Всего новостей: 2652295, выбрано 3 за 0.011 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Войнович Владимир в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТвсе
Войнович Владимир в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТвсе
Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 29 июля 2018 > № 2688283 Владимир Войнович

Владимир Войнович: в конце концов доходишь до такого состояния, что уже ничего не страшно

Николая Княжицкий, Еспресо, Украина

Писатель, драматург, художник Владимир Николаевич Войнович (28 июля 2018 скончался Владимир Войнович, ему было 85 лет, — прим. ред.) был у нас в гостях в 2014 году. Публикуем это интервью в память о незаурядном мастере и достойном человеке.

«Еспресо»: Владимир Николаевич, спасибо большое за ваше время. Я очень счастлив, что мы можем с вами разговаривать. Знаете, почему? Мой отец родился в 1917-м году здесь, в Украине, пережил голодомор, потом войну, всю советскую систему, проработал в школе всю жизнь и умер в 1991-м. То есть он жил ровно столько, сколько существовала эта страна. Вы хоть старше и меня, и людей, которые работают у нас на телеканале, тем не менее описываете те события, которые переживало наше поколение. Вы на самом деле такой наш современник, который помнит чуть-чуть больше.

Владимир Войнович: Я даже писал о тех событиях, которые переживал ваш отец.

— Да, это правда, и вы автор песни «Я верю, друзья», которую, думаю, мой сын не знает, а мои родители и я в детстве слушали с удовольствием. Это какой год?

— 1960-й. Это еще до полета Гагарина я написал.

— Мне кажется, что вы писали «Москва 2042» о машине времени, а на самом деле вы в этой машине времени все время живете, потому что для вас эта эпоха, в которой вы жили, закончилась давно, а мне кажется, что для большинства и украинцев, и граждан России она заканчивается только сейчас. У вас нет такого впечатления?

— Она закончилась, а потом она как-то сама вернулась обратно, так что трудно сказать. Это какое-то такое счелночное плавание во времени. Куда-то уезжаем, а потом назад притягивает что-то.

— Может, это было иллюзией, что она закончилась. Она как-то видоизменилась, а закончится тогда, когда мы станем жить так, как живут в нормальных европейских странах.

— В 1991-м году мне казалось, что закончилась. Я тогда смотрел с большим оптимизмом. Но сейчас многое вернулось обратно.

— В России?

— Да.

— А мы пытаемся вырваться?

— Да, вы пытаетесь вырваться. Это хорошо, хотя тоже дается не так-то просто, насколько я понимаю. Я все время слежу за тем, что происходит в Украине, мне интересно, посколько это страна мне не чужая. Я провел здесь свою юность. Я отсюда, с Запорожья ушел в армию, служил в Украине, — кстати, в Луганске, в Ворошиловграде, на Острой могиле — там у нас было авиационное училище. Потом в Чугуеве.

— Ваши родители, насколько я знаю, мать из Херсонщины, отец — сейчас территория России, тогда это была Черниговская губерния.

— Да.

— Тем не менее в одном интервью вы говорили, что вы человек без малой родины.

— Да, потому что моя малая родина — это Таджикистан, который у меня вызывает мало воспоминаний. Я недавно там побывал, что-то такое екнуло, но все равно это не так, чужда мне культура, я не знаю таджикского языка, вобщем не совсем свое.

— Есть украинский перевод «Життя та неймовірні пригоди солдата Івана Чонкіна. Особа недоторканна». Собственно говоря, это роман, который принес вам после этой песни и других произведений очень большую известность. Перевод на украинский: как вы относитесь к тому, что русский автор переводится на украинский язык? С одной стороны, все читают и понимают русский язык, и для меня это еще в советские времена казалось абсурдом, а сейчас я с удовольствием буду читать это на украинском языке.

— Да, для меня это тоже казалось абсурдом, я даже обсуждал это с переводчиком, Михаилом Каменюком, и он мне сказал, что первые издания готовили 150 тысяч. Как раз, по-моему, это было в 1991-м году. Что-то случилось и вышло 15 тысяч. Но 15 тысяч тиража, он говорит, разошлись сразу. Меня это тоже удивляет, потому что, конечно, русскому читателю читать по-украински гораздо сложнее, чем украинскому на русском. В Украине знали, во всяком случае, раньше, все русский язык. Не знаю, может быть сейчас уже для молодежи это важно.

— Да, для молодежи. У некоторых, например, не было учебников на русском языке, уже издаются на украинском учебники. И те люди, которым сейчас 19-20 лет особенно в центральной и западной Украине, для них, украинский язык родной и для них проще читать на украинском.

— Да-да.

— Вернемся к «Чонкину». Как вы всё это писали в советское время? Зачем?

— Во-первых, я когда писал, то понял, что это никогда не напечатают. Я писал «в стол». И не я один. Были и другие писатели, которые писали «в стол», на какое-то, может быть, отдаленное будущее, может после смерти… Как-то так думалось. Я вообще не был уверен, что это при моей жизни будет напечатано. Но, конечно, некоторые сцены когда писал, я думал, что если чего-нибудь, то мне, наверно, не поздоровится. Но, как говорится, ради красного словца не пожалеешь и отца. Бывают какие-то вещи… Я думал: вот это переделать… Нет, пусть будет.

— А вот когда вам начало «нездоровиться», когда начали вас преследовать, оказывать на вас давление, у вас были такие мысли, что, может, нужно как-то остановиться, договориться, покаяться? Или вы уже выбрали этот путь и просто по нему шли?

— Нет. Знаете, дело в том, что чем дальше я шел, тем больше меня охватывало чувство, похожее на ненависть. Или просто ненависть. Я стараюсь избегать таких слов, но дело в том, что ведь начиналось все с обычных вещей: посадили писателей Синявского и Даниэля, я подписал какое-то письмо в их защиту, потом еще письмо в какую-то защиту… Потом мне говорят, что это я подписывал по заданию ЦРУ, что я враг, что я то да се. Я говорю, что нет, я не враг, я просто считаю, что это вредно для советской власти… Кстати, я и сейчас считаю, что это было вредно для советской власти, она бы дольше продержалась, если бы этих глупостей не делала. А меня все больше наказывают, больше. В конце концов мне потом говорили, что, мол, ты молодец, ты не озлобился. А я озлобился. Почему я не озлобился? Все это вызывает ответную реакцию и в конце концов доходишь до такого состояния, что уже ничего не страшно, ничего.

— Сложно говорить о событиях, когда рядом гибнут люди. Вы из Москвы сейчас в Киев приехали?

— Из Москвы.

— Меняется сейчас у вас впечатление о том, что происходит, когда вы сравниваете, что сообщают российские СМИ, и что говорят в украинских новостях?

— Знаете, я слежу не только за российскими СМИ, но и за украинскими тоже. Я смотрю ваши новости и прессу постоянно. Я не полагаюсь только на то, что говорят по советским, то есть по российским телеканалам. Я им, можно сказать, совсем не доверяю. Поэтому у меня меняется отношение по ходу развития событий. Вот то, что сейчас мы узнали — это же ужасно. Что-то там они гарантировали, что украинские военные, которые попали в этот котел (события под Иловайском — прим. ред.), что им дадут возможность выйти из него… В общем, это большая трагедия Украины. Но и для России тоже! Потому что те люди, которые посылают на гибель этих солдат, эти безымянные могилы — это трагедия этих солдат. Вот меня спрашивали: представляю ли я себе Чонкина на этой войне? Я очень хорошо представляю.

— А с какой стороны фронта, интересно?

— Честно говоря, с любой. Потому что Чонкин — законопослушный. Вернее — приказопослушный. Ему приказали — он идет. Он сам по себе не агрессор, но он идет туда, куда его посылают. Поэтому он может быть на любой стороне. И все равно он — жертва войны. Даже если сам в этой войне участвует, но он же не добровольно идет. Я понимаю, что во время войны наступает период взаимного ожесточения. И для людей воюющих, может быть, сейчас все русские — злодеи и преступники. Но на самом деле это трагедия и для русских тоже.

— Есть еще некая ментальная трагедия, непонимание. Мы ведь видим, что в России очень большая поддержка Путина. Хотя за войну с Украиной выступают только пять процентов, как ни странно. При том, что больше 80 процентов поддерживают Путина и его решения, но не хотят воевать с украинцами. Но тем не менее, русские, возможно, живут в том мифе (который, кстати, активно поддерживал Солженицин), что украинцев как таковых не существует, что это единая нация с русскими, а украинская нация была придумана Австро-Венгрией. И это воспринималось всеми в России.

— Не всеми.

— Ну многими. Ведь говорят, что русский либерализм заканчивается там, где начинается украинский вопрос.

— Ну я, все-таки, знаю очень много русских, которые так не думают. Просто Солженицин своим вмешательством ухитрился обидеть всех, кого только мог. Причем ему казалось, что он говорит какие-то вещи, которые украинцу должны быть приятны, казаху должны быть приятны. А на самом деле все время наступал на больную мозоль и сыпал соль на раны. Так что не все.

— Но эти все стрелковы, гиркины, реконструкторы. Ведь по сути — это люди, воспитанные той же самой идеологией. По сути, Гиркин — это воплощение идеологии Солженицина сегодня.

— Да-да. Совершенно верно. Но это какие-то особые люди, это люди по-настоящему фашистских взглядов. Но таких все-таки не много, да и те от вас, слава Богу, убрались.

— Прислали других, как в анекдоте.

— Да, прислали других. Конечно, знаете, бывает у русских какая-то насмешка над украинцами… Русским часто кажется, что украинский язык — это искореженный русский. Но я всегда, когда говорю с кем-то, то говорю: а вы послушайте настоящую украинскую речь и вы ни слова там не поймете, это просто совершенно другой язык. Но это все чаще носит некий добродушный характер, а не какой-то злобный. А сейчас я вижу такую злобу — когда говорят: «укры», «укропы» — особенно по телевидению (российскому — прим. ред.), с такой злобой говорится.

— А знаете, в чем парадокс? Когда украинцев в России называли хохлами, украинцы обижались, хотя русские, которые так говорили, не вкладывали в это понятие что-то оскорбительное. А сейчас, когда говорят «укропы», украинцы не обижаются.

— Не обижаются?

— Да. Даже фестиваль «Укроп» сделали. Потому что для русских это «укр» носит какую-то негативную коннотацию, я для украинцев — наоборот, положительную. Это значит, что русские признали, что украинцы — другие, что они не «малороссы», значит имеют право на какое-то свое слово.

— Ну может быть. А мне кажется наоборот. Я даже привык, пусть на меня не обижаются, к слову «хохол». Сам не говорю, но в стихах даже Светлов писал: «Он медлит с ответом, мечтатель-хохол». Пушкин называл Гоголя «хитрым хохлом». Это добродушно было. Но и когда украинцы говорили «кацапы», я не воспринимал это как слишком обидное. Но сейчас, возможно, это уже звучит не так. Кстати, сейчас украинцев уже никто хохлами и не называет, только укры или укропы.

— Значит признали, что укры — это украинцы, которые отличаются от них… Один из моих любимых фильмов и любимых ваших произведений. «Шапка». Это перестроечный фильм или еще советский?

— Это я написал еще в эмиграции. А фильм — перестроечный. Это в 1989-м году, когда я первый раз приехал из эмиграции, снял режиссер Константин Воинов — мой большой друг и известный режиссер, который, в частности, снял фильм «Женитьба Бальзаминова». С 1961-го года мы с ним хотели что-то поставить, но меня все время запрещали и ничего не получалось. И вот, наконец, в 1991-м вышел этот фильм.

— Интересно, такой портрет хороших советских людей, да? Страх, патернализм, внутренняя эмиграция, боязнь? Хотя писатель, как и учитель, в советские времена был поднят выше среднего, но тем не менее, наверное, все-таки не герои Мягкова из «Служебного романа» были средними людьми, а вот такие люди?

— Вы знаете, что у писателей, пожалуй, страхов было больше, потому что большинство советских писателей, как говорил мой покойный друг Бенедикт Сарнов, могли быть писателями только с помощью армии и флота. Я бы добавил — и КГБ тоже. И поэтому там существовали такие взаимоотношения. Например, писателю все давало государство. И отмечало его, называло его видным. Если он занимал должность какую-нибудь в Союзе писателей, значит, он в ранге повышался. Хотя он лучше от этого не писал. Поэтому по рангам распределялись различные блага, включаю, например, шапки. Реальная история была: шапки секретарям Союза писателей СССР — пыжиковые, секретарям Союза писателей РСФСР — ондатровые или наоборот.

— Пыжиковая шапка — было вообще сверхотличие, принадлежность к советской элите.

— Конечно! И так далее — до кролика. Потом пайки были: одним — такие пайки, другим — другие. И писатель был очень зависим, потому что другой человек мог сказать, что бросит это место работы и перейдет в другое. А писатель, если он совершал в советское время политическую ошибку и начинались гонения, он уже нигде не мог найти себе места. Его переставали печатать, не давали заработать. Поэтому очень зависимое существо было. И разные у них страсти были. Например, 50 лет человеку исполняется, должны обязательно издать его книгу на 50 лет. Орден должны дать, а какой? Трудового красного знамени или Знак почета, или просто медаль к 100-летию Ленина всего-на-всего? Такие переживания…

— А вам давали ордена?

— Слава Богу, нет.

— Я помню, как вы получали премию. Причем, Путин Вам ее вручал.

— Да, но я получил уже в новое время, от Путина. Но тоже присудил мне ее не он, а жюри. А Путин только подписал.

— А что движет современными деятелями, скажем так, культуры российской, когда подписывают коллективные письма, включаются в травлю друг друга очень часто, особенно сейчас, в этой ситуации, которая связана с украинскими событиями?

— А вы знаете, что некоторое время государство не обращало внимания на писателей, а сейчас обращает внимание на поведение. И поэтому, если бы, допустим, я бы выступал в поддержку оккупации Крыма, в поддержку теперешних, как их называют, ополченцев, то какую-нибудь выгоду я бы из этого извлек. Я не знаю, какую.

— То есть — выгода или страх движет этим?

— Это и страх, и выгода. Но можно, скажем, жить пока что без страха, ничего не делая, но занимая нейтральную позицию. Как говорят — не высовываясь. Это ничего. Но если говоришь что-то угодное власти, то власть как-нибудь отплатит: или премией, или орденом, или чем-нибудь.

— Я понимаю, что вы человек с именем и в таком положении, что не боитесь особенно ничего. Но тем не менее, вас не может постигнуть судьба Макаревича, которого травят в России. Как вы думаете? Или побоятся?

— У меня есть иммунитет против травли, поэтому травля сама по себе, словесная — она у меня была, она меня не задевала. Когда эти люди, которые ко мне враждебно относятся, я тоже — к ним, когда они что-то говорят, я говорю к ним, как к корове бодливой. Но она бодает, я не могу испытывать к ней какого-то чувства, я постараюсь увернуться, и все.

— Весь грех Макаревича состоял только в том, что в Восточной Украине он выступил перед эвакуированными детьми. Он не был в Киеве, даже через Киев не летел. Он как-то заехал так, чтобы его не обвинили, достаточно осторожно себя вел. Тем не менее, даже это вызвало такое…

— Да-да-да. Ну, вот сейчас просто потому что идет война, страсти накалились. И это не только сверху, а все это нагнетается средствами массовой информации. У нас проходят такие ток-шоу, они как настоящие уроки ненависти. Ненависти к Украине, ненависть к тем, кто ее поддерживает. И при этом говорят, — мы в беде Украину не оставим. И тут же говорят, что мы пройдем до Киева, до Львова, до Чопа, эти укры, их вообще нет, и вообще — что такое Украина и т.д. Вот такая каша. Но это просто устали говорить о людях, которые против оккупации Крыма, против этой войны на Донбассе. Значит, да, говорят, предатели, пятая колонна. И говорят, некоторые очень злобные там. Вот там какие-то выступали, хотели лишить Макаревича орденов, званий и т.д.

— Хочу вас спросить, не знаю, как грамотно сказать, как человека, который создал антиутопию и превратился этим самым в медиума. Я имею в виду «Москву 2042», потому что вы действительно предсказали, что Россией будет править бывший кегебист и что церковь и государство будут…

— Соединены.

— Соединены. Фактически так и происходило. Не в одном лице, но можно сказать, что в одном лице. Что ждет сейчас Россию в ближайшее время?

— Россию ждет, если она дальше будет вести эту войну, дальнейшее вовлечение в это, ее ждут самые печальные последствия. Не знаю, когда они наступят, но на самом деле Путин, когда пришел и когда он стал продлевать себе свой срок правления, переделав для этого Конституцию, поправив ее, тогда все это объяснялось желанием стабильности. Что вот зачем там менять, надо чтобы ситуация стабилизировалась: стабильность, стабильность, стабильность была. Так вот теперь стабильность кончилась, сейчас никакой стабильности нет. Сейчас идет раздрызг в обществе и, конечно, может быть, большинство поддерживает пока Путина. Ну вы сказали 5% только поддерживают?

— Войну. Войну с Украиной 5%. Путина 80%, но войну с Украиной 5%.

— Ну, так это же традиция — эти цифры.

— Они-то ведь считают в России, что нет здесь русских войск, об этом же не сообщает российский канал, поэтому люди там считают, что сегодня происходит некое противостояние на востоке (Украины — прим. ред.), что Россия не принимает в этом участия.

— Ну да, но вот теперь все равно эти сведения о том, что происходит на самом деле, они будут распространяться. И, к сожалению, они будут поступать, свидетельства об этом в виде гробов, идущих с Украины. А это уже будет чувствительно. И уже там выступают, у вас показывали, солдатские матери. А солдатские матери — это большая сила, между прочим. Когда эти матери в массе своей осознают, куда гонят их сыновей, тогда ну и дальше будет это распространяться. И поэтому вот эти 85% все-таки сдуются, и очень сильно.

— Хочу вас спросить о событиях, которые происходят у нас. У нас парламент принял закон о люстрации. С одной стороны, это, конечно, абсолютно популистский закон, потому что что-либо запрещать тем людям, которые в 1960-х годах работали в райкомах комсомола, а потом нормально жили, в то же время когда люди при предыдущей власти воровали миллиарды и не были в райкомах комсомола. Наш закон первых как-то пробует наказать, а на вторых закрыть глаза. Тем не менее, насколько важна люстрация, насколько это помогло восточно-европейским странам, когда они стали свободными, то, что у них все-таки запретили бывшим сотрудникам КГБ и людям, связанным с этими органами, занимать государственные посты? Либо они разрешали это, но люди должны были об этом заявить обществу, не должны были это утаивать от общества. Необходима какая-то люстрация сейчас в Украине, в России? Она должна быть связана с советским периодом или с последними десятилетиями?

— Я за люстрацию, я и был за люстрацию. Если в 1990-х годах люстрация должна была касаться только советского периода, то теперь этот период тоже наступил. И людей, которые сейчас у власти, которые сидят в Государственной думе, если произойдут какие-то государственные изменения, я бы ни за что не подпускал бы опять ни к выборным должностям, ни к государственным должностям никаким. И людям из ФСБ тоже должно быть оказано такое общественное недоверие. И они не должны допускаться к важным руководящим работам.

— Не буду вам говорить или оппонировать, что среди них тоже много порядочных людей, что не все из них выполняли плохие приказы.

— Ну, не все из них, но дело в том, что вот в советское время, да и сейчас тоже, это люди, которые преследуют инакомыслящих так или иначе. У нас просто огромное количество судей, которые готовы вообще на все, и они совершенно не судьи на самом деле. Они совершенно не считаются с тем, что судья должен быть независим, что судья должен судить как-то по закону и по совести. В общем, неправосудные приговоры сплошь и рядом. Этих людей, безусловно, надо проверить, потому что не всех судей, конечно, отстранять. Но тех судей, которые судят по Болотному делу, у нас известному, которые судят Навального. Потом эти люди из прокуратуры, люди из Следственного комитета, я бы сказал из Государственной думы. Вообще то, что они состояли в этих органах, даже те, кто не виноваты в этом, их надо тоже проверить — и потом кого-то оставить — есть, наверно, все-таки приличные судьи, хотя я боюсь, что их не очень много.

Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 29 июля 2018 > № 2688283 Владимир Войнович

Полная версия — платный доступ ?


Украина. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 5 февраля 2018 > № 2488335 Владимир Войнович

У россиян пропаганда работает, но такой внутренней человеческой естественной ненависти к украинцам нет

Выдающийся российский писатель Владимир Войнович в интервью программе «Гордон» на телеканале «112 Украина» рассказал, каким, по его мнению, будет будущее украинско-российских отношений, как пропаганда влияет на россиян, и почему ему жаль дочерей Путина.

Дмитрий Гордон, 112.ua, Украина

«112»: Добрый вечер. В эфире программа «Гордон». Сегодня мой гость выдающийся российский писатель Владимир Войнович. Владимир Николаевич, добрый вечер.

Владимир Войнович: Добрый вечер.

— Недавно вам исполнилось 85 лет. Во-первых, я вас с этим поздравляю. Во-вторых, скажите пожалуйста, на сколько вы себя ощущаете?

— Мне сложно говорить. Мне не очень нравится, когда люди говорят: «Я себя ощущаю на 30 лет, на 40». Поэтому я буду скромен в этом смысле.

— Вы мне когда-то сказали, что никогда не думали, что до такого возраста доживете. Действительно так?

— До сегодняшнего дня тем более не думал. Тут недавно у нас одного оппозиционера ударили трубой по голове и потом спрашивали, как он себя чувствует. Он сказал: «Чувствую себя так, как будто меня ударили трубой по голове». Так вот, я чувствую себя так, как будто мне 85 лет.

— 85 — это уже старость или еще такой средний возраст?

— Старость, старость — не буду молодиться.

— Вы жили на Украине. Сколько вы на Украине жили лет, в общем?

— Всего я жил 6 лет. Это были для меня очень знаменательные годы. Примерно с 13 до 19 лет я жил. Так что, в общем, вся юность доармейская прошла у меня в Запорожье.

— Вы что-то по-украински помните?

— Да. Я майже все розумию. Але трудно говорыты, тому що багато позабував. (Да. Я почти все понимаю. Но трудно говорить, потому что многое позабывал).

— Вас на Украину тянет, вообще? Вот вам хотелось бы бросить все, взять и приехать — в Киев, в Запорожье?

— С удовольствием. Я, между прочим, в Запорожье сравнительно недавно был. Года два тому назад. И в Киеве, кстати, был. Но еще бы с удовольствием приехал. Я вообще всегда рад приезжать в Запорожье. Киев мне не такой родной, а Запорожье — родной город.

— Когда мы с вами последний раз встречались, года четыре назад, я думаю, даже у такого пророка, как вы, даже у вас не было мысли о том, что между Россией и Украиной могут начаться реальные боевые действия. Скажите пожалуйста, что вы думаете об этой жуткой войне между двумя братскими народами — казалось бы братскими?

— Я думаю, что это дикость, и я думаю, что эта дикость, все-таки, в обозримом будущем закончится. И я даже думаю, хотя сейчас ненависть… Я думаю, честно говоря, что у украинцев больше ненависти к русским, потому что у них больше оснований. А у русских, собственно говоря, пропаганда работает, но такой внутренней человеческой естественной ненависти нет. Когда весь этот морок закончится, мы опять подружимся и почувствуем себя близкими друг другу, потому что… Вы знаете, во время войны, которую я очень хорошо помню (я имею в виду во время большой войны, с Германией), мы все ненавидели немцев, ненавидели немецкий язык и все такое. А вот теперь с удовольствием те, кого я знаю, ездят в Германию, общаются с немцами, и немцы кажутся не такими плохими. Пропаганда делает, все-таки, из людей зверей. Даже из такого европейского народа, как немцы, когда-то она сделала, а сейчас их не узнать.

— Но вы сказали, тем не менее, что украинский народ никогда не простит россиянам войну. Война еще ладно — более 10 тысяч человек погибло, у них матери, жены, дети. А сколько безруких, безногих, сколько людей психически стали инвалидами в результате этой авантюры жуткой.

— Я понимаю. Это ужасно и я также оцениваю эти события, как и вы, но я просто повторяю: обычно войны все-таки начинают и ведут не солдаты, а ведут руководители государств. А солдаты исполняют приказ. Хотя, конечно, люди, исполняющие преступный приказ, не освобождаются от ответственности, но солдаты, как правило, люди малообразованные и они всего этого не знают. И кроме того, когда пропаганда говорит им, что вот враги, которые убивают людей за то, что они говорят или думают по-русски, это возмущает. Или там «распяли» мальчика, и какой-нибудь молодой человек, даже весьма романтически настроенный, идет на эту войну и там убивает, и сам погибает. Вина все равно всегда на руководителях. А потом, когда это кончится, то постепенно украинцы простят русским. Как мы простили немцам.

— Я внимательно смотрю все российские центральные каналы. И за границей, когда бываю, большинство российских каналов есть в сетке. И их смотрят в том числе и наши эмигранты. Люди оболванены, так подвержены пропаганде. Вас не пробивает эта мощная пропаганда?

— У меня иммунитет от нее, против такой пропаганды. Я все время жил под лучами советской пропаганды и как-то устоял. И перед этой я тоже устою.

— За что вы Россию любите, а за что — нет?

— У меня есть стихотворение, которое кончается такими словами:

Не то чтобы героем был,

Но честь берег и скромный дар свой,

Народ жалел, страну любил,

Что не скажу про государство.

Поэтому для меня страна и государство — это совершенно разные вещи. Страна — это природа, поля, леса, озера, моря. Страна — это народ, такой народ, что если вы среди него живете, то вы не можете сказать, что он плохой. А те люди, которые верят этой пропаганде, то я не верю, что их 86%. Их, я думаю, не так и много. Это очень глупые люди. Хотя телевидение сейчас есть везде и в глубинке, в этом, может быть, и успешность пропаганды, что телевидение проникло во все уголки. Но так, по-человечески если вы приедете в деревню и будете жить среди людей — они, вроде, неплохие люди, но если им говорят все время… Ума у них не хватает. Людей, которые могут устоять перед пропагандой (извините меня, это я как бы сам себя хвалю), таких людей бывает очень мало, которые умственно самостоятельны.

— Вы очень хорошо знаете Россию, русский характер. А каков процент дураков и умных людей, на ваш взгляд?

— Я думаю, что везде, во всех странах, умных людей мало. Они, в общем, поддаются всякой пропаганде. Например, Америка — очень свободная страна, и американцы — свободолюбивый народ, но когда им говорят, что надо бросить курить — они все бросают курить. Когда им говорят, что надо бегать трусцой — они все начинают бегать трусцой. Потом говорят, что это вредно бегать — и они перестают бегать. Дело в том, что настроить любой народ можно на что угодно. Извините меня, но украинский народ тоже можно настроить в любую сторону.

— Да, согласен. Вы когда-то мне в интервью сказали: «Кто в Советском Союзе жил, тот в другом цирке смеяться не будет». Скажите, пожалуйста, Россия — это тоже цирк?

— Россия, конечно, цирк. Но я надеюсь, что, в конце концов, я просто уверен, что пройдет какое-то время и… Россия уже сделала шаг к правде, к свободе и к демократии — она потом отступила куда-то, но еще какие-то охвостья этого остались. Она сделает второй шаг, и когда людям подробно расскажут, что было на самом деле, то они, в конце концов, те же 86% поверят, и даже будут думать, что именно они всегда это знали.

— Что будет с Россией? Я уверен, что вы об этом часто задумываетесь.

— Я часто задумываюсь. Я думаю, что в России российская политика движется по принципу маятника — от одного к другому. От Сталина — к Хрущеву, от Хрущева — к Брежневу, от Брежнева через Черненко, Андропова — к Горбачеву, к перестройке. Значит, следующий период, я думаю, наступит в обозримом будущем (может, для меня уже необозримом), когда Россия сделает следующий шаг. Но тогда, во время таких событий, как перестройка, оттепель и все такое, ослабляется государственный механизм, рычаги государственные, которые скрепляют всю эту махину. И тогда появляются новые силы, новые молодые люди приходят в политику. Среди этих людей есть много радикально настроенных, поэтому для радикализма тоже есть основания. Поэтому вполне возможно, что с Россией произойдет то, что произошло с Советским Союзом: она, возможно, развалится на какие-то куски. И какие-то куски пойдут далеко, как Украина пытается (правда, по-моему, вы еще не очень далеко ушли), но, во всяком случае, пойдет в эту сторону, а какая-то часть застрянет в далеком прошлом.

— В 70-ые годы вы были процветающим советским писателем. У вас было все для того, чтобы жить и радоваться. Но вы начинаете протестовать и выступать против этой всемогущей системы, понимая, что вы все равно проиграете. В это же время представители КГБ просто вас отравили. Это действительно было?

— Действительно было. Эта история описана в моей книге, которая называется «Дело № 34 840».

— Но вот сейчас, спустя время, вы понимаете, что могли погибнуть, реально?

— Конечно, я мог погибнуть реально, потому что мои противники, враги, были людьми серьезными. Но я думаю, что это все же была попытка меня запугать. Чтобы я сам отказался от каких-то моих планов. У нас же страна странная. Я когда уже вернулся, встретил каких-то там работников КГБ, которые говорили: «Да, мы все знали, да, мы вас читали». И как мне говорили (не знаю, насколько правда — этому верить сложно), что были какие-то люди, которые меня читали, которым нравилось то, что я пишу, и которые как-то, втайне, пытались меня оставить в живых. Мне рассказывали, он, кажется, министром обороны был — маршал Кулаков, так вот даже ему очень нравился Чонкин. Так что я не знаю, хотели они меня действительно убить или хотели сильно напугать.

— На Украине открыли архивы КГБ — до 91-го года все открыто. Я иногда прихожу туда и читаю расстрельные дела киевлян, которых расстреливали с 37 по 39 год. Конечно, это страшно, когда ты держишь в руках эти дела, когда ты видишь, какой конвейер, какой механизм был задействован по уничтожению людей. Это ужасно. И в это же время я вижу, как в России открывают памятники Сталину. Как на его могилу у кремлевской стены возлагают цветы дети. Скажите, Сталин жив до сих пор?

— Сталин, да, в какой-то степени он даже воскресает постепенно. Но это тоже пройдет. Потом эти старые памятники опять выкинут на помойку. Я не думаю, что такая любовь к Сталину будет. Она, правда, гораздо дольше длится, чем я ожидал. Но в то же время у нас собираются открыть памятник жертвам тоталитаризма. Все это говорит, что значительная часть людей об этом помнит. Это, конечно, инициатива частная, людей. Так называемые патриоты пытаются ей противодействовать, но все-таки благодаря таким людям, как Сергей Пархоменко и другие, все это есть, и память эту все равно выжечь невозможно. И память одолеет, и правда одолеет неправду. В конце концов, при следующем уже каком-то правлении в этот вопрос будет внесена достаточная ясность. Конечно, может быть, какие-то поклонники Сталина будут еще, но это уже будут маргиналы.

— В 86-м году в романе «Москва 2042» вы напророчили, что Россией будет руководить резидент советской разведки в Германии, а церковь объединится с КГБ. Вы что, ясновидящий?

— Я не ясновидящий. Я просто оцениваю те тенденции, которые я вижу в настоящее время. Тогда, в 70-х годах и начале 80-х, я просто видел, что церковь, еще будучи практически запрещенной, начинает играть все большую роль в советском обществе. Я видел, что люди из КГБ приобретают все большее влияние на государственную политику. Не только как «карательный меч революции», но и как интеллектуальная сила, потому что их привлекали к работе над разными экономическими планами, потому что они лучше знали жизнь, лучше знали ситуацию в России, в Советском Союзе, знали, что происходит за границей, знали настроения людей и т.д. Были образованны, знали разные языки. Все вместе делало их более образованными, чем были руководители КПСС. И сами руководители КПСС привлекали их, ясно было, что КГБ будет играть в каком-то будущем большую роль, чем играл до этого.

— Вы вывели уникальный закон смены лидеров Советского Союза: «лысый-волосатый-лысый-волосатый». Скажите, на Россию этот закон распространяется?

— Пока что да, распространяется. У нас Горбачев был лысый, Ельцин — волосатый, Путин сейчас уже полысел, Медведев — волосатый. Кто будет следующий, я не знаю, после Путина.

— И кто будет следующим президентом России, исходя из этого?

— Я не знаю.

— В 2015-м году, в день рождения Путина, вы сказали, что у Путина «едет крыша». Скажите, она еще «едет» или уже «приехала»?

— Там же дело не только в Путине. А дело и в его окружении. Раньше делили политиков, сейчас, по-моему, нет этого. Но делят политиков на ястребов, на голубей. Я думаю, что там какие-то ястребы, но я надеюсь, что теперь они немножко уступают свои позиции, потому что страна проигрывает свою, собственно, линию. Я думаю, что отрезвление очень медленно наступает. Я думаю, что там ищут сейчас какие-то пути выхода из положения, но все боятся потерять лицо. Поэтому, может быть, крыша начинает ехать в другую сторону — общая крыша.

— Но в России ощущается, что весь цивилизованный, нормальный мир просто смотрит на Россию с ненавистью. Есть это или нет? Или понимания нет этого?

— Среди многих людей, с которыми я общаюсь, понимание этого есть. Люди же ездят на Запад — они же видят. Есть много образованных людей, которые смотрят западное телевидение или читают западные газеты. Эти наши, которые, условно говоря, 14%, но я думаю, что их больше. Я думаю, что 14% — это которые себя как-то раскрывают. А еще есть много молчащих, которые думают, но сидят и говорят о чем-то шепотом, на кухнях. Я думаю, осознание того, что идет все неправильно — это да, и кроме того, эта ненависть есть, но я вам скажу еще и другое: на Западе есть очень много поклонников Путина. Я сам видел в Мюнхене, как какие-то сумасшедшие ходят с плакатом, что хорошо бы, чтобы Путин был нашим канцлером. А не Ангела Меркель.

— Кстати, было бы неплохо, чтобы он уехал из России в Германию…

— Ну да.

— Тогда же, в 2015-м году, в день рождения Путина, когда журналисты попросили вас ему что-то пожелать, вы сказали, что желаете ему, чтобы им занялся международный трибунал. Вы до сих пор это ему желаете?

— Я пытаюсь выражаться более обтекаемо. Я не стесняюсь никогда сказать правду, но я хотел бы, если бы была какая-то надежда выйти из положения, то не желать ничего такого, а я бы пожелал, чтобы все это закончилось. Поэтому я на этом не настаиваю.

— Вы также сказали, что вам жалко дочерей Путина. Почему?

— Мне жалко вообще дочерей и сыновей всех диктаторов, о которых я что-то знаю. Я знаю, какой плачевной была судьба Василия Сталина, Светланы Сталиной, и как люди потом переименовываются. Трудно вообще быть сыном или дочерью такого правителя. Например, Галина Брежнева. Они живут неестественной жизнью. Кажется, что им все можно, а на самом деле им ничего нельзя, потому что они должны ходить с охраной, они должны прятаться от кого-то, они должны скрывать, кто они есть. Эта жизнь, по-моему, очень тяжелая. Мне кажется, что жизнь любого президента и любого диктатора тоже довольно сложна. Я бы тоже ему не позавидовал. А их детям еще хуже, потому что когда папа уходит от власти, в общем-то, отношение к ним резко меняется. И они становятся жертвами, может быть, не каких-то наказаний, но отъема у них каких-то привилегий, презрительного отношения к ним многих людей. Поэтому мне их жалко.

— В феврале 2015-го года вы написали открытое письмо Путину с просьбой об освобождении Надежды Савченко. Сегодня за Надеждой Савченко вы следите?

— Я слежу за ней, да. И меня некоторые люди попрекают моим письмом и говорят: «Вот видишь ты, кого защищал». А я говорю, что я бы и сейчас ее защищал, потому что суд над ней был несправедливым. Дело кончилось для нее хорошо, но просто она была очередной предполагаемой жертвой российского режима. И вообще казалось, что судьба ее будет ужасной. Поэтому я решил, что обязан за нее заступиться. То есть я считаю, что я тогда был прав, а как она себя ведет — я за нее не отвечаю. Она мне не дочь, не внучка — как ведет, это вам на Украине виднее. Мне все равно, как она себя ведет.

— Ваша трилогия о солдате Иване Чонкине — это произведение на века, я считаю. И «Москва 2042». Вашу книгу автобиографическую «Автопортрет: Роман моей жизни» я всем просто рекомендую от души прочитать. Это произведение тоже выдающееся, на мой взгляд. А продолжение трилогии о Чонкине вообще возможно?

— Нет, невозможно. Просто сейчас другое время, другие герои. Наверное, такие персонажи, как Чонкин, они существуют. Чонкин как характер, он, извините, я думаю, бессмертен. Это я говорю не о своем сочинении, а именно о таком характере. У меня спрашивают: «А вот если бы Чонкин сейчас был, то на чьей стороне бы он был?» Чонкин, он же не борец, он стоит на той стороне, куда его поставят. Но если его ставят на неправую сторону, то он плохо исполняет. Он пытается сделать все как лучше, но у него не получается, потому что он естественный человек в неестественных обстоятельствах. Поэтому ждать от него, что он стал бы героем войны за то или за другое — этого ожидать нельзя. Он бы стоял на своем месте, пытался бы исполнять приказания, но, повторяю, если бы дело было неправое, он бы исполнял эти приказания плохо.

— Вы заглядываете в «Чонкина», в свою книгу, или нет?

— Да нет, особенно не заглядываю. Я свои книги обычно не перечитываю. Иногда при переиздании заглядываю. Но тоже так — проглядываю, а не читаю.

— Но хорошо написано, нравится вам?

— Мне трудно сказать. Но, наверное, некоторые страницы мне нравятся. Кстати, сейчас вот у нас эта история с Поклонской, которая заступается за Николая ІІ…

— Совершенная идиотка, по-моему, правда?

— Да, я с вами согласен. Но дело в том, что когда я где-то выступаю, меня спрашивают о ней, а я защищаю свободу художественного вымысла и привожу такой пример: я бы, например, предположил бы, что Сталин является сыном генерала Пржевальского и лошади Пржевальского. Писатель имеет право даже на такое представление о происхождении героя.

— А Поклонская откуда тогда произошла?

— Когда я напишу роман о Поклонской (что вряд ли будет), тогда я изучу этот вопрос.

— Удивительная, вообще, страна Россия — на полном серьезе полудурочная, субтильная прокурорша из Крыма на всю Россию стоит с этими иконами, с изображением царя Николая ІІ, и вся Россия обсуждает, прав режиссер Учитель с этим фильмом или не прав. Какой-то театр абсурда, вам не кажется?

— Совершенно верно. Это самый большой абсурд из всего того, что сейчас происходит в России. И занимаются какие-то инстанции, прокуратуры, высшие лица государства. А она всех побеждает. Там уже и Путин выступал, высказывался в защиту режиссера Учителя, но Поклонская твердо стоит на своем. Не знаю, она фанатичка. Некоторые говорят, что она вовсе не фанатичка, а она просто знает, что делать. Некоторые предполагают, что она состоит в какой-то секте. А если говорить о ее происхождении, то, может быть, она произошла, между прочим, от статуи Николая ІІ, когда он мироточил очередной раз. Может он там, извините, спермой замироточил, такое тоже может быть. Во всяком случае, автор какой-нибудь может такое вообразить.

— Вы что-то сейчас пишете, Владимир Николаевич?

— Да, я пишу. У меня сейчас выходит новая книга из старых моих вещей и первой части моей новой повести «Фактор Мурзика», где главный персонаж — кот.

— Сегодня вы читаете что-то? Вам интересна еще литература чья-то?

— Я не успеваю все читать. Мне очень много книг и рукописей присылают и просят прочитать. Я, бывает, отбиваюсь, но отбиваюсь неудачно, и потом все равно это читаю. Когда я устаю от этого, я перечитываю классику. А сейчас, между прочим, прочел книгу Михаила Зыгаря. Он написал книгу о начале 20-го века, с 1900-го года до 1917-го. Очень интересный труд.

— С точки зрения современного классика, кто из классиков прошлых веков самый великий, на ваш взгляд?

— Самый великий — не знаю. А самые любимые у меня — Гоголь, Чехов. Эти два писателя мне ближе других.

— А в Бога вы верите?

— Нет, я агностик. Я не могу сказать, что я верю, что я не верю — я сомневаюсь. Я думаю, что, может быть, что-то такое есть, но что именно — я не знаю. Я не верю ни в какую религию, не верю ни в какое представление человека о Боге. Но я понимаю, что есть какая-то сила, которую, я думаю, человеку никогда не понять.

— Многие умные люди говорят, что да, в бога можно не верить, но когда человеку тяжело или плохо, или когда человеку уже много лет, все равно начинается какая-то вера в бога. У вас не начинается ничего?

— У меня ничего не начинается. Я с молодости не верю в человеческое представление о боге, в существование бога, и не верю в его отсутствие. Поэтому то, что у меня есть, то у меня и есть. Когда я буду умирать, я не думаю, что я приму какую-то конкретную религию, потому что в религию я не верю. Насчет бога я сомневаюсь.

— Начало 60-х годов. На трибуне мавзолея стоит первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев, окруженный только что прилетевшими космонавтами, и поет в микрофон на весь Советский Союз вашу песню «Я верю, друзья, караваны ракет помчат нас вперед от звезды до звезды, на пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы…». Он пел о том, во что он верил. Во что вы сегодня верите, в 85 лет?

— Я это писал, потому что имел какое-то отношение к авиации. Я авиацию очень любил, читал много о космических полетах будущего задолго до того, как они стали совершаться — о Циолковском, о многом другом. Поэтому я верил в это как в прогресс всего человечества, а не в то, что там советская наука чего-то достигнет. В прогрессе я, кстати, несколько разочарован, потому что люди 19 века были уверены, что 20 век — это будет век науки, просвещения и благоденствия. А 20-й век оказался ужасным. 21-й век начинается не лучше. И неизвестно, что ждет впереди. Вообще прогресс, в конце концов, вполне возможно, приведет к гибели всего человечества. Вот такая угроза существует. Поэтому прогресс я сейчас не готов прославлять. А тогда был готов.

— Но во что вы верите сегодня?

— Я верю в эволюцию, я верю, что постепенно, но слишком медленно, человечество идет (если все-таки оно не придет к мировой, сокрушительной для него войне). Какая-то часть человечества, например, страны западной демократии — Америка, Япония уже нашли какой-то путь к мирному сосуществованию. Сосуществованию внутри стран, сосуществованию со своими соседями. Они шли очень долго к этому — у западной демократии 3 тыс. лет попыток. Еще сравнительно недавно всей Европой руководили диктаторы: Гитлер, Муссолини, Салазар, Франко. После большой войны произошла такая революция внутренняя в этих странах, что они нашли какие-то пути, когда можно и внутри страны найти более-менее справедливое правление, при котором человек живет и материально, и духовно лучше. Я надеюсь, что человечество идет к этому. Но оно идет через всякие последние всплески разных диктатур, при этом исламском фанатизме (радикальной части ислама) и т.д.

— Вы долго жили в ФРГ. Сегодня, приезжая в Европу, в страны процветающей западной демократии, можно увидеть огромное количество неевропейских лиц, огромное количество беженцев, носителей чуждой цивилизации. Вам не кажется, что рано или поздно закончится все межцивилизационным конфликтом? С полным уничтожением вообще всего.

— Такая опасность есть. Но я думаю, что как раз европейские страны как-то умеют приспосабливаться. Мой личный опыт: я в Мюнхене жил и сейчас часто бываю, и я вижу много этих лиц. Как-то страна умеет интегрировать этих людей, но и в Америке тоже, хотя там существует такая скрытая война межрасовая. Но, все-таки, есть тенденции к мирному сосуществованию. В том же Мюнхене я вижу много не «светлых» лиц, но я вижу, что они мирно живут. Мюнхен — очень мирный город, хотя там огромное количество турок, албанцев, югославов и других.

— Дорогой Владимир Николаевич, спасибо вам большое за ваши потрясающие произведения, за ваш светлый ум и за это интервью. Я вам хочу пожелать: раньше говорили 120 лет, а я вам хочу пожелать 240 лет жизни.

— Я вам тоже лично желаю. Но я, кроме всего, желаю, чтобы Украина ускорила свой путь по направлению к Европе. И я надеюсь, что Россия тоже в скором времени станет на этот путь, и разум возобладает в политике.

— Спасибо вам.

Украина. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 5 февраля 2018 > № 2488335 Владимир Войнович

Полная версия — платный доступ ?


Россия > СМИ, ИТ. Образование, наука > snob.ru, 13 января 2018 > № 2461539 Владимир Войнович

Стебень, гребень с рукояткой

Владимир Войнович

«Суть одна, но методы разные»: специально для «Сноба» Владимир Войнович написал эссе о том, как изменилась Россия за шестьдесят лет

Предисловие автора

Речь пойдет, собственно, о прогрессе. О его неизбежности и ускорении. В науке, в технике, в общественных отношениях.

От изобретения телеги до автомобиля прошли века. От винтовки Мосина до автомата Калашникова — десятилетия. От персонального компьютера до интернета — несколько лет.

Теперь великие открытия совершаются чуть ли не ежедневно и сделали нашу жизнь неузнаваемой. Люди, которые помнят еще керосиновые лампы, стиральные доски и угольные утюги, живут, по их тогдашним понятиям, в совершенно фантастическом мире.

Прогресс в развитии общественных отношений в конце концов привел к тому, что значительная (но еще далеко не вся) часть человечества через многие стадии дикости пришла к демократии, наиболее разумному из всех известных способу организации общества, где царят свобода, мир и порядок.

Россия, пережив триста лет самодержавной монархии и семьдесят лет коммунистического тоталитаризма, тоже сделала шаг в сторону свободы и демократии, но застряла на полпути. Вторую половину пути нам еще предстоит одолеть. Очень большие силы направлены на то, чтобы этого никогда не случилось, но исторический прогресс — это такая штука, которую возможно задержать, но не остановить.

Часть первая. О том, кто развалил Советский Союз

В начале пятидесятых годов прошлого века я служил в армии и учился в школе авиационных механиков. В классах мы изучали такие сложные предметы, как теория полета, теория двигателя, конструкция самого современного тогда реактивного истребителя МиГ-15. А на полевых занятиях старшины объясняли нам нехитрое устройство винтовки Мосина образца 1891/1930 года. То есть в 1891-м она изобретена, в 1930-м модернизирована, была основным стрелковым оружием царской армии, и им же оставалась в Красной и Советской.

Объясняя нам работу затвора, старшины говорили, что он состоит из трех частей: стебень, гребень с рукояткой. Слово «стебень» казалось мне странным, но мало ли какие в технике бывают обозначения, таким я его и запомнил. Только сейчас, заглянув в «Википедию», узнал, что не стебень, а стебель, но старшины, очевидно, имея склонность к рифмованной речи, слово переиначили.

В 1955 году я демобилизовался, а эта винтовка еще десять лет была на вооружении и всего просуществовала больше семидесяти. Советский режим прожил примерно ту же историю. Был создан в 1917 году, к началу тридцатых модернизирован в соответствии с марксистским учением и диктаторскими амбициями Сталина. Тогда он еще как-то отвечал своему времени. Значительные преобразования осуществлялись физическим трудом больших масс людей. Мощь армии определялась количеством винтовок и сабель.

Советская ложь отличалась тем, что распространялась во все стороны. Власти лгали народу, народ лгал власти и властью был к тому поощряем

По форме правления режим не сильно отличался от других тоталитарных в тогдашней Европе. Важным условием существования этих режимов, а советского особенно, была полная их закрытость и монополия на информацию и пропаганду. Закрытость позволяла советской власти лгать, клеветать на тех, кого она, часто без всяких оснований, объявляла своими врагами, уничтожать их, держать народ в страхе, нищете, неведении и убеждать его, что он живет лучше всех, а если и есть в его жизни какие-то проблемы, так это все от этих, уничтоженных и оболганных.

Все тоталитарные режимы держатся на насилии, страхе и лжи, но советская власть в этом отношении превосходила всех, сколько-нибудь с ней сравнимых. Ни один режим не уничтожал собственных граждан в таких количествах и настолько ни за что, как советский, и ни один не был настолько же лжив.

Я уже где-то ссылался на высказывание человека, испытавшего на себе методы дознания немецкого гестапо и советского НКВД. Он говорил, что методы у тех и других были похожи, но разница в том, что в гестапо, пытая человека, добивались правды (признаться, что он еврей, коммунист или шпион), а в НКВД — лжи (признаться, что вредитель или шпион, не будучи ни тем, ни другим).

Советская ложь отличалась тем, что распространялась во все стороны. Власти лгали народу, народ лгал власти и властью был к тому поощряем. Власти требовали и получали с мест лживые репортажи о трудовых достижениях, экономических успехах и преданности народа партии, правительству и лично товарищу Сталину. Сами ложь заказывали, сами ей верили, на ней основывали свое представление о жизни страны и строили планы на будущее. Но если находился человек, пытавшийся донести до начальства правду о том, что происходит в той или иной области, он имел за это большие неприятности, получал выговор, исключение из партии, увольнение с работы, тюремный срок, а при Сталине даже и пулю в затылок.

Каким бы несокрушимым ни казался любой режим, но если он лжет самому себе, то сам в конце концов от лжи и погибнет. Эта истина вполне очевидна, но правители тоталитарного толка пренебрегают ею, полагая, что конец концов наступит когда-нибудь после них. А при них ложь является основной подпоркой их власти.

Кто развалил Советский Союз?

После большой войны страны Западной Европы, а с другой стороны Япония, Южная Корея, Тайвань, одни в результате поражения в ней, иные по причинам резкой перемены обстоятельств, перешли к разумным, то есть демократическим формам правления и стали бурно развиваться. А Советский Союз, держась за марксистские догмы, однопартийную систему, центральное планирование и колхозы, при полном отсутствии гражданских свобод, застрял в прошлом и устаревал вместе с винтовкой Мосина, подвергаясь иногда заметным (оттепель), но не меняющим сути поправкам. До самого конца он не только совершал преступления против человечности, но попутно с бо?льшим или меньшим усердием наносил сам себе вред тем, что боролся со свежими идеями хоть в науке, хоть в искусстве, охранял себя от западных «тлетворных» влияний, запрещая целые отрасли науки (генетику и кибернетику), поощряя ложные направления в ней (лысенковщина) и разрешая людям искусства пользоваться в своей работе единственным методом — соцреализма. К концу своего существования он еще как-то тягался с Западом по части главных вооружений (космос, атомная бомба), хотя и тут отставал. В пятидесятых годах американские стратегические бомбардировщики, демонстрируя свои возможности, летали, сколько хотели, над территорией СССР, пересекали ее вдоль и поперек на высотах, недостижимых для советских истребителей и зенитных орудий. Чем дальше, тем безнадежнее СССР плелся в хвосте западных стран по части современных технологий, производства продуктов питания и бытовой техники. Зерно закупал за границей. Неспособен был произвести приличной стиральной машины, пылесоса, кофемолки, джинсов — всего того, что делает мир материально обеспеченным, привлекательным и более сильным.

Советское государство развалилось не по злой воле Горбачева или Ельцина, а просто от несовместимости со всем окружающим миром и от дряхлости

Казенная пропаганда продолжала дурить людей сказками о невероятных достижениях советского строя и скором наступлении коммунизма и в доказательство своего могущества возила по Красной площади тяжелую технику, а гордый советский народ все еще подтирался клочками газеты «Правда», уверявшей его, что он живет лучше всех. Он мог бы и дальше пребывать в уверенности, что живет лучше всех, но на Западе появились мощные радиостанции, а в СССР неплохие приемники. Железный занавес прохудился, и сквозь него или поверх мощным потоком пошли передачи, из которых люди стали узнавать правду о внешнем мире и о себе самих, и правда эта оказывалась неопровержимой и разрушительной. Какие-то люди — дипломаты, журналисты, спортсмены — ездили на Запад, привозили оттуда тряпки, торговали ими, и эти тряпки тоже были пропагандистским материалом. Разлагающе влияли на умы советских людей побеги на Запад облеченных наибольшим доверием режима дипломатов, чекистов и артистов.

Цензура запрещала все, что могла, но технический прогресс подрывал ее усилия. Стали широко доступными пишущие машинки, и родился самиздат. Появились катушечные магнитофоны, и крамольные по советским понятиям песни Окуджавы, Галича, Высоцкого распространились по всей стране. Так в Советском Союзе гласность, привнесенная извне, хотя и ограниченная, стала фактом до того, как была официально провозглашена Горбачевым. Чем дальше, тем надежнее она подрывала веру в идеологию, которая настаивала на своей абсолютной непогрешимости. Если первые поколения советских людей еще готовы были терпеть суровые лишения ради обещанного их внукам светлого будущего, то этих самых внуков коммунистическая идеология уже ни на что не вдохновляла. Они хотели не умирать за светлое будущее, а жить настоящим, и желательно не таким скудным и скучным, каким оно было. В непосильной борьбе с западной пропагандой, с западным образом жизни, с джазом, джинсами, узкими брюками, короткими юбками и купальниками «бикини» Советский Союз уже терпел поражение, а тут еще появился такой враг, как персональный компьютер, и вовсе несовместимый с советским строем.

Огромные массы верных слуг режима: гэбисты, прокуроры, судьи, идеологи, пропагандисты, карьеристы всех мастей ускорили крушение, сделали то, о чем злейшие враги Советского Союза могли только мечтать

Мир чем дальше, тем быстрее развивался. В конце концов устарели и вышли из обихода пишущие машинки и катушечные магнитофоны, и еще раньше музейной редкостью стала винтовка Мосина.

В конце концов советское государство развалилось не по злой воле Горбачева или Ельцина, а просто от несовместимости со всем окружающим миром и от дряхлости, до чего довели его Брежнев, Андропов, Черненко и их соратники, тупо державшиеся за догмы, в которые сами давно не верили. Огромные массы верных слуг режима: гэбисты, прокуроры, судьи, идеологи, пропагандисты, карьеристы всех мастей, кидавшиеся ревностно исполнять любые указания партии и правительства, закручивавшие гайки, укреплявшие цензуру, боровшиеся с западной пропагандой и пятой колонной, выявлявшие, травившие, сажавшие и изгонявшие инакомыслящих, а также изобретавшие глушилки и управлявшие ими, все эти люди ускорили крушение, сделали то, о чем злейшие враги Советского Союза могли только мечтать. Именно они сделали развал советского режима неотвратимым (за что их надо бы по советским законам судить, а по антисоветским наградить высшими орденами).

Теперешние «патриоты» делают то же самое, с тем же рвением и в итоге приведут Россию к тому же.

Часть вторая. Возвращение к винтовке Мосина, или Вперед, в завтрашний день!

Отличие теперешнего режима от советского в том, что он устарел уже при его создании. Ко времени прихода Путина к высшей власти Россия стояла на распутье. Она сделала первый шаг к свободе и демократии при Горбачеве и Ельцине, теперь перед ней был выбор из трех вариантов: двинуться дальше, топтаться на месте или откатиться назад. У нового президента, как ни у кого из его ближайших предшественников, была реальная возможность повести страну по первому пути и войти в историю реформатором. Может быть, даже великим. Даже неизбежно великим, потому что на фоне тогдашней убогости любые разумные реформы выглядели величественно. Первые слова нового президента внушали надежду (не очень большую), что он хотя бы не будет отступать от того, что уже достигнуто. Он говорил и, я думаю, сам в это верил, что без демократии нам не жить. Но тут же стал подправлять ее, приводить в соответствие с национальными традициями (не соответствовавшими ей никак). За поддержкой обратился к народу. Вернее, к его большинству, темному, неразумному, привыкшему одобрять все, что предложат. Наиболее авторитетными и уважаемыми выразителями чаяний этого большинства, его честью, умом и совестью Путин счел ветеранов войны. Я не буду подсчитывать, сколько среди этих людей оставалось реальных фронтовиков, а сколько служивших вдали от боевых действий (включая тыловых чекистов, лагерную охрану, обозников и прочих подобных), впоследствии украсивших свои обвисшие пиджаки юбилейными медалями, ведомственными значками, наградами за выслугу лет и хорошее поведение. Любые ветераны, даже и истинные, были в основном люди советского воспитания, преклонного возраста, сомнительного прошлого, с ложными представлениями о собственной жизни и окружающем мире. Именно к ним и обратился тогда еще молодой новый правитель. «Хотите ли вы петь гимн Советского Союза, если мы его немного подладим?» — задал он им первый вопрос. По сути это было предложение вернуться в прошлое. Конечно хотим, ответили ветераны, которые именно по этой песне и основному ее содержанию очень соскучились (как тут не вспомнить толстовскую метафору о полковой лошади, встрепенувшейся при звуках трубы). Хотя слова «нас вырастил Сталин» из текста гимна выпали, но в подтексте они остались.

Вот и получилось в целом по анекдоту, согласно которому постсоветский человек, что ни начнет собирать — мясорубку, кофеварку или детскую коляску, получается автомат Калашникова

Ветеранов этих вырастил Сталин, они хотели Сталина, и новый вождь стал им показывать, что он и сам вроде как Сталин, слегка, впрочем, модернизированный. Чем в определенной среде вызвал полный восторг и обожание, свойственное культу личности. Экзальтированные дамы вслух восхищались его взглядом, осанкой и походкой. Отставные генералы при его приближении пытались втянуть животы и льстили в глаза: «Вы наш Владимир Красное Солнышко!» Поэты слагали и до сих пор слагают оды, вдохновенные и бездарные. (И хорошо бы герой этих опусов хотя бы однажды каким-нибудь заметным образом поморщился.)

Потакая этим людям, он Конституцию, вполне демократическую и прогрессивную, подредактировал, власть свою удлинил, укрепил, сделал единоличной. Стал править по своему разумению, опираясь на безусловное послушание фиктивно независимого парламента, подчиненных телефонному праву судов, лживую пропаганду, вооруженную силу карательных органов и электоральную поддержку вышеупомянутого большинства, согласного на все в иллюзорной надежде на мир, снижение цен и повышение пенсий. И все это прохлопали, а в начале даже активно поддержали люди, которые в скором будущем станут оппозицией (тогда их лозунг был: «Путина в президенты, Кириенко в премьеры!»).

Вот и получилось в целом по анекдоту, согласно которому постсоветский человек, что ни начнет собирать — мясорубку, кофеварку или детскую коляску, получается автомат Калашникова. Уточняя аналогию, я бы сказал, не автомат Калашникова, а что-то вроде ППШ (пистолет-пулемет Шпагина) образца 1940 года. К нему в порядке модернизации в обратную сторону приклепали стебень, гребень с рукояткой и приблизили конструкцию к винтовке Мосина.

До тридцатых годов еще не добрались, но к семидесятым приблизились

А ведь сложились благоприятные условия совсем для другого. Нефть дорожала, магазины наполнялись продуктами, доходы государства росли, и отношения с внешним миром были вполне приличными. Тут бы Путину и его команде заняться развитием достигнутых успехов, укреплением прав человека и демократических институтов, созданием настоящего парламента, поощрением свободной прессы и независимого суда, заботой об упрочении мира. И стали бы мы в конце концов жить в человеческом государстве в окружении мирных соседей. А президент-реформатор, пробыв на высокой должности восемь лет, вышел бы на отдых с почетом (и приличным денежным содержанием) и в историю вошел бы со славой.

Так нет же, поехали мы назад в прошлое. До тридцатых годов еще не добрались, но к семидесятым приблизились.

Веревка больше не продается

По названию наш государственный строй отличается от советского и в деталях не совсем совпадает. Все же есть еще кое-какие свободы (оставшиеся от правления Горбачева и Ельцина). Где-то что-то можно сказать (но благоразумнее воздержаться). Можно ездить за границу и возвращаться. Цензуры советского типа, тотальной, пока нет. Но способ управления страной вернулся примерно тот же. Высшая власть сосредоточена в руках одного человека. Так было при Сталине. Следующие советские вожди свои решения как-то согласовывали с Политбюро ЦК КПСС, а с кем и что согласовывает Путин, не видно, и похоже, что его власть бесконтрольна, не ограничена ни объемом полномочий, ни временем, ни Конституцией, которую всегда можно подправить. Безусловное публичное одобрение всех его высказываний и действий поощряется, прямой подхалимаж снисходительно принимается, а его выборы превратились в некий фокус с заранее предсказуемым результатом. То же и выборы в другие органы власти, по сути фиктивные. Обе палаты нашего «парламента» по послушности воле высшего руководства мало отличаются от Верховного Совета СССР. Ни они, ни оба главных суда — верховный и конституционный — еще ни одного президентского указа или распоряжения не посмели оспорить. Когда, соблюдая какую-то формальность, Путин запросил у Совета Федерации разрешение использовать российские войска за границей, он получил стопроцентное «да». Можно ли себе представить такое единогласие по столь важному вопросу в любом парламенте любой страны?

Что еще осталось у нас от прошлого режима? То же неуважение к собственным законам, пренебрежение правами человека, преследование инакомыслящих, лизоблюдство, неправедный суд и пропаганда вместо информации. Пропаганда по лживости превзошла советскую, потому что она многоцветней. Советские пропагандисты вынуждены были держаться коммунистических догм, а эти могут быть коммунистами, монархистами, анархистами, фашистами, да кем угодно, лишь бы одобряли как можно убедительней и беспринципней любые решения сегодняшней власти. Что они и делают. Одна и та же группа людей вполне трудоспособного возраста, но, очевидно, нигде не работающих, ежедневно, днем, вечером и до поздней ночи, собравшись перед камерами четырех федеральных телеканалов, часами с ожесточенным видом несут ахинею про киевскую фашистскую хунту, про загнивающую Гейропу, про распятого русского мальчика, про изнасилованную русскую девочку, про неизбежный крах доллара, про зеленых человечков и неучастие России в войне в Донбассе, про сбившего малайзийский «Боинг» украинского летчика и про врагов, подрывающих нас изнутри и снаружи. И конечно, мы лучше всех, мы самые умные, самые духовные, самые сильные и, если надо, растопчем всех, превратим Америку в радиоактивный пепел, дойдем до Киева, до Варшавы, до Брюсселя, и 1945 год можем повторить. Для видимости свободной дискуссии они приглашают иностранцев, за деньги поддакивающих и небесплатно возражающих. Возражающих перебивают, закрикивают, иногда, имитируя праведный гнев, даже бьют (а те, получив за мордобой компенсацию, возвращаются). Аудитория этих бездельников — то большинство народа, на которое они опираются, благодаря которому держатся, кому вешают лапшу на уши и которое презирают за глупость и бедность.

Когда-то Советский Союз боролся за свой престиж такими методами, которые не оставили от престижа камня на камне. Теперь мы чаще говорим репутация. Но какая уж там репутация, когда с нашей стороны нарушение всех правил приличного поведения

Короче говоря, наше государство постепенно, путем приведения принципов демократии в соответствие с национальными, точнее, советскими традициями (чему эти принципы категорически не соответствуют), вернулось в прошлое и все дальше в него углубляется. Превратилось в архаическую структуру, которая несовместима с современными взглядами на жизнь цивилизованных стран, с высокой технологией, с компьютером и интернетом. Уже выросло целое поколение людей, которое с трудом воспринимает навязываемые ему представления о том, как и ради чего нужно жить. А государство, не учитывая движения времени, совершает дикие действия, которые сами по себе бессмысленная архаика. Архаичны коварство в отношениях с другими государствами и захват чужих территорий. Я не буду говорить о том, что присоединение Крыма было нарушением международных соглашений и вообще делом коварным и подлым. Это было еще делом очень неумным. Если руководствоваться даже только готтентотской моралью (хорошо то, что выгодно нам), не надо было быть большим стратегом, чтобы предположить, что последствия могут оказаться очень тяжелыми. Или план «Новороссия». Надеясь расчленить соседнее государство, развязали войну, которая по долготе приближается уже к Великой Отечественной. Полный итог еще впереди, а пока десятки тысяч убитых и искалеченных физически и психически. Миллионы беженцев. А ради чего? Чего достигли? Кому стало лучше? Жителям Донбасса? Украины? России? В результате еще недавно непредставимая вражда с ближайшим соседом, с народом, который были же основания называть братским. Испорченные отношения со всем цивилизованным миром. Когда-то Советский Союз боролся за свой престиж такими методами, которые не оставили от престижа камня на камне. Теперь мы чаще говорим репутация. Но какая уж там репутация, когда с нашей стороны нарушение всех правил приличного поведения. И отъем одной территории, и нападение на другую, и сбитый пассажирский самолет, и подмена олимпийской мочи, и хакерские атаки, и все время вранье, вранье, вранье. Во времена винтовки Мосина так вели себя многие. Но с тех пор много воды утекло и мир превратился в сообщающиеся сосуды. Благодаря средствам транспорта и связи, баллистическим ракетам, компьютеру и интернету, он стал тесным, взаимозависимым и взаимоуязвимым. В соответствии с изменившейся обстановкой, с осмыслением прошлого опыта и развитием наук, в том числе гуманитарных, созданы законы и правила мирного сосуществования людей и стран, где много основано на доверии и соблюдении заключенных договоренностей. Права человека и правила общения с внешним миром перестали быть внутренним делом государств. Установлены правила, которые обязаны соблюдать все. Во взаимоотношениях государств, как в бизнесе, без репутации может быть только сиюминутная мелкая выгода, а стабильного успеха не будет. Когда одно государство нарушает общие правила поведения и ведет себя как-то не так, это вызывает беспокойство всех остальных. Они выражают удивление, разочарование, настороженность, пытаются убедить нарушителя, что в современном мире так вести себя не следует, и в конце концов принимают ответные меры, очень болезненные.

Когда-то коллективный Запад был близорук и доверчив. Большевики эти качества презирали, но охотно использовали, и Ленин обещал повесить капиталистов на веревке, купленной у них же. Те капиталисты давно ушли вперед и поумнели, а мы вроде как сами стали капиталистами, но бизнес ведем все тот же. Все еще надеемся купить у них по дешевке ту же веревку для той же цели, а они ее не продают. Для нас приготовили.

А что же делать?

Рецепт ясен. Соблюдать собственную Конституцию, как она была, вернув срок два по четыре минус слово «подряд», после чего поправки к ней максимально усложнить. Избрать свободный и независимый парламент, в котором серьезные вопросы серьезно обсуждаются и принимаются большинством голосов, но не стопроцентным. Единогласные голосования следует считать несостоявшимися. Президент считается государственным служащим, облеченным высоким доверием, но не освобожденным от критики. Его основные решения должны обсуждаться и одобряться обеими палатами парламента, но одобрение, единогласное особенно, по вопросам войны и мира опять-таки следует считать недействительным и поводом для вотума недоверия одобрителям. Всякая лесть первому лицу государства, похвалы его внешности, уму, прозорливости и таланту, выраженные в прозе, стихах или песенном жанре, следует приравнивать к взятке в особо крупном размере. (От наказания освобождаются граждане, восхваляющие президента по истечении его полномочий.) Освободить СМИ от государственного контроля, считать защиту прав граждан неукоснительной обязанностью государства, а ущемление этих прав — уголовно наказуемым деянием. Суд, разумеется, должен быть абсолютно независимым и непредвзятым, никаких инстанций, стоящих выше закона, для него быть не может. Ну, это в общих чертах. А что касается подробностей, то я бы посоветовал воспользоваться примером стран Западной Европы или Северной Америки, или даже некоторых азиатских, которые доказали, что демократия, хоть и не идеальный, но лучший из всех известных способ сосуществования людей. Способ, позволяющий людям жить в достатке и мире и соответствовать требованиям текущего времени. Пример этот открыт для заимствования и не защищен копирайтом.

Россия > СМИ, ИТ. Образование, наука > snob.ru, 13 января 2018 > № 2461539 Владимир Войнович

Полная версия — платный доступ ?


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter