместно с партнерами из Китая. Фонд создан с Tsinghua Holdings Co., Ltd., государственной корпорацией, финансируемой университетом Цинхуа. С точки зрения географии этот фонд российско-китайско-израильский: мы мониторим израильские высокотехнологичные компании венчурной стадии и отбираем те, которые осмысленно переводить в промышленную технологию с потенциалом роста на рынках Китая или России. У этого фонда есть первые четыре инвестиции.

Другой фонд, из возникших в прошлом году, — это фонд с АФК «Система», который работает в микроэлектронике, хайтеке. В рамках этого фонда проанализировано более 10 проектов, пока еще ни один не отобран, но задел хороший — точно что-нибудь подберем. В прошлом году создали, в этом году начнем инвестировать. Третий фонд из существующих — это фонд с одной из китайских провинций. В этом году появился инвестфонд по ветроэнергетике вместе с Fortum, о котором мы говорили ранее.

Если говорить о новых фондах — мы на хорошей стадии работы по новому фонду с «Ростехом» для преобразования бытовых отходов. Там хорошая стадия задела, мы завершаем переговоры. Надеемся, что у нас появится инвесттоварищество. Также мы рассчитываем в августе-сентябре подписать юридически обязывающее соглашение о создании фонда с партнерами из Ирана. Он будет ориентирован на хайтек и нанотехнологии, сейчас обсуждение находится в завершающей стадии, но пока еще точка не поставлена.

— В рамках инвестфондов планирует ли РОСНАНО после выхода из «Микрона» инвестировать в другие компании в сфере микроэлектроники?

— В технологическом фокусе фондов есть и микроэлектроника. Но мы вряд ли пойдем на новые масштабные инвестиции уровня «Микрона». Скорее мы будем инвестировать в какие-то нишевые продукты, в том числе основанные на наших собственных заделах. В микроэлектронике у нас их целый ряд, и мы считаем их очень интересными: например, магниторезистивная память и соответствующие сенсоры, безмасочная литография. Есть часть технологий в современной наноэлектронике, которая нам крайне интересна и которой мы всерьез занимаемся. В новых фондах вполне возможны инвестиции туда же.

— А есть у какого-то из этих фондов ориентир на биотехнологии?

— У нас нет специального технологического фокуса именно на биотехе. Но, поскольку есть фармацевтика, то, возможно, мы где-то и зацепим это направление.

— РОСНАНО планирует выходить из компании «Нанолек». Сколько от этого может получить РОСНАНО?

— «Нанолек» — это крупный и безусловно успешный проект. У него в продуктовой линейке есть и биотех тоже. Это один из самых значимых инвестиционных проектов не только для Кировской области, но и в целом для российской фармацевтики. Компания очень хорошо движется по вакцинам, выстроено партнерство с крупнейшими зарубежными фармацевтическими компаниями. Мы пока еще не приняли решение о выходе, но, если смотреть по степени зрелости проекта, по тому, что делает команда Владимира Христенко, движение идет в правильном направлении, и я уверен, что это будет один из лидеров российской фармацевтики. Именно поэтому нам нужно из него осмысленно выходить. Я бы не стал пока говорить ни о сроках, ни о сумме.

— Другая портфельная компания РОСНАНО — «Новамедика» — получила одобрение Минпромторга на подписание специального инвестконтракта. Каковы будут параметры этого контракта?

— Подписание специнвестконтракта — это довольно сложная процедура: этим вопросом занимается Межведомственная комиссия во главе с Минпромторгом. Сейчас работа над этим контрактом идет, конкретные параметры еще уточняются. В этом проекте у нас серьезные партнеры: одна из самых авторитетных в США инновационных фармкомпаний Domain, а также Pfizer — компания №1 в мире. Со стороны Минпромторга уже есть поддержка, я думаю, что мы этот контакт подпишем.

— Многие эксперты говорят о том, что в будущем роботы заменят людей в результате процесса автоматизации, и это приведет к сильному росту безработицы. Что вы думаете по этому поводу?

— Действительно эта тема обсуждается очень активно. Я слышал, что рабочих мест в мире сейчас где-то 2 миллиарда, а количество роботов в мире, если я правильно помню, 2 миллиона. Таким образом соотношение 1 к 1000, но о перспективах замены людей роботами все равно говорят.

Я не согласен с такими катастрофическими прогнозами. Есть прогноз, что 40% рабочих мест США к 2030 году будет заменено роботами. Но здесь нужно учитывать несколько факторов.

Во-первых, нужно произвести роботов. На сегодняшний день индустрия по производству роботов только зарождается. И она сама по себе потребует рабочей силы, причем не только на конечной стадии производства, но и по всему технологическому циклу, начиная с НИОКРа. В основе роботехники всегда лежит мехатроника, а здесь очень много чего нужно продвигать — не только в виде производства, но и в виде разработок. Поэтому широкое распространение роботизации потянет за собой целую индустрию по производству роботов.

Во-вторых, мир стоит в шаге от появления абсолютно новых видов занятости, которых раньше не существовало. Сегодня эксперты не очень видят эти направления. Появление новых рабочих мест мы будем наблюдать не в производстве, эта занятость будет связана с человеческим фактором.

— В каких сферах будут возникать эти новые рабочие места?

— Один из примеров — это новая колоссальная проблема для человечества под названием ментальная инвалидность. Как мне кажется, мы в России стали что-то понимать про физическую инвалидность, в этой сфере начинают появляться какие-то человеческие решения (к примеру, развивается среда без барьеров). Меняется и отношение к физическим инвалидам, какой-то сдвиг здесь произошел. Но в отношении ментальной инвалидности мы на шаг позади. Масштабы здесь фантастические — по данным Всемирной организации здравоохранения один из 80 родившихся детей страдает аутизмом. Пока еще никто не понимает причины этих масштабов.

Что сегодня предлагает социальная сфера для этих людей? Если врачи сумели правильно поставить диагноз, то, как правило, мало что предлагается, кроме психоневрологического диспансера — а это хуже, чем тюрьма. Правильно было бы в этом случае обеспечить каждого взрослого с таким диагнозом социальной квартирой и ментором — человеком, который умеет работать с такого рода людьми, объясняет им, как включать газ, свет и так далее. Функции ментора точно не сможет выполнить никакой робот, а потребность в таких менторах колоссальная, и их нужно обучать. Однако в прогнозах занятости такие вещи не учитывают.

Есть еще один аргумент, который говорит о пользе роботизации — потенциальное сокращение рабочей недели. Количество свободного времени — это едва ли не главное богатство. И если с учетом всех факторов, о которых я сказал, интегральная потребность в рабочей силе будет снижаться, значит можно думать о сокращении рабочей недели, ничего страшного в этом нет, скорее это позитивный процесс. К тому же если у людей будет больше времени для отдыха — появятся новые рабочие места и в индустрии развлечений.

— Сооснователь Mail.ru Group Дмитрий Гришин разработал специальный закон о роботах и считает, что его принятие ускорит развитие всей отрасли. Как вы считаете, нужен ли такой закон?

— Если честно, я не знаю, что разработал господин Гришин, но о создании законов о робототехнике говорят уже давно. Мне кажется, что потребность в таком законе, безусловно, возникнет, но это не вопрос сегодняшнего дня.

Робототехника — это такая история, мода на которую идет волнами. В 1970-е годы в СССР это была невероятно модная история, было создано несколько институтов робототехники. Но в реальной жизни оказалось, что это не стало массовым.

Сейчас вторая волна, она гораздо более обоснована. Но есть такое явление в инновациях — «хайп» (то есть избыточные ожидания), не перебрать бы с этим. Закон о робототехнике будет осмысленным тогда, когда он хотя бы в небольшой степени будет обобщать имеющуюся практику. В этом смысле, наверное, такой закон нужен, но только чуть-чуть попозже, когда мы ощутим, что это за история.

Россия. Весь мир > Химпром. СМИ, ИТ. Образование, наука > rusnano.com, 24 июля 2017 > № 2265739 Анатолий Чубайс


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter