Всего новостей: 2551235, выбрано 5 за 0.025 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Бруни Вероника в отраслях: СМИ, ИТвсе
Бруни Вероника в отраслях: СМИ, ИТвсе
Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 16 июня 2017 > № 2210465 Вероника Бруни

Свободное плавание «Кинотавра»

Вероника Бруни

кинокритик, главный редактор интернет-издания "Культпросвет"

Все решения жюри главного отечественного кинофестиваля оказались про свободу и ее образы

В сторону независимых форматов была развернута программа в целом, девять из 14 фильмов конкурса сняты без участия государства, но этот перспективный сюжет может оборваться, толком не состоявшись. «Карфаген жлобства должен быть разрушен», — в таком духе высказывались представители киноиндустрии о недавней инициативе Фонда кино, возводящего между фильмами и прокатом непреодолимый для маленьких студий и независимых продюсеров финансовый барьер в пять миллионов рублей – предполагаемая цена прокатного удостоверения. Тем временем, независимый дух, отказ от самоцензуры и свобода снова оказываются в числе главных ценностей если не общества, то искусства.

В фильме Бориса Хлебникова «Аритмия», получившем сразу три награды – Гран-при, актерский приз Александру Яценко и приз зрительских симпатий, — свобода явлена как результат личного усилия. Ее простым и точным образом становится забитая автомобилями шоссейка, где экипаж скорой помощи вручную расчищает полосу, метр за метром освобождая себе путь.

Лучшим дебютом, а всего дебютных фильмов в конкурсе «Кинотавра» было семь, признана «Теснота» Кантемира Балагова. Это один из главных фильмов года, настоящее художественное открытие, и у него также приз критики, носящий с этого года имя Даниила Дондурея. Молодой режиссер доказывает существование и красоту свободы апофатически, то есть от противного – от тесноты, от стесненности долгом, родней, общиной, наконец, генедерными стереотипами. Внутренняя свобода героини фильма разразится как пожар, как стихия. Эта яростная и прекрасная вспышка позволит увидеть старые истины в новом свете, «из пепла нам сверкнет алмаз, блеснет со дна своею чистой гранью», — как в стихах Циприана Норвида, давших название другому фильму, «Пеплу и алмазу» Вайды. Дарья Жовнер, сыгравшая в «Тесноте» этот яркий алмаз, его становление, сияние и твердость, заслуживала приза за лучшую женскую роль. Как и выдающееся трио состарившихся сестер Прозоровых в фильме-эпитафии Юрия Грымова «Три сестры», сыгранное Анной Каменьковой, Ириной Мазуркевич и Людмилой Поляковой. Как и замечательная актриса Инга Оболдина, получившая в итоге этот приз за роль в комедийном ревю Кирилла Плетнева «Жги», родившемся как будто из сцены тюремного хора в шукшинской «Калине красной» или из аналогичной сцены в «2Асса2» Сергея Соловьева. В этом потенциальном лидере проката голосистая надзирательница женской колонии мается в невидимом миру заключении. Она трудно, но с огоньком изживает зону внутри себя при участии музыкально образованной заключенной в не менее темпераментном исполнении Виктории Исаковой.

Свобода – главное условие «Заложников» отмеченного призом за режиссуру Резо Гигинеишвили и признанного лучшим оператором Владислава Опельянца. Авторы восстанавливают несколько осенних дней 1983 года перед событиями, до сих пор остающимися огромной болью Грузии – попыткой угона самолета, которую предприняли шесть молодых людей из золотой молодежи, задумав бежать из СССР, найти свободу, о которой слышали от родителей, и о которой у них самые смутные представления. Эти смутные мечты, неясные планы, невнятные действия, нарастающие, как ком, и приводящие к финальным панике и неразберихе, оказываются для режиссера более значимыми и емкими, чем образ тотальной несвободы, от которой, казалось бы, бегут герои. И сами они в какой-то момент оказываются уже не столько заложниками репрессивной системы, заключенными наравне со всей страной, сколько жертвами собственной несвободы духа, участниками не столько гражданской катастрофы, сколько личной трагедии. Фильм снят на грузинском языке, и это колоссальный шаг 34-летнего режиссера, снимавшего до сих пор коммерческие комедии — от низкого зрелища к высокому.

Виталий Суслин, автор тихой, прозрачной акварели «Голова. Два уха» – это его второй фильм – разделил свой приз за сценарий с соавтором Иваном Лашиным, жителем Воронежской области, пережившим все события фильма в реальности и сыгравшим главную роль. Иван Сергеевич, маленький скотник с большим чувством достоинства, в Новый Год звонит с дежурства матери, уже забравшейся под одеяло, и ласково подышав в трубку, тянет: «Лааадно!» Все в их картине действительно ладно, кроме подлости, запустившей мотор этой горькой истории. Однажды героя подберет черный внедорожник, остановившийся среди мертвого села, и увезет в большой город, на работу. Все, что от него нужно - это паспорт, по которому простодушный человек наберет мелких кредитов для новых «работодателей». Вымытый, постриженный, в костюме, при галстуке он скоро окажется на улице, но не опустит рук и будет долго сопротивляться несчастью. Комические обстоятельства его рабочих будней и лирические сны Ивана Сергеевича показаны с непередаваемой невозмутимой интонацией, отстраненной и сочувствующей, рождающей острое чувство сопереживания. Ивану Сергеевичу Лашину оно, в самом деле, понадобится, поскольку набранные им кредиты существуют не только в фильме, и отдавать их нечем, непосильный долг обманутого бедняка. И моря он никогда не видел, пока не приехал на «Кинотавр».

Получивший приз за музыкальное решение фильм Юсупа Разыкова «Турецкое седло» отталкивается от несвободы главного героя и, прежде всего, интересен своим изобразительным решением, острым и эксцентричным. Разыков рассказывает о топтуне на пенсии, заложнике своей конторы, который не может освободиться от больных идей и преступных привычек. Безвредный, на первый взгляд, Ильич в замечательном исполнении театрального артиста Валерия Маслова страдает синдромом «турецкого седла» (это заболевание мозга, деформирующее гипофиз, результат которого - мигрени, головокружения, расстройство речи и т.д) - но больше от ригидности своей психики, жестокой по отношению к инакомыслию и инакочувствию. Он оказывается механическим человеком, рабом настроек – яркий пример исторических последствий насилия государства над личностью в фильме, созданном без участия государства, в общем-то, на коленке.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 16 июня 2017 > № 2210465 Вероника Бруни


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 15 июня 2017 > № 2209935 Вероника Бруни

Мира мало: фильм Бориса Хлебникова — главный призер «Кинотавра»

Вероника Бруни

кинокритик, главный редактор интернет-издания "Культпросвет"

Лучшим фильмом 28-го «Кинотавра» признана «Аритмия» Бориса Хлебникова, лучшим актером – исполнитель главной роли Александр Яценко. У фильма также Приз зрительских симпатий

Раз в несколько лет посреди всяких злосчастий космос посылает нам кино Бориса Хлебникова. После «Долгой счастливой жизни» его следующую картину пришлось ждать почти пять лет. В творческих профессиях есть люди, чье отсутствие — как в сердце нож. Если Аки Каурисмяки, к примеру, не снимает шесть лет подряд, мир становится ощутимо хуже.

В «Аритмии» Катя (Ирина Горбачева) и Олег (Александр Яценко), медики около тридцати, и счастливы вместе, и на грани развода. Счастливы, потому что родные друг другу, благородны и великодушны. Развод — потому что сбилось равновесие между их частным счастьем и любимым делом, позволяющим жить на белом свете, а не в тесноте малогабаритного семейного склепа. Когда любишь то, что делаешь, мир становится не в пример просторнее, но и требует многого, Олег и отдает почти все. Словно Алиса, он заметно меняется в масштабах на работе и дома: там — растет и подставляет плечи; здесь — как маленький, хотя пьет, как слон. Белый свет все рельефнее и объемнее. Любовь, впрочем, тоже никуда не пропала, но теряет вид и вес, а без нее и целого мира мало. Этот онтологический сбой и есть причина аритмии, больно очень, но камера Алишера Хамидходжаева ясной, ласковой оптикой, прозрачным светописьмом делает боль тише.

Мир Олега и Кати — пусть и не стозевная Москва, но тоже не идиллия с буколикой, прилетает со всей дури в лицо, знай, улыбайся и отшучивайся. Олег — врач скорой помощи, он постоянно на выездах, и их документальные на грани цирка сюжеты раздвигают пространство камерной семейной истории, складываются в трагикомичный анатомический атлас пореформенной России. В обстоятельствах, заданных Минздравом, Олег — скорее капитан утлой спасательной шлюпки, которая спешит на помощь вопреки инструкциям, под пиратским флагом. Их экипаж с фельдшером и водителем в исполнении, соответственно, Николая Шрайбера из сериала «Озабоченные» и Сергея Наседкина из «Свободного плавания» — отдаленное эхо карнавальной бригады санитаров в «Кавказской пленнице».

Реформы Минздрава исключают человеческий фактор, новый заведующий, эффективный менеджер внедряет «правило 20-ти», в частности, отводя на спасение жизни не более 20 нормативных минут. А «поди, мочу выведи за 20 минут», — расширяют медики наш кругозор. Реформа дрянь, и в городе пробки. Олег изобретательно и убежденно объезжает регламент, а нахрапистая бабуля-симулянтка накатает телегу, а свидетели Иеговы, оскорбленные в своих чувствах, напишут донос, а коллеги реаниматологи цыкнут, что сдал им живым ребенка с ранениями, несовместимыми с жизнью, и возись теперь: по новым правилам врач должен приложить все усилия, чтобы пациент не умер у него на руках, а у других — пржалуйста. А Катя тоже устанет и отправит его спать на матрац в кухню.

Пульки от детского пистолета в роли нано-таблеток, драки пациентов со множественными ножевыми, громоздкий надувной матрац, не приспособленный для свободного плавания в кухонных широтах, инфаркт тридцатилетних, алкоголь под утро — всего этого и слишком много, и совсем недостаточно, все требует постоянных личных усилий по заполнению пустот. Сообщающиеся сосуды — большой разнообразный мир и частное пространство — пустеют, наполняются и вновь пустеют неритмично, вразнобой. В этом динамическом равновесии, состоит и устройство фильма, который не движется поступательно вперед к развязке, а пульсирует, мерцает, проводит слабые токи через сердце, качает кислород, зализывает раны персонажей и зрителей.

Безыскусная «Аритмия» не располагает к тому, чтобы разъять ее гармонию, деликатно перенесенную на экран Борисом Хлебником и сценаристом Натальей Мещаниновой, кажется, с какого-то нерукотворного молекулярного уровня, или к тому чтобы разбирать ее неразрешимый конфликт. Так не разрешается сама жизнь, пока она жизнь. А это она, как никогда, на экране. И ее фантастический проводник — Александр Яценко под высоким напряжением. В дуэте с ним Ирина Горбачева с ее прекрасным ясным лицом играет галактику, которая летит к другой галактике и изводится, что не долетит. Или долетит, а никто не встретит. Когда они все-таки останутся вдвоем слушать песни «пубертатного периода», все мучительные приливы и отливы большого внешнего мира отступят на второй план. Но без них, изматывающих и утомительных, требующих пиратской решимости, тазика Дон-Кихота и внутренней свободы, галактикам снова станет тесно. Как будто жизнь качнувшись вправо, качнется влево.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 15 июня 2017 > № 2209935 Вероника Бруни


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 12 июня 2017 > № 2207770 Вероника Бруни

Песни льда и пламени: «Прорубь» и «Теснота» в программе 28-го «Кинотавра»

Вероника Бруни

кинокритик, главный редактор интернет-издания "Культпросвет"

Экспериментальный фильм Андрея Сильвестрова и лауреат премии ФИПРЕССИ из Каннской программы «Особый взгляд» на главном российском кинофестивале

Тотальное телевидение как образ жизни – сюжет и главная метафора «Проруби», единственного на сегодняшний день экспериментального фильма в программе фестиваля. Он поставлен по одноименной стихотворной пьесе Андрея Родионова и Екатерины Троепольской. В дни святок две иконы россиянина – телевизор и крещенская прорубь – сливаются в одну. Мир квартир-аквариумов по эту сторону голубого экрана контрастирует с яркой каруселью телевизионных программ, каналов, форматов. Черный зрак проруби в ледяном бельме зомбоящика втягивает в себя стариков с их вечерней сарделькой, полураздетых дев, детей и их сласти, мужей и их жажду крепкого. Совсем по Косте Треплеву, все жизни, свершив печальный круг, угасли под гипнозом телеэфира. Жизнь и душа теперь, в самом деле, одна, мировая, на всех – в телевизоре. От него свет исходит.

В приветливом мерцании телевизионных помех и сказочных новостей люди-сомнамбулы счастливы и безмятежны. Дивный русский мир перед ними: нефть, водка, капитал, обряд, народ, единство, лешие, кикиморы, лубок. Прорубь–прорва полна чудес. В программе передач: президент РФ Булат Царев (Дмитрий Брусникин) встретился в эти святые дни со Щукой – прямое включение Щуки. Опальный олигарх из списка Forbes (Михаил Ефремов) прошел по тонкому льду – сводка из ОВД. Водолаз-кощуник с художественным перформансом «Иисусу было тепло!» — комментарии РПЦ и экспертные мнения столпов совриска Анатолия Космоловского и Марата Бельмана. Телевизионные дикторы, среди которых ведущие «Дождя» Денис Катаев, Анна Монгайт и Михаил Фишман, сыплют народными приметами: «ловить рыбу в проруби – обмануться в любви», шпарят стихами, приспособленными под нужды стенгазеты. Поэт и звезда русского слэма Андрей Родионов облек в стихотворный размер фрагменты текущих новостей и дискуссий моржей и сторонников ЗОЖ в социальных сетях. Нирвана телезрителей показана в аскетичной манере, строгой красотой напоминающей статичную пластику видео Виктора Алимпиева.

В проруби женятся, в проруби топятся. Телевизионный сюжет об утопленнице и ее муже-пьянице, Садко и Орфее в одном лице, неожиданно развернет картину Сильвестрова от смешной гражданской сатиры к жестокой балладе о любви, ушедшей на дно. Как и в «Блокбастере», где героиня вела на телеканале «Уютный» ток-шоу «Спаси любовь», нас ждет тот же издевательски-сусальный формат, радикально перенесенный под воду, с пузырьками изо рта. Главный на этом празднике Нептуна сам Андрей Сильвестров в тельняшке, бородатый автор «Бирмингемского орнамента» совместно с Юрием Лейдерманом, продюсер фильмов «За Маркса!» и «Тетраграмматон», один из основателей клуба «Синефантом» и Канского международного видеофестиваля. Ожидается, что еще до осенней премьеры фильма пьеса «Прорубь» будет напечатана в сборнике издательства Ирины Прохоровой «Новое Литературное Обозрение». Кроме очевидно достигнутых сатирических целей в нон-конформистской, свободной шутке Сильвестрова происходит приживление инородной ткани – видеоарта, анимации, компьютерной графики и телевизионного продукта к телу кино, то есть процесс довольно чувствительный и порой даже уродливый, но именно поэтому живой – по живому.

«Теснота» Кантемира Балагова, как и «Прорубь» Сильвестрова, создает почти физиологический дискомфорт исключительно выразительными средствами, включая почти квадратный формат кадра и крупность планов, вобравших в себя всевозможные помехи – чьи-то локти, углы мебели. Дебютный фильм 26-летнего выпускника кабардино-балкарской мастерской Александра Сокурова участвовал в программе «Особый взгляд» Каннского фестиваля, где получил приз ассоциации кинокритиков ФИПРЕССИ и самое лестное внимание международного киносообщества. 90-е годы, Нальчик. Родители Давида и Илы продают все, что имеют, и готовы продать дочь в нежеланный брак, лишь бы выкупить младшего сына, похищенного вместе с невестой во время помолвки. От Илы ждут солидарности и покорности. Маленькой еврейской семье на Кавказе, невпродых стиснутой обстоятельствами, не на что опереться, кроме как на крепкую сплоченность внутри себя. Эти узы — и ласковые, и суровые - давят Илу, девочку-феникса в промасленном комбинезоне, подмастерье в гараже ее отца. Бесподобная в этой роли Дарья Жовнер плавится на огне свободы под вселенские плачи Татьяны Булановой. Схваченная в тиски национальных традиций, семейных ожиданий и социальных клише, она полыхнет синим пламенем и возродится из пепла – в ту же тесноту, но уже не в обиду. Теснота здесь — не только многонациональная толкотня за краем советской пропасти, это теснота сердца, будто сжатого кем-то в кулак, стесненность воли и чувств, которая, как окажется, может быть благотворной. Кантемир Балагов создает изумительной правды и силы образ этой несвободы, невыносимой зависимости от других и нежелания с ней считаться.

Но есть и другой аспект «Тесноты». В одном из эпизодов Ила в компании кабардинцев смотрит кассету с концертом, который маскирует вшитую в запись исламскую пропаганду и документальную сцену казни русских солдат, которых несколько экранных минут режут чеченцы. Тут важно понимать, что снафф – запись убийства в реальном времени – ни при каких обстоятельствах не может быть частью фикшена, даже в высокохудожественном произведении. Тем более, у постановщика нет и не может быть права застать зрителя врасплох и принудить его смотреть сцены настоящей казни и резни. Не существует способа корректно вмонтировать такого рода видеоматериал в вымышленную историю. Фабула «Тесноты» хотя и взята из реальной жизни, но любые подлинные события становятся вымыслом, как только подвергаются работе искусства, и вся их «правда» становится правдой художественного образа. Своим решением Балагов неосторожно уподобил свой фильм грязной видеопленке, где несколько токсичных минут отравляют восприятие фильма, и становится уже не до изумительной синевы, мерцающей, как в живописи Николая Сапунова, не до филигранной естественности семейной жизни в исполнении выдающегося актерского ансамбля, где каждый артист как влитой в характере и реакциях своего персонажа. Этот побочный эффект не отменяет высокой одаренности автора, чье кино рождается как будто само собой, без усилий.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 12 июня 2017 > № 2207770 Вероника Бруни


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 13 июня 2016 > № 1793653 Вероника Бруни

Хаос рулит: 'Ученик' на 'Кинотавре'

Вероника Бруни

кинокритик, главный редактор интернет-издания "Культпросвет"

«Ученик» поставлен по пьесе Мариуса фон Майенбурга. Майенбург – из круга новых немецких драматургов, для кого характерна экстремальная форма высказываний на актуальные европейские социальные и политические темы. Серебренников переносит сюжет европейских страхов перед новым средневековьем и догматизмом на российскую почву и молотит по больной точке уже на карте нашей родины, по ходу раскачивая амплитуду удара, развинчивая психику персонажей. Картина сделана как боксерская серия аффектов, нарастающих психо-эмоциональных взрывов героев и ситуаций. Это конфликт и по форме, и по содержанию. Но, как это часто случается, не всегда управляемый, и как скоро выяснится, мнимый.

Два супергероя изнурительного идеологического баттла к последнему раунду обнаруживают трогательное тождество – Чужой против Хищника.

Старшеклассник Вениамин Южин компенсирует неудовлетворенность своей жизнью, подключаясь к источнику высоковольтного напряжения, причем напрямую, без посредников. Он подсасывается к древней мощной энергии библейских текстов и успешно паразитирует на них, удовлетворяя эгоистическую потребность в доминировании. Юный Вениамин отказывается от занятий в бассейне и находит тому универсальную причину – оскорбление религиозного чувства. По странной, но непреложной литературной и кинотрадиции персонажи-неофиты берут из Писания самые мрачные идеи Ветхого Завета, идеи греха, вины и наказания, оставаясь глухими к сути: к милости, прощению и радости христианства. Входя во вкус, Вениамин расстреливает окружающих цитатами из Библии, манипулирует ближними, называет себя Карой Небесной и в соответствии с замечательным чувством юмора Кирилла Серебренникова, планирует «богоугодный несчастный случай» для тех, кто ему мешает.

Мешает, в основном, учительница биологии, симпатичная и современная Елена Львовна в джинсах и мотоциклетном шлеме. Правда, ее захлестывает противоположная крайность – она обличает не выходки Вениамина, не его подлые манипуляции с библейскими текстами, а саму веру – догматично, хотя и менее агрессивно, и не способна подняться над проблемой. Боевой атеизм с пошлыми шутками в адрес Христа и тайны мироздания стоит агрессивного невежества, вооружившегося Библией. Оба персонажа сходятся, как два берега у одной реки. «Ученика», который мог стать важным, абсолютно необходимым разговором о принципиальных сегодня вещах, перекашивает даже не в предшествующих аттракционах, а в той точке, где автор признает правоту героини.

Справедливости ради: драматург Майенбург, за плечами которго тысячелетняя история европейских крестовых походов, католических и протестантских распрей, военно-политического торжества реформации и прочих культурно-исторических особенностей, – в своем праве. Кирилл Серебренников, используя православный антураж, касается вероисповедания, единственного среди других церквей и доктрин, подвергнутого беспрецедентному тотальному истреблению отнюдь не в ходе внутреннего преобразования, реформаций или падения, но извне, со стороны симпатичного, в мотоциклетных крагах и с киноаппаратом, исполненного благих намерений и светлых идеалов секулярного мира.

Со стороны демарши Вениамина выглядят как религиозный фанатизм и полное помешательство, а по сути воспроизводят старинный трюк «мартышка и очки». Перед нами не фанатик во всей броне своего фундаментализма, но варвар без опоры, а на экране, соответственно, не драма, а фарс.

Точный слепок с того фарса, каким выглядит деятельность государства и нанятых им организаций по созданию видимости христианства в стране, где христианская культура и шире, цивилизация, была изведена под корень прямыми предшествениками нынешней власти – с тем же, заметим, варварским рвением.

Что отличает варвара и хама от человека цивилизованного, — уверенность в том, будто до него ничего не было, неспособность читать, мартышкина возня с очками – то, чем занимается юный Вениамин. Святая правда: Библией можно убить, если долго бить ею по голове. Тем не менее мы используем книги по назначению – и священные тексты не исключение, будь то Тора, Евангелие или Коран, то есть мы их читаем, а не разим толстыми томами и неподъемными свитками чужие головы. Потому как умееем не просто распознавать слова и следовать инструкциям, но понимать метафоры, интерпретировать сюжеты, постигать абстракцию, сопереживать и, главное – ценить красоту текста и непостижимость мира, запечатлевшуюся в нем, будь то текст поэтический или священный.

Яркий пример встречи варвара и Бога приводит Борхес в новелле о миссионере, распятом дикарями в знак искреннего расположения. Знакомство племени с Писанием приводит к смерти дорогого гостя на кресте в качестве кратчайшего способа соединения с божеством.

Вениамин – не фанатик, он варвар и хам. Не способный к чтению, он зато в соответствии с гвоздем школьной программы – ее величеством цитатой – бегло шпарит надерганными из Библии отрывками. Но не потому, что он верит, а потому что ему это выгодно. Он понимает текст буквально, дословно, тупо. Ведь это и есть тупой, необразованный продукт своей среды – тупой, агрессивной родительницы, тупых скотоподобных работниц школы и таких же тупых сверстников.

Вениамин типичен, потому что повсеместно рапространен. Этим апофеозом безобразной деградации страна обязана большевикам и коммунистам, которые истребили почти всех образованных людей и со временем заместили их образованщиной, хамом и варваром.

Истребленный властью большевиков и их преемниками класс образованных людей, людей цивилизации и не только благородного сословия, составляли, в большинстве своем верующие люди. Те, кто уцелел, увезли свою веру в Париж, Лондон, Берлин, Нью-Йорк, Иерусалим, собрав Зарубежную православную церковь или старообрядческие общины за океаном. Коммунисты расстреливали духовенство семьями, монашество – братиями и сестринствами, новое атеистическое общество упивалось повесткой дня: «религия – опиум для народа». Тем временем народ принимал мученическую смерть в тюрьмах и лагерях. Удивительно, что после всего этого апофеоза кровопролития, казней и мук образованным и талантливым людям не зазорно твердить за палачами те же зады.

Особенно теперь, когда христианский дух, дух милосердия и прощения уничтожают, заглушают изнутри самой церкви управдомы РПЦ, бесконечные бесноватые самозванцы на мотоциклах, самопровозглашенные бойцы за веру и отечество, поддерживаемые властями в самых низких корыстных интересах. Варварство чиновных мракобесов понятно и очевидно. Мелкая корысть юного Вениамина неплохо описывает это явление в миниатюре. Сам он не только перестает быть изгоем, но становится если не лидером, то героем, у него появляется страдалец-ученик – в точном соответствии с перевернутым, профанированным каноном, и тот самый оппонент, который придает Вениаминовой агрессии смысл.

Христианская культура и шире – цивилизация в нашей стране уничтожалась параллельно уничтожению институтов Церкви и, в отличие от них, выхолощенных, но выживших, была практически истреблена. В цинически развращенной, растленной стране, где тех, кто не ворует, считают дураками, где женщины тысячами оставляют и убивают новорожденных, и где не продохнуть от коррупции даже на самом мелком бытовом уровне, нынешняя кампания по восстановлению Церкви и соответствующих базовых этических норм в кратчайшие сроки носит столь же варварский, непросвещенный характер. Ее тупая поступательность не имеет отношения к христианству, поскольку восстанавливается уклад, обряд, а точнее режим, в ущерб самому христианскому духу, не говоря о российской Конституции. Эта антиконституционная псевдорелигиозная кампанейщина – одна из самых болезненных зон в нашем обществе, и на мой взгляд, фильм Серебренникова отражает эту ситуацию во всей ее красе.

Но смещение смысловых акцентов с варварства на фанатизм обесценивает и обессмысливает разговор на эту тему, профанирует ее, и вряд ли это тот эффект, к которому стремились авторы фильма, люди безусловно талантливые и просвещенные.

Смещение происходит и на уровне изобразительных средств, то есть формы. Публицистическая прямота плаката, полемическая сложность памфлета, драматизм сатиры и даже самый скромный символизм притчи потребовали бы больших художественных усилий, чем эстрадный аттракцион.

Источником комического в фильме служит, в основном, концептуальная профанация, от латинского profanatio – осквернение святыни, но в данном случае – стилистическая игра на понижение. Последовательность эпизодов фильма представляет собой ряд сильнодействующих снижений символики, текста и образа в ударных сценах. Пророчество о погибели Самарии гремит в водной толще бассейна, расцвеченной девичьими телами. Вениамин тащит в школу на спине сколоченный крест-распятие под хорал тяжелой металлической музыки, снимает трусы, обсуждая в классе, хорошо ли мужчине касаться женщины и надо ли делать это в презервативе, в костюме обезьяны заявляет свою позицию по поводу сотворения мира и происхождения человека. К профанации как методу толкает само пространство – обстановка постсоветской школы, деградирующей вместе со всей системой среднего образования.

Каждый конфликтный диалог, напомню, прошит пространными цитатами из Ветхого и Нового Завета. Парадоксальным образом профанация билейского текста не работает. Напротив, сами тексты, от поэтики и энергии которых мороз по коже, подключают фильм, как и его героя, к энергиям совсем другого порядка даже в эстрадном исполнении, хотя и неспособны отряхнуть «Ученика» от праха идеологического хаоса.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 13 июня 2016 > № 1793653 Вероника Бруни


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 12 июня 2016 > № 1793654 Вероника Бруни

'Кинотавр' - 2016: 'Хороший мальчик' против 'Коллектора'

Вероника Бруни

кинокритик, главный редактор интернет-издания "Культпросвет"

В первые три дня на главный отчественный кинофестиваль обрушились хорошо поставленные голоса, тщательно выставленный свет, продуманные интерьеры, условные места и времена, фантастические герои, диапазон сюжетных ситуаций – от отвлеченных до завиральных. На первый взгляд, это дружная аллергическая реакция на догмы тотального документального реализма последних лет, нарядная, как диатез, и по-своему выразительная. Явление, на мой взгляд, скорее все-таки социо-культурное, нежели художественное.

В древности мир отличался большим разнообразием, и великан Гаргантюа играл после обеда в игры, числом не менее двухсот, настольные и подвижные: в «засмейся, не хочу», в «тарок», в «курочка, клюнь, клюнь», в «глик», в «расковать осла» и далее по списку. Игровой кинематограф сочинских конкурсантов ближе к этим играм, чем к дионисийским и аполлоническим.

В отличие от образной кинематографической условности фильмов Василия Сигарева, Алексея Федорченко и уникальной в своем жанре Анны Меликян, этот, буквально, игровой кинематограф имитирует искусство, играет в него. И хочется верить, чему-то учится, играя.

Режиссер Анна Матисон и артист Сергей Безруков сыграли в беспроигрышного «гения и толпу» и в требующее выносливости «а ну-ка, подскочи». Режиссер Алексей Красовский и артист Константин Хабенский – в классический «глухой телефон». Юрий, он же Гоша, Куценко с ансамблем из пяти актрис и собой в главной роли – в «доктора». Современнее всех выглядели режиссер Оксана Карас и ее команда: резались в «петрова и васечкина» – относительно свежая игра, придуманная в советское время в пику пионерлагерному распорядку.

Даже документальный фильм «Год литературы» оказался не чужд незамысловатой образности и сыграл в «прятки» и в «болдинскую осень» – ветер сметает с письменного стола и кружит между небом и травой белые листы бумаги. Герои, они же авторы «Года литературы», режиссер Ольга Столповская и ее муж беллетрист Александр Снегирев, недавний лауреат русского «Букера», отворачиваются от реальности, которая собирается переехать их подмосковный дом новым скоростным шоссе. Они решают жить так, будто все по-старому, и будь что будет. Фильм отчаливает из 2015 года – Года литературы в 2016-й — Год кино — на волне простеньких, но действенных метафор и гипербол. Скромный дачный быт и скарб тут именуют культурным слоем и сравнивают с домом Сергея Параджанова. События происходят, в основном, в пересказе, пара думает о приемном ребенке, но действует за кадром, пересказ превращается в прием. Ни страну, ни Москву, ни эпоху в «Год литературы» не взяли, авторы демонстрируют, в основном, себя, а это не вполне то же самое, что раскрыть душу зрителю. Так что, глядя назывное, самопровозглашенное кино «Год литературы», во всем приходится полагаться не на изображение, а на слово: та женщина с влажными глазами в кадре назвалась кинорежиссером, а непроницаемый домохозяин рядом – писателем, люди в их доме — современная творческая элита, намерения их гуманнны, проблемы – общечеловеческие.

Самой простодушной и эмоциональной оказалась игра в «доктора», знакомая всем с детства не по Рабле.

В своем режиссерском дебюте «Врач» Юрий Куценко исполняет и главную роль – нейрохирурга, специалиста по опухолям мозга в провинциальной клинике, нежного с дамами и пациентами. Он шутит, флиртует, вскрывает черепа, произносит гимны мозгу, боится его потерять в процессе болезни и щедро участвует в мелодраме с пятью женскими ролями разных возрастов – будто со всей целевой аудиторией фильма. Не сразу, но мелодраматический сюжет оказывается внешним, а режиссер меняет правила: выигравший – умирает, проигравший становится овощем, есть и считалка: «если любишь – убей». По неуклюжести и искреннности исполнения этот фильм – прямой массаж сердца с переломанными ребрами. Впрочем, недочеты тут, в основном, не содержательного, а технического свойства: избыточные монологи вместо зримого образа, обстоятельная и многословная декларация характера вместо убедительного портрета «жил-был доктор». Главный герой – врач, но сам фильм сделан сентиментальным пациентом, хотя, это скорее достоинство.

«Коллектор» Алексея Красовского – образцовый экземпляр монофильма: в кадре один актер, Константин Хабенский с телефонной гарнитурой в ухе, одна декорация, динамично объезженная камерой, хотя простора для движения с гулькин нос, от стола до двери, а проезды – как из Нью-Йорка на Марс. За окном погасшее небо, огни большого города, Белый дом. Холодный гипноз Хабенского примораживает взгляд к экрану. Голос его персонажа, коллектора, реет над ночной Москвой, царит в эфире, вытрясает души. Не коллектор – радиодиджей, идущий по лезвию бритвы, бес-мытарь, играющий душами в кегли, вселенский мозг, рациональный, не сомневающийся, не знающий эмоций, взыскивающий все долги, все понимающий, все сосчитавший.

Как только человек столь экстраординарных способностей оказался на такой поганой должности? Почему он не в доме напротив? Этот кастинг совершенно точно не порочит ремесло главного героя, он невероятно ему льстит.

Красовский – опытный и умелый телевизионный постановщик, но с телевидением «Коллектора» объединяет не формат. Офис героя напоминает телестудию, в каких останкинские коллекторы покрупнее взимают с миллионной аудитории главную валюту – время, необратимо ухудшая качество жизни населения и состояние его умов Кроме того, эта аудитория почти совпадает с клиентурой коллекторов: половина страны живет в долг за мобильник, машину, квартиру. Но фильму нет до этого дела, это игра, это триллер, намеренно условное зрелище, где идеальный артист в идеальных интерьерах играет пирата, получившего черного метку. Голос в телефонной трубке сообщает ему, что он мертвец, но до него не доходит, он не слышит этого, не понимает, это игра в испорченный телефон. «Дисней» выпустит фильм в широкий прокат уже в октябре, а деньги в кассу понесут, вестимо, мишени коллектора, потому что их – миллионы.

Технику фильма «После тебя» режиссера Анны Матисон и ее полноценного соавтора, продюсера и исполнителя главной роли артиста Сергея Безрукова можно назвать безупречной. Это сложный и интересный жанр – биография вымышленного гения, танцовщика балета, которого мы застаем среди его давно заглохшей жизни в Клину, в маленьком танцклассе, озлобленным на себя и весь свет. И она разыграна мастеровито, музыкально, не без блеска. Сергей Безруков, наверное, единственный артист в стране, которому под силу привить массам любовь к высокому искусству балета, так что, с одной стороны, можно считать этот фильм просветительским проектом. С другой, это тщательно и элегантно сконструированный морок, где все натянуто до звона, все имитация, все голограмма: и герой с его неприятными парадоксами, аптечной точностью и неоднократно подчеркнутой гендерной нормой — лишь бы аудиторию не спугнуть, а то как бы чего не подумали, и его вдруг обретенная дочка, и его смерть в последнем прыжке под софитами главной телевизионной помойки. Это большой спектакль, ритмически вывереннный, но фальшивый от либретто до финальных литавр, чью роль в картине исполняет пародийный телеролик на смерть артиста.

Столь же стерильный, игрушечный мир создан в «Хорошем мальчике» Оксаны Карас по сценарию Михаила Местецкого и Романа Кантора, но впечатления это не портит.

Хороший мальчик и педант Коля Смирнов из девятого класса всегда знает, орел или решка, и как вообще надо жить, поэтому уверенно, обеими ногами влезает в чужие жизни, чтобы навести в них порядок. В фильме отлично играют высококлассные артисты — юный Семен Трескунов, Александр Паль, Татьяна Догилева, Михаил Ефремов, Константин Хабенский, и так же хорошо шутят. В нем тоже нет ни Москвы, ни страны, ни времени. Условный микс 1970-80-90-2000-х годов, когда окна распахнуты, в квартире сквозняк, на балконе чай и спор о свойствах металлов, очкарик-папа домашний тиран и сумасброд живет в ритмах вселенной, директор школы с учеником обдирают автоматы подпольного казино на мотобазе, английский с училкой совершенствуют по фильму «Девять с половиной недель» и много танцуют. Это идеальный космос имени Петрова и Васечкина с секретами и расследованиями, индийское кино на школьном дворе. Узнаваемый мир драматурга Михаила Местецкого, чей режиссерский дебют «Тряпичный союз» прошел по грани между реальным и воображаемым, былью и небылицей, заборным апокрифом и знаком Зорро, правдой вымысла, жучиным соком и шалфейным галлюцинозом. И который, в отличие от «Хорошего мальчика», вовсе не выглядел старомодным, таким еще одним куплетом старой песни о главном.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 12 июня 2016 > № 1793654 Вероника Бруни


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter