Всего новостей: 2555791, выбрано 4 за 0.005 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Любимов Юрий в отраслях: Финансы, банкиСМИ, ИТвсе
Любимов Юрий в отраслях: Финансы, банкиСМИ, ИТвсе
Россия > СМИ, ИТ > itogi.ru, 26 сентября 2011 > № 407805 Юрий Любимов

Узник Таганки

Юрий Любимов — о том, как Фурцева решала его квартирный вопрос, а Брежнев помахал из окна рукой, как едва не заколол Пастернака и уволил Высоцкого, как возвращался в Россию и как сбежал с «Таганки», а также о том, как Владимир Путин накормил его завтраком

Собираясь в Италию, я позвонил Любимовым — хотел узнать, не нужно ли что-нибудь привезти из Москвы. Каталин сказала: «Если не составит труда, захватите две-три упаковки валокордина. Юрий Петрович в последнее время плохо спит ночами, сердце болит...» Я сразу вспомнил минувшее лето и нервотрепку, выпавшую на долю режиссера, которому 30 сентября исполняется 94 года...

— Как думаете, ваш рабочий кабинет на «Таганке» когда-нибудь прослушивали?

— Рассказываю. Вдоль окна раньше свисали пять каких-то проводков, явно не электрических. Однажды я в ярости схватил нож и перерезал их. Замыкания не случилось, током не ударило, свет не погас, телефон работать не перестал. Дело происходило в пятницу. Я закрыл комнату и ушел домой. Возвращаюсь в понедельник, смотрю: все провода восстановлены, только теперь их аккуратненько прикрыли, чтобы в глаза не бросались. Я лишь посмеялся... Раньше слушали и потом наверняка продолжали по инерции! И кабинет, и квартиру. Даже не сомневаюсь. Хотя с трудом представляю, какие секреты или крамольные мысли способен выдать. Если только собственное мнение о власти, но я и так его никогда не скрывал.

Разве можно было всерьез воспринимать людей, которые запрещали спектакль «Жизнь Галилея» из-за того, что хор пел на сцене: «Солнце всходит и заходит, ничего не происходит»? Ближайший помощник Петра Демичева, присутствовавший на прогоне, сделал строгое замечание: «Разве вы, товарищ Любимов, не замечаете, как жизнь в стране меняется к лучшему?» Ладно, думаю, будут вам перемены! Когда высокий проверяющий пришел в следующий раз, хор елейными голосами исполнил: «Солнце всходит и заходит, очень много происходит!» Чиновник от культуры раздраженно сказал: «Совсем за идиотов держите?» Я ответил: «Не совсем... Мы устранили указанный вами просчет. Какие еще вопросы?» Тот лишь поморщился: «Мне все ясно. Работайте пока...»

Знаю, кое-кто в труппе называл меня самосожженцем за то, что дразнил гусей и лез на рожон. Актеров ведь тоже накручивали, настраивали соответствующе. Дескать, театр у вас хороший, а вот худрук плохой, антисоветчину разводит, всех под удар подставляет. Но вы, товарищи артисты, не беспокойтесь, мы в обиду не дадим, найдем правильного режиссера. Знакомая тактика, бл...ская: разделяй и властвуй... В Югославию на крупный театральный фестиваль «БИТЕФ» не разрешали везти «Гамлета» с Высоцким. Мол, у исполнителя главной роли отец — еврей. К тому же Розенкранца с Гильденстерном играли Дыховичный с Вилькиным... Потребовали, чтобы за две недели нашел замены. Я ответил, что не смогу выполнить задание начальства. Спрашивают: «Почему?» «Заболел», — говорю. «Когда?» — «Да вот как услышал о Высоцком, так сразу. С каждой минутой хуже становится, еле на ногах стою. Если у вас есть кандидатуры на ввод в спектакль, сами репетируйте с ними и летите в Белград. Может, министр будет королем, а первый зам — Полонием?» На следующий день звонок: «Мы согласны, пусть играют ваши евреи!» Ну не цирк ли?

Фурцева была теткой простой, бесхитростной, резала правду в глаза. Как-то зарубила мою поездку в Италию, а в другой раз прямо в ее кабинете мы выпили несколько рюмок коньяка и расстались очень тепло. Наверное, Екатерине Алексеевне нравилось, что держусь с достоинством. Квартиру на 3-й Фрунзенской тоже она дала. А вот Демичев терпеть меня не мог до идиосинкразии, при упоминании имени покрывался пятнами. Я же получал удовольствие, дразня важного чиновного вельможу. То Швейком прикидывался, то клоуна изображал. Однажды пришел на совещание в картузике сына. У Демичева лицо перекосилось. «Что это?» — спрашивает. Отвечаю: «Зайчик». — «Какой зайчик?!» Кепочку снимаю и говорю: «Извините, ошибся. Кенгуру. Я прямиком с репетиции, переодеться не успел, приехал, в чем был. Это Петина шапочка. Нравится?» Сидевшие за столом даже поперхнулись. Шутка заключалась в том, что Демичева звали, как моего сына... Потом Петр Нилович бесновался, узнав, что после спектакля «Живой» я сел в машину к немецкому послу и привез того к себе домой. На возмущенный вопрос: «Что себе позволяете, товарищ Любимов?» — спокойно ответил Демичеву: «Разве советским людям запрещено приглашать иностранцев в гости? Где написано, что чай на кухне разрешается пить лишь в обществе соотечественников?»

Нравилось мне заниматься и мистификацией, морочить голову. Как-то на Арбате совершенно случайно я столкнулся нос к носу с... Брежневым. Леонид Ильич вышел из подъезда жилого дома и направился к поджидавшей его машине. Охрана отсекла посторонних, но я успел гаркнуть во все горло: «Здравия желаю, товарищ секретарь!» Брежнев непроизвольно оглянулся: «Здорово, молодец!» Я произнес еще какую-то идиотскую и пустую фразу, Леонид Ильич что-то ответил, сел в автомобиль и, отъезжая, махнул мне рукой на прощание. Эту сцену издали наблюдали несколько актеров Театра Вахтангова вместе с Евгением Симоновым, который подошел ко мне и спросил: «Вы знакомы?» Я говорю: «Да вот Леонид Ильич позвал на чай, когда время будет». Женя рассказал эпизод папе, Рубену Николаевичу, и так родилась легенда, будто Любимов на короткой ноге с Брежневым. Оспаривать или отрицать я не пытался, а уж после того, как Леонид Ильич наградил меня орденом Трудового Красного Знамени, это и вовсе стало бесполезно...

— В 84-м, когда у вас отняли советское гражданство, о былых заслугах никто не вспоминал. Думали в тот момент, что сможете вернуться на Родину, Юрий Петрович?

— Не задавался умозрительными вопросами. Времени на это не было. Много работал, ставил по четыре спектакля в год, чтобы семья жила достойно. Надо признать, Чайковский, Пушкин, Достоевский хорошо меня кормили, спрос на русскую классику всегда оставался большим. Впрочем, предложения о сотрудничестве поступали самые разные. В Стокгольм меня пригласил Ингмар Бергман, но сделал это хитро. Прислал письмо: слышал много лестного о вас, господин Любимов, хотел бы предложить сотрудничество, но, к сожалению, никуда не выезжаю за пределы Швеции. Не могли бы вы предварительно снять клип минут на двадцать, чтобы я составил впечатление о вашей творческой манере? Западный подход! Я на свои деньги нанял хорошего оператора, показал, какие фрагменты спектакля снимать, как лучше монтировать. Отправил Бергману ролик. Пришло второе письмо: очень рад, жду. Я приехал. Ингмар сразу сказал, что главную роль будет играть Биби Андерсон, но она давно не выходила на сцену, и ей надо помочь. Мне оставалось лишь ответить: «Постараюсь». Потом Бергман попросил провести мастер-класс для шведских режиссеров, сам ходил на репетиции «Маленьких трагедий», чем приводил меня в смущение. Несколько раз мы беседовали на отвлеченные темы, делились воспоминаниями. Я рассказал, как... едва не заколол Пастернака. Это было, наверное, в конце 40-х, вскоре после войны. Из армии я вернулся в Театр Вахтангова, где играл не только Олега Кошевого, но и Ромео. Во время одного из спектаклей, фехтуя на сцене с Тибальдом, я так увлекся дуэлью, что не заметил, как кончик моей шпаги сломался и полетел в зал, вонзившись в кресло рядом с головой Пастернака, автора гениального перевода трагедии Шекспира. По окончании действа Борис Леонидович вместе с совсем еще юным Андреем Вознесенским, которому покровительствовал, зашел в мою гримерку, протянул обломок и, распевно произнося слова, сказал: «А ведь вы меня чуть не убили. Видите?» Вознесенский потом похитил эту железку, да так и не вернул, сколько я ни просил. Мы с Андреем дружили...

— А Высоцкий доставлял вам много забот, Юрий Петрович?

— Я знал, на что подписывался. До «Таганки» Володя пробовал работать в разных театрах, но нигде подолгу не задерживался, отовсюду вылетал. Меня пытались отговаривать — дескать, вешаешь ярмо на шею. Я отвечал: «Одним пьющим больше или меньше — это в России погоды не делает». Как мог, заставлял Высоцкого взяться за ум. По врачам возил, дважды убеждал зашиться... Но Володя научился пить водку по... капле: сегодня пять граммов нацедит, завтра десять, постепенно увеличивал дозу, пока не добирался до критической черты. Тяжко было наблюдать, как человек собственноручно губил себя! Высоцкий пришел на «Таганку» в 1964 году и почти сразу стал выходить на сцену. Сначала в маленьких ролях, потом в более серьезных. В труппе к нему относились по-разному, были такие, кто откровенно ненавидел, шипел за спиной. А что толку? Володя мог сыграть Гамлета, его завистники — нет.

И все же однажды он довел меня до точки. Оставался последний аргумент — увольнение. Я позвал Володю в кабинет и сказал: «Ведешь себя по-прежнему отвратительно, пьешь, хулиганишь, с бабами какими-то валандаешься, за ум браться не хочешь, а я тебе не нянька. Не понимаешь по-хорошему, значит, будет по-плохому. Уходи из театра!» Он буквально сполз на пол по стенке: «Как?» Отвечаю: «Да вот так! Стоишь у двери, выйди в нее и больше никогда не переступай порог. Не попадайся на глаза!» Ушел. Потом ловил меня на Новинском бульваре, где я тогда жил у Целиковской. Зимой караулил у дома, мерз на морозе. Я не пускал: «Нет, Володя. Ты продолжаешь безобразничать. Или надеялся, что мне не расскажут?» Потом дошли слухи, будто бы образумился, пить перестал. И я позвал Высоцкого обратно. Папа, Семен Владимирович, приходил в театр. Я сказал ему: «Сына надо лечить, товарищ полковник». А он отвечает: «С этим антисоветчиком не хочу иметь ничего общего». Ну я и предложил ему очистить помещение, выметаться из моего кабинета... И на поминках папаша «удачно» выступил. Взял слово и заявил: «Видимо, в Володе чего-то все же было, раз его сам Кобзон хвалил». Иосиф Давыдович сидел рядом, удовлетворенно кивал головой. Удивительно, как родители порой не чувствуют и не понимают собственных детей.

Через Петра Леонидовича Капицу я выпросил в Академии наук СССР метеорит, чтобы поставить его на могиле Володи. И Марина Влади, вдова, идею поддержала — дескать, неземной человек, посланец из космоса. Украсть метеорит никто не смог бы, для этого понадобилось бы пригнать пятитонный кран. Но папа с мамой выбрали памятник, который мне совсем не нравится.

— Спектакли Высоцкий никогда не срывал?

— Однажды вышел пьяным в постановке «Товарищ, верь...», в какой-то момент запутался в стропах и повис вниз головой на одном стремени. Хорошо, не свалился с высоты на сцену и башку себе не разбил! На гастролях во Франции в 1977 году случилась история. Сначала мы выступали в Париже, а потом переехали в Марсель. И вдруг Володя пропал из гостиницы. Ночь на дворе, а в номерах нет ни его, ни Ваньки Бортника. Я сразу понял, что приключилось, и в сопровождении местного поводыря отправился по портовым кабакам. До трех часов рыскал по шалманам, совсем уже отчаялся, но Бог помог. Вижу: из какого-то притона на темную улицу вываливаются две сильно шатающиеся фигуры и направляются в сторону нашего такси. Подходят ближе, и я узнаю Бортника. Тот хотя бы держится на ногах, а Володя совсем лыка не вяжет. Я страшно разозлился, наорал на Ваньку, который всегда был рад выпить за чужой счет. Высоцкий тоже чуть оклемался, смотрит на меня исподлобья. Говорю ему: «Иди сюда! Садись в машину». Сзади Бортник плетется. Снова на него цыкнул: «А ты куда? Брысь, сукин сын! Спаиваешь товарища!» Ванька растворился в темноте, а мы поехали в отель. Там Володе стало еще хуже. Вызвали врачей, чтобы те привели в чувство. Вечером ведь спектакль, «Гамлет», все билеты проданы. Местные лекари сделали промывание, поставили какие-то уколы, но не дали никаких гарантий, что Высоцкий сможет выйти на сцену. Слишком большая нагрузка на сердце.

На улице уже светало. Звоню в Париж Влади. Марина долго не брала трубку, потом все-таки ответила. Выслушала меня и заявила, что приехать не сможет, мол, день у нее полностью расписан — макияж, маникюр-педикюр... Я говорю: «Мадам, у вас и брак расписан. Вашему мужу плохо, вы должны быть рядом. Придется пожертвовать планами. Берите билет и летите в Марсель». Влади продолжала пререкаться: «Я не нянька взрослому мужику!» Напомнил, что русским женам приходится выступать в разных качествах: «Чтобы потом не жалеть, хорошенько подумайте над моими словами, мадам. Но времени у вас совсем немного».

Явилась не запылилась! Я безотрывно сидел у Володиной постели, боясь оставить его одного. Когда Марина зашла в комнату, Высоцкий проснулся. Влади тут же разрыдалась: «Ты же обещал, давал слово, но опять взялся за старое!» Я посмотрел на Владимира: тот лежал мрачнее тучи с плотно сжатыми губами. Потом холодно взглянул на жену и ледяным тоном произнес: «Уйди, чтобы не видел!» Марина бросилась к мужу: «Володя!» Он прорычал: «Не вздумай прикасаться! Иди отсюда!» Поняв, что обстановка накаляется, я вмешался: «Мадам, слезы придется прекратить. Давайте выйдем из номера, не будем раздражать больного». В коридоре объяснил ситуацию: врачи не разрешают Высоцкому играть, опасаясь, что на сцене тому станет дурно, а отмена спектакля — гарантированный скандал, шум в прессе, неизбежные разборки в Москве. Влади заговорила, что преступно заставлять работать человека, которому нездоровится. Я ответил, что с этой проблемой мы как-нибудь без ее помощи разберемся, и отправил мадам отдыхать. В соседний номер. А сам вернулся к Высоцкому. Врачи сделали еще один укол успокоительного, померили пульс, послушали сердце и сказали, что не рискуют брать на себя ответственность за состояние пациента, если тот все-таки надумает выйти на сцену. Нужна расписка, письменное подтверждение, что Володя принял решение самостоятельно.

— Замена была исключена даже теоретически?

— Абсолютно! Да и потом: зритель ведь шел на Высоцкого. Ради Владимира я и взялся за постановку, только он мог сыграть роль... Словом, в тот вечер в Марселе Володя написал, что отдает отчет в серьезности ситуации, осознает возможные последствия своего шага, но на сцену выйдет. Бумагу отдал французским врачам, которые поехали следом за Высоцким в театр.

— Вы давили на Владимира Семеновича?

— Никоим образом! Он сам прекрасно понимал, что всех подвел. Пока Володя приходил в себя, мы с артистами репетировали, что предпринять, если ему станет дурно во время спектакля. Договорились, что кто-то из находившихся на сцене произнесет условную фразу, которая послужит сигналом для дежуривших в кулисах: готовность номер один! После этого Высоцкий на мгновение скроется с глаз публики, а медики максимально быстро сделают укол. Иной возможности оказать помощь не будет, Гамлет на протяжении действа почти не покидает подмостки. Играл Володя в тот вечер... даже не знаю, какое слово подобрать, чтобы точнее сформулировать. Зрители чувствовали: происходит нечто особенное. В воздухе было разлито ощущение тревоги, но даже самые проницательные люди в зале вряд ли догадывались, что исполнитель главной роли находится на грани смерти, все висит на тоненькой ниточке, которая может оборваться в любую секунду. Высоцкий напоминал акробата, без страховки идущего по канату под куполом цирка. Экономил силы — ни единого лишнего движения или жеста. Его состояние передалось зрителям, те сидели наэлектризованные, затаив дыхание. Сил на поклоны у Володи уже не осталось. Он говорил мне потом, что боялся умереть. И я сам все видел. Не скажу, будто это был лучший Гамлет в исполнении Высоцкого, но спектакль наверняка оказался самым запоминающимся в его биографии. Я уже говорил, что не считаю Владимира Семеновича выдающимся артистом, но в каких-то ролях он действительно был неподражаем.

— В свое время вы называли любимым учеником Николая Губенко.

— Нет, всегда к нему плохо относился. Как к человеку. Хотя актерские способности признавал. Он был талантливый... сукин сын. Сразу сыграл Летчика в «Добром человеке из Сезуана», ставшем визитной карточкой нашего театра. Высоцкого на эту роль я ввел потом, когда Губенко, никого не предупредив, уехал в Одессу на съемки фильма «Последний жулик». Название, кстати, как перст судьбы. Я еще не знал губенковских повадок и искренне переживал, даже в милицию хотел обратиться с официальным заявлением, что человек пропал, надо искать... Губенко я заприметил во ВГИКе и взял к себе, чем, как мне потом рассказывали, спас от тюрьмы. Он натворил что-то такое, уголовное. Наверное, детдомовское воспитание даром не прошло. Жить ему негде было, и я попросил маму, чтобы она на время приютила Губенко в своей квартире на 3-й Фрунзенской, но та вскоре взвилась, стала умолять: «Юра, забери этого негодяя! Сил моих нет! То у него в комнате девки до утра орут, то без спроса берет из папиной библиотеки ценные книги и относит в букинистический магазин...» Я как услышал, сразу приехал. Говорю: «Что творишь? Тебя в дом пустили, а ты вместо благодарности воровством занялся?» Губенко невозмутимо ответил: «Подумаешь, велика потеря — несколько книжек продал! Мне деньги понадобились». Я не стал ничего объяснять, лишь указал на дверь: «Убирайся! Собирай манатки и вали!» О чем с таким человеком говорить?.. На «Таганку» Губенко вернулся после смерти Володи. Мы случайно встретились на улице. Он никуда с 3-й Фрунзенской и не уезжал, перебрался от нас к своей даме, к Жанне Болотовой.

— И после всего вы доверили Николаю Николаевичу главную роль в «Годунове»...

— Высоцкий хотел снимать фильм, я сказал ему: «Тебе не дадут. Поставлю спектакль, а ты сыграешь Бориса». К несчастью, Володя умер...

— Но вы же не станете отрицать, что Губенко сделал все для возвращения в 1989 году вам, Юрий Петрович, советского паспорта?

— Он мечтал стать министром культуры СССР, вот и полез ручаться за меня перед Горбачевым. А кто его просил? И Михал Сергеич, к слову, тот еще балабол. Мы не раз встречались. И когда он был при власти, и после отставки. Егор Яковлев, с которым я дружил, сводил нас вместе. Меня всегда раздражала горбачевская манера говорить много и ни о чем. Без конца бла-бла-бла... Увы, он оказался недалеким человеком. Провинциальный коммуняка! Ельцин с самого начала был мне симпатичнее. Борис Николаевич, спору нет, много дров наломал, но малодушным и трусливым его не назовешь. А Горбачев лишь речи произносить мастак. Особенно перед западной аудиторией. Потому и восьмидесятилетие в Лондоне праздновал, а не в Москве. И меня обратно в Россию он позвал ради собственного политического пиара. Дескать, вот: даже русские, уехавшие из СССР, поверили в перестройку и возвращаются. Губенко искусно подыграл Горбачеву. Новый советский паспорт взамен старого мне вручали в Кремле, устроив форменный балаган. Церемонию вел Анатолий Лукьянов, правая рука Михаила Сергеевича, член Верховного Совета СССР, который потом, в августе 91-го, переметнулся на сторону путчистов. Рядом со мной сидел Губенко и постоянно толкал ногой, давая понять, что веду себя недостаточно пафосно для столь торжественного мероприятия. Тычки быстро мне надоели, и я негромко сказал: «Ногу-то прибери». Потом Лукьянов говорит: «Юрий Петрович, вам надо написать заявление с просьбой вернуть паспорт». Я отвечаю: «Ничего писать не буду. Когда лишали гражданства, моего мнения не спрашивали, взяли и отняли, а теперь, значит, просить о чем-то? С какой стати?» Губенко опять принялся пихаться. Ответил ему, уже не понижая голос: «Да отстань ты! Отсядь в сторонку!» А Лукьянов продолжил торг: «Бумага нужна лишь для проформы». Я повторил: «С просьбой обращаться не стану, но могу написать, что возвращение русского паспорта воспринимаю как извинение за причиненные унижения». На том и порешили. Правда, я рано расслабился, нужно было взять копию заявления. Постеснялся. Все-таки Кремль, а я вроде бы недоверие выказываю... Из-за этого Катя, гордая венгерка, потом со мной разговаривать не хотела. У нее ведь нет российского гражданства, Каталин отказалась его принять и каждые три месяца начиная с 1997 года вынуждена была покидать страну. Зачем? Чтобы пересечь государственную границу и не иметь проблем с миграционной службой России. Потом ей в порядке исключения дали годовую мультивизу...

Так что история под кодовым названием «Возвращение опального Любимова на Родину» с самого начала была умелой и ловкой спекуляцией, провернутой Губенко с благословения Горбачева. Да, наивные и простодушные актеры писали коллективные письма, просили, чтобы мне позволили вернуться. Но такие решения принимались лишь в ЦК КПСС. Представителей труппы из числа коммунистов вызвали на Старую площадь и дали понять: возможен приезд Любимова. Те честно попытались заступиться за Эфроса, мол, а как же он? На что получили исчерпывающий ответ: не ваше дело. Я в тот момент находился в Вашингтоне, репетировал спектакль, и туда мне позвонили радостные артисты, собравшиеся среди ночи на квартире у Тани Жуковой: «Юрий Петрович, приезжайте! Мы вас ждем!» Потом пришла фототелеграмма, под которой подписался весь коллектив, включая Эфроса. Тот подтвердил, что готов отдать театр в руки его создателя, то есть мне. К слову, иностранные журналисты как-то попросили Анатолия Васильевича назвать лучших российских театральных режиссеров. Он подумал и сказал: «Любимов». Последовал новый вопрос: «А еще?» На этот раз ответ последовал без паузы: «Но вы же спрашивали о лучших...»

И все же зря Анатолий в 84-м принял «Таганку», не стоило ему соглашаться. Мы ведь были приятелями, по моему приглашению он поставил «Вишневый сад», а сам звал меня играть Мольера. Когда Эфроса выгнали из театра Ленинского комсомола, я собрал у Юрия Завадского московскую режиссуру и предложил в знак протеста сообща подать в отставку. Тогда к нам прислушались бы и мы защитили бы коллегу. Анатолий это знал. Ему дали Театр на Малой Бронной, где он долго и успешно работал, но после того как меня выперли из страны, не устоял и пришел на мое место. Оно оказалось для Эфроса проклятым. Он понял, что совершил ошибку, да поздно. Так и умер, бедный...

— Полагаете, Эфрос чувствовал вину?

— Уверен. Анатолий был человеком умным и одаренным. К нему приезжала Алла Демидова, убеждала не ходить на «Таганку», не портить биографию. Не послушал, а потом сам говорил: «Из всей труппы меня признал один человек — Зина Славина. Да и та сумасшедшая...»

После кончины Эфроса труппа попросила назначить главрежем Губенко, хотя вопрос о моем возвращении в Москву был почти решен. Я сразу сказал: «Дураки, что вы наделали?» Артисты хотели видеть руководителем своего, а не чужого. Вот и получили... Впервые после долгого перерыва мы встретились в Мадриде, куда театр привез «Мать» Горького. Я специально прилетел в столицу Испании из Израиля, но то, с чем столкнулся, повергло меня в шок. Происходившее назвал «Мадрид, твою мать»... Большинство актеров растеряли форму, спектакль разваливался на куски, в довершение ко всему Бортник с Золотухиным — теперь уже с ним! — напились до безобразного состояния. Поставил обоих под ледяной душ, приводил в чувство нашатырем, пока не протрезвели... О какой игре могла идти речь? Перетряс состав, вернул старых исполнителей, чем сразу нажил смертельных врагов...

И все же, получив десятидневную гостевую визу, я приехал в Москву, но не успел переступить порог нового здания на Таганке, как за моей спиной возник Губенко, во всеуслышание заявивший сопровождавшему меня журналисту Минкину: «А вы куда? Любимов здесь не хозяин». Пауза повисла минуты на три. Надо было развернуться и в ту же секунду уехать. Навсегда. Иногда жалею, что не сделал этого...

— Вы простили ушедших в 93-м году с Губенко?

— Я не барин, артисты — не холопы. Силой никого не удерживал. Вопрос в другом: расставаться тоже ведь можно по-разному. Филатов долго метался, даже со слезами на глазах, хотя характер у него был не сахар. Леня пытался помирить конфликтующие стороны, не понимая, что это невозможно. Губенко отнял здание, которое строилось не для него, по сути, силой захватил. Потом начал проводить там коммунистические шабаши, какие-то съезды и конференции, сейчас сдает зал под антрепризные спектакли. Московские власти все это видели, значит, их устраивало подобное положение вещей.

На сцене нельзя валять дурака, там надо вкалывать. Каждый день! Я иногда сам выходил в массовках. В тех же «Десяти днях»: наброшу на плечи шинельку, нахлобучу на голову папаху и бегаю вместе с артистами, чтобы изнутри почувствовать дыхание спектакля. И фонариком своим фронтовым светил из зала: зеленый огонек — все хорошо, красный — готовьтесь к дополнительной репетиции. А как иначе? Театр — жесткая конструкция, чуть дашь слабину, все пойдет вразнос. Теперь бунтари, жаждавшие свободы от Любимова, поставили над собой Золотухина. Конечно, с ним полегче, чем со мной. Валерий Сергеевич был талантливым человеком, актером хорошим, а стал халтурщиком первостатейным. Книжки лживые пишет, сам торгует ими перед спектаклями и в антрактах, распространяя вранье не только об ушедших, но и о живых. Литературная шпана! Я как-то спросил его: «Не боишься, что оболганные люди соберутся вместе и набьют тебе морду?» А ему что слону дробина. Зато, говорит, это пользуется спросом и хорошо продается. Алтайский мужичок... Сейчас вот заявил, что за три года заменит весь репертуар, который я нарабатывал десятилетиями. Чистой воды хлестаковщина! Угробить театр можно быстро, поднять его снова вряд ли получится. Останутся лишь воспоминания да автографы на стенах моего кабинета. Теперь уже бывшего...

— Есть там надписи, которые вы предпочли бы стереть, замазать?

— Это пытались сделать без меня. С перепугу. Но краска оказалась жидковата, потом ее отмыли, когда одумались. Правда, кое-что восстановить все же не удалось. И бог с ним. Лично я ни один росчерк не тронул. Там и Лужков, и прочие господа-товарищи, оказавшиеся нынче в опале. Есть и те, кто в фаворе. Начиная с Путина. Но гоняться за политической конъюнктурой — дело малопочтенное. Я ведь видел, как на приеме в Кремле мои коллеги вились вокруг Владимира Владимировича. И Михалков, и сынок Райкина, и другие... Каждый со своей просьбой. Я не стал толкаться, в театр звать, просить о чем-нибудь, хотя к тому моменту мы уже были знакомы. Первый раз встретились на торжественном вечере, кажется, в Доме союзов. В зале меня заметила жена Бориса Ельцина и пригласила сесть рядом. И вот когда уже свет погас, чья-то рука легла на мое плечо, а голос с металлическим отливом шепнул на ухо: «Придется пересесть, место занято». Смотрю: надо мной склонился серьезного вида мужчина с наушником в ухе. Секьюрити, словом. Думаю: ладно, подвинусь. Через минуту в освободившееся кресло сел Путин. Наина Иосифовна как бы в шутку, но громко сказала: «Опять из-за вас, Владимир Владимирович, хорошего человека убрали». Сидевшие вокруг, включая Путина, рассмеялись. Президент извинился передо мной за подчиненных и указал на место рядом. Когда действо закончилось, Владимир Владимирович предложил подвезти домой. Я поблагодарил и отказался. Такой вот эпизод. Потом Путин награждал меня орденом, как-то мы даже поговорили накоротке. А через некоторое время позвонила официальная дама, чье имя не запомнил, и спросила, не буду ли возражать против того, чтобы позавтракать с президентом? Какие у меня могли быть причины для отказа? «Тогда с вами сейчас поговорит Владимир Владимирович». Путин подтвердил приглашение. Я задал вопрос: «Можно приехать с женой?» В ответ услышал: «Пожалуйста, как будет угодно». За нами с Катей прислали машину с сопровождающей. Доехали до ресторана «Царская охота» на Рублевке, выпили по чашке кофе с молоком и продолжили путь. Для меня до сих пор загадка, кому и зачем понадобилась та остановка. Может, раньше назначенного времени пожаловали? Пожалуй. Но это еще не конец истории. Прямо в лесу нас пересадили в другую машину. Не первой свежести черная «Волга»-такси покатила обратно в сторону Москвы, а мы сели в BMW последней модели и лишь после этого попали на территорию резиденции.

— Конспирация!

— Как положено у разведчиков! Долго кружили по лесным аллеям, словно следы заметали. Подъехали к месту минута в минуту. Тут же появился Путин, сбежал по лестнице, поприветствовал: «Рад вас видеть». Аудиенция продолжалась часа полтора, мы неспешно позавтракали, даже винца выпили. Я сначала торопился, все-таки утро, у человека впереди рабочий день, наверняка много важных дел, но Владимир Владимирович дал понять, что не спешит, можно говорить спокойно. Я рассказал о системе образования и воспитания одаренных детей, существовавшей в царской России. Императорские театры отбирали семилеток, у которых чувствовались задатки к творчеству, и учили по особой программе — балету, игре на музыкальных инструментах, нотной грамоте. В четырнадцать лет проходила специализация: тем, кому Бог дал голос, дорога в оперу, кто прекрасно танцует, пусть и дальше совершенствуется в балете, оставшихся отправляли в драму... Путин внимательно выслушал: «Считаете, и нам подобным образом следует поступать?» Я ответил: «Лучше так, чем никак». Сегодня выпускников театральных вузов приходится переучивать: дикции нет, голос не разработан, по сцене двигаться не умеют...

Владимир Владимирович поинтересовался моим мнением о министре культуры. Я сказал, что на своем веку повидал всяких типов, но Авдеев производит приятное впечатление. Умный, образованный, сразу видно, что дипломат. Правда, Путину говорить не стал, но подумал: не удивлюсь, если Авдеев захочет сбежать из министерства. Это желание светится в глазах у человека, ему там явно неуютно. Как спасать культуру, если государство денег не дает?

Строили вертикаль власти, а получили бумажную империю. Хорошо, если не карточный домик, который развалится при первом дуновении ветра. Работать в театре мне было некогда, только тем и занимался, что сочинял какие-то отчеты, писал справки, подавал заявки... Круговорот бумаг в природе! Я тут с депутатами Госдумы встречался, пытался объяснить, что надо помочь репертуарным театрам, если не хотим, чтобы те погибли. А мне отвечают: для принятия закона надо внести и утвердить 127 поправок. Я и говорю: тогда не утруждайте себя понапрасну. Чтобы все согласовать, вам лет десять понадобится, не меньше. За это время не только я, но и все театры загнутся, хлопотать будет не о ком. Жириновский первым ко мне бросился. Руку стал трясти. А перед тем он приезжал в театр на «Братьев Карамазовых». Я нарочно ушел, не остался на спектакль. Что вы думаете? Вольфович в антракте забрался на сцену и речь толкнул. Ораторствовал, пока не подбежала старушенция из преданных поклонниц «Таганки» и не стала бить рукой по планшету сцены: «Прочь отсюда, самозванец! Тебе слова не давали!» Жириновский вышел из зала, где его уже поджидали телекамеры. Там он с гордостью заявил, что у России три врага — Достоевский, Солженицын и Любимов...

Такие наступили времена. Зато теперь сплошные тендеры! Чтобы фасад здания покрасить, надо конкурс провести. Приехали победители с кисточками, бац-бац — готово! Первый дождь прошел, и вся краска на тротуаре. Люди думают лишь о том, как бы сжульничать, «освоить» бюджет, грамотно распилив его. Я вот с интересом слежу за Навальным. Далеко ли зайдет этот борец с казнокрадами? Точнее, куда его пустят? Дай Бог парню сил... И меня ведь всю жизнь пытались пропустить через коммунистическую мясорубку, но фарш не получился!

Посмотрите на список убиенных, уничтоженных и растоптанных талантов: думаю, ни в одной стране мира нет столь же скорбного ряда, как у нас. Нигде так не издевались над отечественной культурой, как в России. И не только власть тому виной, коллеги тоже руку приложили. Таирова артисты до сумасшествия довели, несчастный ходил по городу, искал афиши со спектаклями Камерного театра... И на Станиславского его ученички, включая Леонидова и Судакова, строчили доносы. Мол, готовы взять руководство театром на себя, повести в нужном направлении. Если бы Сталин не вмешался, сожрали бы учителя с потрохами. Десятилетия прошли, но ничего не изменилось. Мне такой финал не нужен. Зачем я, старый человек, буду терпеть унижения? Ради чего? От кого?! От собственных воспитанников, которых вырастил и выучил, или от какого-то чиновника Худякова? Да видел я их в гробу! В белых тапочках! Как говорится, увольте. Поэтому и написал заявление по собственному желанию, уволился...

— Если актеры — сукины дети, то вы им кем приходились, Юрий Петрович?

— Ну что же я стану себе ярлыки клеить?.. Наверное, Карабасом-Барабасом. Так всем выгоднее считать. Удобнее. Со мной ученица судилась за то, что сделал ей замечание, указав, как играть. И выиграла процесс. Ну не глупость ли? Спросите любого из моих коллег: режиссер — должность беспощадная. Приходится быть жестким, по-другому нельзя. Артисты порой как клопы в диване: попьют чужую кровь, забьются по щелям и сидят тихонько. Моя задача — выковырять их оттуда, не имею права поступать иначе. Если бы только жалел всех да вытирал сопли, не было бы «Таганки». А теперь, боюсь, уже и не будет. По крайней мере той, прежней. Страница перевернута... Много лет назад я издал книгу мемуаров «Записки старого трепача», которая начиналась с адресованных маленькому тогда сыну дневниковых заметок. Не думал, что доживу до возраста, когда Петр станет взрослым. Сейчас в Италии решил добавить несколько глав, посвященных последним событиям в моей жизни. Поскольку вокруг было много вранья, хочу сам высказаться, поставив точку в этой истории.

— Но вы же вернетесь, Юрий Петрович?

— На «Таганку» — нет, в Москву — да. В конце июля отправил телеграмму Путину, в которой вкратце изложил суть происшедшего и почему вынужден был подать в отставку. Уже в Италии получил письмо от Авдеева. Министра и гражданина, как он сам выразился. Александр Алексеевич передал предложение гендиректора Большого театра Анатолия Иксанова поставить оперу на исторической сцене. И Олег Табаков вроде бы ждет меня в МХТ. Я говорил потом с Авдеевым по телефону и проинформировал, что 2 октября прилечу в Москву. Мы условились встретиться и детально обсудить проекты с участием руководителей обоих театров. Посмотрим, что из этого получится, станут ли слова делом...

Санто-Стефано-ди-Сеззанио — Москва

Андрей Ванденко

Россия > СМИ, ИТ > itogi.ru, 26 сентября 2011 > № 407805 Юрий Любимов


Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > itogi.ru, 19 сентября 2011 > № 404167 Юрий Любимов

Узник Таганки

Юрий Любимов — о том, кем проще быть в годы сталинских репрессий: сыном богатого купца или внуком лишенца, про то, как чуть было не замерз на похоронах Ленина и как аплодировал Станиславскому, откуда у него четыре паспорта и что ему посоветовал главный чекист страны Юрий Андропов, а также о том, как просто в нашей стране стать врагом народа

Этот разговор начинался в кабинете художественного руководителя Театра на Таганке и продолжился в тех же декорациях спустя несколько месяцев. За это время к должности худрука добавилась приставка «экс», Юрий Любимов доживал в занятом более сорока лет назад кресле последние дни. Завершалась наша беседа в Италии, куда после отставки уехал из России мэтр, так и не ставший пророком в своем отечестве…

— Артисты всегда сукины дети, Юрий Петрович?

— К сожалению! В любые времена это было. Ничего нового. Профессия такая. Хуже, чем торговать собою. Проститутки хотя бы тело продают, а эти — душу. Хотят, чтобы их чаще и плотнее использовали.

— Но ведь и вы актерскому ремеслу предавались не одно десятилетие.

— Дураком был, не спорю. Потом поумнел... Помню, как приревновал Рубен Симонов, мой шеф по Театру Вахтангова, узнав, что я хожу на семинар к Михаилу Кедрову, любимому ученику Станиславского. Рубен Николаевич сказал: «Юра, зачем вам это? Если уж так интересуетесь, могу вкратце изложить теорию Константина Сергеевича». Но я продолжал посещать лекции, почти два года слушал их, поскольку хотел получать информацию из первых рук. Надо отдать должное Симонову, человеком он был незлопамятным, обиду долго не держал. Когда я уже работал на «Таганке», Рубен Николаевич во главе худсовета Министерства культуры приезжал принимать наш новый спектакль. Высказался миролюбиво, не требовал непременно запретить постановку, как частенько случалось с другими проверяющими, но и особого восторга не выразил: «Это, конечно, не генеральная дорога нашего великого искусства…» Я не удержался, ответил: «Тут вы правы, Рубен Николаевич, на большой дороге я не работаю». Норовом я пошел в деда, ярославского мужика. Тот был старовером, славился твердостью взглядов и несгибаемостью принципов. Односельчане ему доверяли, выбирали старостой местной церкви. Впрочем, в 20-е годы теперь уже прошлого века это не помогло. В дедовский дом, самый богатый и добротный в деревне, вломились комсомольцы. Старик потянулся за коромыслом, решив, что во двор забралось хулиганье, которое надо гнать прочь. Одного оприходовал по хребту, второго, потом молодая жлобня навалилась скопом, скрутила деда… Оказалось, да, хулиганье, но идейное. Комсомольцам срочно понадобилось место для проведения собраний и прочих большевистских шабашей. Была изба, а стал Ленинский уголок. По такому случаю 86-летнего деда вместе с бабкой бросили в снег. Даже личные вещи взять не позволили. На нервной почве у деда случился инсульт. Так и помер бы под забором, словно последняя собака, но земляки не дали, не все среди них были комсомольцами... Нашлись добрые люди, посадили стариков в идущий из Ярославля в Москву поезд. На вокзале бабку и полупарализованного деда встречал я. Сколько мне стукнуло в ту пору? Лет девять, наверное. Нанял извозчика, побросал в пролетку жалкие котомки, оставшиеся от копившегося десятилетиями имущества, и мы поехали. Везти деда в городскую квартиру было нельзя, папа прятал его на даче в Малаховке. Там он и умер года через полтора…

— То, что деда раскулачили, на вашей жизни отразилось?

— Конечно! Мой отец превратился в сына лишенца, а я, соответственно, во внука. Это стало позорным клеймом, темным пятном на биографии. Хотя папа, к примеру, куда более серьезным проступком считал мою попытку поучаствовать в похоронах Ленина. Сам я ни за что не пошел бы, но старший брат Давид позвал. Разве ослушаешься? Холод стоял лютый, мы грелись у костров, которые пролетариат разводил у Дома союзов, но стужа все равно пробирала до костей, я быстро приморозил нос и щеки, мы вернулись домой, где папа всыпал Давиду по первое число за то, что он потащил мальца за собой. Брат попробовал огрызнуться, сказав отцу: «Вы — отсталый тип!» — и схлопотал еще одну оплеуху.

Да, мы с Давидом обращались к родителям на вы. Так было заведено в нашей семье. Говорю же: староверы, суровые нравы и традиции. Хотя брата били в школе как еврейского сынка, больно имя характерное. Отец хотел назвать первенца Захаром в честь деда, а мама уперлась: нет, только Александром, как величали ее папеньку. Каждый стоял на своем, не желая уступать. Что делать? В таких ситуациях принято обращаться за помощью к священнику. Тот рассудил по справедливости, дав новорожденному при крещении имя, которое носил сам, — Давид.

Жили мы в Земледельческом переулке на Плющихе. Занимали третий, верхний этаж особняка. Пять комнат, ванная, большая кухня… На расположенной по соседству Смоленской-Сенной площади, где сейчас стоит МИД, по утрам шла бойкая торговля овсом и сеном, по вечерам зажигали газовые фонари. Я с детства хотел стать артистом, а вынужден был, как член семьи лишенца, учиться в ФЗУ — фабрично-заводском училище. Папа, узнав о моем тайном желании, пришел в ужас, посчитал, что сам во всем виноват, поскольку любил театр и регулярно брал меня с собой. При этом нередко мы проходили на спектакли без билетов. Папа имел столь аристократический вид, что контролеры не решались остановить его. Двухметрового роста, в роскошном пальто и с золотым пенсне на носу он, не сбавляя шаг, небрежно кивал в мою сторону: «Это со мной». И нас пропускали… На сцене МХАТа я видел Станиславского. Даже мизансцены с его участием помню. Понимаю, звучит невероятно, но я потом и с Мейерхольдом разговаривал! Всеволод Эмильевич давал мне профессиональные советы.

— Значит, с младых ногтей вдохновлялись, глядя на великих?

— Ну да. Только вот папа сомневался в моих артистических способностях и решил проверить их на корифее Художественного театра Александре Вишневском, с которым водил знакомство. Привел домой к Александру Леонидовичу и оставил с ним наедине, вышел в другую комнату. Вишневский снисходительно посмотрел на меня: «Ну, почитай, мальчик». Я принялся старательно декламировать стих из школьной программы — «Воздушный корабль» Лермонтова. Ни секунды не сомневался в сногсшибательном успехе, поскольку успел отрепетировать выступление дома перед зеркалом, нарядившись в папин плащ и водрузив на голову его же шляпу на манер наполеоновской треуголки. Читал и обливался слезами:

Зовет он любезного сына,

Опору в прекрасной судьбе;

Ему обещает полмира,

А Францию только себе.

Я произнес последнюю фразу и замер в ожидании восторженной оценки мэтра. Не удивился, если бы тот украдкой смахнул скупую мужскую слезу и стал пророчить мне будущее великого артиста. Увы, потуги юного чтеца не произвели на Вишневского ровным счетом никакого впечатления. Он только поморщился и проговорил: «Мальчик, ты слишком громко кричишь и много машешь руками. Мы ведь в комнате вдвоем, и я не глухой. Попробуй еще раз». Мой апломб моментально поубавился, теперь я читал почти шепотом. Потом в комнату вернулся папа. Александр Леонидович задумчиво взглянул на него и произнес: «Что вам сказать, Петр Захарович? Ребенок толковый. Я попросил не орать в полный голос и не размахивать перед моим носом лапами, и он послушался. Значит, надежда есть».

Когда мы вышли из дома, папа вынес приговор: «Судя по всему, талантом лицедея Бог тебя не одарил, а смекалка и монтеру пригодится. Пока учись, а там, глядишь, советская власть развалится, будешь помогать мне в торговле». Подобно многим, папа ошибочно полагал, что большевики — это ненадолго, слишком уж нелепо и пошло начинали они путь в истории.

— Петр Захарович принадлежал к какому сословию?

— До революции был богатым и успешным купцом, имел магазин в Охотном Ряду. После Октября 17-го все потерял, но в нэп опять поднялся. Потом, правда, папу повторно раздели до нитки, несколько раз вызывали на допросы, били, требуя показать, где прячет золото и другие ценности. Отец долго упирался, тогда его посадили в камеру на полгода. Домой он пришел, держась руками за стенку, качаясь от слабости из стороны в сторону. К тому моменту наша большая квартира ужалась до размеров двух комнат, в остальные подселили соседей. Я запомнил столяра-пьяницу и четырех сестер-курсисток — Песю, Сару, Миру и Фаню, которые расположились в бывшем папином кабинете. У нас с братом была собачка Дезик, помесь овчарки с дворнягой, умное и совершенно безобидное существо. И вот однажды приходим домой, а Дезика нет. Начали искать — никаких следов, пропал пес! А потом сестры и говорят, что отдали нашего любимца на живодерню. Дескать, надоел он, постоянно лает, кому-то написал в галошу. Мы с Давидом объехали все московские душегубки, где из собак варили мыло, но Дезика не нашли. Грешен, я страшно разозлился, вернулся домой и гвоздями прибил галоши к полу. Все до одной. И Песи, и Сары, и Миры, и Фани! Сестры увидели, заголосили, пожаловались в домоуправление, мол, хозяйский сынок — антисемит, хотя я и слова-то такого не знал. Мама пыталась погасить конфликт, по профессии она была учительницей и умела договариваться с разными людьми.

А потом ее арестовали. Забрали и тетю. Мы с братом и с младшей сестрой Наташей остались втроем, поскольку папу к тому моменту еще не выпустили на волю. Два пацана и пятилетняя девчонка, живущие без родителей. Нас могли забрать в приют, растащить по детдомам, к счастью, этого не случилось. Через пару недель я повез маме передачу в Рыбинск, куда ее отправили, так сказать, по месту рождения. Положил в заплечную котомку ломоть сала, сухари, кусок сахара, на Ярославском вокзале сел в поезд… Добрался до тюрьмы затемно. Ворота были наглухо закрыты, но меня это не остановило, я принялся колотить по ним ногами. Долго не открывали, тогда стал бросать булыжники. Наконец появился недовольный караульный с винтовкой, спросил: «Чего надо? Завтра приходи». Я ответил: «Нет, веди к начальнику сейчас». Несколько минут мы препирались, потом часовой все же пустил внутрь. Главный чекист поразился моему упорству и наглости, обозвал щенком, но посылку принял и даже маму на свидание позвал. Та, как увидела меня, сразу зарыдала. Я сказал: «Не смей плакать при них!» Упрямым был с детства. Впрочем, характер не зависит от возраста и количества прожитых лет…

Маму продержали недолго, она сказала чекистам, где папа припрятал оставшееся с лучших времен, ее и выпустили. Потом вернулся отец. С порога спросил: «Все отдала, что тебе дарил?» Мама ответила: «А как иначе, Петр? Дети…» Тогда папа бросил: «Дура!» Но мама ведь спасала семью…

Отец не нашел себя в новой жизни, по существу, нищенствовал, перебивался случайными заработками. А вот Давид сумел сделать карьеру при советской власти, министр культуры Демичев знал его по совместной работе в московском горкоме партии и даже ставил в пример: «В кого вы такой злой, Юрий Петрович? Все какие-то изъяны ищете, недостатки. Вот брат у вас замечательный». Давид учился в Строгановке, потом пошел на производство, возглавил бригаду коммунистического труда, со временем стал большим начальником. Точную должность не назову, но заведовал крупными полиграфическими проектами в СССР, на этот пост его назначил лично глава советского правительства Косыгин.

На фоне брата я казался выродком, с детства шел не в ногу, не состоял ни в пионерии, ни в комсомоле. Правда, после войны поддался на уговоры и вступил в КПСС, но в 1984 году парторганизация «Таганки» успешно исключила меня из рядов строителей коммунизма. Почти единогласно. Лишь рабочий сцены отказался голосовать, сказав, что у него претензий к Любимову нет. С тех пор ни одной членской книжечкой я не обзавелся и прекрасно себя чувствую. Зато паспортов у меня — сразу четыре.

— Какие же?

— Российский, венгерский, итальянский и израильский. Могло быть больше. Предлагали оформить и британский, если обращусь в Форин оффис с официальной просьбой о политическом убежище. Я отказался, заявив, что советского гражданства меня лишил, не приходя в сознание, генсек Черненко, прятаться же от него в Лондоне ниже моего человеческого достоинства.

Кстати, краснокожую паспортину я тоже не сдал, хотя из посольства СССР в Италии мне звонили, требуя вернуть документ. Мол, он вам больше не понадобится. В ответ я рассмеялся: «И не подумаю возвращать. Однажды советская власть рухнет, о чем мечтал мой отец, и тогда продам раритет в какой-нибудь музей». Услышав подобную крамолу, на другом конце провода швырнули трубку на рычаг…

Неправда, будто я рвался на Запад, мечтал там остаться. Зачем, если у меня и так было много работы за рубежом? Директор парижской «Гранд-опера» предлагал контракт, по которому я, выпустив один спектакль, мог бы потом год не думать о заработках. Но для этого пришлось бы эмигрировать из России, что в мои планы не входило. Первыми же меня позвали ставить оперу итальянцы. Секретарь тамошней компартии Берлингуэр лично обратился к Брежневу с просьбой отпустить Любимова. Леонид Ильич пытался отговаривать: «Энрико, зачем тебе этот антисоветчик? Он не годится, мы дадим другого режиссера, хорошего, правильного». Но итальянец настоял: нет, только Любимов! Так все начиналось, а потом пошло-поехало. В какой-то момент стал именовать себя «оперуполномоченным СССР», специалистом по постановке опер на зарубежных сценах. Гонорар за работу мне платили очень приличный, но львиную долю его, как тогда полагалось, я сдавал в посольство. Скажем, получив в Германии за «Пиковую даму» 120 тысяч дойчемарок, тут же отнес их в дипмиссию СССР. В Милане приключился курьезный эпизод. Я ставил оперу в «Ла Скала», работа продвигалась трудно, к премьере навалилась усталость, я пошел в кассу за деньгами, присел на минутку в кресло и… задремал. Проснулся от толчков в плечо. Открываю глаза, стоит гонец из посольства: «Товарищ Любимов, ждем вас». Оказывается, они пасли меня у служебного подъезда, а потом пошли искать по театру. Чистой воды анекдот!

На эту тему точно высказался Константин Рокоссовский, которого я увидел однажды в Варшаве в форме маршала Войска Польского. Мы выпили по рюмке коньяка, я осмелел и спросил: «Разве вы поляк, Константин Константинович?» Рокоссовский задумчиво посмотрел на меня и ответил: «Дорогой мой, Родина прикажет — негром станешь». Вот и я честно выполнял гражданский долг, неся заработанное в казну. Как мог, укреплял финансовое положение державы. Зато когда разразился скандал с лишением гражданства, из Кремля пообещали насильно вернуть Любимова и судить по всей строгости закона. То были не пустые угрозы. Я летел из Лондона в Болонью, и в аэропорту Хитроу двое плечистых ребят начали теснить меня, едва не впихнув в самолет «Аэрофлота» вместо Alitalia. Зажали с разных сторон, взяли под локотки и повели, куда им надо. Хорошо, британские джеймсы бонды вовремя подоспели и отсекли майоров прониных из КГБ. Потом в Италии каждый мой шаг караулили четыре автоматчика. Стояли по углам сцены, пока шли репетиции. Даже из отеля в театр и обратно я ездил на военной машине под конвоем! На Западе всерьез опасались, что чекисты попробуют меня выкрасть. Поэтому я и не разрешал Каталин съездить к матери в Будапешт. Вдруг венгерские власти по приказу Москвы задержат жену или сына в качестве заложников? С них сталось бы!

Хотя Андропов поначалу относился ко мне терпимо, даже с некоторой симпатией. Я ведь не взял его сына и дочь в театр. Спустя какое-то время мы встретились в ЦК, Юрий Владимирович обнял меня и поблагодарил, чем поверг в изумление: «За что?!» Андропов ответил: «Вы не приняли в труппу моих детей, прознав, что я против». Как и положено профессиональному чекисту, председатель КГБ мысли не допускал, будто я могу быть не в курсе. «Почему же столько времени на них потратили? Более часа!» Я объяснил, что лично провожу собеседования с желающими попасть в труппу Таганки, растолковываю каждому соискателю, каковы его перспективы на актерской тропе. У андроповских детей особых талантов мне заметить не удалось. Сын Юрия Владимировича потом работал, если не ошибаюсь, в МИДе у Шеварднадзе, дочка мило играла на фортепиано, окончила театральное училище, стала музыкальным критиком. Андропов же в итоге сменил милость на гнев, поверив доносу, состряпанному моими врагами. Я хотел поставить на «Таганке» «Бориса Годунова», и кто-то напел новому генсеку, будто намекаю на приход того к власти…

— Обиделся партайгеноссе?

— Затаил. Дескать, Любимов сравнил его с самозванцем, захватившим трон. Хотя я и не думал крутить фиги в кармане. Спектакль мы начали репетировать еще при жизни Брежнева, кто же мог предвидеть, что Леонид Ильич вскоре помрет и на его место назначат Юрия Владимировича? Впрочем, конфликт зрел и до «Годунова». Когда умер Высоцкий, я звонил Андропову и предупреждал, что случится новая Ходынка, если милиция вздумает не пускать людей, собиравшихся проститься с Володей. Ведь Гришин, первый секретарь МГК КПСС, поначалу планировал провернуть все по-быстрому, втихаря. Я не выдержал и заявил: «Вы человека травили, а хоронить его будут друзья. Если не помогаете, хотя бы не мешайте». Андропов внимательно выслушал меня и ответил: «Не преувеличивайте, Юрий Петрович. Ничего страшного не произойдет. Говорю это вам пока как товарищ». Тем не менее театр заранее оцепили, вокруг выставили ограждение, чтобы не устраивать столпотворения. Мы организовали свое живое кольцо из Володиных поклонников. Люди стояли на дикой жаре с цветами в руках и терпеливо ждали, когда мимо повезут гроб. Очередь растянулась чуть ли не от Кремля. Но чекисты обманули всех, катафалк поехал не к набережной, а юркнул в тоннель на Садовое кольцо. Потом какие-то молодчики стали срывать портрет Володи в фойе театра, по улице пустили поливальные машины, сметавшие цветы с асфальта. Тогда народ и начал скандировать: «Фа-ши-сты! Фа-ши-сты!» Я, как услышал, сразу понял: даром это не пройдет. Андропову доложили об инциденте. С того момента мои проблемы лишь усугублялись, фактически мне не давали работать…

Нет, приличные люди попадались и в КГБ. Я долго дружил с начальником ключевого управления Лубянки, не подозревая о должности, которую тот занимает. Когда правда случайно всплыла, моему изумлению не было предела! Этот человек потом помогал спасать писателя Максимова. Владимира Емельяновича преследовали, без конца слали какие-то повестки, хотели упрятать в психушку. Несколько дней Максимов прятался у меня в кабинете. Если бы его пришли арестовывать в театр, я поднял бы скандал на весь мир. Чекистам хватило ума не ввязываться в историю, тот самый мой знакомый внял уговорам и прочел книгу «Семь дней творения», после чего понял, что Максимов угрозы советскому режиму не представляет. КГБ отпустил Максимова во Францию, где тот издавал журнал «Континент».

Однажды, к слову, и меня пытались вербовать. Еще в 60-е годы. Некий тип заявился без приглашения домой, показал удостоверение полковника, принялся грубо шантажировать и запугивать, повез на какую-то конспиративную квартиру, где положил на стол пистолет и потребовал, чтобы я каждые две недели писал рапорты, рассказывая о контактах с теми, на кого укажут. Улучив момент, я отбросил пистолет в угол комнаты, выскочил в дверь, запер ее снаружи, а ключ швырнул в лестничный пролет. Все, больше подобных предложений не поступало. Видимо, опозорившийся полковник постарался, чтобы его прокол не выплыл наружу, и вычеркнул Любимова из списка потенциальных агентов…

В переговорах с властью мне помогал академик Капица. Мы познакомились, когда Петр Леонидович пришел на премьеру «Доброго человека из Сезуана». Он спросил: «А кто тот мужчина, который светит фонариком?» Ему ответили: «Режиссер спектакля». Капица сказал: «Надо бы пригласить его в гости». Мы быстро подружились, я получил право пользоваться стоявшими в лаборатории и на даче академика телефонами правительственной связи. На Николиной Горе мне выделили комнатку на втором этаже, где я периодически жил. Анна Алексеевна, мудрая жена Петра Леонидовича, как-то не выдержала и возмутилась: «Почему Любимову можно звонить по вертушке, а нашим детям — нет?» Капица ответил: «Юрий Петрович просит в крайних случаях. Раз пришел, значит, надо». Я учился у этого гения внутренней свободе. Был случай: на даче Капица подвел меня к огромному платяному шкафу, распахнул створки и показал на ряды профессорских мантий, которые ему вручали в различных университетах мира. Потом сказал: «Поставите спектакль об ученых, отдам весь гардероб в качестве реквизита. Зачем ему тут пылиться?» На протяжении десятилетий Петр Леонидович был невыездным из страны, но в любой ситуации сохранял чувство собственного достоинства и способность говорить в лицо то, что думал. Ни перед кем не лебезил. Однажды я услышал, как он разговаривает по «кремлевке» с очень высоким чином, давшим Капице определенные обещания, но не выполнившим их. Петр Леонидович заявил без предисловий и экивоков: «Не держите слово, уважаемый! А мне рассказывали, будто без вашей команды никто в стране даже пернуть не может». Собеседник рассмеялся и ответил: «На вас, Петр Леонидович, правило не распространяется. Пердите на здоровье!» Это почти анекдот, но Капица благодаря вертушке решал и много серьезных вопросов, помогал самым разным людям, заявляя, что получил поддержку в Кремле…

— Телефонное право!

— Страна-то византийская. Все привыкли жить с оглядкой на вождя, ловить его сигналы, движения усов или бровей. У Станиславского, кстати, тоже был заветный номерок. Сталин, любивший бывать во МХАТе, оставил. Однажды Константин Сергеевич осмелел и позвонил: «Иосиф Виссарионович, извините, профсоюз совсем замучил». Тот ответил: «Кто такой этот профсоюз? Мы его уволим! Работайте спокойно, товарищ Станиславский». Весельчаком был вождь народов…

Главный московский коммунист Гришин подобным чувством юмора не обладал, но измываться умел. Как-то часа три из меня жилы тянул. Перед ним на столе лежало толстенное личное дело, Гришин, слюнявя палец, листал страницы и периодически спрашивал: «Вы это говорили?» Я отвечал: «Да». Через минуту вопрос повторялся: «И это?» Я снова подтверждал. И так час за часом. В конце концов мне надоело, и я решил схулиганить. Когда хозяин кабинета в очередной раз погрузился в изучение свидетельств моих прегрешений, я в полной тишине отчетливо прошептал: «Товарищ Гришин, вы мудак!» Тот даже в кресле подпрыгнул: «Что?! Что вы сказали?» Я придал лицу максимально невинное выражение: «Сейчас? Ничего. Молчу в ожидании руководящих замечаний». Гришин недоверчиво покосился на помощника, который истуканом стоял за его спиной и вел протокол, делая какие-то записи в тетрадке. Верный долдон покраснел, словно вареный рак, но отрицательно покачал головой. Дескать, ничего не слышал. У хозяина кабинета явно испортилось настроение, он свернул разговор и отпустил меня, хотя все могло закончиться плачевно. Ведь выслали же из Москвы в течение двадцати четырех часов великого Параджанова, когда Сергей попытался заступиться за мой спектакль «Послушайте!» по поэзии Маяковского. На обсуждение приехала Лиля Брик, еще был жив Кирсанов, им постановка понравилась, а принимавшая комиссия нашла множество недочетов. Параджанов не вытерпел и сказал: «Юра, зачем слушаешь уродов, которые мизинца твоего не стоят? Гони их прочь! Католикос в знак дружбы подарил мне два перстня с бриллиантами, я продал их и живу припеваючи. И тебе надо найти способ, чтобы не зависеть от разных дураков». Гришину передали слова Параджанова, и последнему пришлось срочно ретироваться в Грузию. Благо Шеварднадзе благоволил Сергею…

Мне из Москвы отступать было некуда, я играл с огнем, дразня фактического хозяина города, тем не менее сказал то, что крутилось в ту секунду на языке. Почему так поступил? Не терплю, когда унижают. Я вышел из здания МГК КПСС, спустился к машине, где все это время дожидался Высоцкий, с которым мы договорились вместе ехать к Шнитке. Володя взглянул на меня и спросил: «Что с вами делали там, Юрий Петрович? Пытали? Вы же почернели!» И Альфред потом почти дословно повторил фразу…

Прекрасно помню, что за ор поднялся, когда я решил ставить «Пиковую даму». На нас всех цепных псов спустили! Дескать, какой-то композиторишка Шнитке поднял руку на святое — музыку Чайковского. И дирижер Рождественский ввязался в сомнительный проект, поддавшись уговорам антисоветчика Любимова, главного виновника случившегося. Газеты печатали разгромные рецензии, гнев народа хлестал через край, авторы требовали призвать нас к ответу по всей строгости…

— А вам случалось коллективные письма подписывать, Юрий Петрович?

— Предлагали. Отказывался. Как-то позвонили: «Надо заклеймить Сахарова и Солженицына». Мол, в «Правде» уже опубликовано обращение представителей научного сообщества, академиков и членкоров, теперь «Известия» собирают подписи творческой интеллигенции. Я ответил: «Уж как-нибудь без меня. Если пришлете «Архипелаг ГУЛАГ», прочту книгу и она мне не понравится, тогда выскажу мнение». Говорят: «Приезжайте и читайте». Возражаю: «Но это ведь вам надо. Сами и привозите…» Поверьте, могу любого довести до бешенства, если поставлю такую цель…

Александр Исаевич впервые пришел к нам на «Десять дней, которые потрясли мир» и скромно сел на балконе. Я увидел его и предложил спуститься в партер на более удобные места. Он стал отказываться, мол, не хочу доставлять неприятности своим визитом. Я успокоил: «Не волнуйтесь, стукачи уже доложили на Лубянку, что вы на «Таганке…» После спектакля поднялся в мой кабинет и оставил автограф на стене. Только росчерк, писать ничего не стал, сказав: «Так будет лучше для вас». Потом мы встретились в Вермонте, где Солженицыны жили в эмиграции. Александр Исаевич пригласил в дом, заявив с порога: «Идемте, покажу, как я работаю». Нет, чтобы предложить выпить рюмку с дороги, закусить… Заходим: кабинет больше моего, стол от стены до стены и много-много листочков с заготовками для будущего текста. Цитаты, вырезки, наброски... Александр Исаевич ведь по образованию был математиком, привык все систематизировать. «Вот! Никогда я не имел таких отличных условий!» Одержимый работой человек! Наташа, жена, рассказывала, как заходила на цыпочках в кабинет и осторожно подсовывала записку: «Саша, обед!» Тот не реагировал, пока не завершал начатое. Писал еще час, два, десять…

К слову, именно на «Таганке» Александр Исаевич в 1998-м отказался от ордена Андрея Первозванного. Ельцин тогда подписал указ. Церемония вручения высшей государственной награды России планировалась после спектакля «Шарашка», который мы каждый год играли 11 декабря, в день рождения Солженицына. Александр Исаевич заранее предупредил, что не возьмет орден, но в Кремле, видимо, не поверили или понадеялись: вдруг передумает? В театр приехал представитель президента, подошел к сцене и стал ждать, пока в зале стихнут аплодисменты и актеры прекратят поклоны. Под этот шум я шепнул стоявшему на сцене рядом со мной Солженицыну: «Александр Исаевич, орден привезли». Тот ответил: «Юрий Петрович, вижу…» Артисты продолжали кланяться, но это ведь не могло продолжаться вечно! Ельцинский посланник тоже знаки мне подает. Я опять говорю: «Надо что-то делать, Александр Исаевич. Глупая ситуация». И тогда Солженицын шагает вперед, достает из кармана письмо и начинает читать: «От верховной власти, доведшей Россию до нынешнего гибельного состояния, принять награду не могу…» В зале повисла тишина. Все стоят и молчат. Не знают, как реагировать. Тут я заметил среди публики Лужкова. Говорю: «Юрий Михайлович, на правах мэра города скажите нам что-нибудь, а потом пойдем, перекусим, поздравим именинника». Лужков выскочил на сцену и стал кричать, как обычно делал на трибуне, ему и микрофон был не нужен: «Товарищи! Человек имеет право на собственное мнение. Не хочет орден и не берет. Что такого?» Это сгладило ситуацию, понизило напряжение…

— Вас подобная мысль, кстати, не посещала, Юрий Петрович? О том, чтобы отказаться от награды из рук советского правительства, которое много вашей крови попило?

— Однажды свалил в авоську все почетные грамоты и дипломы, принес их на собрание городского партактива, где в очередной раз рассматривали персональное дело коммуниста Любимова, и бросил на стол президиума. Забирайте, коль недостоин! Жест произвел впечатление. Но, к слову, не скажу, будто меня так уж заваливали регалиями или знаками отличия. Не баловали, нет. Иностранных орденов и званий я получил гораздо больше, нежели российских или советских. Устраивать демарш, демонстративный акт имело смысл в какой-то конкретной ситуации. А иначе зачем подобная нарочитость? Это как, извините, сжечь партбилет перед телекамерой, а потом сказать, мол, получилось не слишком элегантно… Лукавство, дешевая игра!

Я не скрывал презрительного отношения к чиновникам разных мастей. И многие начальники меня, конечно, ненавидели, хотя иногда все же звали в Кремль. В качестве гарнира, приправы к основному блюду. Должны же среди гостей присутствовать не только рабочие и крестьяне, но и представители искусства? Так сказать, интеллигентская прослойка. Вот и приглашали. Я в ответ именовал высших руководителей государства «портретами», ведь их светлые лики советские трудящиеся в буквальном смысле носили на руках во время демонстраций 1 Мая и 7 Ноября. Иногда «портреты» спускались со стены мавзолея, чтобы сходить, как они выражались, с «простыми людьми» на стадион или в театр. С Анастасом Микояном я познакомился, когда тот приехал на «Десять дней». Таким культпоходам обычно предшествовал визит товарищей с Лубянки. Те осматривали помещения, проверяя ходы-выходы, иногда со служебными собаками. Слуги народа очень заботились о собственной безопасности! Я встретил Микояна, проводил в зрительный зал. В антракте высокий посетитель отправился перекусить в специально выделенную комнату, куда чекисты загодя завезли продукты. Как и положено хозяину, я сопровождал гостя. Меня остановили у дверей: «Стойте здесь!» Но я не сторож и не швейцар. Развернулся и отправился в свой кабинет. Догнали на лестнице: «Немедленно возвращайтесь! С вами желают поговорить». Не вернуться было бы невежливо, прихожу, держа в руках сигарету. Анастас Иванович говорит: «Курить не надо, это вредно. Лучше армянского коньячку выпейте, фрукты поешьте... Как поживаете, Юрий Петрович? Что нового?» А Микоян долго дружил с Каро Алабяном, известным архитектором, академиком, чья жена Людмила Целиковская ушла ко мне. Сижу и думаю: может, вопрос с подвохом? Стал рассказывать, что у нас закрывают спектакль «Павшие и живые». Пожарному генералу не понравилось, что зажигаем Вечный огонь на сцене. Якобы техника безопасности нарушена. Микоян внимательно выслушал, усмехнулся: «У каждого свои трудности в жизни…» На это и возразить было нечего.

Потом мы несколько раз встречались в Кремле, Микоян познакомил меня с главным партийным идеологом Сусловым, но продолжения история не имела, никакой пользы театр не извлек. Был момент, мое дело рассматривалось на заседании Политбюро ЦК: «Таганку» закрыть, Любимова уволить без права впредь заниматься режиссурой. Решение поддерживали и Андропов, и Демичев, и Суслов. Ситуацию неожиданно переломил Брежнев, который сослался на отсутствовавшего по болезни Гришина: «Виктор Васильевич говорит, что театр хороший и полезный для народа. Мнению нашего товарища надо доверять. Давайте не расправляться с художником. Это мы всегда успеем». Леонид Ильич был своеобразным человеком, я с ним не встречался, но Аркадий Райкин, с которым мы дружили, рассказывал, как ему однажды позвонил генсек. Аркадий Исаакович сначала не поверил, решил, кто-то разыгрывает его, копируя узнаваемые всеми голос и интонации. Брежнев обиделся: «Что же ты, Райкин? Я тебе, можно сказать, квартиру в Москве устроил, театр сюда перевез, твои программы по телевизору смотрю, а ты меня не узнаешь…»

— Как дитя малое!

— О том и речь. Непредсказуемые реакции! Мне, к слову, предлагали поставить на «Таганке» бессмертную трилогию «Малая земля» — «Возрождение» — «Целина» лауреата Ленинской премии Брежнева. Я спросил: «А с автором согласовали?» Все, больше с этим не подкатывались. Хотя еще раньше, в 1970 году, Фурцева поручала мне готовить торжественный вечер в честь столетия со дня рождения Ленина. Я пошел к Николаю Эрдману и говорю: «Посоветуйте, как отбояриться от почетного предложения?» Николай Робертович, который после ГУЛАГа заикался, сказал: «Юра, д-делайте, ч-что х-хотите, н-но н-не с-соглашайтесь. Иначе в-вас ув-волят, т-театр р-разгонят». Потом я узнал, как возникла моя кандидатура. Брежнев попросил Фурцеву: «Екатерина Алексеевна, надо, чтобы концерты в Кремле были повеселее. Очень уж скучно. Ну засыпаю! Нехорошо, понимаешь…» Фурцева и решила: Любимов справится с поставленной задачей. К счастью, комиссия забраковала мой вариант сценария, ответственное дело поручили более проверенным и надежным товарищам. Мол, Кремль — это вам не «Таганка!» Так я и вышел из проекта, а потом долго пытался вернуть четыреста кровных рублей, потраченных на макет. Никак их не отдавали. По сей день возвращают!

— А за съемки в «Кубанских казаках» вам заплатили?

— Как положено! Но у меня роль была небольшая… Зато я участвовал в обсуждении фильма в ЦК партии. В середине 70-х годов на Старую площадь пригласили маститых режиссеров, критиков, чтобы те ответили, являлась ли картина Пырьева лакировкой действительности или же гениальным прозрением мастера, сумевшего предвидеть позитивные перемены в стране. После вступительного слова предложили высказываться, но никто не торопился лечь на амбразуру… Что делать? Как живой свидетель событий, я взял слово: «Да, меня снимали в «Казаках» и даже зачем-то перекрасили в блондина… Неправда, будто на столах стояли картонные фрукты и бутафорские овощи. Все было натуральным, но реквизиторы смазывали продукты керосином, чтобы артисты и члены съемочной группы не съели их до первого дубля. Вокруг-то хоть шаром покати, жратвы нет. И это на Кубани, в житнице России! Как-то старушка-станичница в рваном ватнике, стоявшая за ограждением, спросила меня: «Из какой жизни кино сымают, сынок?» Я ответил: «Из нашей, бабуля, из нашей!» Казачка не поверила, головой покачала: «Не соромно, милок? Молодой, а врешь…» С тех пор дал себе слово в таких «прозрениях» не участвовать».

После моего выступления в зале стало тихо-тихо. Как на кладбище. На сем обсуждение закончилось, участники совещания молча разошлись. Нет, никогда не умел я держать язык за зубами. И хотел бы порой сдержаться, да не могу…

Андрей Ванденко

Досье
Юрий Петрович Любимов
Родился 30 сентября 1917 года в Ярославле.
В 1936 году поступил в училище при Театре имени Вахтангова. После его окончания в 1939 году призван в армию, в 1941 году переведен в Ансамбль песни и пляски НКВД.
После демобилизации в 1946-м Любимов до 1964 года играл в Театре имени Вахтангова.
В 1963-м ему предложили стать главой Театра драмы и комедии на Таганской площади. Любимов обновил труппу, взяв в нее выпускников Щукинского училища, и уже в 1964 году Театр на Таганке открылся премьерой «Добрый человек из Сезуана» Брехта. В советское время за театром закрепилось определение «островок свободы», Любимов поставил в нем более пятидесяти спектаклей.
С 1968 года советские власти не раз запрещали постановки, а в начале 1980-х годов работа театра подверглась тотальному контролю.
В 1983 году Любимов уехал в Англию для постановки «Преступления и наказания». В это время с афиш идущих спектаклей его имя было снято.
В марте 1984 года Любимова освободили от должности худрука Театра на Таганке и в июле 1984 года лишили советского гражданства. В эмиграции Любимов работал в Австрии, Англии, США, Италии, Франции, Швеции, Израиле, неоднократно признавался лучшим оперным режиссером.
В 1988 году вернулся в Россию.
К 1993 году относится первый серьезный конфликт Любимова с труппой. Часть актеров откололась и образовала театр «Содружество актеров Таганки», который возглавил Николай Губенко. Новый конфликт возник в декабре 2010 года, но режиссер остался на посту.
В июне 2011 года на гастролях в Чехии разгорелся новый скандал вокруг актеров «Таганки», труппа выступает против режиссера. Любимов окончательно уходит из театра 16 июля.
Лауреат Государственной (Сталинской) премии СССР (1952) и Государственной премии России (1997).
Народный артист России. Награжден орденами Отечественной войны II степени, «За заслуги перед Отечеством» II и III степеней, другими государственными наградами России и ряда стран.
В следующем номере
Узник Таганки
Юрий Любимов — о том, как Фурцева решала его квартирный вопрос, а Брежнев помахал из окна рукой, как едва не заколол Пастернака и уволил Высоцкого, как возвращался в Россию и как сбежал с «Таганки», а также о том, как Владимир Путин накормил его завтраком.

Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > itogi.ru, 19 сентября 2011 > № 404167 Юрий Любимов


Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 11 июля 2011 > № 370488 Юрий Любимов

Юрий Любимов: Я веселый старый клоун

Скандал, разгоревшийся вокруг конфликта актеров и руководства Театра на Таганке во время гастролей в Праге, затмил действительное значение приезда этого известного русского театра. С его основателем и руководителем, одним из самых признанных мировых театральных режиссеров, 93-летним Юрием Любимовым мы говорили помимо прочего о Брехте и Чаплине, харизме Владимира Высоцкого, похоронах Ленина и любопытстве Владимира Путина.

Literární Noviny: Легендарную эпоху Театра на Таганке 50 лет назад Вы открыли «Добрым человеком из Сезуана» Брехта, теперь с этим спектаклем вы приезжаете в Прагу. Почему именно Брехт?

Юрий Либимов: Политический театр Брехта – это своего рода театральная революция. Поэтому с ним всегда и проблемы. И я говорю не только о проблемах между режиссером и актерами, его не любят и политики, потому что он раскрывает правду о сущности этого устройства мира, об алчности сильных и бедных, и сильные потом чувствуют себя оскорбленными. Для нас в начале 60-х годов Брехт был освобождением и благословением. И было совсем не просто добиться того, чтобы мы могли его играть. Брехт, если его внимательно и покорно слушать, говорит, что актер, если он действительно человек искусства и настоящая личность, должен общаться с публикой на совсем другом уровне – откровенно, правдиво, за себя! Он должен лично участвовать в этом общении. Я говорю актерам, и я говорил им это и 50 лет назад: играйте, прежде всего, о себе, прежде всего вас это может очистить и возвысить. Но часто все это как грох об стену. Сегодня театр тонет в манерности и условностях точно так же, как и советский театр 50 лет назад.

- Пьеса «Добрый человек из Сезуана» о неосуществимости добра в общественной системе, где правят деньги и только деньги. Непечально немного, что сегодня Брехт опять настолько актуален?

- Изменилось время, но люди все равно те же. Возможно, даже хуже. Ничего другого не остается, кроме как шутить над этим, иначе бы мы всю жизнь расстраивались. Я люблю смотреть «Золотую лихорадку» с Чарли Чаплином. Это что-то! Чистая правда! Сегодня весь мир живет на разных стадиях дикого капитализма. Мы как раз на первой стадии. Все зарабатывают деньги, и им совершенно все равно, каким образом это делать. Работа теряет моральный пафос. Мы расплачиваемся за это тем, что, если мы сами ненастоящие, настоящими не могут быть и человеческим отношения. Это жестокое наказание. Люди чужие друг другу, как на подводной лодке. Они из своих теплых гнездышек, куда они никого не пускают, смотрят в перископ, что происходит снаружи. Это в какой-то степени как водное поло – над поверхностью воды это красивый и благородный спорт,  а под водой эти ребята бьют и лягают друг друга, как жеребцы.

- Во время гастролей вашего театра в Градце-Кралове и Праге произошел конфликт между Вами и актерами, который достиг апогея, когда Вы решили однозначно порвать с Таганкой. Где произошла ошибка?

- Антон Павлович Чехов, пусть земля ему будет пухом, говорил, что актеры на 90 лет отстают от нормальных людей. Наверное, он был прав. Наши актеры только сейчас начали интересоваться деньгами и славой, они чувствуют себя великими звездами и теряют уважение к театру. Поэтому я заканчиваю с ними работать. Этот пражский конфликт, кстати, дословное повторение того, что произошло с той же пьесой Брехта и тем же коллективом 50 лет назад. Тогда «Добрый человек из Сезуана» имел такой успех, что мы должны были постоянно его играть. Когда был спектакль в московском Доме ученых, на него пришла вся российская академическая элита. Зал был полон. А актеры перед спектаклем выдвинули мне тот же ультиматум, как и сейчас в Праге. В этот раз это были мои студенты. Мы не будем играть, если…

- Это, наверное, и какая-то демоническая сила Брехта… В Праге речь шла о выплате гонораров, в Москве тоже дело было в деньгах?

-  И да, и нет. Тогда московские власти хотели мне дать старый театр на Таганке. И актеры перед представлением сказали мне: или ты всех нас берешь на Таганку, или сегодня мы играть не будем. Только на курсе было 30 человек, а я мог взять только 10. Так началась Таганка в 1963 году, история повторяется через 50 лет.

- А тогда как все закончилось? Вы уступили?

- Вы, наверное, шутите надо мной! Я пришел к ним, посмотрел на них, окинул взглядом с головы до ног и сказал: «Ну, хорошо, как хотите, я теперь выйду на сцену и извинюсь перед этими известными учеными, что спектакля не будет.  А вы делайте, что хотите, идите, куда хотите, все… Я не подпишу ваши дипломы, и вы сразу же уедете. Я даю вам пять минут на размышление. И я ушел. Начался шум, гам, разгорелся спор. Через пять минут я вернулся – они играли. В театре должна быть дисциплина, и главное слово должно быть у режиссера. С этим никто ничего не сделает.

- В «Добром человеке из Сезуана» играл и пел Владимир Высоцкий – один из немногих русских деятелей искусства, которых в Чехии почитают и боготворят. А как произошла ваша первая встреча с Высоцким, как он попал на Таганку?

- Довольно обычно. Он пришел к нам в театр посмотреть Брехта. Ну, наверное, ему спектакль понравился, и в следующий раз он пришел с гитарой и сказал, что хочет к нам присоединиться. Я ему сказал, что, если он так хочет, пусть попробует что-нибудь прочитать. И он начал, стал читать Маяковского и Есенина. Я, наверное, минут пять его послушал и говорю, что пока достаточно. Это было неплохо, но и никакого чуда тоже не было. И потом я ему говорю: «Попробуйте что-нибудь сыграть, раз у вас с собой гитара». Он сел, начал играть и петь. Это было необыкновенно дерзко и откровенно, в этом была душа. Я слушал его где-то минут десять и спрашиваю, чьи это тексты? Он – что его. Так я слушал его еще 45 минут, и мне было ясно, что это подходящий человек для нашего театра.

 - Как Вы с ним обращались как с человеком и как с актером?

- Я знал, что он пьет, меня предупреждали со всех сторон, что от него лучше держаться подальше, что ничего хорошего здесь не будет. Но я говорил себе, ну а что должно быть? Одним пьяницей больше, одним меньше? Ведь у нас три четверти России пьют, поэтому там так все и есть. Но знаете, мне было его жаль, как каждого неисправимого алкоголика. Однажды я его даже силой запихал в машину и отвез в больницу. Доктора мне сказали, что нельзя его в этом винить, его алкоголизм обусловлен наследственностью. У нас в России такой диагноз: зачат в подвыпившем состоянии. От этой болезни страдает, как минимум, треть нации. Россия из-за этого быстро вымирает…

- Его Гамлет в вашей постановке потом стал легендой, которая вышла за рамки театра.

- Он был невероятно интересной личностью, немного вне времени. И вне возраста. Не было ясно, сколько ему лет, то вам казалось, что около 25, а потом ему уже было 40. Так что, когда я основательно задумался над этим, для меня он был единственной кандидатурой на Гамлета. Я знал, что он поймет и проживет Шекспира и его поэтику до мозга костей, он ведь и сам поэт. Он был невероятно темпераментным, умел произнести фразу так, что она звенела в воздухе, он понимал ритм стихов и умел их прочитать так, чтобы они были звучными, даже объемными. Чтобы люди сказали: «Да!».  Он интуитивно понимал высшие уровни и образы.

- К сожалению, он умер раньше времени всего в 43 года…

- Да. И его похороны в июле 1980 стали главной причиной того, что режим прошелся по мне. Это было начало моего конца. Мне дали ясно понять, что мне конец.

- Как это связано друг с другом?

- Высоцкий был известным человеком. Очень известным. Он всегда все говорил прямо. У него была сильная харизма. Люди его любили. А когда он умер, мы должны были его похоронить. Я как руководитель театра играл в этом главную роль. Только сильные мира сего боялись этого, как черт креста, хотели замять его смерть и создали огромное давление, чтобы все прошло тихо и без людей. К тому же в Москве была Олимпиада…

- Тем не менее, люди печальную новость все равно узнали…

- Да, пришли толпы. Попрощаться с ним хотел вся Москва. Перед театром на тротуаре лежали сотни цветов, очередь стояла почти до Кремля. У руководства страны не выдержали нервы, они позвали милицию. Их было очень много. Они сорвали и разбили портрет Владимира, начали смывать все цветы водяными пушками. Люди защищались зонтами. Эта толпа вела себя действительно геройски. Они долго не позволяли себя вытеснить и только скандировали все время: Фашисты, фашисты! Эти кадры облетели весь мир. И во всем начали обвинять меня. Настал период запретов и преследования. Через четыре года, когда я в Англии пробовал ставить «Преступление и наказание» Достоевского, Президиум Верховного Совета СССР издал указ, что меня лишают советского гражданства. И тогда самый влиятельный в стране  человек Черненко подписал его. И так я стал гражданином Израиля, и в Россию смог вернуться только в мае 1989 года.

- Вы от режима получили свое. Чем вы им так не понравились?

- Я выделялся из массы. Политики и вожди всегда любили со мной поговорить. Не понимаю, что их во не так привлекает, потому что как только я с ними начинал разговаривать, каждый раз потом вдруг становилось плохо. Я говорю всем правду в глаза. И всегда получалось так, что они меня не понимали, почему я их так не люблю. Они даже меня об этом постоянно спрашивали. Я не могу вас любить, говорил им я, когда вы моего деда, который был старовером, честным крестьянином, в 86 лет выгнали с его земли. Маленьким мальчиком я ждал, когда он вернется домой. Когда мне было девять, я напрасно носил в тюрьму свертки с едой. И так я им говорил: если бы после всего этого я вас любил, я был бы обычным мерзавцем. Вы должны были бы сожалеть о том, что сделали с нашей семьей. А они вместо этого держали меня под все большим и большим давлением.

- Что вас не убило, то сделало вас сильнее. В свои 93 года Вы свежо выглядите и блещете юмором. При этом ваша биография читается, как исторический роман. Вы лично встречались с людьми, о которых нам рассказывали, или даже не рассказывали, в школе. Вы родились в 1917 году, перед самой революцией, еще в царской России. Вы вспоминаете свое детство, как вы все это воспринимали, будучи маленьким мальчиком?

- Как ни странно, я все помню достаточно красочно. Мы с родителями жили в Ярославле, мне было где-то шесть-семь лет, папа с мамой нас летом на все каникулы привезли к дедушке в деревню. Я помню это ощущение начинающихся каникул довольно ярко, в нем смешивались удивительная радость от лета и особая пустота бесконечного времени впереди.

- А что конкретно Вы вспоминаете, когда думаете о деревне, где жил дедушка?

- Эта деревня называлась Абрамовка, дедушка был крестьянином, он должен был работать на господской земле.  Я даже помню его жеребца, я его очень уважал. Он постоянно ржал в табуне. У него была каштановая грива, он был прекрасно сложен, крепкий и мускулистый. И еще я помню, как мои двоюродные братья в первый раз выпили кувшин самогонки. Это особая вещь, и хорошо, что вы об этом спрашиваете. Люди, которые занимаются искусством, музыкой, театром, кино или, например, художники, помнят свое детство в таких деталях, что и сами иногда могут этого испугаться. Это практически классическая тема, но чем человек старше и чем дальше его детство, тем чудеснее и невероятнее все кажется, воспоминания точны вплоть до деталей, полны красок и запахов. Феллини об этом снял фильм, Лев Толстой этим собственно прославился, Горький тоже, все вспоминают свое детство. И я тоже все это помню. Старый дом дедушки, как я ночью ходил к ночнику и как спал в сарае на сене, как мы с высоких балок прыгали на это сено. Когда я теперь вам все это рассказываю, я чувствую запах сена и вижу ту пыль, как она летает на фоне солнечных лучей. Или то ощущение, когда мы, мальчишки, ночью пасли коней и связали им ноги. Это удивительно радостные и светлые воспоминания.

- О Вас говорят, что Вы хоронили Ленина. Это правда?

- Да-да, мне тогда было семь. Меня потащил туда брат, он был на два года старше. Потом он получил за это от отца. Папа сказал ему: «Почему ты взял этого мальчика на похороны этого безумного и ничтожного журналиста?!». Брат получил подзатыльник и, оскорбленный, убежал из дома. Я тоже. Отец сказал: «Старший пусть домой не возвращается, пока не извинится. А маленького скорее сюда ведите». Брат где-то блуждал целые две недели.

- Ваша биография наполнена именами известных людей, от имени которых захватывает дух: Дмитрий Шостакович, Альфред Шнитке, Иосиф Бродский, Александр Солженицын, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко. А начало вашей актерской карьеры, хоть и непрямо, было связано с еще одним именем, которое звучит почти волшебно: Айседора Дункан, известная американская танцовщица и супруга Есенина. Вы, г-н режиссер, изначально хотели стать танцором?

- Сегодня об этом уже мало кто помнит, но когда прекрасная Айседора приехала в Россию в начале 20-х годов, все были от нее без ума, не только Есенин. Эти ее легкие танцевальные импровизации, воздушные платья! Это была невероятно обаятельная и грациозная женщина. Когда она в карете во второй раз приехала в Москву, студенты выпрягли лошадей и сами тащили ее карету. Толпы молодых, восторженных людей тащили ее по Тверской улице, потом мимо Кремля и при этом кричали во все горло: «Айседора, Айседора, как прекрасно жить на свете!». А потом на переломе 20-х и 30-х годов появилась такая мода – везде стали открываться кружки свободных музыкально-танцевальных импровизаций в американском стиле. Так что я сначала стал танцевать. Как Айседора. И только потом выяснилось, что, наверное, у меня талант. Но отец все равно был против того, чтобы я шел изучать театр. Этим я стал заниматься уже позже.

- А родители хотели, чтобы кем вы были?

- Папа, главное, не хотел, чтобы я был актером. Я должен был работать, уже в 16 лет я начал ходить на фабрику, по стечению обстоятельств в том же районе, где сейчас театр, - на Таганке. Тогда это была дикая, довольно опасная часть Москвы, там собирались самые разные хулиганы, пьяницы и преступники. Однажды они подкараулили меня и избили. Выбили мне два зуба и разбили голову.

- Вас хотели ограбить?

- Нет. У меня с собой ничего не было, они должны были это знать. Они перепутали меня с кем-то, кто их подставил. Я якобы выглядел так же, как он. Я начал носить  с собой перочинный ножик и монтекристо…

- Что это – монтекристо?

- Это был такой пистолет, на один заряд, он выглядел, как дамский, как раз для сумочки. Но им можно было убить. Когда через неделю одного из этих типов я встретил на улице, он крикнул мне: «Эй, друг, подойди на минутку!». А я ему: «Если ты чего-то хочешь, так подойди сам!». Он подошел ко мне и стал рассказывать: «Знаешь, друг, мы перепутали тебя с одним негодяем, который донес на нас». Не успел он договорить, как я хорошенько ударил его кулаком в ухо. Он упал на тротуар. С тех пор меня больше не трогали.

- Спустя несколько лет Вы все же занялись театром. После учебы как актер поступили к Мейерхольду, но скоро началась война, и Вам пришлось идти на фронт. Я не могу себе представить такой страшный переход от известного театра, работы с одним из крупнейших мировых режиссеров прямо в пекло войны. Как Вы справились с этим психологически и физически?

- Мне вообще очень повезло, что я выбрал театр. Физических проблем у меня не было, потому что актеры в театре должны быть в очень хорошей форме. Но в армии было достаточно сложно. Я прошел через финскую войну, пережил блокаду Ленинграда. Война – это страшная вещь. Тем печальнее, что в мирное время и при демократии я должен сражаться с тупостью чиновников и функционеров. Я главный режиссер театра, но, по их мнению, я не могу делать ничего другого, кроме как заполнять и подписывать бумаги.

- Тем не менее, говорят, что с самыми влиятельными людьми России у Вас дружеские отношения. Насколько это правда?

- С Медведевым я никогда не встречался, а вот Путина я видел два раза. И должен сказать, что это очень любознательный человек. Когда он был у меня на Таганке, он долго выбирал место, куда бы сесть. И, наконец, выбрал – прямо под портретом Александра Сергеевича Пушкина. Потом он стал рассматривать автографы и заметил подпись Бориса Березовского. Она у меня высоко на стене, почти у потолка. Путин смутился и сказал: «Как он так высоко достал?». «Встал на подлокотник дивана», - ответил я. И угадайте, что он у меня спросил потом.

- Я лучше сдамся и не буду гадать.

- Кто помог ему залезть и поддерживал его? Я признался, что это был я. Он испепелил меня взглядом, он, казалось, хотел спросить, почему я это сделал, но он ничего не сказал. «Я должен был его поддержать, если бы он упал, у меня были бы проблемы», - поддразнил я его. Кто знает, может, однажды он мне это припомнит.

- Я слышал, что в декабре, когда Вы в первый раз хотели уйти из Таганки, Путин убедил Вас не уходить?

- Это правда. Он приехал ко мне в театр и убедил меня не делать этого. Знаете, это самый высокопоставленный человек в стране, увидите… Если он пойдет мне навстречу в смысле реорганизации театра и введения договоров на конкретный срок для всех без различий, я спокойно еще что-то буду ставить. Пока мне хватил сил. Но с этой бандой я уже работать не буду. Мне не надо так расстраиваться и огорчаться. Театром я все равно еще заработаю на жизнь. Я буду путешествовать по миру и узнавать новых людей, театры и города. Я веселый старый клоун. Ондржей Мразек (Ondřej Mrázek), Jurij Ljubimov: Jsem veselý starý klaun, Literarni noviny, Чехия

Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 11 июля 2011 > № 370488 Юрий Любимов


Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > mn.ru, 20 июня 2011 > № 345543 Юрий Любимов

«Мы работаем вопреки»

Предложение поменять статус государственного бюджетного учреждения на автономное обсуждается уже несколько лет, постоянно сопровождается протестами, слухами и страхами. В Москве примеров автономии пока нет. Энтузиастом перемены участи был Юрий Любимов, но 31 мая труппа театра на Таганке дружно проголосовала против. В Ленкоме — еще одном благополучном московском театре, по мнению московского правительства, готовом к реформам,— этот вопрос общее собрание должно обсуждать на нынешней неделе. В числе первых предлагали автономию и Музыкальному театру имени К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко. Но его генеральный директор Владимир УРИН, хотя и поддерживал вначале эту идею, теперь решил погодить.

— Почему вы передумали переходить на автономную систему?

— Мы живем в стране, где, к величайшему сожалению, нет ничего постоянного. Спешно принимаем законы, а затем понимаем, что они не работают или работают не так, как задумывали, и лихорадочно их переделываем. Есть 82-й федеральный закон, который и определяет переход организаций в казенные, бюджетные и автономные. Хотяон долго прорабатывался имногие позиции были учтены при обсуждении, тем не менее он остается несовершенным. В этом первая причина, почему я не выношу на обсуждение коллектива театра вопрос о переходе театра в автономную организацию. Не только потому, что боюсь, что этот закон завтра изменят, а такие тенденции есть. Многое неясно и с пока сопутствующими нормативными актами, которые прорабатываются на ходу.

Изменения в формировании бюджетной сферы придуманы государством для того, чтобы снять с себя финансовую нагрузку по содержанию, в том числе отрасли культуры. В сознании у чиновников сразу возникает: «Ах, автономка!.. Мы можем вас тут и тут не финансировать», хотя закон четко предписывает: государство обеспечивает финансирование обязательных статей расходов, а театр имеет больше свободы и возможность зарабатывать. Если становишься богаче, государство может снять часть финансирования. Такой подход, на мой взгляд, принципиально неверен.

На сегодняшний день автономные организации не освобождены— в отличие от бюджетных — от налога на имущество и землю. Если у кого-то маленький старый театр— ничего страшного, но если, как наш,— новый реконструированный — налог на имущество свыше ста миллионов рублей в год. А зарабатываем мы двести с лишним. Государство говорит: «Мы дадим деньги на налоги». Я отвечаю: «Нет, вы примите закон, что автономные организации культуры так же, как и бюджетные, освобождены от этого налога. Сегодня вы дали деньги, завтра денег не будет — и вы скажете: «Дадим на налоги половину, а вторую зарабатывайте сами». У нас в театре работают 1100 человек, и достаточно большой оборот денежных средств. Правительство Москвы сегодня нас серьезно финансирует. Нохотелось бы, чтобы все вопросы решались на основании закона, а не по воли тех, кто находится у власти сегодня.

— Есть ли в стране автономные театры, пример которых вас вдохновляет?

— Если бы они меня вдохновили, я бы решил перейти в автономную организацию. В Москве таких театров пока нет. Позиция мэрии по этому вопросу — пока не торопиться, рассмотреть все вопросы. Я считаю это правильным, мы уже наделали революций! На периферии, как только закон появился, стали выпихивать театры в автономные учреждения. Те, кто ушел в «автономку», вздохнули легко, ведь пресловутый 94-й федеральный закон о закупках, тендерах на них не распространяется. Это, конечно, вдохновляет. А поскольку на периферии деньги дают только на заработную плату, частично на коммунальные услуги, на остальное люди зарабатывают сами, опасений, что эти деньги отнимут, у них нет. У нас есть что терять, и в этом смысле я осторожен.

— А есть ли грустные случаи?

— Не могу сказать, я не настолько информирован. Театры ничего не потеряли, но ничего и не приобрели. Кроме отмены 94-го ФЗ, хотя и тут все неоднозначно. Недавно в Пензе на встрече деятелей театра и кино с премьером Путиным я рассказал ему, что финансовые министерства разрабатывают изменения в закон о том, что 94-й ФЗ будет распространяться и на часть бюджетных денег автономной организации. Это взывало у него, как у нормального человека, недоумение: «Вы уверены?» — «Уверен». Я общался с работниками финансовых ведомств, которые мне это подтвердили. Сегодня финансовые министерства диктуют правила. В цивилизованной стране иначе: профильные ведомства объясняют, какие проблемы могут встретить такие-то решения финансовых органов, и находятся компромиссные решения.

— Как бы вы оценили сегодняшнюю жизнь вашего театра?

— Если говорить об организационной стороне, то мне сейчас работается сложнее всего. Я об этом и в Думе говорил. У меня директорский опыт с 1974 года.

— А когда это «сейчас» началось?

— Последние пять-шесть лет пошло забюрокрачивание бюджетной сферы. Государство в борьбе скоррупцией вместо того, чтобы заниматься кадровыми решениями, изменением структуры, забюрокрачивает систему. Для аукциона вместо двух бумажек — договора поставки и счета, теперь требуется огромный пакет документов. Количество финансовых сотрудников театра увеличилось раза в полтора, если не в два. Количество документов, оформляемых для совершения тех или иных действий по организации работы театра, увеличилось не в десятки, авсотни раз.

Расскажу показательный случай: пришла проверка, договорной отдел несет огромную пачку документов. «Это за какой период?» — «За три месяца». Но их невозможно проверить за все время, отпущенное для проверки, а проверять собирались документы за три года! При таком объеме документов проверка почти невозможна.

Но я бы не работал директором театра, если бы не понимал, что самое главное — то, что происходит на сцене. У нас средняя заполняемость зала за год — 86%, аншлаги почти все время. Но, к сожалению, мы работаем вопреки.

— В Школе-студии МХАТ вы ведете курс для тех, кто хочет стать продюсером. С чего начинаете?

— Начинаю я так же, как мой учитель сорок с лишним лет назад: «Научить этой профессии невозможно. Ей можно только научиться». Меня спрашивают про главное качество директора театра. Для меня это чутье на талант. В этом году на дне открытых дверей в Школе-студии МХАТ мама, пришедшая с дочкой, спросила меня, можно ли научиться этому чутью. Можно, и я привел в пример количество увиденных мной спектаклей.

— И сколько же?

— Восемь с половиной тысяч. Сопытом появляется понимание, что хорошо, что плохо, что интересно, что нет. Это не вопрос особого дара и к профессии отношения не имеет. Продюсер занимается организацией творческого процесса, но ему надо понимать, что такое театр, что такое хороший спектакль.

Беседу вела Елена Калашникова

Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > mn.ru, 20 июня 2011 > № 345543 Юрий Любимов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter