Всего новостей: 2555791, выбрано 8 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Эко Умберто в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТвсе
Эко Умберто в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТвсе
Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 20 февраля 2017 > № 2080439 Умберто Эко

Обретенный Эко

Беседа Ливио Дзанетти с Умберто Эко

Рита Чирио (Rita Cirio), L'Espresso, Италия

Конец 1990-х годов. Издатель Карло Караччоло (Carlo Caracciolo) убедил Ливио Дзанетти, который до тех пор продолжал работать в Rai, но уже оставил пост сначала директора радиостанции GR1, потом объединенной редакции GR, самой крупной радиостанции Европы, начать писать (когда и как ему вздумается) для Espresso. Кто мог это сделать лучше него? Караччоло и Дзанетти познакомились во времена Etas Kompass еще до учреждения Espresso, где Ливио потом пройдет весь путь от редактора, корреспондента, главного редактора до поста директора, который он занимал в течение 14 лет. Он превратил (и весьма успешно) это издание из газеты широкого формата в журнал малого формата. С того времени в журнале то и дело, чтобы освежить память читателя и позволить ему углубиться в материал, публиковались разрозненные записки, планы, записи разговоров отцов-основателей, Караччоло и Скальфари, с другими авторами.

Однажды Ливио отправился в Милан к Умберто Эко, самому выдающемуся автору, пользующемуся международным признанием и пишущему для Espresso уже очень давно: он публикует свои тексты в журнале с середины 1960-х годов и не скупится на критику, когда это требуется. Сидя перед окнами, выходящими на Замок Сфорца, они долго беседуют на темы, связанные с Espresso и его историей, используя их как отправной пункт для обсуждения природы и перспектив культурной (и не только) журналистики, ее различий и сходств с журналистикой остального мира, делятся пророческими предположениями. Одним словом, вы прочитаете то, из чего Ливио намеревался сделать целую главу для книги.

Но он не успел написать книгу.

Эко вспоминает об этом разговоре вскоре после смерти Ливио, он очень трепетно к нему относится: я отсылаю в Милан машинописный текст расшифровки с кассет, он вносит правки, что-то вырезает, поясняет, делая заметки своим изысканным почерком, который я знаю с тех пор, как была его ассистенткой в Политехническом музее Милана (в 1970-е годы) и помогала ему вести протокол устных экзаменов. Что касается публикации, он говорит, что у него начинается крапивница при одной только мысли о возможных купюрах или пересказах. «Или все, или ничего, положи, пожалуйста, все это в ящик под замок».

Там текст и лежит, в ящике моего письменного стола на улице По, до самого переезда журнала.

Но и я сама переезжаю. Куда же делась эта беседа? Об этом меня спрашивает и сын Ливио Оттавио, он до сих пор корит себя за то, что не смог тогда из-за учебы тоже поехать в Милан; он уже давно собирает статьи и интервью своего безвременно ушедшего отца. Зная меня, он понимает, что из уважения и любви я наверняка положила этот текст в какое-нибудь надежное место — именно чтобы спасти его от беспорядка, в котором я лишь чудом помню, где что лежит. Пару месяцев назад я получила предупреждение от компании Equitalia: я должна заплатить все штрафы, которые моя дряхлая машинка якобы собрала за 2015 год. Только вот я сдала ее на металлолом почти десять лет назад! В какой точке пространства умудрилась собрать штрафы эта колымага, которую уже давно превратили в компрессию Сезара? Где-нибудь в музее Марселя?

Я с полицейским педантизмом перерываю целый архив в поисках свидетельства о сдаче машины на металлолом. Под каким-то геологическим слоем нахожу две большие черно-белые фотографии Ливио, которые мне когда-то заботливо дала Франка Орфини, чтобы у Оттавио была память о его отце в молодости. И вот он, этот большой конверт, присланный из Милана, с Площади Кастелло на улицу По, 12, заказной почтой с сопроводительным письмом от работавшей тогда секретарем Умберто Габриэллы Чонколини.

Для любителей казусов с Equitalia я нашла также и свидетельство об уничтожении моей маленькой машинки, номер 68, от 11.01.2008, в 17:25…

Приятного чтения и воспоминаний.

Ливио Дзанетти: Ну, начну издалека: какие газеты читали у тебя дома, когда ты был ребенком?

Умберто Эко: Читали Gazzetta del Popolo, и для меня это было важно, потому что в ней было цветное приложение для детей про журналиста Пио Перкопо и Изолину Мардзаботто и других. Недавно вспомнил, что там же тогда начали публиковать воспоминания Джино Корнабо, «Разочарованного человека» Акилле Кампаниле. Из еженедельных изданий всегда были Domenica del Corriere и Corriere dei Piccoli для меня. Мама читала журналы Novella и Annabella, которые не были тогда еще похожи на современный Novella 2000, там публиковались рассказы Муры (Mura), Каролы Проспери (Carola Prosperi), Лучаны Певерелли (Luciana Peverelli).

— Что ты помнишь из Corriere dei Piccoli?

— Абсолютно все, в том числе потому, что из-за своего культа памяти я все время покупаю их на книжных развалах, а в этом году мне подарили коллекцию 1932 года, которую я читать не мог, потому что это год моего рождения. Но я прекрасно помню все рассказы, выпуски времен войны в Испании, войны в Эфиопии… Потом, уже в школе, мы обязательно покупали (по крайней мере, нам настойчиво советовали покупать) Balilla со знаменитыми пропагандистскими стишками: «Король Георг английский/Боясь вступать в войну/Министра Чурчиллоне/Зовет помочь ему…» Потом я всегда с большим интересом встречался с теми, кто покупал комиксы Avventuroso (а потом L'Uomo mascherato, Mandrake) и «Микки-Мауса». Потом мне показали Vittorioso. Я очень хотел его купить, но семья продолжала покупать Corriere dei Piccoli, потому что газету читали и взрослые, там были прекрасные стихи, рассказы разных писателей…

— «Пространство приключений»…

— Нет, это была Domenica, а не Corriere dei Piccoli… Вот тогда мы пришли к компромиссу, что я мог покупать Vittorioso, но должен был и дальше покупать Corriere dei Piccoli, что мне было только на руку, но мне никогда не разрешалось покупать «Микки-Мауса» и Avventuroso, и их я читал, обмениваясь с друзьями. Помню, как еще в послевоенные времена в лицее в пьемонтском городке Алессандрия развернулось прямо-таки религиозное противостояние между теми, кто читал Gazzetta, и теми, кто читал Stampa, они были как две футбольные команды, «Турин» и «Ювентус». По крайней мере, до тех пор, пока Gazzetta оставалась популярной газетой. Потом ее популярность пошла на спад.

— Для какого издания ты написал свою самую первую статью?

— Самую первую свою статью я написал в католический еженедельник под названием Voce alessandrina.

— На какую тему?

— Точно не помню, но это было что-то заурядное. Первая «непровинциальная» статья появилась в Ateneo, газете Туринского университета. Потом я начал писать в журналы Молодежного католического движения, которые выходили на национальном уровне. Потом в 1950-е годы замечательный Паоло Бернобини (Paolo Bernobini, итальянский поэт, журналист — прим. пер.) пригласил меня работать в ABC. Тогда, мне кажется, им руководил Гаэтано Бальдаччи (Gaetano Baldacci).

— А твое знакомство с Espresso?

— Сначала я познакомился с ним как читатель. В роли читателя я присутствовал при его появлении на свет, я работал на телевидении, и там везде говорили об этом еженедельнике, который должен был стать чем-то совершенно новым, наследником Mondo. Далее в 1965 году Эудженио Скальфари (Eugenio Scalfari, итальянский журналист, писатель, политик. Один из основателей еженедельника Espresso, основатель газеты Repubblica — прим. пер.), проездом оказавшийся в Милане, захотел со мной встретиться и предложил мне вести еженедельную рубрику рецензий.

— Ты помнишь свою первую статью в Espresso?

— Тогда это был еще широкоформатный Espresso, в центре была большая статья Паоло Милано (Paolo Milano), потом Витторио Сальтини (Vittorio Saltini, итальянский литературный критик, писатель — прим. пер.), помню еще, что Скальфари говорил о «маленьком греческом храме»: две маленькие колонки по бокам, одна, допустим, на общественно-политические темы, одна литературная, а я писал рецензии на книги. Я спорил со Скальфари, он мне говорит: ты все время пишешь рецензии на Леви-Стросса и других никому не известных людей, не забывай, что нас пока что покупают юристы с юга страны, последователи Кроче (итальянский философ, историк, политик, писатель, литературный критик. Главный идеолог либерализма в Италии в XX веке, представитель неоидеализма — прим. пер.), которые всего этого не понимают. Я ему говорил: нет, теперь вас покупают дети юристов с юга, которые уже не являются последователями Кроче».

— Да, это вы познакомили всех со структурализмом, но я помню и первые страницы цветного Espresso, помню статью, где говорилось «между реками Бормидой и Танаро…»

— Про Бормиду и Танаро — это еще была статья в колонке. А в Espresso мне дали…

— … полноценную страницу, и я ее курировал.

— Символом этой страницы стал значок радиации. Я начал ездить как корреспондент в Америку, рассказывал о том, что такое хиппи, психоделическое искусство, МакЛюэн и тому подобное. Потом я начал там вести разные серии рубрик, потом тематические номера, как раз вместе с тобой. Это были уникальные, хорошо сделанные номера, я знаю людей, которые до сих пор их хранят…

— Там было по 20-30 машинописных листов, сегодня это сопоставимо с книгами.

— А потом наступил период малоформатного Espresso…

— Помню, как меня поразил текст, где ты говорил, что человек, родившийся в Алессандрии, даже будучи по уши влюблен, не может сказать: «Я тебя люблю». Я сказал себе: интересно, почему бы это человек из Алессандрии…

— По той же причине, по которой он не использует форму отдаленного прошедшего времени, в противном случае все бы приняли его гомосексуалиста.

— Но на Сицилии отдаленное прошедшее используют даже гетеросексуалы…

— На Сицилии? Да уже начиная с Болоньи и южнее вовсю пользуются формой прошедшего отдаленного.

— Неужели?

— Я до сих пор поражаюсь, когда слышу, как житель Болоньи использует прошедшее отдаленное, потому что он говорит с североитальянским акцентом, как и я, и при этом использует эту временную форму, этот диссонанс кажется мне несколько странным.

— А что ты читал в Espresso? Кто был твоим фаворитом? Были ли вообще у тебя таковые?

— В зависимости от номеров, в зависимости от времени. Разумеется, материалы вроде «Коррумпированная столица, зараженная нация» читали все.

— А любимые ведущие рубрик?

— Ах, они… Критика Джено Пампалони (Geno Pampaloni) и Паоло Милано (Paolo Milano).

— Какое впечатление произвела на тебя атмосфера в Espresso?

— Я же там бывал очень редко, потому что я не жил в Риме, но в начале было впечатление, что мы совершенно чужды друг другу.

— Почему?

— Потому что Espresso был типичным воплощением той римской культуры, в рамках которой по вечерам все отправлялись на виа Венето и с недоверием относились к работавшим в издательских домах интеллектуалам «ломбардского направления», как выразились бы тогда. Поэтому мы были из разного теста, ассимиляция происходила очень медленно…

— Возникали ли какие-либо причины для разногласий?

— Постоянно. У нас бывали сражения, потому что Сальтини (Saltini) писал яростные тексты против Группы 63 (Il gruppo 63 — итальянское неоавангардистское литературное движение, в состав которого входили итальянские критики, поэты и писатели, в том числе и Умберто Эко — прим. пер.), а Манганелли (Giorgio Manganelli, итальянский писатель, переводчик, журналист, литературный критик, один из последовательных теоретиков неоавангардизма — прим. пер.) и я писали гневные письма сначала Скальфари, потом тебе, а вы уже пытались все наладить…

— Потому что Сальтини исповедовал взгляды Лукача…

— Именно так, поэтому редакция была платформой разногласий, курятником, где петухи постоянно клюют друг друга, но это мне всегда казалось преимуществом журнала, где каждый мог сказать что-то вопреки мнению остальных. Но было и множество случаев, когда споры рождались из-за невнимания, то есть в Espresso халатно относились к работе, однажды у нас возник весьма крупный скандал… Вы поставили в публикацию не те фотографии… Не подумав о том, что они значат в контексте публикации, и мы недоумевали: «Почему эти римляне так невнимательно относятся к тому, что они делают». Вот так…

— «Эти римляне». Кстати, в журнале работали люди со всей Италии, а отнюдь не только из Рима.

— Да, но работали в римском темпе.

— Да, римские привычки, это точно…

— И эти римские привычки сохраняются до сих пор…

— В момент перехода от широкого формата к формату журнала ты выступал за первый. Ты хотел сохранить широкий формат?

— В момент реорганизации я помню, насколько все были обеспокоены сменой формата, сколько раз рассматривались новые варианты, обложки. Помню, что в конце концов, после многочисленных пробных макетов, ты извлек бессовестную имитацию журнала Spiegel с красной рамкой, а я говорил: «Как же так, после всех попыток представить новый Espresso мы повторяем нечто уже существующее». Но это сработало, ты оказался прав. Однако, переходя от 80 тысяч к 300 тысячам экземпляров, те, кто писал в журнал, отмечали, как у них прямо на глазах меняется его аудитория. Например, то, что я тут же заметил: в широком формате можно было позволить себе определенную иронию, в формате журнала тоже, но в редакцию начинали приходить возмущенные письма, потому что читателей, способных оценить эту иронию, было не более 80-100 тысяч, а остальные 200 тысяч были от нее далеки.

— Даже несмотря на то, что вначале новый Espresso пытался вести просветительскую культурную политику.

— Только это выглядело так, как будто ты хочешь организовать забег на стометровку: у тебя есть три тысячи человек, которые умеют бегать на 100 метров, а если ты собрал 30 тысяч, кто-то неизбежно отстает.

— Кстати, говоря о культуре, что ты думаешь об итальянской культурной журналистике по сравнению с иностранной?

— Тогда или сейчас?

— И тогда, и сейчас.

— Они очень сильно различаются, сейчас итальянская культурная журналистика свелась исключительно к внутренним сплетням, где газета выступает в роли провокатора, задает вопросы, вызывающие неловкость. Мы дошли до точки, когда в течение трех дней могут идти споры о книге, на которую даже рецензии не было опубликовано. То есть журналистика перестала давать новости о культурных событиях, она сообщает только о низменных вещах, превратившись в один из видов развлечения экспертов. Любопытно, неужели читателю интересно знать, что писатель Х поругался с писателем Y. Но очевидно, что в какой-то мере это нравится публике, то есть писатель стал своего рода велогонщиком, актером, поэтому, даже если мы не слишком хорошо его знаем, нам интересно знать, что у него завязалась с кем-то нежная дружба. В зарубежной журналистике, на мой взгляд, этого еще не нет. Но в Италии культурная журналистика была первой во времена издания Paese Sera, начавшего выпускать книги в качестве приложений, быть может, следуя типично итальянской традиции третьей страницы. Итальянская журналистика, выпускавшая приложение в области культуры, всегда гораздо больше внимания уделяла культурным событиям, чем остальные газеты. Да, англосаксонские газеты всегда выпускали еженедельное книжное приложение, но там публиковались исключительно рецензии и не было места никаким дискуссиям. Но исключены также и сплетни. Строго только рецензии, что позволяет сохранить определенный уровень морали, вот что я хочу сказать. У нас получилось, что хороший сам по себе проект (множество страниц, посвященных культуре) вызвал негативные побочные эффекты: избыток страниц о культуре, которые надо чем-то заполнять, привел к появлению сплетен. Возможно, прежняя третья страница итальянских газет, где нужно было написать редакционную статью в левой колонке, репортаж в правой и небольшую рецензию в нижней части страницы, вынуждала тебя сосредоточиться на культуре, а не на сплетнях.

— Был момент, когда итальянская культурная журналистика была, как бы это точнее сказать, закрыта, идеологически замкнута.

— Да, но этот узел довольно быстро развязался. Достаточно взглянуть как раз на Espresso в 1960-е годы, чтобы понять, как быстро произошло это переключение внимания. Думаю, если взглянуть на крупноформатный Espresso, то ты там найдешь и злобные комментарии о некоторых культурных событиях, но они не будут сводиться исключительно к сплетням, которые, правда, характеризуют не столько еженедельные, сколько ежедневные издания сегодня.

— Я могу тебе сказать, что когда Espresso начал отводить пространство как раз для популяризации определенных культурных феноменов, которые не освещались тогда в Италии, к примеру, от Венского кружка до критического рационализма, в редакцию стали приходить возмущенные письма, среди которых было несколько от депутата Пайетты. А это были уже 1970-е годы, начало 1970-х, что само по себе любопытно, как ты считаешь?

— Нет, это не любопытно, я четыре года проработал на Rai, начиная с 1954 года, уже в 1955 меня назначили присмотреть вечером за работой одного сотрудника канала, который, с одной стороны, руководил процессом (если программа не выходила в эфир, он ставил документальный фильм), а с другой, принимал телефонные звонки от зрителей. Там были сотрудники развлекательных программ, которые пытались, помимо Клаудио Вилла (Claudio Villa) и других итальянских песен, периодически ставить Ива Монтана или Жюльетт Греко. Знал бы ты, сколько звонков поступало на телевидение из-за того, что в эфире показали кого-то, кто поет по-французски! То есть 80% зрителей высказывали свое недовольство, и решение было найдено благодаря даже не телевидению, а музыкальным автоматам, когда в барах стали звучать песни группы Platters. Тогда уже у телевидения появился повод ставить в эфир иностранных исполнителей. Значит, то, что происходило с любителями итальянской песни, повторялось и с поклонниками итальянской культуры.

— Чем иностранные издания отличаются от наших в лучшую сторону? Ты теперь так много ездишь по миру…

— Ты знаешь, мне чужда любовь к иностранному, и я всегда смеюсь, когда в итальянской прессе пишут «как сообщает авторитетная газета New York Post». New York Post — отнюдь не авторитетное издание, но мы всегда воспринимаем иностранные газеты всерьез. И иностранные издания тоже все больше двигаются в направлении итальянской прессы, то есть они также ориентируются на еженедельный формат… Достаточно посмотреть, какое бешеное, безудержное внимание они уделили в последние несколько лет сексуальному скандалу Клинтона — Левински, чтобы понять, что и американские газеты тоже стали похожи на итальянские. Да, конечно, некоторые крупные старые издания блюдут основы, например, New York Times сохраняет способность глубоко анализировать события, не идти на поводу у сплетен, не ставить на передовицу телевизионные новости, писать настоящие рецензии на книги. Но это отдельные случаи. Раньше телевидение оттеснило прессу вправо, теперь интернет смещает ее влево, так что она теряет во многом свои основополагающие функции, первая из которых — опубликовать новость раньше всех. Более того, газеты существуют благодаря рекламе, и, следовательно, им приходится увеличивать количество страниц. Таким образом, чтобы заполнить эти страницы, они могут лишь двигаться к еженедельному формату, а теперь он все чаще превращается в облегченный еженедельный формат.

— Какие недостатки Espresso ты бы выделил?

— Ну, за долгие годы я нашел бесконечное их количество, и нельзя забывать, что однажды ты мне заказал длинную критическую статью о недостатках Espresso, и я их все досконально и вероломно перечислил. Только за этим не последовало ни малейшей попытки улучшений.

— Какие конкретно недостатки ты можешь вспомнить?

— Например, Espresso был в числе первых изданий, начавших заигрывать с обманчивыми заголовками, просто ради шутки, ради занятного заголовка, уже никому не было важно, о чем говорилось в статье. Это стало общей тенденцией, но в те времена Espresso был среди первых. Он стал одним из самых первых, кто изобрел ложную сенсацию: в то утро Ненни поднялся в половину седьмого утра и позвонил Де Гаспери (Pietro Nenni — итальянский политик и журналист, занимал пост заместителя председателя Совета министров в 1963-1968 годах и министра иностранных дел в 1946-1947, а также 1968-1969 годах. Alcide De Gasperi — итальянский политик, занимал пост председателя Совета министров в 1945-1953 годах, министра иностранных дел Италии в 1951-1953 годах — прим. пер.). Только вот никто не мог знать, что делал Ненни в половину седьмого утра. Это театрализация новости.

— Безграничная.

— Да. Разумеется, Espresso несет определенную историческую ответственность за то, что потом стало нормой журналистики.

— А достоинства?

— Даже если мы упрекаем Espresso за то, что в каких-то вопросах ему не хватало открытости, его всегда отличало неисчерпаемое любопытство в отношении любого феномена, здесь также всегда существовал культ хорошей фотографии.

— Какие были недостатки в газете Repubblica?

— Repubblica была, как я всегда говорил Скальфари, первым изданием, ответственным за «экспрессизацию» ежедневной прессы и ее дальнейший переход к еженедельному формату. Ее примеру последовали и другие, и газета Corriere della Sera превзошла своего учителя. Но начало всему положила именно Repubblica.

— Отсюда можно перейти к разговору о легендарной журналистике англосаксонского мира, которая, как предполагается, лишена этих недостатков.

— Сейчас это уже не так, как мы уже говорили, во многом это уже превратилось в миф, за исключением некоторых крупных изданий. Я приведу один пример. Мне заказали недавно статью в New York Times для еженедельного приложения, которое обращается к некоторым писателям с вопросом о самом великом изобретении нашего тысячелетия. Я отправил им текст, после чего меня засыпали электронными письмами следующего содержания: «Вы пишете, что ваш дедушка умер от гриппа, а вы вылечились от того же самого гриппа при помощи пенициллина. Пенициллином уже не лечат вирус гриппа, следовательно, здесь какая-то ошибка». Я ответил: пожалуйста, уберите слово «вирусный», и больше не будем об этом говорить. Но ведь это значит, что в редакции был человек, который проверил всю статью, вчитался в каждую деталь. Сегодня подобное внимание к тому, что публикуется, безусловно, все еще сохраняется в англосаксонской прессе, и оно весьма пристально, в то время как в итальянской прессе этого нет, и ошибки превратились в ежедневную норму. Действительно, если в издании 64 страницы, попробуй найди в нем все ошибки! Только вот в воскресном приложении New York Times таких страниц 640, но редакция, очевидно, платит тому, кто их выискивает. В Espresso несколько месяцев назад я прочитал о «книге откровения», позвонил Клаудио Ринальди (Claudio Rinaldi — главный редактор Espresso с 1991 по 1999 год — прим. пер.), сказал ему, что это, очевидно, калька с английского, потому что Книга Откровения — это Апокалипсис. Ринальди согласился, что это никуда не годится, но пару месяцев спустя в журнале вновь написали о «книге откровения». На днях, не помню уже, в какой газете, говорилось о знаменитой книге Фолкнера «Вопль и гнев».

— Да, вместо «Шум и ярость».

— Значит, переводчик не знал даже о существовании итальянского перевода! Так что без лишнего обожествления англосаксонской журналистики мы должны признать, что там все еще существует этот контроль, которого при этом нет во французской журналистике, где пропускают двойные согласные в итальянских именах. В американской журналистике до сих пор могут уволить, если статья выйдет с серьезными ошибками.

— Нейтралитет сейчас принято представлять как одно из достоинств журналистики?

— Нейтралитет — это во многом иллюзия, потому что, когда на заданную тему публикуется три интервью с цитатами от первого лица, каждое из которых представляет отношение к этой теме, никто не расскажет тебе о процентном соотношении этих мнений, так что нейтралитет — весьма спорный вопрос.

— Дело в том, что у нас успехом пользуются ангажированные издания.

— В этом нет ничего плохого, как только ты узнаешь, что итальянская пресса ангажирована, ты прекрасно понимаешь, чего можно от нее ожидать. К тому же, можно исповедовать определенные взгляды и делать при этом честные публикации, можно высказывать критические взгляды по отношению к Берлускони в редакционной статье, но когда ты цитируешь то, что сказал Берлускони, нужно привести его слова в точности как они звучали, значит, можно занимать определенную политическую позицию и быть при этом объективным.

— Да, конечно, сегодня сложно быть ангажированным, но есть другие трудности. Помню, какую неловкость испытали так называемые демократические издания, когда Проди возглавил правительство: «что же мы будем теперь делать, не можем же мы расхваливать правительство!» Газеты могут писать о правительстве, когда это надо, и критиковать его, когда им вздумается, но в тот раз неловкость возникла в связи с тем, что газеты не знали, как продолжать заниматься сенсационной журналистикой любой ценой, поэтому они оказались в таком положении.

— Издание должно прежде всего решить, что оно собой представляет, а потом, уже определившись с тем, что оно такое, всегда может найти способ говорить обо всем. Проблема в том, что часто газеты теряют свое лицо, будь то итальянские или иностранные.

— Быть может, это связано теперь с очень быстрой сменой владельцев. Stampa всегда знала, что она из себя представляет, потому что ее владелец не менялся в течение ста лет, зато в других изданиях происходили совершенно неожиданные повороты. Представь только себе, какую неловкость может испытывать журналист, работающий в последние несколько лет в журнале Panorama.

— Одно из обвинений, звучащих в адрес наших газет, в том числе в адрес Espresso и Repubblica, а также по отношению к местным газетам, состоит в том, что они мало освещают общественные проблемы и слишком много говорят о правительстве.

— Это, безусловно, так, я думаю, если взять французскую газету, то спор между Шираком и Жоспеном уместится там в статье на страницу, а здесь ему выделят три или четыре. Недостаток ежедневной прессы 20 лет назад состоял в том, что (как говорили) ее тексты выходили за пределы уровня читателя, потому что статья представляла собой зашифрованное сообщение, которое одно политическое объединение посылало другому. Теперь же сообщения проходят «ниже» уровня читателя, то есть они написаны так, что публика их понимает (они снабжаются большими фотографиями, в них раздувают сенсации и так далее), но издание при этом все равно остается лишь инструментом общения между различными политическими объединениями. Есть еще одна типичная для итальянских газет черта: поскольку надо работать в еженедельном формате, то есть заполнить 60-70 страниц, на одну и ту же тему пишется пять статей, которые ничем друг от друга не отличаются. Если происходит землетрясение, обвал или убийство продавца газет в Милане, или Д‘Алема выступил с критикой в адрес Проди, то появляется материал для одной статьи, или, максимум, для статьи, где излагаются факты, и для комментария к ней. Теперь же эти события занимают, по меньшей мере, от двух до трех страниц, а если читать все эти статьи, то в каждой говорится одно и то же… Почитывая газету в туалете, читатель по своей лени остается вполне доволен, что ему рассказали одно и то же два или три разных человека, такое бывает и в повседневной жизни. Только это удовольствие, свойственное раннему детству (мама, расскажи мне еще раз ту сказку, которую ты мне рассказала вчера), — это пустая трата страниц и журналистских ресурсов.

— Не получается ли, что из-за этого газеты начинают походить одна на другую?

— Они чудовищно похожи. Первые исследования, которые проводились в телепрограмме Tribuna Politica в 1960-е годы (одно, очень хорошее, сделал Паоло Фаббри), показывали, что, когда на митингах выступали Тольятти, Ненни или представитель христианско-демократической партии, они занимали весьма разные позиции. Когда же они оказывались на программе, все пытались ориентироваться на среднего телезрителя, и в результате говорили одно и то же. Газеты в своей попытке завоевать телеаудиторию не только перезваниваются, чтобы узнать, с какой обложкой и с каким заголовком выйдет конкурент, и выпустить свой номер с таким же, они пытаются провести уравниловку и по общим темам. Сколько раз случалось, что я давал газете интервью на какую-то тему и получал звонок от другого издания, просившего дать им аналогичное интервью. Я обычно отвечаю, что, раз то мнение было опубликовано в первой газете, то вторая должна попытаться услышать нечто иное. Нет-нет, они все хотят, чтобы я сказал то же самое.

— Из-за этого они перестают быть узнаваемыми, и это касается даже их внешнего вида…

— Становится все сложнее отличить одну газету от другой, как когда-то было трудно отличить Panorama от Espresso, однако, к счастью, Panorama подалась вправо, поэтому спутать их стало невозможно. По крайней мере, экспертам, если не широкой публике.

— Что послужило причиной, на твой взгляд?

— Это попытка конкурировать с телевидением, телевидение обращается ко всем, и газеты тоже стремятся к этому, в то время как Stampa обращалась к буржуазии Пьемонта.

— Быть может, это непременное условие, чтобы остаться на рынке, потому что Монтанелли (Indro Montanelli — итальянский историк, журналист, основатель газеты Il Giornale — прим. пер.),если помнишь, когда выпускал Voce, сказал: я не буду ни от кого зависеть, моя газета не будет ни в коей мере зависеть от телевидения, остальные газеты выделяют для него шесть страниц в день, это возмутительно, а я — ничего. И это не сработало.

— Даже Repubblica появилась с утверждением «мы не занимаемся освещением спорта», но потом ей пришлось все же это сделать, потому что в противном случае газета теряла читателей.

— Да, огромной доли читателей. А говорить о телевидении — это типичная черта исключительно итальянских газет…

— Ни одна другая мировая пресса не уделяет столько внимания телевидению. Я уже много раз говорил, что газеты — словно Citrоёn, на боку которого написано: «Покупайте Renault»: не надо читать, идите смотреть телевизор. Они только и делают, что рекламируют своего главного конкурента.

— Они также должны учитывать, что люди воспринимают реальность через призму телевизора в Италии, поэтому ты должен иметь в виду, что первый ход должен быть именно такой.

— Но почему же в других странах это так не бросается в глаза, и люди тем не менее все равно продолжают покупать газеты?

— Не знаю.

— Вот почему мы являемся страной, которая мало читает газеты. В тех странах, где читают больше, люди ищут в газетах то, чего не существует на телевидении.

— Как, по-твоему, у местных изданий есть будущее в Италии?

— Не знаю, я не углублялся в этот вопрос.

— Почему в других странах местных газет или нет, или они не считаются настоящей журналистикой?

— В Америке почти вся журналистика местная. Я не понимаю, почему так происходит здесь, так как не живу в маленьких провинциальных городах и не могу следить за местной прессой.

— Есть ли будущее у еженедельных изданий?

— Этого будущего остается все меньше, поскольку ежедневные газеты не просто работают в формате еженедельника, но к ежедневной версии добавляется также приложение: недели не хватает, чтобы все это прочитать. Когда мы начнем привыкать к представлению, что Sette (приложение к Corriere della Sera) или Venerdi (приложение к Repubblica) не нужно выбрасывать на следующий день, а можно держать просто на столе, быть может, захватить его с собой в поезд, то причины покупать Espresso или Panorama у многих отпадут. Ты скорее будешь покупать специализированное ежемесячное издание (о компьютерах, о яхтах, об интерьере). 20 лет назад не существовало ежемесячных изданий, специализирующихся на путешествиях, на животных, на лыжах и так далее. Только представь себе, что во всей Америке есть только два еженедельных издания, Time и Newsweek, все остальные выходят один раз в месяц.

— Но как же они занимаются их продажей в такой огромной стране? Я помню, что одной из проблем Espresso, например, было то, что он выходил в Риме, который изначально находится в выгодном положении с точки зрения географического расположения, а до Палермо журнал вместо пятницы часто доходил через неделю.

— Этого я тебе сказать не могу, но если ты живешь в Оклахоме, то New York Times будет у тебя к девяти или десяти утра в любом случае. Естественно, стоить он будет дороже. Если ты в Париже, то Espresso получишь через неделю после его выпуска. При всех живущих в Париже итальянцах Espresso не продает, наверное, и 30 тысяч экземпляров, попробуй тут пойми, почему. Вообще надо сказать, что в Нью-Йорк Espresso приходит раньше, чем в Париж: в Нью-Йорке он бывает в середине недели, а в Париже — неделю спустя. Значит, должно быть, что-то не так с дистрибуцией. Мне предложили в этом году почетную подписку на Stampa: я в любом случае должен ее купить, потому что по почте она приходит мне на два дня позже.

— В Америке работает и доставка от двери до двери.

— В Нью-Йорке газета New York Times будет у двери твоей квартиры уже в семь утра.

— Я побывал на разных собраниях здесь у нас, например, в Finegil, которые представляют нашу местную прессу, чтобы организовать доставку от двери до двери, например, в Ливорно, в Падуе, в Сассари. Это не получается, слишком дорого стоит, сообщества киоскеров тут же начинают устраивать саботаж. И это еще одна проблема с местными газетами, потому что в США тебе ее приносят к двери вместе с бутылкой молока, как это часто показывают в кино.

— Да, но я совершенно не понимаю, почему никто не разрешит эту проблему с владельцами киоском… Киоскеры не хотят, чтобы газеты продавались в барах, но никому так и не приходит в голову попросить их доставлять по 50 экземпляров в бары? Бары получат от этого свою выгоду, потому что к ним будет заходить больше людей, киоскеры будут получать свой процент, и все будут довольны. То же самое и от двери до двери. Если каждое объединение киоскеров наймет безработного парня и заплатит ему за доставку от двери до двери, они бы продавали больше газет.

— Еще одна отличительная черта итальянской журналистики — это оседлость самих журналистов, то есть те, кто работает в Espresso, так там и остаются, те, кто пишет для Corriere, остаются в Corriere. Если верно, что у газет должна быть душа, то эту душу представляют те, кто долго работает в редакции, только вот из-за этого газеты немного стареют, кристаллизуются, в них мало движения. Молодым людям, желающим проникнуть в мир журналистики в Италии, потребуется на это больше сил, чем в других странах мира.

— Не знаю, в любом случае, я не верю в миф, будто в Италии журналистами становятся, главным образом, дети журналистов. Джулия Борджезе (Giulia Borgese) и Джулиано Дзинконе (Giuliano Zincone) — дети журналистов, но ты, я, она (указывает на присутствующую на интервью Риту Чирио) — нет.

— Как ты относишься к профессиональным объединениям?

— Ни положительно, ни отрицательно… Естественно, они ограничивают возможность трудоустройства.

— Но существует и риск, что без профессионального союза журналисты станут в некотором смысле авантюристами, не знаю, хорошо это будет или плохо.

— Их авантюризм будет состоять в том, что они будут переезжать с места на место?

— Нет, в том, что они будут слишком много импровизировать.

— Я не понимаю, как профессиональное объединение, требуя, чтобы ты непременно прошел определенный период практики, а потом выдержал общий экзамен, может помешать появлению в профессии довольно заурядных специалистов.

— До этого мы говорили об еженедельных изданиях, которые существуют в осадном положении, однако если что-то и помогает этим изданиям, по крайней мере, двум основным, сохранять своего рода олигополию — то это бонусы. Они стоят денег, их могут позволить себе только те, кто много продает, а добавляя бонусы, продолжает хорошо продаваться, в то время как остальные остаются за пределами рынка. Затем бонусы, о которых говорят столько плохого, становятся, по крайней мере для еженедельных изданий, но в перспективе также и для крупных ежедневных, своего рода обязательным ресурсом, и это исключительно итальянский феномен.

— Да, только итальянский, и он остается для меня необъяснимым, потому что я делаю все возможное, чтобы получать газеты без всяких бонусов, а значит, они попадают только к «дикой» аудитории. Быть может, это обязательная стадия, в такой стране, как Италия, где количество читателей ежедневных и еженедельных изданий крайне низко, нужно завоевать девственную территорию, где, очевидно, эти приманки актуальны. Значит, вероятно, это переходная стадия.

— Это еще и реклама, которая обязывает тебя выпускать бонусы, чтобы поддержать высокие тиражи и продавать рекламное пространство.

— Да, но в других странах газеты выпускаются высокими тиражами, даже не используя бонусы, а это страны, где, по данным статистики, люди читают в десятки раз больше нас. Есть «малоразвитая» аудитория, которую предстоит еще завоевать. Espresso завоевывает ее, ставя на обложку изображение задницы, а также выпуская эротические фильмы, но если задуматься о том, что журнал предлагает в качестве бонусов эротические фильмы класса B, это значит, что он обращается к крайне малоразвитой публике.

— Или к аудитории коллекционеров…

— Да, но коллекционеров такого рода фильмов…

— Да, но я говорю, что коллекционер не разбирается слишком хорошо…

— Если ты предлагаешь в качестве бонуса фильм «Убальда обнаженная и жаркая», то ты точно не обращаешься к аудитории синефилов.

— Давай вернемся к разговору о телевидении, где ты, кстати, работал.

— Но это было совсем недолго, я проработал там всего четыре года в самом начале. Да и сделал пару-тройку передач за сорок лет.

— А как же радио?

— Тоже ничего.

— Что тебе нравится больше: радио или телевидение?

— Ну, я считаю, что если завтра мы все вместе организуем государственный переворот, а потом кому-то надо будет захватить что-нибудь, кто-то захватит телефонные сети, кто-то автопром… а я возьму на себя радио.

— Почему?

— Потому что можно осуществлять значительный контроль за территорией, а значит — иметь большое влияние.

— Кстати, диктаторы третьего мира очень широко используют радио.

— Радио до сих пор является инструментом осуществления весьма значительного контроля, как в положительном, так и в негативном отношении.

— Тебе никогда не хотелось поработать на радио?

— Да, но мне бы хотелось и взобраться на Монблан, съездить в Манилу, получить гомосексуальный опыт. Только вот времени на все нет.

— Смотри, это не предложение, я спрашиваю, потому что радио (здесь я с тобой согласен) является не только инструментом, покрывающим гораздо большую, чем телевидение территорию, оно также является живым инструментом, способным не то что манипулировать аудиторией, но оказывать гораздо более мощное воздействие на нее.

— Но в конце концов я и для радио кое-что делал. Помню, в 1970-е годы мы делали «Невозможные интервью», их до сих пор продолжают слушать. Я каждый год получаю 15, 20, 30 тысяч с авторских прав, то есть они до сих пор продолжают выходить в эфир.

— Задам тебе еще один вопрос: как скажется глобализация на судьбе национальных и местных газет? Все немного выйдет из строя?

— Это уже началось потихоньку на телевидении, достаточно привести в пример сериалы и подобные им проекты, в газетах пока ничего особенного не происходит. В крайнем случае, в каждом номере будет репортаж, купленный у иностранного издания, но не более того, потому что газета, в отличие от того, что мы думаем, — это все же локальный продукт. Corriere — газета для миланцев, только взгляни, какие усилия прикладывает Repubblica на раздел для Эмилии-Романьи, Рима, Милана. Газеты все еще покупают, ими пользуются больше, чем телевидением, чтобы узнать, что показывают в кино, какие открыты аптеки, что случилось на Соборной площади, и на это уходит почти половина газеты. Значит, поскольку эта функция газеты не может никуда исчезнуть, то она становится довольно маловосприимчива к глобализации.

— И последнее. Ты уже много лет бываешь в иностранных университетах, знаменитых университетах, где обучаются представители правящего класса, например, Америки, те, кто решает, что нам нужно делать в ближайшие годы или даже дни. Какой вес имеют газеты в элитных университетах, насколько они им интересны?

— Я не понимаю твоего вопроса. Существуют факультеты журналистики…

— Вопрос вот в чем: интересуются ли газетами представители элиты, скажем так, стран-гегемонов, которые учатся в этих университетах, будут ли они потом пользоваться ими как способом донесения своего мнения?

— С одной стороны, как я начал говорить, существуют факультеты журналистики, которые создают настолько единые стандарты, что журналист, пишущий в Нью-Йорке, пишет так же, как это делает журналист из Лос-Анджелеса, потому что все газеты имеют один и тот же стандарт, один и тот же способ подачи информации. С другой стороны, очень небольшое количество студентов университета и интеллектуалов читают ежедневную прессу. Но речь не только об этом, в Америке ни один интеллектуал не пишет в газеты. Дела обстоят не так, как у нас или в Германии и Франции. Есть четкое разделение между миром печати и миром академической культуры.

— Чем это объясняется?

— Это старая традиция англоязычного мира. Оксфорд, Кэмбридж, американские кампусы расположены в отдалении от крупных городов, в то время как Сорбонна находится в центре города. В самом деле, в англосаксонских странах говорят о конфликте gown versus town, то есть мантии и города.

— Но в целом американское государство создали в том числе и журналисты.

— Но мы говорим ведь не о журналистах, а об университетах. Центры интеллектуального развития расположены за городом, они существуют сами по себе и не контактируют с городом.

— Ты говорил, что интеллектуалы не пишут в газеты…

— Разумеется, есть исключения, но обычно если университетский профессор решает начать писать в газетах, он увольняется из университета. Здесь нет органической взаимосвязи.

— Но есть же такие люди, как, например, Кеннет Гэлбрэйт (Kenneth Galbraith), которые пишут в газетах. Я только что прочитал забавную статью Гэлбрайта о сексуальном скандале Клинтон и Левински, где он пишет: «Поскольку американские журналисты — животные и ничего не знают об экономике, ничего не знают о политологии, но зато досконально разбираются в трусах, то…»

— Гэлбрайта приглашают исключительно как колумниста, у него нет своей еженедельной рубрики, он не пишет регулярные редакционные статьи, как это делают наши политологи. В Америке Пазолини никогда бы не писал передовиц, как в Corriere di Ottone, или как Ален во Франции (Эмиль-Огюст Шартье, мыслитель и журналист, пользовавшийся большим влиянием в начале XIX века).

Текст подготовлен к публикации и любезно предоставлен Оттавио Чирио Дзанетти (Ottavio Cirio Zanetti).

Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 20 февраля 2017 > № 2080439 Умберто Эко


Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 27 февраля 2016 > № 1667889 Умберто Эко

Освободитель Умберто Эко и преодоление фашизма

Александр Архангельский, Спектр, Латвия

В один день на разных концах земли умерли два писателя, имена которых знают все или хотя бы краем уха слышали: Умберто Эко и Харпер Ли. Сначала показалось, что это двойная ошибка. Харпер Ли — откуда-то из 50-х. Как она могла прожить так долго? А Умберто Эко, пусть не молод, но совсем еще не стар. Что же с ним стряслось? Но это аберрация сознания: они были не просто современниками, но людьми одного поколения, а возрастная разница между ними — всего 6 лет. При этом роман «Убить пересмешника» (кстати, очень хороший роман) звучит как славный отголосок прошлого, а «Имя Розы» и «Пражское кладбище» — как голос настоящего.

Боюсь, что разница литературных дарований тут вообще ни при чем. Во-первых, как писательница Харпер Ли ничуть не хуже Эко. Ничуть. Просто она не писала для профессоров. Во-вторых, о вкусах спорят только в России; обычно на вопросе «нравится/не нравится» разговор положено заканчивать. Тут дело в чем-то ином, в каких-то механизмах, далеко выходящих за литературные пределы. Сам Умберто Эко попытался объяснить феномен культового произведения — на примере фильма «Касабланка»; применительно к кино, пожалуй, объяснил, но сам он — случай другой. Боюсь, что даже гениальные эссе о фашизме и «Дорогой внук, учи наизусть» тут мало что объясняют. Да, их обильно цитируют, да, они связывают личный опыт встречи с тоталитаризмом и проблемы жизни в информационном обществе. Ну и что? Эссе Честертона ничего ни с чем не связывают, а читаются с не меньшим интересом и звучат актуально, хотя в них ничего не сказано про цифровую цивилизацию и мало что — про фашизм. Там в основном про грех гордыни, особенно национальной, про фарфоровых пастушек и читателей газет, глотателей пустот.

Возможно, вся причина в добровольном выборе литературной и гражданской миссии. Харпер Ли однажды остро пережила современность, жестко выяснила с ней отношения, стала классиком и предпочла сойти с несущегося поезда, на милой и удобной остановке. А Умберто Эко постоянно хотел быть здесь и сейчас, а при этом никогда и везде. И это ему удалось. Его считали полномочным представителем высокой культуры в составе сегодняшней, массовой. Воспринимали как профессора, достигшего успеха на поприще живой литературы. Как писателя, реализовавшего себя в науке. Как мудреца, умеющего написать о Джеймсе Бонде. И как зрителя «Касабланки», который запросто составит полную «Историю красоты«. Он жил и мыслил в ритме своей эпохи, отказываясь ей принадлежать. Он занимался Средними Веками, сидя за удобным столиком в кафе. Он позволял не слишком образованным читателям испытывать иллюзию причастности, а слишком образованным прописывал лекарство от сословных комплексов.

Собственно, на этом зиждется прорыв романа «Имя Розы« — одного из немногих произведений, написанных по правилам забавной романистики, которые не стыдно было полюбить гуманитарной профессуре, а в то же время интересно почитать обычным людям. Если они готовы хоть чуть-чуть подняться над собой. Сварено густо, насыщено знанием, перекликается с идеями ранних семиотиков, требует учености для понимания (точней, умело притворяется, что требует), а в то же время политизировано и современно. Недаром начинается роман с упоминания о Праге; это она захвачена — сегодня, это ее стены проломлены, и все, что происходит в монастыре, связано с метафорой чешской трагедии 1968-го. Потом в той же самой Праге развернется сюжет «Пражского кладбища«, и закваской интриги станет память о другом «проломе» европейской обороны, об ускользнувших из России «Протоколах сионских мудрецов« — и о спящем в подсознании Европы ужасе.

Есть ли в этих книгах китч? В избытке. По-другому в современной культуре бывает, но редко; так она устроена, в ней пародийное неотделимо от серьезного, избыточное от аскетичного, философское от сиюминутного. Есть эксплуатация постмодернистского приема? А как же! Есть обсчет аудитории? Увы. И в то же время очень хорошо, что да. Иначе не было бы никакого Эко. А без него гуманитарное сословие «специалистов в области литературы» не одолело бы диктат среды, привыкшей к жизни в барокамере и боящейся вдохнуть живого воздуха, потому что слабые легкие не выдержат.

На рубеже 1970-х многие читатели-гуманитарии уже хотели стать читателями современной прозы (не исследователями, а именно читателями), а может быть — и авторами! — но еще не могли решиться, потому что действовало строгое табу. Определись, ты где. Даже столь чуткий к веяниям времени, открыто мысливший и не боявшийся официоза человек, как Юрий Лотман (по свидетельству главного русского переводчика Эко, Елены Костюкович), объяснял, что «Имя Розы» — достойное продолжение научных изысканий Эко романными средствами, что это не столько завлекательная литература, сколько «академический роман».

А это был не академический роман. Это была подписанная лично Эко — вольная. Он пришел дать филологам волю, он перекусил замки и цепи, которые удерживали их, не позволяли прорваться в состав сегодняшней культуры. Нате, читайте, не страшно, не стыдно, вас никто не заподозрит в том, что вы хотите поиграть в прекрасный ребус и вечером из кабинета переместиться в теплую уютную гостиную, открыть книжку и просто почитать. А почитав — заново пережить свою принадлежность к этому вот времени, к этому вот месту, к этой вот трагедии, когда танки входят в Прагу и мир тотальностей покушается на вольный разум.

Он, как некий Моисей, переодевшийся жонглером, вывел профессуру из Египта. А массовую публику он приучал к другому. К тому что умное не значит скучное и страшное. Читатель! Ты куда умней, чем кажешься себе. Ты можешь. Давай! Не боись! То есть волю он принес и им. Он дарил молчаливому большинству возможность и право входить под высокие своды истории, адаптировал символы, позволял идти по лабиринту, не заглядывая в слишком темные углы… А самое главное (и быть может, в этом заключен его секрет), он предъявил себя — посредника между мирами замкнутого знания и обыденной жизни. Вы уважаете меня? Отлично. Уважайте и тех, кто за мной. Умников и умниц. Знатоков. Тех, кого вы часто называете на кухнях захребетниками и считаете яйцеголовыми.

Зачем ему это было нужно? Думаю, ответ нужно искать в том самом эссе о фашизме, на которое сегодня ссылается всякий, кому не лень, от левых борцов с устаревшей традицией до правых публицистов, объясняющих, что фашизм присущ человечеству и поэтому лучше не давать свободу несвободным.

Рассказав о своем детском опыте, связав его с историей Италии и всей Европы, он почти в проброс напомнил о чудовищном разрыве между высотой искусства и низостью реальных практик. О том, что фашизм вызревает в разломе, когда прекрасное настолько недостижимо, что бесполезно даже и пытаться. Они где-то там, мы где-то тут, дайте нам, пожалуйста, вождя.

Чтобы не было запроса на вождей, нужно спуститься с котурнов одним и привстать на цыпочки другим. Поэтому, превращая культуру в коктейль (взболтать, но не смешивать, как нас учил герой его исследований Бонд), развлекая заумную публику и поучая цирковую, он всю жизнь одолевал фашизм. То есть соединял несоединимое. То есть говорил со всеми.

Получилось или нет? Конечно, нет. Достаточно прочесть идиотские отзывы на его смерть в социальных сетях. Или на интеллектуальных форумах, где умники через губу объясняют, что был он писателем средним, а после «Имени Розы» вообще превратился в болтуна «примерно обо всем». Не то, что мы, создатели бессмертных книг.

Мосты опять разведены, впереди не провал, а промер. Но никто не знает, что было бы, если бы. Если бы он, после страшного урока Красных бригад, не начал свою странную работу. Где бы мы были сейчас.

Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 27 февраля 2016 > № 1667889 Умберто Эко


Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 23 февраля 2016 > № 1667064 Умберто Эко

Умберто Эко: Прогресс сети остановить нельзя

Умберто Эко (Umberto Eco), L'Espresso, Италия

В древности даже умение писать вызывало страх. А теперь дискуссии разворачиваются вокруг интернета. Если его правильно использовать, он может принести большую пользу молодежи, хотя неизбежно будут и те, кто впадает в зависимость от сети

Недавно Espresso напечатала мое письмо вымышленному внуку, в котором я убеждал его тренировать свою память, а не полагаться всегда на информацию, извлекаемую из интернета. Немедленно в одном из блогов меня обвинили в том, что я являюсь врагом интернета. Это все равно, что критиковать человека, выступившего против езды по автостраде в состоянии опьянения или со скоростью 180 километров в час. Такое выступление совсем не означает призыва к отказу от использования автомобиля. А недавно на страницах Espresso Эудженио Скальфари мягко упрекал меня в том, что я слишком доверяю интернету в качестве источника информации. Это было после моей последней статьи, в которой я упоминал о невежах, утверждавших в передаче «Наследие», что, по их мнению, Гитлер и Муссолини жили в шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые годы.

Скальфари заметил, что именно искусственная память «online» создала поколение людей, не способных удержать в голове информацию. Он считает, что использование сети дает иллюзию контакта со всем и со всеми, но в действительности обрекает человека на одиночество. Я согласен с тем, что это две болезни нашего времени. Я об этом много писал. Скальфари, однако, не процитировал пассаж из «Федра» Платона, в котором фараон упрекает бога Тота за то, что он изобрел письменность, из-за чего люди могут потерять привычку пользоваться своей памятью. А потом оказалось, что письменность заставила людей запоминать прочитанное. Только благодаря письменности было создано такое произведение, восхваляющее память, как «В поисках утраченного времени» Пруста. Я хочу сказать, что можно прекрасно пользоваться интернетом и одновременно развивать свою память, пытаясь запомнить ту информацию, которая была из него извлечена.

Вопрос не в том, что сеть – это нечто, что мы можем отвергнуть. Подобные споры уже происходили с развитием моторизации и телевидения. Интернет существует, и никакие споры не смогут его уничтожить. Проблема в том, чтобы не только признать риски (очевидные), связанные с его появлением, но и научить молодежь правильно им пользоваться.

Подумаем о хорошем учителе, который предлагает провести исследование на определенную тему. Он знает, что его ученики попытаются найти готовые решения в сети без всяких затруднений. Такой учитель предложит поискать сведения по меньшей мере на десяти сайтах, сравнить полученную информацию, найти различия и противоречия и решить вопрос о том, какой сайт является наиболее надежным источником, проверив данные по письменным источникам или хотя бы по энциклопедическому словарю. Тогда ребята получат информацию из интернета, что было бы глупо запрещать делать, но в то же время и поразмышляют и кое-что запомнят. Кроме того, школьники смогут сравнить полученные результаты, поспорить между собой и избегут одиночества. Они приобретут вкус к диспутам друг с другом.

Конечно, есть и будут такие, кто впадает в зависимость от сети, кто не в силах оторваться от одинокого общения с экраном компьютера. Если школа и родители не смогли удержать их от этого занятия, то придется внести их в список наркоманов, онанистов, расистов, ясновидящих мистиков, клиентов хиромантов и всех прочих приверженцев дегенеративных форм, которым каждое общество должно противостоять со всей ответственностью. Но оно должно было делать это во все времена.

Если сегодня кажется, что таких «больных» слишком много, то это потому, что за пятьдесят лет население планеты увеличилось с 2 до 7 миллиардов человек. А виновато в этом не одиночество, навязанное сетью, а избыток человеческих контактов.

Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 23 февраля 2016 > № 1667064 Умберто Эко


Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 21 февраля 2016 > № 1667031 Умберто Эко

Умберто Эко: Дорогой внук, учи наизусть

Умберто Эко (Umberto Eco), L'Espresso, Италия

Мой дорогой внук,

Я не хотел бы, чтобы это рождественское письмо звучало слишком наставительно, в духе Де Амичиса, и проповедовало бы любовь к нашим ближним, родине, человечеству и тому подобным вещам. Ты не стал бы к этому прислушиваться (ты уже взрослый, а я слишком стар), так как система ценностей настолько изменилась, что мои рекомендации могут оказаться неуместными.

Итак, я хочу дать только один совет, который может пригодиться тебе на практике сейчас, когда ты пользуешься своим планшетом. Я не стану давать тебе совет не заниматься этим из страха показаться глупым стариком. Я ведь и сам им пользуюсь. В крайнем случае, могу посоветовать тебе не задерживать внимание на сотнях порнографических сайтов, демонстрирующих сексуальные игры между людьми, между человеком и животными. Не верь, что сексуальные отношения сводятся к этим довольно монотонным действиям. Эти сцены задуманы, чтобы удержать тебя дома вместо того, чтобы пойти и познакомиться с реальными девушками. Предполагаю, что ты гетеросексуален, в противном случае прими мои рекомендации в приложении к твоей ситуации, но смотри на девочек в школе или на игровых площадках, потому что они лучше телевизионных персонажей и когда-нибудь подарят тебе большую радость, чем девушки online. Верь мне, потому что у меня больше опыта (если бы я только наблюдал за сексуальными играми по компьютеру, твой отец никогда бы не родился, да и тебя бы не было).

Но я не об этом хотел с тобой говорить, а о болезни, которая поразила твое и предыдущее поколение, которое уже учится в университетах. Я говорю о потере памяти.

Это правда, что если ты захочешь узнать, кто такой Карл Великий или где находится Куала-Лумпур, то ты сможешь нажать на кнопку и тотчас узнать все из интернета. Делай это, когда тебе нужно, но, получив справку, старайся запомнить ее содержание, чтобы не искать вторично, когда эти знания тебе понадобятся в школе, например. Плохо то, что понимание того, что компьютер может в любой момент ответить на твой вопрос, отбивает у тебя желание запоминать информацию. Этому явлению можно привести следующее сравнение: узнав, что с одной улицы до другой можно добраться на автобусе или метро, что очень удобно в случае спешки, человек решает, что у него больше нет необходимости ходить пешком. Но если ты перестанешь ходить, то превратишься в человека, вынужденного передвигаться в инвалидной коляске. О, я знаю, что ты занимаешься спортом и умеешь управлять своим телом, но вернемся к твоему мозгу.

Память подобна мускулам твоих ног. Если ты ее перестанешь упражнять, то она станет дряблой, и ты (будем говорить без обиняков) превратишься в идиота. Кроме того, все мы в старости рискуем заболеть болезнью Альцгеймера, и один из способов избежать этой неприятности заключается в постоянном упражнении нашей памяти.

Вот в чем заключается мой рецепт. Каждое утро выучивай какое-нибудь короткое стихотворение, как заставляли нас делать в детстве. Можно устраивать соревнование с друзьями на лучшую память. Если тебе не нравится поэзия, то ты можешь запоминать состав футбольных команд, но ты должен знать игроков не только команды Римского клуба, нo и игроков других команд, а также их состав в прошедшие времена (представь, что я помню имена игроков Туринского клуба, бывших на борту самолета, потерпевшего крушение на холме Суперга: Бачигалупо, Балларин, Марозо и так далее). Состязайтесь в том, кто лучше помнит содержание прочитанных книг (кто был на борту «Испаньолы», отправившейся на поиск острова сокровищ? Лорд Трелони, капитан Смоллетт, доктор Ливси, Джон Силвер, Джим…) Выясни, помнят ли твои друзья имена слуг трех мушкетеров и д’Артаньяна (Гримо, Базен, Мушкетон и Планше)… А если ты не хочешь читать «Трех мушкетеров» (хотя ты не знаешь, что при этом теряешь), то проделай подобную игру с той книжкой, которую ты прочел.

Это кажется игрой, да это и есть игра, но ты увидишь, как твоя голова наполнится персонажами, историями и самым разными воспоминаниями. Ты спросишь, почему когда-то компьютер называли электронным мозгом. Это потому, что он был задуман по модели твоего (нашего) мозга, но у человеческого мозга — больше связей, чем у компьютера. Мозг — это такой компьютер, который всегда с тобой, его возможности расширяются в результате упражнений, а твой настольный компьютер после продолжительного использования теряет скорость и через несколько лет требует замены. А твой мозг может прослужить тебе до 90 лет, и в девяносто лет, если ты будешь его упражнять, ты будешь помнить больше, чем помнишь сейчас. Он к тому же бесплатный.

Потом есть еще историческая память, которая не связана с фактами твоей жизни или с тем, что ты прочитал. Она хранит те события, которые случились до твоего рождения.

Сегодня, если ты отправляешься в кинотеатр, ты должен прийти к началу фильма. Когда фильм начинается, то тебя как бы все время ведут за руку, объясняя, что происходит. В мои времена можно было войти в кинотеатр в любой момент, даже в середине фильма. Множество событий случалось до твоего прихода, и приходилось домысливать то, что происходило ранее. Когда фильм начинался сначала, можно было увидеть, правильна ли твоя реконструкция. Если фильм нравился, то можно было остаться и посмотреть его еще раз. Жизнь напоминает просмотр фильма в мои времена. Мы рождаемся в момент, когда уже произошло множество событий на протяжении сотен тысяч лет, и важно понять, что же случилось до нашего рождения. Это нужно для того, чтобы лучше понять, почему сегодня происходит столько новых событий.

Сегодня школе (помимо твоего собственного круга чтения) следовало бы научить тебя запоминать то, что случилось до твоего рождения, но ей это плохо удается. Различные опросы показывают, что сегодняшняя молодежь, даже и университетская, рожденная в 1990 году, не знает, а, может быть, не хочет знать о том, что происходило в 1980 году, уже не говоря о том, что было 50 лет тому назад. Статистика говорит, что когда молодых людей спрашивают, кто такой Альдо Моро, то они отвечают, что он возглавлял «Красные бригады», а ведь он был убит членами этой подпольной леворадикальной организации.

Деятельность «Красных бригад» для многих остается тайной, а ведь они присутствовали на политической сцене всего лишь тридцать лет тому назад. Я родился в 1932 году, через десять лет после прихода фашистов к власти, но я знал, кто был премьер-министром во времена марша на Рим. Может быть, в фашистской школе мне рассказали о нем, чтобы объяснить, каким глупым и плохим был этот министр («трусливый Факта»), смещенный фашистами. Пусть так, но я знал об этом. Но оставим в стороне школу. Сегодняшняя молодежь не знает артисток кино двадцатилетней давности, а я знал, кто такая Франческа Бертини, снимавшаяся в немом кино за двадцать лет до моего рождения. Может быть, так было, потому что я листал старые журналы, сваленные в кладовке нашего дома. Я и тебе предлагаю перелистывать старые журналы, потому что это помогает понять то, что происходило до твоего рождения.

Но почему так важно знать о событиях далекого прошлого? Потому что часто подобные знания помогают понять ход сегодняшних событий и в любом случае, как знание состава футбольных команд, помогают обогатить нашу память.

Учти, что ты можешь тренировать свою память не только с помощью книг и журналов, но и с помощью интернета. Он пригоден не только для того, чтобы болтать с твоими друзьями, но и для изучения мировой истории. Кто такие хетты и камизары? Как назывались три корабля Колумба? Когда вымерли динозавры? Был ли штурвал на Ноевом ковчеге? Как назывался предок быка? Сто лет тому назад водилось больше тигров, чем сейчас? Что ты знаешь об империи Мали? Кто рассказал о ней? Кто был вторым Папой в истории? Когда был создан Микки Маус?

Я мог бы продолжать задавать вопросы до бесконечности, и они стали бы прекрасными темами для исследования. Все это надо помнить. Наступит день, и ты состаришься, но ты будешь чувствовать, что прожил тысячу жизней, как если бы ты участвовал в битве при Ватерлоо, присутствовал при убийстве Юлия Цезаря, побывал в том месте, где Бертольд Шварц, смешивая в ступке различные вещества в попытке получить золото, случайно изобрел порох и взлетел на воздух (и так ему и надо!). А другие твои друзья, не стремящиеся обогатить свою память, проживут только одну собственную жизнь, монотонную и лишенную больших эмоций.

Итак, обогащай свою память и завтра выучи на память «La Vispa Teresa».

Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 21 февраля 2016 > № 1667031 Умберто Эко


Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 20 февраля 2016 > № 1659949 Умберто Эко

«Прощание с Умберто Эко, с ним культура стала бестселлером»

Уроженец Алессандрии, он был одним из самых известных в мире итальянских интеллектуалов. Любовь ко всем типам культуры: «Чтобы понять массовую культуру, надо любить ее».

Джанни Риотта (Gianni Riotta), La Stampa, Италия

Философ, отец семиотики, писатель, университетский преподаватель, журналист, колумнист, эксперт по старинным книгам: в каждой из ипостасей Умберто Эко, скончавшийся вчера в возрасте 84 лет, был звездой мирового уровня. Но перед своими студентами, читателями, коллегами Умберто Эко никогда не принимал снобистскую позу, к которой, казалось бы, обязывали мировые бестселлеры от «Имени Розы» до «Маятника Фуко». Он смеялся, узнавал последние новости и, прикурив сигарету, рассказывал свежий анекдот перед тем, как изложить новую лингвистическую теорию.

Полиглот, совершенный эрудит, начиная с дипломной работы по эстетике Фомы Аквинского и заканчивая долгой журналисткой службой в «Espresso», где во время командировки в Латинскую Америку он, по собственным словам, чуть не влюбился в партизанку; в «Manifesto», где под псевдонимом «Dedalus» он писал полемические статьи, в том числе против Пазолини; в «Corriere di Ottone» и «Repubblica», Эко перевернул итальянские культурные каноны, соединив вековые академические стандарты с революционной культурной оригинальностью.

Он без тени обиды рассказывал, что получил кафедру гораздо позже своих сверстников, «потому что не кланялся перед баронами», но неприятие у итальянских снобов вызывало прежде всего то, с какой страстной самозабвенностью окунается он как в «высокую», так и в «низкую» культуру. Будучи семиологом, литературным критиком, философом, занимающимся комиксами — он вместе в Оресте дель Буоно был одним из вдохновителей журнала Linus — он объяснял студентам, что «чтобы понять массовую культуру, вы должны любить ее, вы не можете написать эссе о флиппере, если не играли в него», раздражал наследников Кроче. В ближайшие пару дней вы будете читать статьи, в которых все подряд будут называть Умберто Эко Учителем с большой буквы, но при жизни ему приходилось непросто в академической среде, и многие персонажи прошлого, например, Пьетро Читати, подвергали его резким нападкам. В учебнике «Как написать дипломную работу» он объяснял, что можно научиться писать, что это не только удел безумных гениев, но призывал студентов становиться специалистами в своей области, «ваша дипломная работа должна быть номером один!»

Он не слишком был озабочен собой, всегда искрился весельем, рассказывал в лицах, имитируя акценты и диалекты, истории далекой юности, когда он вместе с музыкантом Берио (Berio), с Фурио Коломбо (Furio Colombo) работал на Rai на заре телевидения, признавая, что флиртовал с ведущей Энцой Сапмо (Enza Sampò), но открещиваясь от приписываемого ему авторства вопросов для передачи «Lascia e Raddoppia» Майка Бонджорно (Mike Bongiorno). «Риотта, ты любишь городские легенды», — усмехался он.

Книгами «Открытое произведение» (Opera aperta, 1962) и «Апокалиптики и интегрированные» (Apocalittici e integrati, 1964) Эко предлагает новый подход к философии и критике, с использованием рафинированных стилей и методов в материалах повседневной жизни, показывая Италии, выходившей из фазы экономического бума и приближавшейся к расколу 1968 года, как надо заниматься культурой в современном мире. Отношения Эко со студенчеством были сложными, он поддержал их движение, вместе с ежемесячником «Alfabeta» принял участие в культурной борьбе эпохи, но задолго до многих других осознал, что авангард основанной им Группы-63, и новые левые, с которыми он так много спорил, замыкаются на себе самих. И когда Италию стал раздирать терроризм, Эко в университетских стенах и вне их продолжал настаивать, что культура не есть насилие. Он призывал вступать в районные Комитеты, «сегодня Растиньяк, герой Бальзака, отправился бы туда», и вместе с тем настаивал на том, чтобы изучать «правую» культуру, от рисовальщика Честера Гулда (Chester Gould) до поэта Эзры Паунда (Ezra Pound), «иначе вы ничего не поймете».

Смотря сейчас на даты выхода его книг, с трудом веришь, как это было возможно: в 1975 году он публикует в своем издательстве Bompiani «Трактат по общей семиотике», на долгое время ставший ключевым текстом этой дисциплины, а уже в 1980-м выходит «Имя Розы», роман, который был взят в качестве учебного пособия Вест-Пойнтской Военной Академией, над которым десятилетиями производили вивисекцию структуралисты, и которым зачитывались в метро обычные люди.

Бином «Высокое» — «Низкое» составлял саму жизнь Эко. В последнем интервью, которое я взял у него для «La Stampa», он признавал: «На "Имя Розы" меня сподвиг терроризм, те ужасные годы, которые мы переживали. Я думал о смерти Мары Кагол, основательницы "Красных бригад", о сектантской жестокости», и действия Вильяма Баскервиля — это отповедь нетерпимости, ненависти, невежеству, горькая и тревожная.

Благородный, щедрый, приветливый, Эко отказывался от предлагаемых ему кафедр в Америке, отшучиваясь: «Не могу же я жить в стране, в которой не курят и не пьют кофе». А на самом деле — потому что был привязан к Италии, к Алессандрии, где он родился, и на чьем диалекте он говорил, к любимому Милану с домом-библиотекой в Замке, к друзьям, к семье, к жене Ренате и к детям Стефано и Карлотте. «Теперь, — говорил он, — я дедушка и о книгах разговариваю с внуками, объясняя Стефано, что игрушечное ружье можно дарить. Ведь игра — это культура, не так ли?».

Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 20 февраля 2016 > № 1659949 Умберто Эко


Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 13 декабря 2015 > № 1579440 Умберто Эко

Между рождественским вертепом и терроризмом

Умберто Эко (Umberto Eco), L'Espresso, Италия

Первая история касается директора школы, который решил не устанавливать рождественский вертеп в своем учебном заведении из-за уважения к чувствам учеников, исповедующих другие религии. Сделаю ремарку: мой отец, который не был верующим человеком, проводил ночи напролет, создавая совершенно фантастический вертеп только потому, что чувствовал свою причастность к традиции. Неужели правильно лишать христианских детей участия в этой традиции?

Прежде всего, надо сказать, что этот вопрос основан на ложной информации: оставим все же Францию, где самый цвет интеллигенции постоянно задается вопросами о трагических событиях, произошедших в стране, и о том, как на них реагировать; но достаточно посмотреть итальянское ток-шоу, чтобы увидеть интеллектуалов, которые высказывают свое мнение на эту тему и довольно часто, достаточно пролистать газету, чтобы найти интервью писателей, философов, психологов и так далее. Следовательно, за этим вопросом скрывается беспокойство не о том, «почему интеллектуалы не говорят об этом», а скорее «почему они не дают ответы, которые политики дать не в состоянии?»

Любопытное фетишистское требование, как если бы интеллектуалы были оракулами, и все главные ответы на вопросы должны были бы исходить именно от них. Кто сказал, что великий поэт, великий мыслитель и искусный прозаик знают, что делать в ситуации, в которой лучшие умы политического мира мучаются, выбирая между взаимно противоположными решениями? Я много раз писал, что интеллектуалы могут предвидеть будущее, подумайте, например, о том, какое пророческое значение имел роман Оруэлла «1984». Или же они могут размышлять о том, что уже произошло, объяснять нам, почему это произошло, и было ли это разумно. Но в настоящий момент мнение интеллектуала имеет не большее значение, чем мнение любого другого человека. Он может выразить ужас, боль, негодование, а если станет говорить о том, что не следует бомбить сирийские деревни, а только нефтяные скважины, то его голос будет звучать так же, как и голоса многих политиков, которые высказывают те же мысли.

Давным-давно я уже писал о том, что если поэт окажется в горящем театре, ему не следует взбираться на кресло и начинать декламировать стихи, он должен звонить пожарным или помогать тем, кто пытается спастись. Требовать ответ от интеллектуалов — это способ не признавать, что у глав государств, политиков и военных такого окончательного ответа нет. Поэтому мы обращаемся к призрачному образу интеллектуала, как если бы мы обратились за ответом к отцу Пио.

Обсуждение второй проблемы я услышал в телевизионной передаче, и у меня возникло ощущение «дежа вю», потому что подобный вопрос всплывал неоднократно: почему, столкнувшись с проблемой терроризма, представители интеллектуальных кругов предпочитают не говорить о ней?

Дети смогут посещать или же избегать эти мероприятия, но если они придут туда, то смогут узнать что-то новое о многообразии религиозных убеждений и разнообразии культур. Это принесет большую пользу их образованию, учитывая, что в школах не преподают историю религий.

Существуют же мультиэтнические школы? Тогда остается одно замечательное решение: установить на Рождество вертеп в одном из заведений напротив школы, и те из детей, кто захочет, смогут прийти и посмотреть на него. Возможно, рождение Иисуса, о котором Коран говорит с большим уважением, произведет впечатление и на какого-нибудь ребенка-мусульманина. Потом в определенный день по случаю мусульманского праздника в том же заведении можно воссоздать сценку с событием из жизни Магомета. А когда будет отмечаться Йом-Киппур или другой иудейский праздник, будет создана реконструкция, посвященная этому событию, а рядом будет человек, который объяснит, что она означает. Наконец, есть много китайских детей, и можно обсуждать с семьями, какой праздник отмечать. Ведь мы говорим о стране, в которой существует не одна единственная монотеистическая религия.

Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 13 декабря 2015 > № 1579440 Умберто Эко


Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 4 ноября 2015 > № 1541015 Умберто Эко

Станок грязи ("L'Espresso", Италия)

Умберто Эко (Umberto Eco)

Ко мне пришли несколько испанских журналистов, чтобы поговорить о так называемом станке грязи. Они полагали, что это выражение было им понятно, но у них не употреблялось. Когда же они представили мне несколько примеров, я подумал, что их понимание, если не ошибочное, то слишком широкое. Они показали мне яркий пример работы журналистов с Варуфакисом, которого представили под руку с женой, элегантно одетым, в роскошном на вид доме, а затем за столом, сервированным различными яствами. Инсинуация была очевидной: вот как живет представитель левых.

Однако если посмотреть внимательно, дом не был дворцом, учитывая, что Варуфакис работал профессором в Америке и потому никогда не был бедняком; стол был полон различных блюд, типичных для греческой кухни — зелень, сыры, но на нем не было чаш с икрой, омаров, куропаток или кур на вертеле. Одним словом, речь шла о злонамеренной инсинуации, как в том случае, когда итальянская пресса левого толка запечатлела представителя Христианско-демократической партии Италии в момент, когда тот во время ужина отправлял в рот большую вилку со спагетти, и этот вполне обычный жест вызвал спор о «хапугах» в партии. В общем, тем хуже для Варуфакиса, что из-за тщеславия он оказался участником этой постановки, но это была лишь маленькая пакость, а не грязь.

Думаю, что о станке грязи можно было бы говорить в том случае, когда появились намеки на гомосексуализм директора католической газеты. Эта инсинуация вызвала бы смех, если бы речь шла о директоре газеты Unita, но в религиозной среде это конечно имело последствия.

Итак, идет ли речь о станке грязи, когда кого-то обвиняют в делах, к которым он не имеет отношения? Я бы сказал, что итальянская техника гораздо тоньше; обвинить кого-то в насилии над шестнадцатилетней племянницей, а затем узнать, что это неправда, от этого мало пользы. Но написать, что кого-то видели в кино с шестнадцатилетней племянницей — совсем другое дело, особенно, если это правда; конечно, нет ничего дурного в том, чтобы сводить свою племянницу в кино, но сам поступок может оставить в умах многих людей следы подозрения. Почему именно с племянницей, почему именно в кино, какой фильм они смотрели, может, он был весьма нескромный?

Вы помните историю с судьей, которого заметили в саду на скамейке, он курил одну сигарету за другой, а на ногах у него были, если я не ошибаюсь, бирюзовые носки? Он не делал ничего плохого, но мог бы сойти за бездельника, ведь в данный момент должен был бы находиться в офисе и разбирать кипы документов, еще и одет, как дитя цветов; может, дома он вообще курит марихуану. Вот настоящая техника станка грязи: показать что-то полностью соответствующее правде, но со лживым подтекстом, и кто хочет его понять, тот поймет.

Поговорим теперь об опухоли в мозге папы Франциска. Стало бы сенсационным сообщением, если бы папа заболел циррозом печени, конской стопой или даже если бы, боже упаси, у него обнаружили доброкачественная опухоль печени? Уверен, что нет. Потому что такая новость вызвала бы волну симпатии и каждое слово, произнесенное папой, пусть и с постели больного, приобрело бы большой вес и воспринималось бы с волнением. В случае же опухоли мозга все меняется. Какой центр мозга поврежден? Не смогут ли его слова приписать завтра изменениям в головном мозге?

Или же, как и кажется, новость ложная, и если ее распространяют, выдав доверчивому журналисту за правду, все это очень похоже на станок грязи. Еще хуже, если это правда, и раз ее распространили, значит с сегодняшнего дня и в будущем каждое слово, произнесенное папой, будет ненадежным.

Действительно, мастерский ход. Возможно, следовало сказать испанцам, что только мы, итальянцы, способны создавать настоящие станки грязи.

Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 4 ноября 2015 > № 1541015 Умберто Эко


Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 июня 2015 > № 1401479 Умберто Эко

Мобильный телефон и королева из Белоснежки ("L'Espresso", Италия)

Чрезмерное использование мобильного телефона связано с верой в его магические возможности. Все дело в наших религиозных упованиях на неожиданное чудо

Умберто Эко (Umberto Eco)

Иду я как-то по улице и вижу: навстречу мне шагает женщина, сросшаяся со своим мобильным, разумеется, она не смотрит вперед. Если бы я вовремя не уклонился, мы бы столкнулись. Но будучи по натуре человеком коварным, я встал как вкопанный, отвернувшись в другую сторону, будто высматривал что-то в глубине улицы: так синьора натолкнулась на мою спину. Я напрягся, чтобы приготовится к удару, и мне удалось устоять. Ее же замкнуло, мобильный вывалился у нее из рук, она поняла, что ударилась о того, кто не мог ее увидеть, и пойти в обход следовало бы ей. Она пробормотала извинения, меж тем я в самом миролюбивом тоне проговорил: «Не беспокойтесь, случается, в нынешние времена». Надеюсь только, что мобильный, упав, все же сломался, и советую тем, кто попадет в такую ситуацию, вести себя точь-в-точь как я. Разумеется, этих импульсивных звонильщиков хорошо было бы придушить еще в детстве, но так как Ирода встретишь не каждый день, придется наказывать их теперь, хотя они все равно никогда не поймут, в какую пропасть падают, и, несмотря ни на что, будут упорствовать.

Мне хорошо известно, что о синдроме чрезмерного использования мобильного телефона написаны десятки книг, и, казалось бы, к этому вопросу уже нечего добавить. Но если все же поразмыслить, остается необъяснимым то обстоятельство, что чуть ли не все человечество заражено одной и той же манией и больше не общается друг с другом лицом к лицу, не смотрит на пейзажи, не размышляет о жизни и смерти, а в исступлении непрерывно лопочет, почти всегда без всякой к тому срочности, тратя свою жизнь на диалог вслепую.

Дело в том, что мы живем в эпоху, позволившую человечеству впервые воплотить в жизнь одно из трех заветных желаний, которые веками считались компетенцией магии. Первое из них — желание летать, разумеется, не усевшись в специальный агрегат, а паря в небесах собственной персоной, взмахивая руками, как крыльями; второе — победить врага или даже целую армию, произнеся тайные заклинания или же проколов глиняную фигурку; третье же — общаться на расстоянии через океаны и горные гряды, предварительно заполучив во служение какого-нибудь мага или же волшебный предмет-помощник, который вмиг перенесет нас из Фрозиноне на Памир, с острова Иннисфри в Тимбукту, из Багдада в город Поукипзи, соединив с тем, от кого мы оделены тысячами миль. Теперь мы можем делать это сами, собственными руками, это вам не история с телевидением, навязывающим чужие решения и вкусы, а прямой эфир показывают все реже.

Что веками заставляло людей обращаться к магии? Спешка. Магия же сулила мгновенный переход от причины к следствию, по мановению ока, избежав промежуточных шагов: произношу заклинание и обращаю железо в золото, призову ангелов и передам через них послание. Вера в магию не рассеялась с приходом научного знания, более того, мечта о синхронизации причины и следствия превратилась в технологию. Сейчас технология — это тот механизм, что дает тебе все и сразу (вот именно, жми на кнопку своего мобильного и моментально свяжешься с Сиднеем). Меж тем, на самом деле наука развивается неспешно. А нас ее осмотрительная медлительность не в силах более удовлетворить. Теперь мы хотим заполучить чудодейственное средство от рака. Сегодня, не завтра. До такой степени, что готовы довериться любому врачу-шарлатану, торгующему моментально исцеляющими волшебными настоями, который не заставит нас ждать годами.

Связь между одержимостью технологиями и верой в магические возможности очень тесная, в основе ее наши религиозные упования на неожиданное чудо. Развитие технологий рассказывало и продолжает рассказывать нам о тайнах, наука бьется над их разгадкой и исследует, насколько они постижимы или же, напротив, непостижимы. Вера в чудо показывает нам принципиально иное — нуминозное, сакральное, божественное начало, действующее без промедлений.

Можно ли провести параллели между теми, кто обещает мгновенное излечение, как отец Пио, мобильным телефоном и королевой из Белоснежки? В некотором-то смысле да. Ведь и синьора из моего рассказа живет в мире сказок, зачарованная говорящей раковиной, а не волшебным зеркальцем.

Италия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 июня 2015 > № 1401479 Умберто Эко


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter