Всего новостей: 2574073, выбрано 5 за 0.011 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Медведев Сергей в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыЭкологияСМИ, ИТАрмия, полицияМедицинавсе
Россия > СМИ, ИТ > inopressa.ru, 25 октября 2017 > № 2364424 Сергей Медведев

Искусство в России - это война без мира

Сергей Медведев | La Repubblica

"Культура всегда выживала, при любом тоталитарном режиме: Карл Орф писал музыку, Вильгельм Фуртвенглер сделал некоторые лучшие свои записи с Берлинским филармоническим оркестром и Герберт фон Караян процветал при нацистском режиме (он даже вступил в партию, два раза)", - пишет политолог, профессор НИУ ВШЭ Сергей Медведев в итальянской газете La Repubblica.

"Кто-то даже утверждает, что искусство может пережить расцвет при тоталитарном правительстве, которое обычно активно инвестирует в сферу символического и холит своих художников или же спорным образом создает творческую напряженность между правительством и художником, как это очевидно, к примеру, в музыке Дмитрия Шостаковича. И все же российская ситуация имеет существенные особенности", - отмечает автор.

"Ситуация дуалистическая: с одной стороны, государство может предоставлять весомые бонусы и субсидии, но, с другой стороны, оно все чаще претендует на политическую лояльность и идеологическое соответствие официальной позиции, - говорится в статье. - За это десятилетие положение значительно ухудшилось. Государство, РПЦ, консервативные активисты и радикальные фанатики единым фронтом попирают творческую свободу".

Прежде всего, автор отмечает "наступление российского государства, которое стремится отвоевать сферы политической, экономической и социальной автономии в рамках крупномасштабной атаки против российского общества". "Во-вторых, растет политическая и общественная роль РПЦ, по инициативе не только патриарха Кирилла, но и "серого кардинала" российской политики, архимандрита Тихона (Шевкунова), личного духовника Путина. Церковь, вступая в противоречие с конституцией, провозглашающей, что Россия - светское и многоконфессиональное государство, все больше предлагает себя в качестве хранителя и высшего авторитета в области государственного образования, нравственности и культуры, - говорится в статье. - В-третьих, консервативный поворот, происходящий в российской политике, пробудил клерикальные и фундаменталистские силы общества, жаждущие подвергнуть цензуре любую форму современной культуры".

"Разговор об искусстве и государстве в России не может обойтись без упоминания уголовного преследования Кирилла Серебренникова, - продолжает Медведев. - Оно могло бы восприниматься как случай исключительно юридического значения, но в России действия судебных органов избирательны и столь публичные дела неизбежно являются политическими. Это четкий сигнал творческой элите: никто не защищен".

"В сегодняшней России все еще возможно предложить независимый художественный месседж? В конкретных случаях, да", - полагает автор. Он приводит в пример Театр.doc: "Маленькая независимая московская театральная труппа ставит критические и беспристрастные спектакли и финансирует свою деятельность полностью за счет продажи билетов и пожертвований. Городские власти чинят ей препоны, и ей часто приходилось переезжать, но она выживает и остается популярной".

"Неофициальному искусству все еще удается найти пути, чтобы дойти до публики, особенно в области изобразительного искусства, но оно остается на обочине культурного мейнстрима. Каждый раз, когда произведение искусства становится столь важным, чтобы быть замеченным широкой публикой, оно должно приспособиться к официальным институтам: государство может его запретить или поддержать, но и во втором случае - это зачастую удушающее объятие", - заключает Медведев.

Россия > СМИ, ИТ > inopressa.ru, 25 октября 2017 > № 2364424 Сергей Медведев


Россия. УФО > СМИ, ИТ > forbes.ru, 26 сентября 2016 > № 1908596 Сергей Медведев

Музыка после Освенцима: почему «Пассажирка» Вайнберга нужна в современной России

Сергей Медведев

историк, журналист

Екатеринбург – город живой, где слои истории и места памяти перемешаны ничуть не менее причудливо, чем в известных городах-палимпсестах, Москве или Берлине. Тут и слой уральской, демидовской, горнозаводской цивилизации, так хорошо описанный гением места Алексеем Ивановым, с заводскими корпусами и деловой мануфактурной речкой Исеть. Тут советско-пролетарский слой, оставшийся в топонимике: улица Ткачей переходит в Бебеля, храм Александра Невского стоит на Куйбышева, храм Всех Святых – на Блюхера. Тут и диковинный постсоветский слой, с аляповатыми новыми башнями и торговыми центрами, которые своими рекламами и дешевым остеклением затмевают шедевры модерна и конструктивизма, что в изобилии стоят на «красной линии» -- нарисованной на асфальте полосе, что ведет по всем достопримечательностям города.

Шизофрения современной российской памяти явлена здесь во всей полноте: Храм-на-Крови, построенный на месте разрушенного дома Ипатьева, где в июле 1918 года была расстреляна царская семья, стоит на улице Карла Либкнехта, и прямо над ним нависает памятник Комсомолу Урала, две огромные гранитные фигуры, прямо за которыми высится еще один храм – Вознесения Господня. Здание Горсовета – апофеоз советской сказки, где на входе сооружен алтарь с панно, изображающим расписной Московский Кремль, а по фасаду, словно барельефы античных героев, идут лепные портреты Чайковского и Свердлова, Мамина-Сибиряка и Решетникова вперемежку с героическими профилями красных командиров Валка, Вайнера и Хохрякова. А на покатом берегу Исети установлен суровый уральский лэнд-арт: «памятник клавиатуре» – 104-клавишная раскладка из бетона в масштабе 30:1, где самая большая клавиша, пробел, весит полтонны.

И наконец, в Екатеринбурге был открыт, несомненно, главный музей истории постсоветской России – Ельцин-центр, в котором 1980-е и 1990-е воспроизведены в интерактивной экспозиции, местами напоминающей инсталляции Ильи Кабакова, с ошеломляющей точностью, актуальностью и открытостью: ради одного только этого музея можно приезжать в Екатеринбург, что и делают многие посетители из Москвы, Петербурга и других городов. Что характерно, памятник Борису Ельцину работы Георгия Франгуляна – человек-медведь, вырастающий из мраморной глыбы и словно эту глыбу двигающий, — мгновенно стал городским местом памяти, куда десятками приезжают свадьбы, наряду с памятниками Ленину и Свердлову: Борис Ельцин в Екатеринбурге не только общероссийский, но и местный герой, и отношение к нему здесь как к земляку. Через стеклянные стены центра, по другую сторону пруда, видны яркие золотые купола все того же Храма-на-Крови: дом Ипатьева был разрушен в бытность Ельцина первым секретарем Свердловского обкома КПСС, но он же, уже будучи президентом России, способствовал постройке храма.

Поэтому нисколько не случайно, что именно в Екатеринбурге, городе с уникальной мемориальной культурой, в Государственном академическом Театре оперы и балета состоялась российская сценическая премьера знаменитой и незаслуженно забытой оперы Мечислава Вайнберга «Пассажирка» по рассказу польской писательницы Зофьи Посмыш, действие которой происходит в Освенциме.

История ее постановки очень точно отражает сложные отношения государства и общества с исторической памятью в советской и постсоветской России.

Сама Посмыш попала в лагерь в 1942 году возрасте 18 лет, и за годы войны прошла все круги ада: Освенцим-Аушвиц, Биркенау, Равенсбрюк. Часть этого опыта она отразила в своих пьесах и радиопостановках, в том числе в пьесе «Пассажирка из каюты 45», в которой бывшая узница Освенцима много лет спустя случайно встречает свою лагерную надзирательницу на трансокеанском лайнере, и прошлое вторгается в жизнь и безмолвный диалог двух женщин. На основе этой пьесы была написана повесть, которая была переведена на русский и опубликована в «Роман-газете» в 1964 году. Музыковед и драматург Александр Медведев создал из нее либретто, по которому в 1968 году Мечислав Вайнберг написал двухактную оперу.

Жизнь самого Вайнберга не менее трагична: его дед и бабка погибли в Кишиневском погроме 1903 года, и семья бежала в Варшаву, где в 1939-м его родители и сестра были захвачены немцами и погибли в концлагере Травники. Сам 20-летний Мечислав едва спасся, бежав в Минск, а оттуда буквально с выпускного концерта в Минской консерватории эвакуировался в Ташкент в июне 1941 года, где женился на дочери актера и режиссера Соломона Михоэлса. Но судьба шла за ним по пятам: сначала в 1948 году МГБ в Москве убивает его тестя, а затем и сам Вайнберг в феврале 1953 года по подозрению в причастности к «делу врачей» попадает в Бутырскую тюрьму, где проводит страшных 78 дней, подвергаясь пыткам и издевательствам. Под конец он был настолько сломлен, что, когда дело закрыли, он долго отказывался выходить на свободу, пока жена не сказала ему, что Сталин умер.

Этот травматический опыт преломился в симфонической и камерной музыке Вайнберга, значительная часть которой, как и у его учителя Дмитрия Шостаковича, — о трагическом сломе сознания , об ужасе и растерянности человека перед лицом тоталитарных машин XX века. Об этом его Шестая симфония памяти жертв фашизма, Восьмая симфония «Цветы Польши» на стихи Юлиана Тувима, Двадцать первая – памяти погибших в Варшавском гетто. Об этом же говорит и «Пассажирка», одна из восьми его опер.

Судьба «Пассажирки» сложилась непросто. На прослушиваниях она вызвала восхищенные отклики у ведущих композиторов эпохи – Дмитрия Шостаковича и Арама Хачатуряна, Георгия Свиридова и Дмитрия Кабалевского, Альфреда Шнитке и Софии Губайдулиной, оперой заинтересовался Большой, несколько отечественных театров, Пражский Национальный театр… Но на дворе стоял 1968-й, когда последние остатки оттепели были раздавлены советскими танками в Праге и идеологический режим ужесточался с каждым месяцем. Оперу обвинили в «формализме» и «абстрактном гуманизме», все планы постановки были отменены, а партитура положена на полку на долгих 38 лет – ее первое исполнение в концертном варианте состоялось лишь в декабре 2006-го в Московском доме музыки, а сценическое исполнение – в июле 2010 года на оперном фестивале в Брегенце (режиссер Дэвид Паунтни, дирижер Теодор Курентзис), и с тех пор «Пассажирка» начала свое триумфальное шествие по миру, которого самому Вайнбергу увидеть не удалось – композитор скончался в 1996 году.

Впрочем, в далеком 1968 году дело было не только в музыке: неудобна становилась сама тема Освенцима, холокоста, евреев.

Примерно в те же годы начинает вытесняться память о Бабьем Яре, поднятая поэмой Евтушенко в 1961 году: в 1966 году был отменен конкурс на памятник жертвам Бабьего Яра, историческое место заливается бетоном, окружается новостройками. В те же годы «Новый мир» Твардовского и другие советские журналы отвергают «Колымские рассказы» Шаламова за «слишком мрачный» образ лагеря и экзистенциальный пессимизм.

Да и саму историческую память начали заливать бетоном брежневских юбилеев и мемориалов, мифологией Малой Земли («вы воевали на Малой Земле или отсиживались в окопах Сталинграда?»), культом Победы, который становился все более пафосным по мере того, как уходило поколение ветеранов. В официальной идеологии и массовом сознании сложилась система табу, которая не позволяла говорить об опасных темах – ГУЛАГе и Освенциме, холокосте и голодоморе, репрессиях и депортациях народов, о бессмысленных жертвах войны и цене победы. Историк Павел Полян в только что вышедшей в издательстве НЛО книге называет это словом «Историомор» — идеологическое редактирование исторической памяти, вычеркивающее целые трагедии, поколения и народы.

Перед Россией сегодня стоит задача переосмыслить и преодолеть не только ад насилия, открывшийся в ХХ веке, но и пустыню молчания, которое само по себе также является насилием над речью, памятью, историей, культурой, и постановка «Пассажирки» в Екатеринбурге делает важный шаг в этом направлении.

Американский режиссер Тадеуш Штрасбергер ездил в Польшу, встречался с 92-летней Посмыш и посетил Освенцим. Он вынес оттуда множество важных деталей – крой лагерных роб, расположение нар, печей и даже, например, тот факт, что бараки заключенных отапливались теплом крематориев: воздуховоды из печей шли прямо по полу бараков – и точно такие же кирпичные короба тянутся через всю сцену, а сами печи превращаются в дымящие агрегаты на колесах, которые могут приехать из прошлого в настоящее. На сцене высятся груды брошенной одежды и обуви со складов, знакомые поколениям советских людей по фильму Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм», фибровые чемоданчики с грубо написанными на них белой краской именами – точно с такими же миллионы евреев по всей Европе приходили на сборные пункты, наивно думая, что их куда-то переселяют.

Впрочем, дело даже не в точности деталей, а в атмосфере безысходности, которую передает нервная, прозрачная, полистилистичная, местами ироничная (сцены танцев на палубе лайнера), местами трагичная партитура Вайнберга, с которой блестяще справляется дирижер Оливер фон Дохнаньи. Кульминация оперы – эпизод, в котором комендант лагеря приказывает узнику- скрипачу, возлюбленному главной героини, исполнить его любимый пошлый вальс, а тот взамен играет Чакону Баха – как символ попранной немецкой и мировой культуры, обрекая себя на смерть. Эсэсовцы вырывают и топчут его скрипку, а баховская тема обрывается в оркестре – «словно рвутся струны всех инструментов», как написано в либретто, оставляя слушателя с комком в горле и с ощущением, что жертвы ХХ века были бесконечны, бессмысленны и не отомщены.

В 1951 году немецкий философ Теодор Адорно задался вопросом о том, возможна ли поэзия после Освенцима, и вот уже почти 70 лет европейская культура пытается на него ответить. Посмыш и Вайнберг дают свой ответ, оплаченный кровью: поэзию свидетельства, в которой эстетика высказывания неотличима от этики. Вслед за Германией подобным вопросом не могла не задаться русская культура: возможна ли поэзия после ГУЛАГа? В короткий период оттепели об этом начали говорить Варлам Шаламов и Надежда Мандельштам, но их голоса были заглушены цензурой, вытеснены в сам- и тамиздат, и советская культура на многие десятилетия погрузилась в морок беспамятства. В современной России этот морок еще больше сгущается, когда память о травме коллективизации и войны, о депортациях народов и ГУЛАГе сознательно замалчивается, заменяется ползучей реабилитацией сталинизма и террора. Так, был уничтожен единственный в России аналог музея Освенцим – лагерь-музей «Пермь-36», и на его месте с особым цинизмом был создан музей охраны ГУЛАГа.

Поэтому так важна нынешняя премьера «Пассажирки» в Екатеринбурге – одном из ключевых мест памяти на карте России, городе с передовой музыкальной, театральной и мемориальной культурой и чуткой публикой, которая устроила на премьерном показе 15-минутную овацию. Постановка оперы – лишь часть большого проекта, в который входят концерты, презентации, научные конференции, создание насыщенного информацией сайта оперы. Вслед за екатеринбургской премьерой 27 января 2017 года, в День памяти жертв холокоста, состоится премьера в московской «Новой опере», а в феврале в Москве пройдет международная конференция «Вайнберг. Возвращение». Между тем в Мариинском театре поставлен «Идиот» по роману Достоевского, еще одна из опер Вайнберга по либретто Александра Медведева, а в том же феврале 2017 года состоится премьера «Идиота» и в Большом театре. С небольшим отставанием от Запада, где вайнберговский ренессанс продолжается уже несколько лет, и в преддверии столетнего юбилея композитора в 2019 году музыка Вайнберга возвращается в Россию и вместе с ней – память о страшном ХХ веке, свидетелем и Орфеем которого он был. А нам остается точная и беспощадная метафора из оперы: мы все лишь пассажиры на верхней палубе лайнера, в трюме которого плывет неотмщенное прошлое – тот ад, Освенцим и ГУЛАГ, о которых мы не хотим знать и предпочли бы забыть.

Россия. УФО > СМИ, ИТ > forbes.ru, 26 сентября 2016 > № 1908596 Сергей Медведев


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 18 мая 2016 > № 1761110 Сергей Медведев

Электронный топор: как российский хай-тек встраивается в репрессивный режим

Сергей Медведев

историк, журналист

Новости из мира российского хай-тека все чаще звучат как оперативные сводки. Наталья Касперская презентовала систему для перехвата телефонных разговоров в офисе. Систему ГЛОНАСС будет использовать полиция, чтобы дистанционно отключать двигатели автомобилей нарушителей: с 2017 года все автомобили, произведенные на территории Таможенного союза, будут оснащены специальными модулями, которые позволят отслеживать их и управлять ими при помощи ГЛОНАСС. Между тем российские коммерческие дата-центры приветствовали новый закон о защите персональных данных, обязывающий хранить персональные данные россиян на территории страны: многие западные компании вынуждены были заранее озаботиться размещением оборудования в России. Российский хай-тек готовится к стройке века – созданию цифрового железного занавеса, аналога «великого китайского файрволла», о котором мечтал в своей недавней статье председатель Следственного комитета Александр Бастрыкин.

Бесконечно далеки времена технооптимизма, когда верилось, что компьютер (на пару с видеодвойкой Funai) принесет нам свободу. Виртуозы серого импорта, наводнившие Россию моделями АТ и ХТ, первые программы, написанные длинноволосыми парнями в дырявых свитерах, колонна технической интеллигенции «Демократический Зеленоград», неизменно бывшая в первых рядах митингов демократической оппозиции, студенты-физики из Долгопрудного, открывавшие первые кооперативы, — все они казались провозвестниками открытого информационного общества, пионерами цифрового фронтира. Мы воспринимали успехи отечественных IT-предпринимателей Ильи Сегаловича и Аркадия Воложа, Анатолия Карачинского, Евгения Касперского как противовес государственно-сырьевому капитализму, бренды «Яндекс» и ABBYY казались российскими мостами в мир глобализации, и на знаменах демонстраций времен болотного протеста в 2011-2012 годов неизменно присутствовал баннер Facebook.

Теперь все иначе: урок Павла Дурова в его противостоянии с ФСБ, закончившийся отъемом бизнеса и изгнанием либертарианца и цифрового диссидента, был хорошо выучен отечественной IT-индустрией.

Сегодня программист все в том же дырявом свитере пишет код для СОРМ – системы оперативно-розыскных мероприятий, комплекса мер по контролю спецслужб над телефонными, мобильными и беспроводными сетями, строит новый российский Паноптикон, цифровую тюрьму с системами тотального наблюдения за гражданами.

Оптимизм 1990-х по поводу освобождающего действия интернета зиждился на иллюзии, что новые технологии, которые являются одновременно персонализованными и сетевыми, сформируют новый тип общественных отношений – неиерархический, эгалитарный, партиципаторный (основанный на демократии участия) и создадут новый тип политики, который пошатнет старые иерархии партий, элит и государств, доставшиеся нам в наследство от индустриального века. И действительно, в последние 20 лет появились принципиально иные форматы политики, основанные на новых технологиях, от «сетевых выборов» Барака Обамы в 2008 году и успехов Пиратской партии в Исландии до «Twitter-революций» в странах арабского мира. Но Обама уходит, к власти рвется патриархальный популист Трамп, а в арабских странах интернет привел к власти исламистов. И в то же время авторитарные режимы научились сосуществовать с сетью и использовать ее себе на пользу: персонализация и кастомизация оборачиваются персональным надзором за гражданами через их гаджеты и аккаунты в соцсетях, а сетевой активизм, как выяснилось, легко переходит в сетевой шум, когда различные формы гражданской активности в интернете становятся громоотводами, клапаном для выпуска пара, заменой политического протеста: шумим, брат, шумим! И одновременно высокотехнологичные компании из агентов перемен становятся агентами государства.

И здесь проявляется фундаментальное правило «сетевого нейтралитета»: технология нейтральна, но не только по отношению к содержанию и форматам приложений, как подразумевает этот термин, но и по отношению к политическим режимам. Сеть может использоваться как для освобождения людей, так и для наблюдения за ними, как для консолидации протеста, так и для его рассеивания.

Технология не хороша и не плоха, как не хорош и не плох топор: это лишь инструмент в руках людей – можно срубить им избу, а можно убить человека.

Сеть не существует в отрыве от общества, элит и государства, она транслирует господствующий тип общественных отношений, но не определяет их: к примеру, запрещенное в России ИГ является весьма продвинутым в технологическом плане, сочетая дичайшие патриархальные и религиозные практики с умелым менеджментом медиа и соцсетей.

В России свои особенности взаимодействия технологии с господствующим социально-политическим порядком. Во-первых, это вопрос ресурсов. В условиях распределительной модели экономики и умело нагнетаемой паранойи по поводу «национальной информационной безопасности» сфера IT становится важной кормушкой при бюджете наряду с другими стратегическими отраслями – атомной энергетикой, авиакосмической отраслью, военно-промышленным комплексом. В ней появляется большое количество посредников и «продавцов угроз» (наподобие депутата Госдумы Ирины Яровой, создателя «Лиги безопасного интернета» Константина Малофеева или министра Связи Николая Никифорова, который недавно предположил, что файлы в формате .doc и шрифт Times New Roman могут подрывать информационный суверенитет РФ): они формулируют угрозы информационной безопасности, под которые выделяются бюджетные ресурсы. Хранение персональных данных россиян, архивирование содержимого телефонной и интернет-коммуникации в течение трех лет («закон Яровой»), перевод транзакций по кредитным картам на российские серверы, создание национального поисковика и операционной системы, перевод госструктур на национальное программное обеспечение и в перспективе строительство инфраструктуры суверенного интернета наподобие китайского – это гигантские куски бюджетного пирога, перед которым не устоит ни одна компания высокотехнологичного сектора.

Во-вторых, это вопрос инновационной культуры. Инженер в России – человек государственный. В российской истории технология и модернизация (особенно в их военно-промышленной ипостаси) всегда были в первую очередь стратегическими приоритетами власти и лишь во вторую – частного капитала. На протяжении столетий государство соответствующим образом готовило инженерные кадры. Как заметил российский исследователь Андрей Солдатов, «российских и советских инженеров никогда не учили этике, не читали им нормальных курсов философии. Что знает российский инженер – это что «есть эти болтуны-гуманитарии, а мы приносим порядок». Конечно, идея порядка вполне совпадает с идеей государства, потому что это иерархия, это ясность конструкции. Как мне говорили многие инженеры, если дать инженеру без гуманитарного образования строить защищенную систему, то получится тюрьма, «потому что это наиболее защищенный объект: один выход, один вход, все под контролем».

Солдатов сравнивает Наполеона, который закрывал философские школы и открывал инженерные, потому что ему не нужны были революционеры, со Сталиным, который создавал огромное количество политехнических училищ с целью дать людям технические навыки, но отнюдь не университетское образование. Иными словами, проблема далеко не только российская – но именно в СССР, где техническая модернизация стала задачей национальной безопасности, государство практически полностью подчинило себе инженерную культуру: от сталинских шарашек до хрущевских и брежневских НИИ, закрытых городов и «почтовых ящиков».

С конца 1980-х в стране начала прорастать другая инновационная культура, основанная, с одной стороны, на мощном советском инженерном потенциале и сильной физико-математической школе, с другой – на частной инициативе и сетевых структурах. Она дала ряд уникальных компьютерных разработок и отечественных IT-лидеров с глобальными амбициями, как тот же Касперский, но не создала сфер технологической, интеллектуальной и гражданской автономии, инновационных сред наподобие Кремниевой долины в Калифорнии, и все попытки создать такую среду, например, в Сколково, были крепко связаны с государственным патронатом и в нынешних условиях финансового кризиса и санкций стагнируют.

А в эпоху третьего срока Путина, когда власть взялась за зачистку и национализацию сферы информации и высоких технологий, они возвращаются в лоно авторитарного государства.

Принято описывать путинский режим в терминах «гибридности», и здесь возникает очередной гибрид: высокотехнологичный авторитаризм, встроенный в структуры информационного общества. Этот феномен изображен в антиутопиях Владимира Сорокина («День опричника», «Сахарный Кремль», «Теллурия»), где будущая Россия, отгородившаяся от Запада стеной, восстановившая монархию и средневековые обычаи, пользуется девайсами с искусственным интеллектом («умница»), мобильными видеотелефонами («мобило»), достижениями бионики и генетики и т.д.

«Русский мир» точно так же дружит с айфоном, как и «Исламское государство»: патриархальное сознание, архаичные социальные и политические институты отлично уживаются с технологиями постмодерна, купленными или украденными на Западе или разработанными под контролем авторитарного государства.

В более широком смысле можно говорить о том, что в современном мире авторитаризм адаптировался к вызову информационного общества и использует его инфраструктуру для своего выживания. В недавно вышедшей работе How Modern Dictators Survive: Cooptation, Censorship, Propaganda and Repression экономисты Сергей Гуриев и Даниел Треисман пишут о том, что в последние десятилетия возник новый тип авторитаризма, лучше приспособленный к миру прозрачных границ, глобальных медиа и экономике знаний. Нелиберальные режимы, от перуанского Альберто Фухимори до венгерского Виктора Орбана, научились сосредотачивать в своих руках власть, не прибегая к изоляции страны и массовым убийствам, но лишь грамотно работая с информацией. Хотя время от времени они применяют насилие, власть удерживается не столько террором, сколько манипулированием общественным сознанием.

В России происходит то же самое: с одной стороны, режим контролирует информационные потоки в традиционных СМИ и интернете (чему примером недавняя «зачистка» РБК), с другой – стремится монополизировать высокотехнологичную отрасль, отстраивая ее под свои интересы, подготавливая структуру для возможного информационного закрытия страны. Это авторитарное зазеркалье: именно те сферы, в которых могли бы зародиться сетевые формы жизни и гражданская автономия, тот цифровой фронтир, который мог бы стать пространством свободы, у нас используются для воспроизводства архаичной власти. В очередной раз в российской истории технология работает не на освобождение общества, а на укрепление государства, топор становится не инструментом плотника, а орудием репрессий.

Впрочем, даже если Россия отгородится от мира «кремлевским файерволом», созданным по последнему слову техники, эта стена по духу своему останется средневековой.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 18 мая 2016 > № 1761110 Сергей Медведев


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 2 марта 2016 > № 1671889 Сергей Медведев

Смертельная амнезия: почему нам не хотят рассказывать о трагедиях в Воркуте и Москве

Сергей Медведев

историк, журналист

Страшные новости последних дней – гибель 36 горняков на шахте в Воркуте и убийство 4-летней девочки в Москве – заставили нас говорить не только об общественных проблемах, стоящих за этими трагедиями, но и об особой роли федеральных масс-медиа. Ужасная судьба горняков, заживо погребенных на 800-метровой глубине, очень мало обсуждалась на федеральных телеканалах — в субботу лишь в главной вечерней программе страны, во «Времени» на Первом с Екатериной Андреевой, вслед за 20 минутами новостей из Сирии (6 сюжетов!) промелькнул успокаивающий 30-секундный ролик о ликвидации последствий аварии – и ни слова о замурованных в шахте людях. В эти же самые часы в альтернативном информационном пространстве, соцсетях, шло обсуждение шансов Леонардо ди Каприо на «Оскар», о шахтерах там вспомнили лишь на следующий день, когда было уже поздно и спасательную операцию прекратили.

Двумя днями позже, когда узбекская няня отрезала голову девочке и бегала с ней у метро с криками «Аллах акбар!», а стражи правопорядка в ужасе жались по стенам, боясь к ней приблизиться, федеральные каналы снова замолчали происшествие, и только Lifenews вел трансляцию в прямом эфире и соцсети разрывались от свидетельств очевидцев. Два крупнейших инфоповода, которые в открытом обществе могли бы взорвать медийное и политическое пространство, стать поводом для разговора об устаревшей инфраструктуре угольной отрасли и бесправном положении шахтеров, о бессилии профсоюзов и о неготовности силовых структур к террористическим угрозам – в федеральном эфире прошли практически незамеченными: страна продолжала праздновать триумф российского оружия в Сирии и «Оскар» ди Каприо, у которого, как не уставала повторять с придыханием пресса, была русская бабушка.

Ничего удивительного в этом нет.

События в России давно стали второстепенными для пропагандистских СМИ (если только это не аудиенция того же ди Каприо у Путина). Вот если бы мигрантка с головой девочки бегала не у «Октябрьского поля», а у станции берлинского метро «Гогенцоллернплатц», вот тут бы нам рассказали — спецвыпуски новостей, журналистские расследования («у девочки есть русские корни!»), заявления Госдумы и Павла Астахова, демонстрации русскоязычных немцев против миграции. А если бы авария на шахте случилась не в Воркуте, а в украинском Павлограде — тут уж одной Госдумой не обошлось бы, Следственный Комитет бы чего-нибудь возбудил, мы бы узнали от Дмитрия Киселева и Петра Толстого про беспомощность украинских спасателей, жадность олигархов, преступное молчание Кабмина и Верховной Рады, а в российских городах появились бы хорошо оборудованные палатки для сбора помощи украинским горнякам.

В России сложилась парадоксальная ситуация, при которой федеральные СМИ рассказывают не о жизни в стране, а о параллельной реальности в Украине, Европе, Сирии. По выражению журналиста Алексея Ковалева: «самое важное в России происходит на греческо-македонской границе». Причем эта внешняя событийность во многом самой же Россией и создается: война на Донбассе, бомбардировки Сирии, конфликт с Турцией, подкуп европейских политиков и организация антимигрантских митингов в Европе – Россия производит эти действия не для стратегических выгод, а ради медийных эффектов, чтобы выгодно их продавать российской и мировой аудитории. Внешние кризисы – одновременно продукт и питательная среда для пропагандистской машины, замкнутый цикл насилия и лжи, которая порождает новое насилие. Упраздняя российскую действительность, телевидение становится галлюциногеном мощнее водки и религии, заставляя зрителей эмигрировать из реальности, полностью переехать во внешнюю информационную оболочку. Но когда реальность вдруг прорывается внутри страны – смертью шахтеров, безумной у метро – ее помещают в зону молчания.

Точно так же в 1920-е годы глушили голод мечтами о мировой революции, в 1930-е глушили страх «Гренадой», при Хрущеве питались новостями про Кубу, а при Брежневе закусывали водку рассказами про происки мирового сионизма. «Всемирная отзывчивость» русских, о которой писал Достоевский, оборачивается удивительной способностью россиян жить чужой реальностью, не замечая своей, замещением собственной жизни вымышленной, вытеснением неуверенности, страха, неустроенности бытия грандиозными планами по переустройству мира.

Эта стратегия помогает поддерживать неуязвимость, тефлоновый имидж власти, которая не должна ассоциироваться с образами горя, боли, сострадания. Никаких сантиментов, открытости, личного участия в разрешении кризиса, никакого либерал-гуманизма в духе «Шамиль Басаев, как слышите меня?».

Только олимпийское спокойствие, чекистская выдержка, дозированная информация: «власти знают лучше», «не мешайте профессионалам делать свое дело».

Так было с «Курском», «Норд-Остом», Бесланом, так было с катастрофой «Когалымавиа» над Синаем, которую бесстыдно забалтывали, рассеивали в тумане версий о технической неисправности, пока не стало невозможным скрывать очевидное – что это был теракт. И тогда уже дали добро на сострадание, и появился траурный аватар с самолетом-пацификом.

Еще вернее здесь было бы говорить не только о власти, но о скорбном бесчувствии, психической анестезии целой нации. Наше общество пока не овладело языком эмпатии, сострадания, практиками коллективной скорби, проговаривания травмы и меморизации трагедий. Это еще раз подтвердила недавняя годовщина убийства Бориса Немцова, нежелание Госдумы и местных властей почтить его память (в Москве продолжают разорять цветочный мемориал на Немцовом мосту, в Ярославле мэрия приказала убрать памятную доску), наряду с шествиями и акциями памяти в разных городах – потоки грязи в соцсетях. Вместо того, чтобы сплачивать, национальные трагедии лишь сильнее раскалывают и поляризуют больное общество.

А может быть, новости об убитой девочке не показывали по федеральному ТВ, чтобы не травмировать психику зрителей – и во избежание антимигрантских и антиисламских настроений? Но почему-то те же самые каналы не щадили ранимых российских телезрителей, когда рассказывали бредни о «распятом мальчике» в Славянске и всячески разжигали антиукраинские настроения. А когда в январе 2013 г. ресторатор и активист «болотного» протеста Алексей Кабанов убил и расчленил свою жену, прокремлевские СМИ смаковали детали убийства и подавали его как признак деградации либеральной общественности и протестного движения… Так что и в случае с узбекской няней, и с воркутинскими шахтерами федеральные СМИ не берегли нервы зрителей, а занимались привычной медийной манипуляцией и социальной анестезией. Когда надо создать кризис или отвлекающий инфоповод – они могут до отказа выкрутить ручку ненависти, вывести людей на улицу, отправить их убивать в соседнюю страну. Но когда речь идет о реальных кризисах и угрозах обществу, о стабильности и неприкасаемости власти – они запускают усыпляющий газ. Но если не рассчитать дозу, то анестезия может оказаться смертельной: как та секретная смесь, что убила заложников «Норд-Оста» или газ, погубивший шахтеров в Воркуте.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 2 марта 2016 > № 1671889 Сергей Медведев


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 23 июня 2015 > № 1410504 Сергей Медведев

За тех, кто в танке: почему в России так любят патриотические шоу

Сергей Медведев

Страна застряла в эпохе геополитики, массовых армий, танковых баталий, аннексий и контрибуций

Главным хитом лета-2015 в России становятся танки. Сезон открылся презентацией на параде Победы нового Т-14 «Армата» (который заглох напротив Мавзолея) и бурным обсуждением этого события в соцсетях. Парад, впрочем, прошел без инцидентов, и танки с ракетами привычно отутюжили московский асфальт. Но любовь к тяжелой технике никуда не ушла, и вот уже 12 июня, в День России, патриотичные матери в Тамбове вышли на свой парад, переделав детские коляски под фанерные танки с пушками и нарядив малышей в гимнастерки и пилотки. В тот же день для детей постарше в подмосковной Кубинке открылся танковый Диснейленд: армейский парк «Патриот» стоимостью 20 млрд рублей, где представлены новейшие образцы вооружений, проходят танковые шоу и можно записаться на службу по контракту. Ежедневно «Патриот» посещают до 20 000 человек.

Вудсток наоборот

Традиционные летние праздники и фестивали на глазах превращаются в выставки военной техники. За последние пару лет главный российский рок-фестиваль «Нашествие» эволюционировал в военно-патриотическое шоу, главным покровителем которого является Армия России. Получился Вудсток наоборот: в русском роке культуру протеста и пацифизма заменили конформизм и патриотизм, любовь к оружию и бюджетным деньгам. То же самое произошло с Грушинским фестивалем авторской песни. На заседании «военного совета» фестиваля было решено, что «рядом с площадкой размещается историко-патриотическая и техническая экспозиция с интерактивным участием молодежи» — попросту говоря, на фестиваль приходят все те же танки, друзья берутся за руки и за новейшие образцы вооружений.

Что дальше? «Усадьба-джаз» со стрельбами из «Шилки»? Пикник «Афиши» с полевыми кухнями и палатками помощи ДНР? Конкурс Чайковского со смотром военных оркестров? Катание выпускников на БТР вместо речных трамвайчиков в выпускную ночь? Танки заходят на наши улицы и в наши парки, катят по экранам телевизоров, от «танкового биатлона», невиданного нигде в мире развлечения, до документального кино: в последние недели на федеральных каналах вышли фильмы, оправдывающие советские вторжения в Венгрию в 1956-м и в Чехословакию в 1968-м, с гордостью показывающие русские танки на улицах Будапешта и Праги.

Наступает пора отпусков, в которые, как известно, наш человек ездит на танке.

По градусу военно-патриотической истерии Россия сегодня напоминает СССР второй половины 1930-х, эпохи физкультурных парадов, макетов танков и дирижаблей, бритых затылков и скрипящих портупей. Сегодня страна снова радостно рядится в гимнастерки, фотографируется на танке и ждет войны. В России идет постоянная литургия Победы, из всех искусств для нас главным стало военно-патриотическое шоу, и война в Украине с идущими к границе колоннами военной техники — лишь продолжение этого непрерывного военного парада, загипнотизировавшего нацию.

Дитя ХХ века

Танк — одно из главных изобретений века пара и металла, смертоносное чудо эпохи индустриализации, дитя ХХ века. Он родился в затяжных окопных сражениях Первой мировой, был создан почти одновременно в Англии, Франции и России, и впервые был применен в битве на Сомме в 1915 году. Вместе с ипритом, аэропланом и пулеметом «Максим» это была еще одна технология массового общества, машина индустриализации смерти. Без малого 30 лет спустя танки, а точнее способность их производить и развертывать, решали исход Второй мировой: в Курской битве летом 1943-го участвовало 2 млн человек и 6000 танков.

Та война стала вершиной и одновременно началом заката бронетанковой мощи. Советский Союз все еще держал в центре Европы огромную танковую группировку, чтобы после нанесения тактического ядерного удара выиграть у сил НАТО танковое сражение под Фульдой и за три дня выйти к Ла-Маншу, но в военном деле уже наметился переход от планов массовых танковых сражений индустриальной эпохи к постиндустриальным технологиям «третьей волны», как назвал их футуролог Элвин Тоффлер: высокоточному «умному» оружию, силам быстрого развертывания, космическим и информационным технологиям, средствам ведения кибервойны. Одновременно в «третьем мире» стали возникать конфликты малой интенсивности, этнические и религиозные войны, в которых танки уступали место боевикам с «калашниковыми», растворяющимся в пейзаже, исчезающим среди мирного населения. СССР столкнулся с этим в Афганистане, где танки не могли контролировать гористую территорию, а затем Россия столкнулась в Чечне, где танки застревали на улицах Грозного и легко расстреливались из домов. В наши дни танки с замазанными номерами не могут переломить ситуацию в Донбассе, и нам остается лишь читать репортажи о сгоревших в бронемашинах российских солдатах-срочниках, подобно 20-летнему танкисту из Бурятии Доржи Батомункуеву. Танки не выиграли России ни одного сражения в последние 30 лет, но при этом остаются важным символическим ресурсом.

По сути, они стали одним из символов нового патриотизма.

Одна из опор режима — танкостроительный «Уралвагонзавод» с его начальником сборочного цеха Игорем Холманских, который в 2012 году обещал вывести уральских мужиков против протестующих на столичных митингах и вскоре стал представителем президента в Уральском федеральном округе; с его неуклюжими, словно вырубленными топором, трамваем и поездом, будто они какие-то незаконнорожденные дети танков; со все той же заглохшей «Арматой». Путинская Россия забуксовала на том самом поле под Прохоровкой, застряла в эпохе геополитики, массовых армий, танковых баталий, аннексий и контрибуций. Сам Путин видит себя в роли Сталина, стоящего над картой Европы в Ялте или Потсдаме, манием руки присоединяющего территории, вершащего судьбы мира. И посткрымское большинство в России верит в эту архаичную иллюзию, молясь на «тополи» и «искандеры», создавая культ «вежливых людей», приникая к спасительной броне танков и БТР. Путин создал в России нацию войны, которая задраила люк и глядит на мир через смотровую щель танка.

Дорожные войны

Писатель Герман Садулаев опубликовал на «Снобе» этнографический этюд под названием «Хотят ли русские войны». Первооткрывателем темы он не стал, еще в марте 2014 года, сразу после аннексии Крыма, об этом же писала в «Новой газете» Евгения Пищикова и пришла тогда к неутешительному выводу: таки да, хотят, и последующий год лишь подтвердил этот печальный вывод. Сто лет назад, в январе 1918 года, Александр Блок стращал Европу: «Да, скифы — мы, да, азиаты — мы с раскосыми и жадными очами»; теперь Садулаев пугает Европу русскими гуннами, якобы мы такие же воинственные кочевники и только прикидывались мирными хлебопашцами. «И грабят Рим (это про гуннов), жгут Берлин, заходят в Париж».

На это можно было бы возразить строкой Бродского из стихотворения «На смерть Жукова»: «Смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою», но дело вовсе не в полемике, не в исторической точности, не в шапкозакидательстве в духе растопчинских афишек 1812 года или патриотического лубка 1914-го («сдал австриец русским Львов: где им, зайцам, против львов!»)… В заключении своего эссе в качестве последнего аргумента о воинственности русских Садулаев приводит привычки нашей автомобильной езды — и здесь он неожиданно прав. На наших дорогах идет гоббсовская «война всех против всех», в которой водители доказывают собственное превосходство, меряются мощью и крутизной своих автомобилей.

Мечта большинства российских водителей — танк; за неимением оного они покупают внедорожник и самоутверждаются на нем.

Такие люди не способны завоевать мир, потому что не обучены коллективному действию, дисциплине и порядку; это разобщенные, закомплексованные монады, прячущиеся от мира за тоннами железа, «кенгурятниками», тонированными стеклами и лошадиными силами. Танк — это образ мышления распадающегося общества, симптом болезни под названием социальная аномия.

Русский Тяньаньмэнь

Ранним утром 19 августа 1991 года я проснулся от того, что тряслась земля. Звенели чашки в буфете, вибрировали стекла. По Минскому шоссе в добрых пяти километрах от нашей дачи на полной скорости шли в Москву танки. По всем каналам телевизора шло «Лебединое озеро», затем начали передавать пресс-конференцию ГКЧП. Я наскоро позавтракал и поехал в город. Танки стягивались на Манежную, тогда еще по-имперски строгую, не обезображенную церетелиевскими башенками и гномами. Сияло солнце, вокруг стояли зеваки и скучали милиционеры, танки казались совсем не страшными рядом со старым зданием МГУ. Я подошел к одному из них, залез на броню и постучал. Неожиданно для меня люк открылся, и оттуда, щурясь на солнце, вылез щуплый светловолосый мальчишка лет девятнадцати. «Есть закурить?» — спросил он неуверенно. Я дал ему пачку сигарет и одну из ельцинских листовок, что раздавали у Белого дома. Подумав, он ее взял и скрылся в люке.

Одним из тех, кто помогал в обороне Белого дома, организовывал радиосвязь, готовил возможную эвакуацию Ельцина, был лейтенант запаса Сергей Шойгу, за что получил медаль «Защитнику свободной России». Он еще раз помог свободной России в октябре 1993-го, согласившись выдать тысячу автоматов москвичам, вышедшим к Моссовету по призыву Егора Гайдара. Теперь времена изменились, и Сергей Шойгу заказывает исследование о том, как противостоять «цветным революциям».

По его словам, «мы не имеем права повторить ситуацию коллапса 1991 и 1993 года» и «не должны допустить, чтобы армия стояла в стороне, как в 1991 году». Видимо, лучшей гарантией против оранжевой угрозы и коллапса является все тот же танк, выведенный на улицу или площадь, — русский Тяньаньмэнь.

Я думаю о том, как быстро летит время и меняется мир.

За эти годы Сергей Шойгу из лейтенанта запаса стал министром обороны, в США был избран черный президент, на Западе был побежден СПИД, случилась сланцевая революция, Илон Маск строит частные космические корабли, Google готовится раздавать интернет на всю планету со спутников. А Россия — что Россия? Мы сидим все в том же танке, играем в войну и боремся с вымышленными угрозами и фашистами.

Пока снаружи не постучат.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 23 июня 2015 > № 1410504 Сергей Медведев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter