Всего новостей: 2553164, выбрано 2 за 0.033 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Кириллов Игорь в отраслях: СМИ, ИТвсе
Кириллов Игорь в отраслях: СМИ, ИТвсе
Россия > СМИ, ИТ > itogi.ru, 27 января 2014 > № 992036 Игорь Кириллов

Голос Советов

Игорь Кириллов — о безвременной кончине дорогого Леонида Ильича, оказавшейся банальным насморком, об особых «папочках» и специальных «эфирчиках», об искусстве комментировать парад на лютом морозе, о глубоких познаниях примадонны «Ла Скала» в области рыбалки, а также о том, почему не всякий диктор способен уснуть под «Спокойной ночи, малыши!»

В советское время аудитория следила за официальными источниками информации — телевидением и газетами — и старательно читала между строк: что еще будет сделано «по просьбам трудящихся» и на «благо советского народа»? Дикторам в этих условиях приходилось непросто: с одной стороны, они были официальным рупором, а с другой, часто и сами узнавали о случившемся, читая сообщение в прямом эфире. Игорю Кириллову тоже пришлось освоить науку — говорить зрителю больше, чем сказано в написанном тексте.

— Игорь Леонидович, в советскую пору многое проскальзывало между строк?

— Да, было такое. Например, приходилось читать речи и постановления, в которых то и дело встречалось: товарищ Леонид Ильич Брежнев, товарищ Леонид Ильич... Но это звучало не по-русски, неестественно. Однажды в мой адрес даже пришло письмо от старых большевиков: «Мы никогда не говорили «товарищ Владимир Ильич», а «товарищ Ленин» или просто «Владимир Ильич». На меня это произвело впечатление, я пришел к председателю Гостелерадио Сергею Георгиевичу Лапину, умнейшему и масштабнейшему руководителю, попросил освободить меня от программы «Время» и дать возможность заниматься художественной работой, воспитывать молодых. Он выслушал, посмотрел на меня и спрашивает: «А вы читали Салтыкова-Щедрина?» Я говорю: «Проходил в школе». «Вот именно — проходил, да мимо. А вы почитайте. И тогда поймете, почему он не издавался большими тиражами, а также что главное в русском общении — это не то, что вы говорите, а что вы хотите сказать. Что существуют второй и даже третий планы. Обратите внимание: именно в произведениях Салтыкова-Щедрина это очень четко и ясно прослеживается. Без иронии, без юмора, даже без сарказма — нельзя. Вы поняли?» — переспросил Лапин, глядя мне в глаза. Я, запинаясь, говорю: «По-по-понял…» Тогда впервые вышло ограниченным тиражом полное собрание сочинений Салтыкова-Щедрина — уникальное издание. Мне удалось его раздобыть, правда, одного тома не хватало, и я потом нашел его в комиссионном. Взялся за Салтыкова-Щедрина и вчитался.

— Вторых и третьих планов в советской действительности было немало?

— Вспоминается такой эпизод. Однажды Брежнев простудился. С легким насморком его поместили в больницу, и он исчез с экранов телевизоров. Обычно ведь как было: «Это все о нем и коротко о погоде». А тут вдруг — молчание. И что вы думаете? Ведущая французская газета, которая в то время считалась одним из самых объективных и достоверных западных источников информации, напечатала траурный портрет Леонида Ильича и текст: мол, генеральный секретарь скончался, а в Советском Союзе об этом не сообщают… Тогда Лапин с оператором поехал в больницу к Брежневу: «Леонид Ильич, надо несколько слов сказать на камеру». Не стали ему объяснять, в чем причина такой просьбы. Генсек произнес несколько фраз, это пустили в эфир, и по репутации газеты был нанесен серьезный удар. В дальнейшем уже никто больше так не рисковал. Зарубежные информационные службы сообщали о важных фактах только после того, как они прозвучали в программе «Время». Пока в программе «Время» не сообщили, считайте — ничего не случилось.

В день, когда умер Брежнев, я приехал на репетицию и сразу понял: случилось что-то страшное. Один из наших бывших главных редакторов, работавший к тому времени в МВД, раскрыл мне глаза: «Ну что, ты не понимаешь? Папа умер…» Я сразу поехал к Лапину с вопросом: «Что делаем?» Советскому народу еще ничего не сообщали, но в эфире последовали едва уловимые изменения. Мне пришлось вывесить объявление в женской гримерной: чтобы все было сдержанно на всех программах. Девочки в эфире выглядели более скромно: меньше украшений, строгие прически, одежда темных тонов. И только на следующее утро в 11 часов мы вышли в эфир с официальным сообщением. Я читал некролог. Как мне рассказывал Валентин Сергеевич Зорин, работавший в то время в Америке, за океаном этот некролог давали полным звуком вместе с моей картинкой, а внизу шел синхронный перевод на английский язык. Потом я зачитывал текст второй раз, но мой звук уже зажимали, и диктор четко все повторял.

— Вы ведь и похороны Брежнева комментировали?

— Не только я, нас было несколько человек: Александр Каверзнев, Герман Седов, кто-то с радио... Мы вели репортаж так: каждый из нас готовил какие-то фрагменты и поднимал руку, что означало: могу вступить. Первый, закончив фразу, замолкал, а следующий продолжал. Заготовки текстов шли из ТАСС — о биографии, целинной эпопее, Великой Отечественной войне. В общем, вспоминали основные вехи жизни человека. Очень трудно было вести репортаж. От Колонного зала Дома союзов до Мавзолея траурная процессия шла 32 минуты. Это очень много по телевизионным меркам. Надо же что-то говорить и в то же время делать естественные паузы, хотя и не слишком долгие. При этом соблюдать подобающую интонацию — это же не репортаж со спортивных соревнований. Впрочем, на вторых-третьих похоронах мы уже натренировались...

Я никогда не забуду похороны Семена Михайловича Буденного. Это было еще при живом Брежневе. Героя Гражданской войны маршала Советского Союза хоронили с почетом: из Колонного зала шла процессия до Красной площади. Но был один нюанс: в то время огромную популярность обрела передача «Кабачок «13 стульев», ведущим которой был Михаил Михайлович Державин, он же — любимый зять Буденного. И вот когда началась процессия, мы слышим из аппаратной команду: «Не показывайте этого «Кабачка», не показывайте!» А ведь он идет рядом со вдовой и дочерью Буденного — своей женой, и, конечно, держит ее под руку. Представляете положение, в котором оказались операторы: они должны были исхитриться и дать картинку таким образом, чтобы не было видно Михаила Михайловича. Ну нашли все-таки способ — операторы у нас талантливые, особенно те, что работали на передвижках на Красной площади. Убрали Державина, искусно отворачивая камеры. И вот процессия приблизилась к Мавзолею. Подходит Леонид Ильич, целует вдову и так же крепко, взасос целует Михал Михалыча. Из аппаратной немедленно посыпались команды: «Почему вы не показываете Державина? Покажите Державина!» А у операторов уже рука набита отворачивать камеру от Михал Михалыча, а тут вдруг — давай показывай! Конечно, это нехорошо, но в такой трагический момент нам трудно было удержаться от смеха.

— Вам приходилось вести трансляции с Красной площади не только о печальных событиях.

— Радость нам, дикторам, доставляла работа во время парадов. Сначала на 1 Мая и 7 ноября. День Победы начали отмечать с 1965 года, только тогда мы заимели пятую трибуну для радио и телевидения, где находилась наша техника, а под Спасской башней ставили ПТС. Работа была очень ответственная. Мы с Валентиной Леонтьевой, Нонной Бодровой, позже — с Анной Шатиловой долгие годы вместе работали на Красной площади. Стоишь 7 ноября, снежок за шиворот сыплет. Сложность заключалась в прямых включениях. Например, мы выходили на прямую связь с космонавтами — всего на две-три минуты. Мы должны были включиться в телемост в строго обозначенное время — скажем, в 11 часов 2 минуты. И надо было вести трансляцию так, чтобы подойти точно к этому рубежу. Несмотря на сложности и ответственность, воспоминания об этой работе у меня остались самые приятные. Люди тогда были другие — шли на демонстрацию окрыленные, с улыбками. Необычайное чувство единения и праздника передавалось и нам, поэтому равнодушно относиться к происходящему на Красной площади было невозможно.

— Бывали ли случаи, когда человек не смог работать диктором, не выдержав стресса прямого эфира?

— Нет, такого не было. Люди привыкали, втягивались. Ведь что такое прямой эфир? Это самое яркое проявление телевизионного искусства, оказывающее сильное воздействие на зрителя, который чувствует сиюминутность происходящего. Ловит выражение ваших глаз, волнение диктора и ценит такие моменты. Кстати, в течение долгих лет наши друзья-соперники — кинематографисты и театральные деятели — не признавали телевидение искусством. Для них это был источник передачи произведений искусства на расстояние. Я полтора десятка лет был членом Комитета по Ленинским и Государственным премиям. У нас была скромная секция кино и телевидения, сокращенно КиТ. Сергей Аполлинариевич Герасимов председательствовал, в жюри входили Сергей Бондарчук, Станислав Ростоцкий, Лев Кулиджанов, Алексей Баталов, Вячеслав Тихонов, Андрей Мартынов и другие потрясающие актеры и люди. Но многие из них не признавали телевидение, оно считалось вторым сортом, хотя уже в то время оно снимало серьезные многосерийные фильмы, имевшие огромный успех, — например, «Вечный зов», «Семнадцать мгновений весны». Шла большая и серьезная работа по убеждению наших друзей в том, что телевидение — это искусство.

— Действительно, ведь это немалое искусство — правильно подать сообщение, которое сильно меняет жизнь людей, например, о денежной реформе или других глобальных переменах?

— Кстати, был случай у Анны Шатиловой: она делала сообщение о повышении цен, и в это время что-то со звуком случилось. Все следили за происходящим, затаив дыхание, потому что было ощущение, что случилось страшное. Хотя на самом деле это была чисто техническая накладка...

— О накладках... В фильме Владимира Меньшова «Зависть богов» показан эпизод, когда диктору в прямом эфире пришлось тянуть время, потому что не было текста и принесли его в последнюю минуту. Правда ли, что случай взят из жизни?

— Действительно так. У меня в гостях был Владимир Валентинович Меньшов, и мы с женой ему рассказывали всякие истории, в том числе этот эпизод. Это было, когда мы соревновались с нашими братьями-друзьями с радио — кто раньше выйдет в эфир. Если мы выходили на две минуты раньше — это был прорыв!

В то время мы получали сообщения ТАСС по телетайпу. И вот идет сообщение, уже пришли четыре части из шести, в каждой по 12—14 строчек. Выпускающий Юрий Владеев говорит: «Слушай, старик, давай рискнем, на две минуты обойдем радио». Я говорю: «Давай, а где пятая и шестая части?» — «Сейчас придут, я поднесу». Иду в эфир. А дело было на Шаболовке в маленькой студии, заставленной осветительными приборами и камерами. Читаю и жду, когда же принесут оставшиеся части текста. Уже идет четвертая часть, я замедляю темп, у меня выступает холодный пот. В тот момент я вспомнил Юрия Борисовича Левитана, который в этом случае вышел бы из положения, сказав: «Повторяю!» И начал бы читать снова. И только я уже подготовился к тому, чтобы сказать эту сакраментальную фразу, как вижу Юру, который ползет, держа в зубах листок с текстом и пробираясь, чтобы не задеть аппаратуру. Прямо из зубов у него я вынул бумагу и продолжил читать. Но это оказалась пятая часть, а ведь нужна еще и шестая! Самое главное-то заключалось именно в ней! Юра Владеев все-таки успел ее принести! Все счастливо закончилось, но стресс колоссальный.

У нас был замечательный директор — Георгий Александрович Иванов. Очень тонко чувствовал всякую фальшь и остро на нее реагировал. После эфира он подошел ко мне: «А почему вы сделали такую паузу?» Говорю: «Георгий Александрович, так ведь там новая мысль начиналась. Я и замедлил, чтобы это подчеркнуть». — «Ага… Зато на две минуты раньше радио вышли, это хорошо». Все усек, но ни слова не сказал.

А ведь часто бывало, что мы сами узнавали содержание сообщения, зачитывая его зрителям. Так было, когда пришло известие об убийстве Кеннеди. Мы с Бодровой находились в эфире, и впервые за то время, что я работал, приносили текст прямо с телетайпа. Я прочитал сообщение о том, что на президента США Кеннеди совершено покушение в Далласе, он ранен, его срочно отправили в госпиталь. В это время редактор подполз к Нонне Викторовне с сообщением о том, что Кеннеди скончался в госпитале. То же самое было, когда погиб Юрий Алексеевич Гагарин. Это самое страшное, что может быть в эфире: когда вам приносят такие новости, а вы не подготовлены...

Бывали и курьезные случаи. В середине 60-х я ушел в отпуск, вернулся, а вечером мне предстояло читать новости. Речь шла о впервые запущенном спутнике «Эхо-2». Тот же Юра Владеев приносит мне сообщение. Смотрю: «Эхо-2», «РПТП-2». Думаю, что это? Наверное, полное название спутника. Читаю и раз 15 повторяю: спутник «Эхо-2» РПТП-2. Потом чувствую: что-то не то... Прихожу на выпуск — все лежат от хохота. Говорят: «Прости, но пока ты был в отпуске, вышло новое условное обозначение в ТАСС: РПТ — это репетиция, П — это повтор цифры, короче — РПТП — это повтор цифры…»

Курьезы часто случались в Новый год. Я с женой обычно встречал его у тещи, у которой день рождения приходился на 31 декабря. Часто утром первого января мне нужно было выходить на работу, и я не позволял себе больше рюмочки-другой, да и то с вкуснейшими тещиными пирожками. Но не все так отмечали. Однажды из США вернулся знаменитый камерный оркестр под управлением Рудольфа Баршая. Для артиста, который должен был вести передачу с участием этого оркестра, специальный музыковед из консерватории написал текст. Артист его выучил наизусть. А когда наступил день эфира, артист оказался не в форме — после отмечания Нового года. Паника полная: через четыре часа передача, а вести некому. Звонят мне. Сел в автомобиль, приехал на Шаболовку. Посмотрел текст, и у меня волосы дыбом встали: чисто музыковедческий материал. Я понял, что не смогу выучить это за два часа до эфира, смогу только сослаться на автора этого текста. И я рассказывал о том, каким успехом пользовалось выступление оркестра, особенно в Лос-Анджелесе, где привыкли к легкой музыке, а тут звучал настоящий Прокофьев или Мусоргский. Вот так я был музыковедом. Был и театроведом, когда вместе с Валентиной Леонтьевой вел передачу «Из ложи театра». Мы сидели как бы в ложе и показывали кинофрагменты из знаменитых спектаклей.

А однажды на «Голубой огонек», посвященный Дням культуры Италии, приехала примадонна из «Ла Скала», очень милая и улыбчивая. Я стал с ней разговаривать, а чтобы беседа была непринужденной, спросил ее про хобби. Оказалось, она, как и я, обожала рыбалку. Мы так здорово разговорились, она непринужденно себя чувствовала, рассказывала, как нанизывает на крючок наживку, как закидывает удочку. Потом пошла к роялю, исполнила арию и хорошую неаполитанскую песню. Все были довольны, кроме вышестоящего начальника Николая Саконтикова, который мне сделал замечание: «Зачем же вы с женщиной начали говорить о рыбалке?»

— Часто вы получали такого рода замечания?

— Не так часто. Сейчас много говорят о существовавшей в советское время цензуре. Да не было жесткого контроля, существовала самоцензура. Все редакторы, начиная с главных и кончая самыми молодыми, были пронизаны идеологией того времени и знали, что можно говорить, а о чем лучше промолчать или в следующий раз сказать. Была, правда, цензура военная, следившая за тем, чтобы не прошло в нашей информации каких-то государственных секретов. У нас эту функцию выполняла очаровательная женщина. Говорила: «Дайте папочку». Смотрела ее, а потом: «Все, идите в эфирчик».

В иных случаях я не отдавал папку в другие руки, даже в туалет ходил с ней. Потому что если по случайности потеряются одна или две странички — это катастрофа. А у меня такое случалось. Как-то мне надо было попудриться и немножко галстук поправить, и ко мне в дикторскую пришел Толя Овсянников, наш замечательнейший обозреватель, тогда работавший выпускающим редактором. Пока я пудрился, он говорит: «Игорь, дай посмотреть текст». Короче, я вышел на минуту, вернулся, взял папку и в эфир. Читаю текст, дохожу до пятнадцатой страницы, а дальше идет... двадцатая. Память у меня всегда была хорошая, и я стал пересказывать своими словами. Убрал наушник из уха, чтобы не слышать жуткий ор, стоявший в аппаратной: «Откуда у него такой текст, кто ему его дал?!» И вот дохожу до 20-й страницы, смотрю: да, правильно, тема та, попал...

То же самое у нас с Леонтьевой однажды случилось. Мы вели передачу о замечательном писателе Аркадии Гайдаре. Три дня репетировали, потом, уже перед передачей, какие-то правки вносились. В последнюю минуту мы буквально вырвали текст из рук редакторов, потому что пора было в эфир. Началась передача. Доходим до 12-й странички, а дальше идет... 18-я. Валентина выключила микрофон (она молодец, потрясающим импровизатором была) и спрашивает меня: «Ты помнишь, что я говорила?» — «Да». — «А я помню, что ты говорил. Давай по сигналу: я поднимаю руку — ты молчишь, я опускаю — ты говоришь». И мы с ней начали просто соревноваться: кто лучше запомнил текст своего партнера. Почему-то он запоминается лучше, чем свой, волей-неволей к нему прислушиваешься. И мы так страниц семь-восемь наговорили. На следующий день Георгий Александрович Иванов проводил летучку: «Вчера была передача о Гайдаре. Хороший писатель. А передача могла быть и лучше, хотя дикторы хорошо читали, особенно в середине». Он, конечно же, понял и оценил, что у нас случилось. Вот такие были накладки.

— Вы же не только в студии работали, бывало, и на репортажи выезжали?

— Конечно, особенно запомнились репортажи ко Дню Советской армии и Военно-морского флота, которые мы сделали в 1968 и 69-м годах. Сначала в Одесском военном округе, а затем в Прибалтийском. Там вместе со мной работала и моя жена Ирина, звукорежиссер. Мы делали первые телевизионные фильмы. Ведущим был Юрий Валерьянович Фокин, самый популярный комментатор 60-х годов. Он обычно сидел в штабе с генералами, как минимум с полковниками. А я с трудовым военным народом «в атаку ходил», был морским пехотинцем, танкистом и даже летчиком. Когда мы снимали в летной части в Прибалтике, меня нарядили в летный костюм: у меня 52-й размер, а дали 50-й, больше не нашлось. Меня посадили в МиГ-спарку: впереди летчик, сзади — пулеметчик, в данном случае я.

Вокруг самолета разбросали шашки, солдаты с помощью фанерных щитов делали облака, которые мы как бы рассекали, и пошла запись. Оператор снимал так, что создавалось ощущение, будто он парит вместе с самолетом. Я сижу, обливаюсь потом. Фокин мне говорит: «Ведите репортаж». Я отвечаю: «Слушаюсь, начинаю. И вот мы сейчас на высоте шесть тысяч метров. Подходим, видим цель, приближаемся к ней. Цель определена. Внимание, сейчас будет выстрел». И когда я говорил «выстрел», камера делала небольшой рывок, как будто действительно ракета отделилась от самолета и дала отдачу.

А потом оказалось, что в моем доме жил летчик-истребитель, Герой Советского Союза, который меня увидел после этой программы и говорит: «Слушай, ну ты и прокололся. Это тебе не бумажки читать. Шесть тысяч метров, а ты уже весь мокрый. Я понимаю — 26 тысяч метров, вот это высота». Ну я уж не стал ему раскрывать наши секреты. Хотя все остальное, видимо, выглядело достоверно.

— Можно ли выделить какую-то передачу, на которой проверялось мастерство ведущих?

— Особо нужно отметить «Спокойной ночи, малыши!» — эта передача была лакмусовой бумажкой для всех ведущих. Начну с самого дорогого мне человека — дяди Володи Ухина. Это был необыкновенно обаятельный человек и в жизни, и на экране, его безумно любили дети. Сейчас уже взрослые люди вспоминают его с большой теплотой и обязательно с улыбкой на лице. Было время, когда мы на целый год отправляли наших коллег в Японию на канал NHK — эта государственная компания приглашала наших дикторов, чтобы они в течение года вели на телевидении уроки русского языка. Начинали эту работу по обмену, по-моему, Жильцова, Шатилова, Ермилова. Поехал и Ухин. Только он вернулся, как на него пришло новое приглашение: просили прислать только «Вородя Ухина» (японцы путают «р» и «л»). Он там пользовался большим успехом.

Передача «Спокойной ночи, малыши!» действительно была испытанием для диктора. Высокую планку заложили Нина Кондратова, Валя Леонтьева. И остальным надо было дорасти до этого уровня. Поэтому отбор был очень жесткий. Все наши талантливые коллеги работали в «Спокойной ночи, малыши!».

— Право вести передачу с Хрюшей и Степашкой надо было заслужить?

— Да, люди приглашались, уже получив основы профессии. У Тани Судец, например, были необыкновенные горящие глаза, она излучала обаяние, теплоту. У Лины Вовк — то же самое. Из мужчин, пожалуй, только Володя был по-настоящему любим и понятен малышам.

— Как в целом народ воспринимал тогда телевидение?

— С большим уважением и любовью. Однажды я приехал в Херсон по линии общества «Знание» рассказывать о телевидении. Обычная встреча со зрителями под названием «Секреты телевидения без секретов». Я читал стихи, прозу, отвечал на вопросы. На следующий день меня пригласили к первому секретарю обкома. Я пытался отнекиваться. «Обязательно приходите», — настоял партхозактив. В 10 утра я приехал. За большим столом сидели люди, у всех бровки домиком, в руках блокноты, карандаши, смотрят на меня, как на члена ЦК, и ждут ценных указаний. У меня внутри все похолодело, думаю: что делать? Начал с того, что рассказал несколько телевизионных баек. Через пять минут они блокноты побросали, потом хохотать начали. В общем, вышел я из положения. А вообще, конечно, нужно было помнить об ответственности и держать себя соответствующим образом. Иногда я слышал вслед: «О, смотри, комментатор идет!»

Однажды, в начале 60-х, мы проводили киносъемку на ВДНХ у павильона «Космос». Мне тогда уже много писем приходило, стало казаться, что все действительно меня любят. И вот я готовлюсь к съемке эпизода, вдруг слышу за спиной разговор двух женщин: «Ой, ты знаешь, а Кириллов мне совсем не нравится. Вот Балашов — другое дело. Голос такой, мощь чувствуется». У меня похолодело сердце: как, меня не любят? А потом тут же вспомнил предупреждение Ольги Сергеевны Высоцкой о том, что зрители могут любить, но могут и не любить и даже ненавидеть. И стал гомерически над собой смеяться: вот что бывает, когда мы забываем наставления учителей.

Популярность — это шлейф профессии. Проходит время, ты пропадаешь с экрана, и о тебе забывают. Генетически поколение меняется через 18—20 лет, а на телевидении это занимает 8—10 лет, потому что зритель вырастает, взрослеет, смотрит другие передачи, у него появляются иные интересы. Сегодня уже никто не вспоминает Нину Кондратову, первого диктора телевидения, редко — Валентину Леонтьеву, Аню Шилову, Люсю Соколову, Нонну Бодрову, Женю Суслова. А ведь у каждого диктора были свое место, своя передача, в которой он был первым номером. Светлана Жильцова вела уроки английского языка, Лина Вовк и Таня Судец — музыкальные программы.

Это естественный процесс — уход с экрана. Поэтому надо относиться к своей профессии очень строго и объективно. Ты нужен в свое время, и твоя жизнь на телевидении довольно короткая.

Виктория Юхова

Россия > СМИ, ИТ > itogi.ru, 27 января 2014 > № 992036 Игорь Кириллов


Россия > СМИ, ИТ > itogi.ru, 20 января 2014 > № 986878 Игорь Кириллов

Голос Советов

Игорь Кириллов — о том, почему народные артисты слетались на «Голубой огонек» и что именно разливали телеведущие под столом, о терпении Магомаева и волнении Сличенко, почему Михаила Жарова считали алкоголиком, как Папанин чуть не сорвал прямой эфир и зачем Козловский пел романсы Гагарину

Когда слышишь голос Игоря Кириллова, появляется ощущение праздника, как будто переключил телик на «Голубой огонек» или, как в детстве, оказался с родителями в колонне первомайской демонстрации. Стопроцентно узнаваемый голос! Напроситься к мэтру в гости стоило немалых трудов: то государственные праздники — и он ведет концерт, то съемки. Впрочем, сам он к своей персоне относится без пафоса, зато с огромным уважением к профессии диктора.

— Игорь Леонидович, вам, должно быть, известно, какое магическое действие оказывает ваш голос. Вы, наверное, из-за этого и на телевидение пошли?

— Голос мне достался от отца — у него был очень красивый баритон. А еще отец работал редактором Воениздата, общался с литераторами, обучал их правильному русскому языку. К тому же моя бабушка была дворянкой из Замоскворечья, правда, это выяснилось только после третьей русской революции — я имею в виду 90-е годы, когда уже разрешалось говорить о своем происхождении. Бабушка и отец разговаривали на языке Островского и Пушкина. Я с детских лет впитывал это в себя, и все равно моя речь — жалкое подобие той, что была естественной в среде достаточно обеспеченных людей, которые читали книги, ходили в театры, общались в салонах.

Я не собирался становиться ни артистом, ни диктором, ни корреспондентом. Мечтал быть кинорежиссером. Но Господь вовремя отвел мои претензии на эту профессию. Хотя я это и не сразу понял. Сначала поступал во ВГИК на режиссерский и с треском провалился. Меня рекомендовали на актерский, и я год там занимался, потом перешел в Щепкинское училище, окончил его и думал, что останусь работать в Малом театре, где царила удивительная атмосфера настоящего русского театра. Такого я больше нигде не ощутил. Но получилось, что я остался в Театре на Таганке — не любимовском, а районном Театре драмы и комедии. Прямо скажу: после Малого театра разочарование было великим, атмосфера совершенно другая.

И все-таки юношеская мечта привела меня в 1957 году на телевидение. Оно заинтересовало меня как новый вид искусства. Я понял, что там можно осуществить мои наивные мечты: сделать экранизацию любимых книг — Марка Твена, Чехова, Куприна. С какими-то своими разработками я пришел к главному режиссеру Центральной студии телевидения Сергею Петровичу Алексееву, и тот меня быстро успокоил: «Ну что же, если вы хотите быть режиссером, то придется год изучать пульт, затем поработать помощником, потом ассистентом. И только после этого мы переведем вас в режиссеры. Это займет лет 25…» Это сейчас 20—22-летние уже становятся Эйзенштейнами и Станиславскими. А тогда было строго, следовало пройти всю школу от а до я. В общем, мне стало ясно, что осуществить свою мечту смогу только годам к 50, но все равно некоторое время поработал помощником режиссера музыкальной редакции Центральной студии телевидения. Надо сказать, что практика у меня получилась хорошая: в 1957 году в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи. Впервые приоткрыли железный занавес — принимали представителей всех континентов. Я, как сотрудник музыкальной редакции, тоже поучаствовал в этих событиях. А через некоторое время на телевидении объявили конкурс: требуется диктор-мужчина. Миллионы телезрителей к тому времени уже могли видеть на экранах наших очаровательных телеведущих — Нину Кондратову, Валентину Леонтьеву, Анну Шилову, Людмилу Соколову. Вот говорю сейчас и вспоминаю молодых, очень добрых и открытых женщин, которых не зря называли «наша Ниночка», «наша Валечка», «наша Анечка»…

— Потребовались мужские лица?

— Да, поэтому и объявили конкурс на диктора-мужчину для чтения последних известий, как их называли тогда — ПИ. Сначала хотели приглашать дикторов с радио, но студия была бедная, не могла себе позволить платить им гонорар, так что решили завести своего, за скромную ставку. Короче, меня уговорили участвовать очень хорошие телережиссеры — Александр Шорин из литературно-драматической редакции и Алексей Салеев, программный режиссер. Дикторы всегда были частью главной редакции программ. Но в тот день, 27 сентября 1957 года, мне было совсем не до конкурса. Мне предстояло привезти на передачу хор старых большевиков с Красной Пресни — им было уже за 70, и следовало о них позаботиться.

Телевидение тогда было только живое. Ни о какой записи и мечтать не могли, даже не представляли, что это возможно. Поэтому у всех работников в трудовом соглашении было прописано два вызова в день: утром репетиция, вечером передача. Иногда несколько репетиций, потом в день эфира — прогон, а вечером — уже эфир. И вот между репетицией хора и передачей я и побежал на конкурс.

Накануне мы с женой ночь не спали, все думали: что это за профессия — диктор? Вроде женская какая-то… Потом решили: а вдруг это знак судьбы. Память у меня была хорошая, тренированная еще с Щепкинского училища, и я на всякий случай выучил половину газеты «Правда». Кроме того, у меня в запасе были стихи, отрывки прозы и песня под гитару. И вот пришел, члены комиссии говорят: «Почитай нам новости». А я нахально переспрашиваю: «Вам наизусть или как?» Они удивились и захотели наизусть. Ну я и пошел… Потом с бумажки — а это еще легче, потому что в училище нам дали хорошую речевую подготовку. Все-таки в Щепкинском работали потрясающие педагоги, которые учили нас с листа входить в чтение, а также моментально схватывать смысл текста.

В общем, прошел я конкурс. И хотел вернуться проследить, чтобы моим подопечным из хора дали стулья, напоили чаем и покормили бутербродами. Но вдруг меня перехватывает Сергей Александрович Захаров, старейший режиссер телевидения, воспитавший не одно поколение учеников, требовательный и педантичный. Говорит: «Ты куда это собрался? Никуда не пойдешь, ты уже наш, через два часа у тебя эфир». Ноги у меня немедленно стали ватными: я же ничего не умею! «Ничего, — сказал Захаров. — Я тебя всему научу за два часа». И научил. Есть фотография, которая запечатлела этот выход в эфир, я ее называю «за минуту до расстрела». Полный ужас: волос у меня тогда еще было много, они вздыбились, в общем — полны валенки гранат!

— Новости прочитали без запинки?

— Не помню. Но навык все-таки был получен: в училище нас учили сохранять хорошую мину при плохой игре. Даже если ты не разбираешься в том, что говоришь, нужно сделать вид, что все в порядке. Нина Кондратова, Анна Шилова, Людмила Соколова меня очень хорошо приняли и порекомендовали позвонить Ольге Сергеевне Высоцкой, чтобы взять уроки мастерства. Она была диктором Всесоюзного радио, а также одним из первых дикторов экспериментального телевидения в 1931 году.

— Неужели в 30-х годах уже существовало какое-то телевидение?

— Да, так называемое малострочное. Если стандарт нормального изображения — от 600 до 800 строчек, то там было только до 400 строчек. Оно называлось «радиовидение». И, надо сказать, особого восторга у радиодикторов не вызывало — они же привыкли общаться с микрофоном, а тут — камера. Ольга Сергеевна прошла через это непонимание, осознала смысл и роль новой профессии. И по сути стала нашей второй матерью. Никогда не забуду, как она сказала через пару лет: «Ну что, Игорь, вот вы уже прошли ясельный возраст, пора в детский сад».

Поскольку тогда не существовало видеозаписей, я сохранял текст и на следующий день приезжал к ней на радио, чтобы еще раз поработать. Она мне раскрывала секреты, о которых я даже не слышал в училище. Благодаря ей в конце 50-х годов появилась первая группа дикторов. Через год после того, как я отработал в женском коллективе без выходных и отпусков, в штат пришел Виктор Балашов, участник Великой Отечественной войны, обладатель уникального тембра голоса. И он меня, конечно, спас, потому что я работал, как на арене цирка: читал новости, вел другие передачи, заменял приглашенных гостей. Вообще-то слово «диктор» не совсем соответствовало нашей работе, потому что приходилось и вести концерты, и быть музыковедом, и киноведом. Заболел кинокритик — учишь его текст.

Была еще у тогдашнего телевидения такая важная задача: выполнять заявки телезрителей. Советский народ периодически просил повторить какую-нибудь понравившуюся передачу, ну мы и повторяли. Разумеется, у нас были исходные материалы — например, записи опер в исполнении солистов театра «Ла Скала». Помню, раз пять повторяли «Любовный напиток». Показ должен был предваряться достаточно сложным музыковедческим текстом. Я в очередной раз воспроизводил его, стараясь разнообразить и заменяя сложные формулировки на более простые.

— Часто появляясь на телеэкране, вы, наверное, быстро обрели популярность?

— Да вообще-то особенно не было возможности это ощутить. Завтра у тебя две передачи, послезавтра — три, а надо еще новости прочитать. Первый год пролетел незаметно. Кстати, Высоцкая мне сразу сказала: «Помните, что всем нравиться вы никогда не сможете. Кто-то вам в любви будет объясняться, расточать комплименты, а кто-то — возненавидит». Ну я, конечно, по молодости лет в одно ухо впустил, в другое — выпустил… Только позже прочувствовал значение ее слов.

А вот наши очаровательные девушки были по-настоящему звездами. При этом несли доброту, женственность, служили примером для молодежи — как нужно одеваться, причесываться. Несколько лет назад подошла ко мне женщина в солидном возрасте: «Знаете, как я благодарна вашим дикторам, они воспитали мою дочь, она смотрела на них и брала на вооружение — как выглядеть, как общаться».

Помню, как пришла работать Светлана Жильцова. У нее прекрасные природные способности, но, кроме того, она блистательно знала английский язык, поскольку окончила иняз. Ее позже даже приглашали работать на Би-би-си, но кто ж тогда отпускал за границу. А потом начался КВН, и Светлана вела его с Масляковым.

Затем пришла Светлана Моргунова, потом Нонна Бодрова, которая всю жизнь посвятила информации — она настолько любила этот жанр, что отказывалась от других предложений. В паре с Азой Лихитченко мы читали новости — так лучше воспринималось: то мужчина говорит, то женщина. А с Анной Шиловой и главным редактором музыкальной редакции Владимиром Меркуловым вели передачу под названием «Наш клуб». Это была предтеча «Голубого огонька». В этой передаче участвовали классические артисты и композиторы. Но начальству не понравился формат: говорили, мол, это «не наше», какой-то салон. Тогда талантливый кинорежиссер Алексей Габрилович, замечательный выдумщик, предложил новый формат — кафе «На голубой огонек». Чай-кофе, печенье, конфеты, зимой — мандарины. В качестве ведущего искали артиста, который умел бы не только общаться, но еще и петь. Таким ведущим стал Олег Анофриев — талантище, обладатель шикарного голоса, потом Михаил Ножкин и очень популярный конферансье Борис Брунов. Каждую субботу нужно было выходить в эфир. И вот тут началось: один на гастролях, второй — на съемках. Трудно приходилось музыкальной редакции с ведущими. Они решили: а что, Кириллов и Шилова вели «Наш клуб», вот пусть и ведут «На голубой огонек», к тому же мы всегда были под рукой. Так нас и назначили.

Это было очень веселое время! Все шло в эфир по-живому. Репетиций практически не было, артисты, которых мы приглашали, приезжали вечером, прямо к эфиру. Работали экспромтом, это вошло в плоть и кровь, главное, не забыть, кто за кем выступает и кто за каким столиком сидит. Бывало так, что все на месте, все готово и отрепетировано, должно пройти гладко. И вдруг с первых секунд эфира начинаются технические накладки: операторы не то нажимают, осветители путаются, в общем, передача получается не очень. Хотя как раз зрителю это было интересно — ведь шероховатости в работе подчеркивали сиюминутность, правдивость происходящего, давали эффект присутствия. Правда, я после таких передач ехал в трамвае домой и думал: как хорошо, что много едет народу, не видели наш позор. А в другой раз наоборот: все в последнюю минуту, все стоят на ушах — и ассистенты, и режиссеры, и звукооператоры, а в результате получается отлично. Еду в трамвае и думаю: что ж вы тут, люди, едете, такой хороший «Огонек» пропустили.

— Выпускать в прямой эфир гостей — это большой риск: они могли слишком смело пошутить или приехать на съемку подшофе…

— Бывало всякое. Не буду называть фамилию замечательного ленинградского композитора, который всегда приезжал в «приподнятом» настроении. Но это ничуть не снижало его обаяния: он мог сесть за рояль и легко исполнить свои песни. Интересно, что приглашенные артисты, которые были абсолютными звездами, хоть и знали себе цену, но никогда не показывали этого. Муслим Магомаев очень терпеливо ждал своего выхода и, даже если куда-то торопился, делал вид, что все хорошо. Эдуард Хиль всегда с улыбкой на все реагировал и накладки хорошо обыгрывал. А Николай Сличенко — и невероятно популярным был, и голосом обладал выдающимся, но как дойдет до его выхода, все спохватываются: где он? А Сличенко стоит у задника, наполовину спрятавшись, сосредотачивается.

Народ любил «Огоньки» еще и потому, что развлекательных передач тогда на советском телевидении почти не было. Начиналась передача довольно поздно, в 22 часа. Время эфира не ограничивалось, мы могли и два часа сидеть, и три.

— А новогодние «Голубые огоньки» тоже в прямом эфире шли?

— Нет, в студии новогоднюю ночь только однажды встречали. После этого «Голубой огонек» начинали снимать примерно с середины ноября на 35-миллиметровую кинопленку. После полуночи, когда заканчивались передачи, освобождалась студия Б, самая большая, 600-метровая, на Шаболовке, и начиналась съемка. Потом снимали на «Мосфильме», в большом павильоне. Чтобы занять зрителей все пред- и посленовогодние часы, набирали отрывки из музыкальных фильмов или просто снятые на кинопленку выступления Шульженко, Утесова, а также самых популярных музыкальных коллективов, таких как ансамбль «Березка», хор Пятницкого, ансамбль песни и пляски имени Александрова. В общем, набирали такие 3—4-минутные номера, а между ними мы, ведущие, что-то говорили. На столах гостей, между прочим, стояло настоящее шампанское.

— И ведущие могли выпивать?

— Иногда позволяли себе. Под столом у нас стояла четвертиночка армянского или грузинского коньячка, для того чтобы соответствовать настроению наших зрителей, чтобы глаза так же блестели, как у них, когда мы поднимали тосты за Родину, за наше будущее.

— Какой эфир вам больше всего запомнился?

— В 1961 году произошло событие, оставшееся в моей памяти навсегда — Юрий Алексеевич Гагарин совершил свой подвиг. 14 апреля он был у нас в эфире. С самого утра и до глубокой ночи на Красной площади продолжался праздник. До сих пор я очень жалею, что нельзя было это зафиксировать на кинопленку, потому что передать ту атмосферу на словах невозможно. Она вызывала и слезы радости, и чувство неимоверной гордости. Со всех концов Советского Союза в Москву прилетели представители разных фабрик, заводов, которые привезли подарки Юрию Алексеевичу. И сам он был какой-то необыкновенный. Поначалу еще был зажат, а потом расслабился. Шел эфир, и накладочки, конечно, случались. Приехали замечательные оперные певцы — бас Максим Дормидонтович Михайлов и Иван Семенович Козловский, знаменитый тенор. Перед приездом они успели зайти в Столешниковом переулке в рюмочную и подзарядились коньячком. Они должны были не петь, а просто выступить от имени артистов, солистов балета и оперы и сказать несколько добрых слов в адрес Юрия Алексеевича. Черно-белое телевидение не требовало особого тона, важно было только попудриться, чтобы лицо не блестело под лучами очень сильных осветительных приборов (чувствительность трубок была не очень хорошая, поэтому требовалось большое количество света). Поскольку представители искусства всегда шли в конце, они около трех часов просидели в ожидании под этими приборами. Их жутко разморило. В общем, когда мы наконец предоставили им слово, они, как моряки, ступившие с корабля на землю, пошатываясь, двинулись к микрофону. Мы все замерли: что они скажут в таком состоянии?! К счастью, они и сами поняли, что сейчас им лучше не говорить, зато изумительно исполнили замечательный романс — песню моряков «Нелюдимо наше море…». Это было блистательно, к тому же оказалось, что Юрий Алексеевич любил этот романс.

А открывал ту встречу с Гагариным герой-полярник Иван Дмитриевич Папанин. В то время ему подражала вся молодежь. Он должен был начать и очень волновался. По сути своей он человек простой, из матросов, и случалось, использовал непечатные словечки. А тут еще наш очень остроумный и хороший режиссер перед началом программы сказал ему: «Иван Дмитриевич, вы же помните, что начинаете. Так вот, только не забудьте сказать: «Здравствуйте, товарищи телезрители». И главное — не перепутайте и не скажите: «Здравствуйте, товарищи телевизоры». С этими словами режиссер оставил его в переговорной. Естественно, если сказать человеку «не думай о белой обезьяне», он только о ней и будет думать. Иван Дмитриевич в нервно-растерзанном состоянии еле дождался начала эфира. Зашел в студию, увидел Гагарина и бросился к нему: «Юрка!..» Потом опомнился, повернулся, нашел камеру и громко объявил: «Здравствуйте, товарищи телевизоры!» А потом — опять к Гагарину, по-человечески так, трогательно: «Юрка, браток!» И вы знаете, все эту накладку пропустили мимо ушей.

Была еще неловкая ситуация. Михаил Иванович Жаров должен был приветствовать Юрия Алексеевича от Всероссийского театрального общества, от всех драматических артистов. Он очень эмоциональный человек, почти не пьющий, позволявший себе только иногда перед обедом рюмочку наливки, хотя в картинах ему часто доставались роли разудалых пьющих гуляк. В общем, типичный пример несоответствия экранного образа и реального человека. Михаил Иванович тогда сильно разволновался, стал путаться, не очень ясно и четко высказываться, и можно было подумать, что он как раз только что из рюмочной, хотя это было не так. Ему даже потом писали письма телезрители: «Как вам не стыдно, товарищ Жаров!» Он это переживал до самой смерти. Мы с ним как-то вместе лежали в больнице, он все сокрушался: «Игорь, ну как они могли подумать, что я в таком состоянии! Ведь я же никогда не пил». И действительно, я бывал у него дома, и он никогда не позволял себе ничего лишнего. Просто очень талантливо изображал своих персонажей.

— Юрий Гагарин рассказывал тогда про полет?

— Нет, он просто всех благодарил, очень скромно держался. А люди шли потоком, с дальних уголков Советского Союза летели на самолетах, везли ковры, какие-то подарки. Одних приглашали, а другие приезжали сами, причем прорывались каким-то неведомым способом, потому что хотели подарить что-то Юрию Алексеевичу. Чего там только не было! Мы перешли в студию, где шел концерт, его вели Лев Миров, Марк Новицкий и я. А участвовали артисты — причем приходили даже те, кого не приглашали. Например, неожиданно заявился грузинский ансамбль танца, правда, небольшая его часть, человек 8—10. Их не пропускала охрана, так они перемахнули через забор, ребята спортивные, легкие, и появились прямо как черти из табакерки — хочешь не хочешь, а принимай их. И Юрию Алексеевичу это безумно понравилось! Периодически возникали паузы, потому что мы не знали, кто будет дальше, и тогда то я, то Новицкий бегали на разведку, чтобы узнать, кто приехал. Этот день мне запомнился на всю жизнь…

— Начало своей работы в программе «Время» также хорошо запомнили?

— 1 января 1968 года должна была выйти программа «Время» — но без дикторов. Мы читали новости и, конечно, думали, что будем и в новой передаче. Но нас решили оставить читать текст за кадром. Мы должны были озвучивать сюжеты, которые присылали корреспонденты. А в кадр вместо нас сели наши друзья-соперники — журналисты. Ох, очень тяжелый момент… Кстати, это были отголоски хрущевской оттепели, когда телевидению дали больше свободы. Так продолжалось почти год. Но потом все-таки поняли, что это другая специфика работы. Были нужны чтецы, потому что мы действительно читали — честно и откровенно — новости, которые выдавал нам ТАСС. Мы не могли давать никакой отсебятины: ТАСС для нас — указ. В ТАСС работали редакторы, которые воспитывались в сталинском духе, когда за каждым словом надо было следить, когда за каждой формулировкой скрывался свой смысл. Следовало очень тщательно все проверять. Но все равно и у них иногда проскакивали неточности. Иногда приходилось на свой страх и риск что-то поправлять, когда не очень грамотно или неточно была выражена мысль в сообщении. Формулировки ведь тогда были сложные, до сути не сразу доберешься. К тому же, когда вчитываешься в материал, уже отмечаешь: здесь можно замедлить темп речи, а здесь — больше смотреть в глаза, то есть в камеру. А дальше уже можно было в хорошем темпе продолжать, потом концовочка. В общем, нас привлекли к программе «Время».

— А вы возглавили дикторский отдел?

— Мы с Ольгой Сергеевной советовались, как нам сохранить профессию. Потому что журналисты хотели нас, дикторов, подвинуть. Что и произошло позже, в 90-е годы. Почему я согласился на эту ужасную роль художественного руководителя, вернее, играющего тренера? Именно потому, что нужно было спасать профессию. Я хотел сделать так, чтобы наш отдел дикторов перешел в ранг соавторов или авторов, редакторов и исполнителей, то есть прибавить к нашей профессии журналистскую работу. Это очень сложно было, особенно в то время, когда приходилось зачитывать постановления ЦК, которые своими словами не перескажешь. Именно тогда в программе стали работать интересные, хорошие дикторы, умевшие это очень талантливо делать. Это прежде всего Нонна Бодрова, Аза Лихитченко, Вера Шебеко, Галина Зименкова. Отдельно хочу поблагодарить мужчин, работавших в программе «Время»: Виктора Балашова, Женю Суслова, Женю Кочергина, Женю Арбенина, Юру Ковеленова и многих других ребят, которые пробовались на роль ведущих и проходили. Но у нас был очень строгий отбор, естественно.

— Какие существовали критерии? Ваше слово тоже имело вес — кого принять или отвергнуть?

— Ну слово-то словом, но ведь появился видеомагнитофон! Все программы и репетиции записывали, потом обсуждали: что получается, что не получается. В общем, совершенствовались: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Все очень старались сегодня работать лучше, чем вчера, завтра лучше, чем сегодня, как любил говорить товарищ Брежнев.

— Сколько человек претендовали на место в дикторском отделе?

— Мы не считали, но помню, из 1600 человек брали троих-четверых. Вот такой был страшный конкурс, а в конкурсной комиссии сидели представители всех 13 главных редакций. Подспудно они выискивали среди претендентов людей, которые могли бы у них поработать в качестве ведущих. Примерялись. Я очень рад, что так появились на телевидении мои замечательные коллеги Лина Вовк, Таня Веденеева, Юра Николаев. Они до сих пор работают в эфире и показывают мастерство, которого подчас не хватает многим другим ведущим. Я очень рад за Таню Судец. Она пришла к нам такой радостной, какой-то воздушной, счастливой, светилась оптимизмом.

— Кроме приятной внешности какое-то актерское образование требовалось?

— Необходима не только внешность, но и понимание профессии. Вы знаете, не все дикторы соглашались со мной и с Ольгой Сергеевной, что человек на экране не должен быть равнодушным к тому, о чем он рассказывает или читает.

Свою оценку человек, который ведет новостную программу, обязательно должен высказывать с подтекстом, обращаясь к телезрителю. Например: «Я это одобряю, а вы как думаете?» Или: «Я это категорически отрицаю, а вы?» Пусть человек задумается. Вот это должно лежать в основе профессии журналиста, телеведущего, диктора. Мало просто торопливо произносить слова, которые бегут на телесуфлере. Я вообще считаю его врагом номер один.

— Почему? Он же помогает, подсказывает.

— Он не дает людям подумать о том, о чем они говорят, потому что надо быстро, скорее проговорить слова, а там уж зритель пусть сам думает, как хочет. Сейчас это модно, так работают на Западе. Диктор Дикторович докладывает, как на вокзале: «С 5-й платформы 7-го тупика отправляется поезд Москва — Бердичев, передаем вальс Шопена…» Или: «Внимание, внимание, совершил посадку самолет такой-то…»

Человек, появляющийся на экране, должен быть умным и добрым по отношению к зрителям. Один из секретов профессии, который раскрыла мне Ольга Сергеевна: ты должен обращаться к одному-единственному зрителю. Это может быть знакомый, скажем, сосед по лестничной клетке или по дому, или еще кто-то, с кем я не состою в близких отношениях, — не жена, дети, мама или папа. И тогда сообщение получится очень точным, адресным. Что, кому и зачем — на этих трех китах строится профессия телеведущего.

А что касается артистизма, то он не приобретается в театральных институтах и не формируется потом в театрах или в кино. Нужен артистизм природный, то есть умение общаться, рассказывать и быть неравнодушным к тому, о чем говоришь. Индивидуальные качества человека, помноженные на умение эмоционально, в свойственной только ему манере рассказывать об увиденном, о том, что ты пережил или пережили другие люди, — это и есть природный артистизм.

Продолжение следует.

Виктория Юхова

Досье

Игорь Леонидович Кириллов

Родился 14 сентября 1932 года в семье военнослужащего.

Окончил Высшее театральное училище имени Щепкина, в 1955—1957 годах работал актером Московского театра драмы и комедии (ныне — Театр на Таганке).

После этого перешел на телевидение: сначала работал помощником режиссера музыкальной редакции Центрального телевидения Гостелерадио СССР, однако уже через несколько месяцев победил на конкурсе дикторов и стал выходить в эфир.

Более 30 лет вел выпуски новостей, из них более 20 лет — программу «Время» (последний эфир — 30 декабря 1989 года). Выступал в качестве комментатора, ведущего развлекательных программ, в том числе знаменитого «Голубого огонька».

С 1968 по 1989 год возглавлял дикторский отдел ЦТ. С 1965 года и до конца 80-х вел трансляции парадов на Красной площади.

Народный артист СССР, профессор, академик Международной академии театра, член Союза журналистов с 1974 года.

Супруга Ирина Всеволодовна, с которой он прожил более 50 лет, умерла в 2004 году. В браке у них родились дочь и сын. У Кириллова — четверо внуков и правнук.

Россия > СМИ, ИТ > itogi.ru, 20 января 2014 > № 986878 Игорь Кириллов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter