Всего новостей: 2553139, выбрано 3 за 0.009 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Миронов Евгений в отраслях: СМИ, ИТвсе
Миронов Евгений в отраслях: СМИ, ИТвсе
Россия > СМИ, ИТ > bfm.ru, 13 октября 2017 > № 2471792 Евгений Миронов

Евгений Миронов: «Современное искусство — это всегда эпатаж»

Художественный руководитель Театра наций рассказал о закулисье фестиваля «Территория», отношениях с частными спонсорами и государством, новой роли Ленина и влиянии дела Кирилла Серебренникова на театральное сообщество

Искусство изменилось. Авангард и эпатаж сейчас занимают в нем главное место. Это и многое другое главный редактор Business FM Илья Копелевич обсудил с российским актером театра и кино, народным артистом России Евгением Мироновым.

Евгений, вы являетесь фронтменом потрясающего по масштабам и содержанию театрального фестиваля. Не просто театрального фестиваля, а фестиваля авангардного театра, который и в Москве процветает, и в России оказался в каком-то эпицентре общественных противоречий. 12-й фестиваль «Территория» по духу и контенту отличается от всего того, что было до сих пор?

Евгений Миронов: Нет, мы верны себе. Просто в какой-то момент было разное отношение. Я сейчас говорю и про государственные организации, которые помогают нам делать этот фестиваль, и у бизнес-элит, разное отношение к тому, чем мы занимаемся. Наше предложение сразу было очень острым, потому что мы говорим о современном искусстве. Современное искусство — это всегда эпатаж, это всегда острая проблема вскрытия, на то оно и современное искусство. Это молодые режиссеры, которые видят мир безо всяких очков, как они сейчас его ощущают, поэтому оно такое ершистое. У нас были походы в мэрию, и мы имели неприятный разговор с чиновниками «что это у вас там за «писи» показывают?» Это был потрясающий спектакль «Кретакор». Проблема касалась абортов, и это было сделано таким шокирующим способом, что, я думаю, многие молодые девушки, выйдя оттуда, навсегда поняли, что это за страшное дело. Но способ был жесткий. К сожалению, чиновники, которые не ходили на эти спектакли, не понимали, и объяснить им очень сложно. Но ничего, приходилось вести диалоги. Или бизнес, который сейчас совершенно по-другому на это реагирует, на наш фестиваль, на то, чем мы занимаемся. Они понимают: то, что сегодня современное искусство, завтра станет классикой, а люди бизнеса очень продвинутые в смысле денег, им необходим результат на тех местах, где у них в разных городах их бизнес, чтобы люди там были образованные, хорошо работали, а это все напрямую зависит от культурной среды. Мы только что делали в Магадане фестиваль, это замечательно, такое бизнес-оживление сейчас налицо, и мы благодаря этому этот фестиваль не сужаем, потому что в государстве денег становится все меньше, а, наоборот, расширили в этом году.

Мне кажется, ситуация иная. Начиная с «Тангейзера», затем «Иисус Христос — суперзвезда», наконец, вся история с Серебренниковым, искусство — театральное в первую очередь — находится в фокусе общественного внимания. Этот масштабный фестиваль, огромная поддержка бизнеса, которая оказывается этому фестивалю, огромное количество площадок, огромное количество мировых имен с их труппами, которые сюда приезжают, и, как говорится, нажимают в одну сторону, а пружина выстреливает в обратную. Есть такое ощущение, или мне так кажется?

Евгений Миронов: Нет. Мне кажется, что, во-первых, нельзя мешать все в одну корзину. Все случаи, что вы назвали, действительно конфликтные, они все были по той или по другой причине. Да, сейчас существует фон общественный, драматичный, и нетерпение — это касается не только искусства — к другой точке зрения явно ощущается. Но мы 12 лет делаем фестиваль, это экспериментальный фестиваль современного искусства, и ни одного раза за эти 12 лет мы не слышали ни от кого предостережения «прекратите, уберите», или влезания в репертуарную политику этого фестиваля, или еще какие-то подножки. Нет этого не было. Это говорит о том, что мы можем это делать сейчас, как вы говорите, в достаточно сложный исторический момент.

Я человек, который следит за театральной жизнью, стараюсь ходить в театр, причем всю свою жизнь. Тем не менее огромное количество имен из репертуара этого фестиваля мне незнакомы. Кто главная публика этого фестиваля, кому стоит туда пойти, кому, может быть, не стоит?

Евгений Миронов: Конечно, он прежде всего ориентирован на молодую публику. Они очень наглые, любознательные, и то количество зрителей, которое у нас побывало за эти годы на фестивале, говорит о том, что интерес имеется и достаточно большой. Это не означает, что они после этого фестиваля навсегда полюбили современное искусство. Я считаю себя человеком средних лет и не все принимаю, но мне интересно, для того чтобы понимать, туда я иду или не туда, или какой-то опыт, который не сейчас, а может быть, когда-нибудь пригодится, наталкивает меня на мысль о том, что этой работой, очень серьезной, сложной для каждого человека, надо заниматься, надо расширять свой кругозор, надо понимать в контексте мирового искусства, что происходит сегодня у нас или с тобой. Поэтому, конечно, ориентированы в первую очередь на молодую публику. Хотя есть спектакли абсолютно разных жанров и направлений, кому-то понравится одно, кому-то другое, поэтому я тут уже не могу сказать.

Вы сами играли в спектаклях жанров, будь то иммерсивный театр или камерный театр в любой форме, где, как мы сейчас с вами сидим, актеру приходится взаимодействовать со зрителем, где объединены пантомима, цирк, или не приходилось?

Евгений Миронов: Я всю жизнь занимаюсь, во-первых, театром, который мне интересен, и сложным театром. Это означает, что я пробую. Если вы знаете чуть-чуть мою биографию и с какими режиссерами я встречался, то вы поймете, что я экспериментирую всю свою жизнь. Был когда-то очень камерный спектакль «Еще Ван Гог» с Валерием Фокиным, когда, как вы сказали, практически один на один со зрителем происходит процесс творческий в голове некого художника.

Это, мне кажется, начало 90-х.

Евгений Миронов: Может быть, да. Просто тогда я уже был сыт традиционной школой, я работал в замечательном театре Табакова, но я понимал, что я умираю, мне необходимо какое-то новое развитие. Или потом работа с Някрошюсом или со Штайном. Это абсолютный классик, это такой чтец классики, очень честный. Очень разный театр. В том числе мы делали ряд проектов на «Территории», где эта мультижанровость: и Курентзис, и Кирилл, я, оперные певцы, барабанщики — это все было в одном проекте. И для нас каждый раз какое-то интересное путешествие, поэтому я этим занимаюсь всю жизнь.

В Москве появился иммерсивный театр — уже как не фестивальный, а вполне репертуарный продукт. Смотрели ли вы, что вы об этом думаете?

Евгений Миронов: Нет, еще не смотрел. Мне кажется, что это очень здорово, поскольку вы говорите в контексте того, что сегодня происходит у нас, в нашей стране, мне тоже стало интересно, почему такое внимательное отношение сегодня всех к театру, что такое театр в современном мире. Это касается не только нашей страны. В этом году есть очень интересный проект, новый, это премьера. Это такие театрализованные дискуссии, российско-германский проект, такое ток-шоу о фобиях и страхах сегодняшнего культурного сообщества в контексте эпохи глобализации. Мне интересно, что возникнет из этих дискуссий, какая тема, какие новые смыслы появятся. Мы вбрасываем в эту топку свои эмоции, и почему театр стал центром сегодняшних обсуждений, что такое театральный процесс сегодня, как он влияет в контексте жизни вокруг, в том числе общественной жизни, каково влияние театра на общественную жизнь — в этом всем пора бы разобраться. Это такой дискуссионный клуб, который будет в новом пространстве Театра наций. Мне кажется, это очень мощная платформа, чтобы потом сформулировать свое отношение к этому и ответить на все оставшиеся вопросы.

Кирилл Серебренников тоже заявлен в фестивале «Территория», причем спектакль в Москве не увидишь, поскольку это спектакль латвийского театра, должна была быть и лекция. Мы знаем, вы уже цитировали его заочное послание. Уверен, что эту лекцию он прочитает, я думаю, что об этом все равно нам необходимо сейчас говорить. Театральное сообщество, особенно та часть театрального сообщества, которая живет этим экспериментом, которая любит современный и смелый театр, как охарактеризовать его состояние сейчас, когда ведется дело против режиссера и когда он находится под домашним арестом?

Евгений Миронов: Я не могу за него отвечать, оно очень разное, у театрального сообщества или у культурного сообщества разные цели. Я верю в ближний круг и всегда в него верил. Это мои единомышленники, это люди, которым я доверяю, и понимаю, почему я им доверяю, на протяжении многих лет. Вот так, я считаю, в сложное время можно сохраниться, потому что я делаю, во-первых, свое дело вместе со своими единомышленниками, и стою стеной за тех, кто попал в какую-то сложную ситуацию. Кирилл попал в сложную ситуацию, ведется следствие. Мы в курсе того, что происходит, мы на связи с адвокатом, мы предпринимаем определенные шаги, которые в соответствии с нашим законом можем предпринимать, будем это делать до победного конца.

В своих интервью вы говорили, несмотря на то, что Театр наций — это один из самых успешных с коммерческой точки зрения театральных проектов в Москве, все равно театр в нашей стране не может существовать без государственной поддержки.

Евгений Миронов: Нигде не может существовать без государственной поддержки.

Нет ли ощущения, что этот колокол может звонить по всем: по вам, по любому художественному руководителю?

Евгений Миронов: Во-первых, театр нигде не может существовать без государственной поддержки. Там, где он существует, это не театр. В Америке есть Бродвей, это эксклюзивные проекты, которые достаточно быстро сходят со сцены. У нас есть театральная система. Она была в дореволюционной России, в советское время, очень мощная и очень плодотворная, потому что такого количества театров в малых городах, где проживает большинство наших жителей, не было и не будет никогда больше ни в одной стране, включая нашу. После того как распался СССР, театры превратились в хозблоки, в хранение овощей, как раньше церкви, теперь театры. И сейчас происходит попытка, и я очень благодарен за эту попытку, реанимировать театр в этих городах, где, пожалуй, это единственное место, культурный очаг, вокруг которого потом уже возникают и все другие формы существования жизни. А что касается государственных денег, это ответственность. У художника всегда должна быть ответственность, а это означает, что и государство должно понимать, с одной стороны, что творчество нельзя контролировать — тогда это не творчество, и художник должен понимать, что самоцензура может убить весь смысл творчества. Но, с другой стороны, существует обоюдная ответственность. Это тоже надо понимать. Я как художественный руководитель не только Театра наций, у меня еще есть маленькая студия «Третий Рим», я учредитель фестиваля «Территория», конечно, я абсолютно не разбираюсь в каких-то финансовых вопросах, но, тем не менее, если даются деньги, то мы должны понимать, что существует отчетность и так далее.

С кем проще — с бизнесом и спонсорами или с государством?

Евгений Миронов: И то, и другое очень непросто. У бизнеса подчас бывает спрос гораздо жестче, потому что мы должны не просто отчитываться, мы должны выполнять программу, которую нам диктуют.

А чего касается этот диктат?

Евгений Миронов: Касается интересов этого бизнеса. У них есть определенный интерес, у них есть бизнес в той или иной точке. Мало того, программа может быть не совсем ясна или понравиться жителям того или иного места. Они тоже достаточно осторожно себя ведут. Мы понимаем это — ничего, как говорится, вода камень точит — и мы постепенно, дозированно выполняем все-таки нашу главную функцию донесения искусства до тех далеких мест, про которые мы разговариваем с этим бизнесом. Но это очень жесткий и серьезный разговор, гораздо, может быть, серьезнее и жестче, чем с государственными структурами. Но никакой цензуры в этом смысле, например на фестивале «Территория», еще раз повторюсь, у нас не было.

В том-то и дело, с одной стороны, мы наблюдаем со стороны определенной части общества, может быть, даже части властной элиты атаку на современное искусство или вообще на искусство, которое по тем или иным причинам им не нравится. С другой стороны, мы видим колоссальный обратный ответ.

Евгений Миронов: Вопрос один, на мой взгляд, очень важный. Как вы сейчас сказали, после определенных процессов у нас возникла очень активная «общественная жизнь», которой дали флаг в руки и сказали, что большинство решает. А как мы понимаем, во-первых, большинство не всегда право, а во-вторых, в искусстве точно не право. Там важны единицы, которые транслируют, становятся медиумами или властителями дум и за которыми потом, может быть, с опозданием в полвека идет остальное общество, понимая, что, оказывается, мы зря загубили этого гения, а он был прав. В контексте истории так случается, и так было много-много раз. Но сейчас абсолютно потерян институт уважения и почитания профессионалов. Ощущение, что просто дилетанты в этих общественных организациях. Ясно, что там наверняка есть очень искренние позывы восставать против чего-то во имя морали или других каких-то ценностей, но мы забываем, что в любом деле, пусть это искусство токаря, учителя, врача или художника — в каждом есть профессионал, которому мы должны доверять. Если есть Антонова Ирина Александровна или Пиотровский, они лучше меня понимают в том или ином виде изобразительного искусства. И даже если мне это не нравится, я с уважением отношусь к их многолетнему опыту, доказанному уже миллион раз. То же самое касается театра. Поэтому, когда у нас было выступление на совете при президенте, я высказался за создание сообществ, которые должны не по одиночке нам всем вякать, а консолидированно. Если это театр, изобразительное искусство или архитектура, мы должны терпеливо доказывать, прививать, объяснять истины простые для нас, но не для общества.

Не могу не спросить вас и про «Матильду». Вы верующий православный человек, вы снимались в этом фильме, у вас, безусловно, как у верующего и православного человека есть личное отношение к этой истории. Могли бы вы его сейчас передать тем православным и верующим, которые, может быть, сомневаются под воздействием тех или иных утверждений?

Евгений Миронов: Это к вопросу о профессионализме. Каждый должен заниматься своим делом: режиссер — снимать фильм, художник — рисовать картину, а зритель — выбирать, идти им смотреть эту картину или фильм или не идти. Вот и все. У нас есть абсолютно точные юридические инстанции, которые говорят, позволительно это по нашим законам или нет. Эти инстанции решили, что претензий к картине они не имеют, все остальное — мы живем в свободной стране, это выбор зрителя. Если говорить про меня, это мои личные эмоции, поскольку Алексея Ефимовича Учителя я знаю много лет, это очень уважаемый авторитет. Опять-таки потеря доверия к авторитетным людям. Он не может снять то, что ему инкриминируют определенные лица, априори не может. Он интеллигентный, талантливый и тонкий художник. То, что эта тема сейчас, в столетие, вскрылась таким...

Нарывом.

Евгений Миронов: ...таким чудовищным нарывом, на самом деле она яйца выеденного не стоит. Это творчество, его можно обсуждать только тогда, когда ты посмотрел картину. А причина вся в одном: мы не определились о том, что произошло сто лет назад, в канун чего, к сожалению, на мой взгляд, показывается эта картина. Ни у кого нет — ни у государства, ни у общества — до конца понятия о том, что случилось за эти сто лет, кто такой человек, который воспользовался ситуацией и за несколько часов бескровно переменил историю нашей страны, и то количество жертв, которое было принесено и Лениным, и его последователями впоследствии... Было какое-то исследование о том, что из молодого поколения процентов 70 не понимают, о чем речь. Значит, виноваты мы все в том, что когда-то не провели черту между тем и этим, не назвали преступников преступниками и не стали жить дальше. Мы живем с такими же гирями на ногах и пытаемся бежать. Невозможно.

Раз уж мы заговорили о столетии революции, другая ваша очень важная актерская работа, которую мы увидим очень скоро, в телесериале Владимира Хотиненко «Демон революции». Вы играете Ленина. Ленина очень давно не играли у нас в кино, в отличие от Сталина. Я читал, что вы высказывались об этом человеке, относились к нему всегда крайне отрицательно. Но, как говорят, актер, играя героя, вынужден его полюбить. В процессе работы над этой ролью что вы, может быть, для себя открыли, о чем не думали раньше?

Евгений Миронов: Во-первых, я для себя провел линию до 1917 года и после. До 1917 года он теоретик, после 1917 года — практик. Наверняка он не мог даже предвидеть, что случится и какие действия ему надо будет производить. А может быть, и мог, потому что частично в той литературе, которую я прочитал, уже были достаточно серьезные, жесткие и страшные рекомендации по тому, как осуществлять не только революцию, а как осуществлять бунты, вплоть по пунктам: какой смолой обливать помещиков, какие делать заточки. Поскольку он мало кому доверял даже из ближнего круга, он все делал сам, и отсюда его титаническая работоспособность. И с этой точки зрения мне его жалко, потому что у него была нечеловеческая жизнь.

Я вернусь к сказанному выше. Вы провели черту, что Ленин до 1917-го был, в общем-то, безответственным революционером, которого даже преследовали, вел в каком-то смысле лично жертвенный образ жизни, а после 1917-го он оказался в абсолютно другой точке общественной пирамиды. Мне кажется, это очень интересная мысль, но, тем не менее, изменился ли, на ваш взгляд, человек, ваш герой? Мы не говорим об исторической личности.

Евгений Миронов: Мой герой не мог измениться, поэтому я и согласился сниматься в этой картине, потому что я все-таки примерно мог понять обстоятельства, в которых Ленин был до 1917 года. Как вы сказали, это эмиграция, это нищенская жизнь.

Но все то, что после 1917-го, в вашем герое уже есть?

Евгений Миронов: А куда же оно девается, у него все есть в зачатке.

Вся эта жесткость уже есть.

Евгений Миронов: Безусловно. Поскольку я не в материале до конца, что случилось, то есть я в общем понимаю, что было после 1917 года, но я это не изучал так подробно, потому что я не играл этот период, я не могу вам сказать об этой стадии развития этой личности. Только вспоминая его фотографию, где он овощ, я могу понять, чего ему это стоило.

Я вернусь к недоговоренной теме. Вы все-таки в том числе и театральный деятель, продюсер, ведете огромную организаторскую деятельность. Важную новость сообщил господин Кибовский, и театральный мир об этом знал, что департамент культуры с нового года меняет систему финансирования театра.

Евгений Миронов: Я просто еще не в курсе.

Он сказал, что будет грантовая система.

Евгений Миронов: Надо еще разобраться. Я тонкости не понимаю, механизмы. Я об этом впервые услышал вместе с вами.

Но все-таки вы больше доверяете государству? У вас есть выбор: к вам приходят спонсоры, и вам помогает государство. Скажите однозначно, с кем вам проще?

Евгений Миронов: У меня нет выбора. Самый большой на сегодняшний день проект Театра наций — это «Сказки Пушкина». Он стоил очень дорого, потому что для Уилсона свет важнее, чем артист, важнее, чем декорации. Свет — это самая дорогая часть бюджета, он стоил очень дорого. 70% бюджета спектакля — это спонсорские деньги. И так в любом спектакле: есть часть спонсорских денег, есть часть государственных денег, но и без той, и без другой Театр наций не смог бы существовать и делать то, что делает сегодня.

Илья Копелевич

Россия > СМИ, ИТ > bfm.ru, 13 октября 2017 > № 2471792 Евгений Миронов


Россия > СМИ, ИТ > portal-kultura.ru, 26 сентября 2017 > № 2577611 Евгений Миронов

Евгений Миронов: «Пустых залов в моей практике никогда не было»

Ксения ПОЗДНЯКОВА

Евгений Миронов — человек невероятно востребованный, актер, продюсер, художественный руководитель Театра Наций, член президентского Совета по культуре и искусству. Его график расписан по минутам. Но несмотря на занятость, Евгений Витальевич нашел время ответить на вопросы «Культуры».

культура: Театр Наций только что объявил планы нового сезона. Какой проект Вам как худруку кажется наиболее значимым?

Миронов: В связи со столетием революции особо отмечу программу «Утопии и трагедии». Обращение к этой теме для меня принципиально. Посредством театра нам бы хотелось попытаться проанализировать события века минувшего. Зрителей ждет премьера фильма режиссера Александра Шейна «ВМаяковский», для нас это новый формат, прежде кинопоказов мы не устраивали, программа уникальных архивных видеозаписей, посвященная юбилею великого театрального режиссера ХХ века «Любимов 100», и экспериментальное действо «Красное колесо», основанное на романе-эпопее Александра Солженицына.

культура: Почему для Вас так важна эта тема сегодня?

Миронов: Мы до сих пор до конца не разобрались, что тогда произошло, не повинились за события того времени, не осознали цену крови наших собратьев как с одной, так и с другой стороны.

И не дай нам Бог вновь оказаться перед выбором: красный — белый, свой — чужой. Подобная дилемма — самое губительное, что может быть в голове любого человека. Такое противостояние способно привести нашу страну к гибели.

культура: Думаете, театр может как-то влиять на умонастроения, учитывая, что его самого не перестает лихорадить: достаточно вспомнить истории с «Тангейзером», «Нуреевым»?

Миронов: Сегодня театр оказался на передовой общественных столкновений. Еще год или два назад мы даже не могли в такое поверить. Вероятно, моя мысль покажется утопической, но нам необходимо наладить диалог, объяснять специфику театра и современного искусства в целом, которое через сто лет превратится в не менее ревностно охраняемую классику. Единственная сегодня возможность — это набраться терпения. Другого выхода у нас нет. Нетерпимость же приведет к тому, что какой-то бандит воспользуется ситуацией, как это было 100 лет назад.

культура: Но, быть может, стоит отказаться от чрезмерно резких экспериментов на сцене?

Миронов: Уйти от экспериментов — это означает умереть, потому что театр не может без нового. Молодые художники всегда выступали против общества, власти, природы. Такова специфика молодости. Вспомните, когда Чехов написал «Иванова», это была первая его большая законченная пьеса. Там конфликт даже не против Бога, как у Ивана Карамазова, а против природы. Иванов не понимает, почему не может реализоваться в этой жизни, почему разлюбил жену, которая ради него отдала все. Саша говорит, что это природа, это не он виноват. Но он не может с этим согласиться, конфликтует с миром, отравляет жизнь себе и окружающим. В Театре Наций, тогда это был театр Корша, пьесу освистали, одна половина публики кричала «браво», другая — кидала в артистов овощи. А сегодня Чехов — классик, и уже нам говорят, что его пьесы нельзя ставить «в джинсах». На самом деле — можно все. Художник, если он человек талантливый, сам определит грань, которую не стоит переходить. Да и зритель просто не придет на спектакль, если почувствует какой-то перебор или отторжение. Но никто, включая общество, регулировать художника не должен.

культура: А как же ответственность художника?

Миронов: Безусловно, она существует. Во-первых, перед самим собой, перед своей совестью. Конечно, амбиции, желание быстрой славы, могут заставить молодого человека перешагнуть какие-то морально-этические нормы, но так устроена жизнь, что она сама же его и накажет. Да и профессиональное сообщество очень точно среагирует. Есть люди, к мнению которых можно и нужно прислушиваться. К несчастью, у нас в обществе сегодня утерян институт доверия к уважаемым людям. Измарать грязью можно любого. Мне кажется, в этом проявляется комплекс «шариковых», последствия того самого кризиса, когда все авторитеты были свергнуты, когда появилась мысль, что любая «кухарка может руководить государством» наравне с профессором. Но, чтобы руководить, а особенно столь тонкой материей, как культура, нужно обладать образованием и определенной чуткостью.

культура: А как же «ткачиха» Фурцева? Культура под ее руководством переживала невероятный расцвет.

Миронов: Фурцевой, по сравнению с другими министрами, хватало осознания того, что она общается с великими людьми. Она отдавала себе отчет, что может чего-то не понимать.

культура: Какими в идеале, на Ваш взгляд, должны быть отношения между художником и властью?

Миронов: Отношения должны выстраиваться не между властью и художником, а между художником и обществом, где во главу угла должно ставиться уважение. Михаил Пиотровский, искусствовед с мировым именем, директор Эрмитажа, лучше нас с вами понимает в изобразительном искусстве. Даже если я ним не согласен и мне не нравится та или иная выставка, то должен с уважением отнестись к его точке зрения, попытаться разобраться, может, это я чего-то не понимаю. И так должно быть в любом сообществе, а не только культурном. Профессионалам, в свою очередь, нужно брать на себя ответственность, объяснять и учить.

культура: В преддверии столетнего юбилея Октября нас ждет премьера картины Владимира Хотиненко «Демон революции» (рабочее название — «Меморандум Парвуса»), где Вы исполнили роль Ленина. Не сомневались, когда Владимир Иванович предложил взяться за столь противоречивого персонажа?

Миронов: Конечно, сомневался. Мне было необходимо понять, есть ли какой-то заказ на этот образ, поскольку идет юбилейный год. Но оказалось, что идея целиком принадлежит Хотиненко. Он сам вместе с молодыми соавторами написал сценарий. Мы показываем Ленина до революции, а это означает, что он находится в очень сложных, стесненных обстоятельствах. Он давно покинул Россию, денег не хватает, потому что финансовая помощь от матери приходить перестала. Ленин готов к революции как идеолог, но не практик. Таким лично я Ильича в кино еще не видел, не знал о многих обстоятельствах. Мне было интересно посмотреть на него в человеческом, бытовом плане. При этом, отдавая должное гениальному уму этого человека, не могу не признать, что свой талант он направил в очень страшную, разрушительную сторону.

культура: Не боялись упреков в исторической недостоверности?

Миронов: Нет. Картина основана на реальных событиях. Материал собирался по воспоминаниям, исследованиям, документам. Там все очень точно, вплоть до того, сколько стоил суп, который они ели. Что касается внешнего сходства, то, безусловно, мы его искали, я даже побрил голову, оставив только небольшой ободок из волос, чтобы не мучиться каждый день с накладкой. Из-за этого для театра пришлось заказывать парики, потому что играю в нескольких спектаклях молодых героев, Фигаро, например.

культура: Насколько вообще, на Ваш взгляд, допустима вольность в обращении с исторической фактурой? Например, в «Матильде» Вы сыграли директора императорских театров Ивана Карловича. Насколько мне известно, в реальности такого человека не существовало. Уместно ли вводить в историческую картину выдуманную фигуру?

Миронов: Мой Иван Карлович — собирательный образ. В реальности был целый ряд директоров, но мы посчитали, что картине необходим именно такой персонаж. Считаю подобное допустимым, так как мы все-таки снимали не документальный фильм, а художественный. А значит, режиссер может дать свой взгляд на те или иные события. Показать историю так, как он это видит. В этом и заключается ценность творчества. Посмотрите фильм, а дальше скажете, убедил он вас или нет.

культура: Сегодня на экраны выходит множество байопиков: за последние годы Вы сыграли и Достоевского, и Алексея Леонова, и Ленина. В чем сложность изображения исторического лица?

Миронов: В первую очередь необходимо для себя решить, для чего ты это делаешь. Просто сыграть известного человека — неинтересно. А вот разобраться в какой-то проблеме на его примере — значит обогатиться знанием, пережить новый опыт. Например, во время съемок «Достоевского» сделал для себя открытие. Изучая его характер, близких ему людей, перечитывая различные воспоминания, понял, что и Настасью Филипповну, и князя Мышкина, и Рогожина Достоевский писал с себя. Такова была его манера. Разобрав Федора Михайловича, понял, откуда это все растет.

культура: Но при таком отношении невозможно обойти тему личной жизни героя...

Миронов: Я себя оправдывал тем, что это разговор о «кухне» великого писателя. А без любви, без каких-то частностей непонятен масштаб всей его личности.

культура: Вы называете себя ленивым человеком, при этом регулярно выходите на сцену, продюсируете, невероятно загружены в кино, занимаетесь благотворительностью... Когда Ваш Иванов говорит, что много на себя взвалил, невольно ассоциируешь эти слова с Вами. Как удается сохранять силы?

Миронов: Когда я только возглавил Театр Наций, было очень тяжело, потому что внедрялся в каждую тему, в том числе в стройку, мне было важно создать театр, которым мы бы гордились. Тогда никто не верил, что можно превратить котлован в популярную площадку. Сейчас стало легче, так как у меня появились очень хорошие помощники. Экономическими, хозяйственными вопросами не занимаюсь, хотя, безусловно, за все отвечаю и в курсе всех событий, но каждый день с бумагами не сижу. А что касается того, как все успеть, где взять силы, — это вопрос долга. Каждый человек несет на себе ответственность за семью, близких, людей, которые рядом. Постепенно перестаешь думать, как со всем этим справиться, а просто берешь и делаешь.

культура: Вы уже десять лет возглавляете театр. Никогда не возникает желания сказать, «будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса»?

Миронов: Бывает. Я же живой человек. Порой приходишь на прогон и понимаешь, — ничего не получается. Сколько вложено сил, денег, а результата нет. Но затем включаешься, начинаешь что-то подсказывать, особенно если режиссер молодой, и к третьему прогону происходит чудо. Это окупает все страхи, все мучения, все переживания.

И, конечно, когда видишь, как изменились ребята, с которыми мы начинали. Как сегодня Юлия Пересильд играет «Грозу» или как хорош Саша Новин в «Заводном апельсине». Они выросли в серьезных артистов, работают с выдающимися режиссерами. Надеюсь, что таких молодых талантов еще много будет в этом театре.

культура: При этом постоянной труппы у вас нет. Для каждого отдельного проекта команда набирается заново. Это сознательная политика? На Ваш взгляд, репертуарный театр как модель себя изжил?

Миронов: Нет, иногда я и сам очень скучаю по театру с постоянной труппой, «театру-дому». Все-таки у меня с ним очень много связано, — я окончил школу-студию МХАТ, пришел в театр Табакова, у меня была своя гримерная, зеркало, на нем фотографии. А потом я ушел в свободное плавание. Свой корабль мне пришлось строить с нуля. И поскольку когда-то был «отравлен» мировой режиссурой, то хотел, чтобы не только я, но и мои коллеги познакомились с театром во всех его проявлениях. Не только с нашим репертуарным, психологическим, но и с другими течениями. При этом у нас идут разные спектакли, в том числе традиционные, как, например, «Иванов».

культура: Не было желания набрать собственный курс и на его основе создать постоянный коллектив?

Миронов: Преподавание — дело очень ответственное. Прежде чем к нему приступить, я должен с собой сговориться, найти время. Мы были, наверное, последним курсом Олега Павловича Табакова, которому он уделял столько внимания, сколько нам требовалось. Дальше у него появилось много другой работы, и он отошел от преподавания. Поэтому, прежде чем приму такое решение, еще раз хорошо подумаю. Но вы правы, постепенно, если даже не курс, то студия у нас появится. Она сможет питать коллектив новыми идеями, ресурсами.

культура: За каким театром, по-Вашему, будущее: продюсерским, режиссерским, директорским?

Миронов: Театр — это, прежде всего, все-таки режиссер. Потому что главное — это идея, концепция. Конечно, актеры сегодня очень мощно развиваются и становятся сотворцами спектакля. По крайней мере, у нас в театре так.

культура: По какому принципу приглашаете режиссеров в Театр Наций?

Миронов: Каждый проект индивидуален. С каждым режиссером ведутся долгие переговоры, потому что настоящие профессионалы, с которыми мы сотрудничаем, — Евгений Марчелли, Андрей Могучий, Робер Лепаж, — как правило, заняты, а некоторые из них возглавляют свои театры.

Что касается Малой сцены, то она в большей степени открыта для каких-то сиюсекундных идей, которые возникают у молодых начинающих постановщиков. Это место для проб и ошибок. Год назад появилось еще и «Новое Пространство», где также проходит много интересных событий… Таким образом, у нас три площадки, которые соединяются между собой очень хорошо.

культура: В вашем театре ставил и Боб Уилсон, и Робер Лепаж, и Алвис Херманис. Различаются ли наша и западная постановочные школы?

Миронов: Талант, он, как говорится, и в Африке талант. Кардинальное отличие в одном — дисциплина. На Западе постановщики связаны контрактами, у них очень жесткие сроки, поэтому они хорошо знают, что такое дедлайн, когда надо сдать макет, показать костюмы, приступить к репетициям, выпустить. У нас же — это еще из традиций нашего репертуарного театра — спектакль не всегда готов в срок, а премьеру порой приходится переносить. Конечно, были времена, когда старики мхатовские репетировали до тех пор, пока не получалось идеально, это могло длиться и год, и два. Это прекрасно! Но сейчас такая возможность вряд ли кому представится.

культура: Никогда не хотели попробовать себя в качестве режиссера?

Миронов: Нет, что вы. Я работал с гениальными мастерами и знаю, что это отдельный дар Божий.

культура: На пресс-конференции Вы сказали, что театр создавался не ради заработка. А должен ли он окупаться? По какому критерию оцениваете успех того или иного спектакля?

Миронов: Для меня важна не столько окупаемость, сколько заполненность зала. В моей актерской практике пустых залов никогда не было. Другое дело, что у нас очень разные спектакли, достаточно сложная режиссура. Зрителя нужно правильно информировать, чтобы он понимал, стоит идти на Боба Уилсона или Максима Диденко или предпочесть что-то более понятное и традиционное.

Что касается денег, то большие проекты, наподобие «Сказок Пушкина», требуют особой технической оснащенности, а значит, и финансовых затрат. Кроме того, в таких спектаклях занято большое количество артистов, оркестр, они должны получать гонорар, на который можно существовать.

Если рассуждать исключительно как продюсеру, то я должен понимать: лучше пригласить режиссера подешевле, артистов попроще, ограничиться одним звездным именем, а декораций сделать по минимуму. Но это уже не искусство. Честно говоря, тогда уж лучше пойду в кино поснимаюсь.

культура: Что сегодня главное для артиста Евгения Миронова?

Миронов: Как и для всех — оставаться человеком, простите за пафос. А что это значит? Уметь понимать, слушать противоположную точку зрения, сострадать. Сострадание — вообще наша исконная православная черта, сейчас она, к сожалению, у многих отсутствует, в том числе и у называющих себя верующими.

Россия > СМИ, ИТ > portal-kultura.ru, 26 сентября 2017 > № 2577611 Евгений Миронов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 30 ноября 2015 > № 1567490 Евгений Миронов

Евгений Миронов: "Хочется, чтобы бренд "Пушкин" распространялся дальше"

Ольга Проскурнина, Даниил Антонов

Как художественный руководитель Театра Наций работал над "Сказками Пушкина" со знаменитым режиссером Бобом Уилсоном и вдохновил Maison Dellos на одноименный гастрономический спектакль

— Как вам удалось пригласить в Театр Наций Боба Уилсона? Как у него появилась идея поставить «Сказки Пушкина»? Вообще, интересно все, что связано с этим проектом.

— Это был долгий процесс. Мы познакомились лет 10 назад – он увидел меня в одном спектакле и зашел за кулисы, похвалил игру. Я не знал, кто это. Потом только мне сказали, что это один из величайших режиссеров мира. «Так, - думаю, - интересно». Но в целом воспринял это просто как приятный комплимент, не более того. Затем мы встречались несколько раз и стали обсуждать уже конкретные вещи. Кидало нас из крайности в крайность – от «Двойника» Достоевского до «Войцека», появилась даже идея поставить «Клоп» Маяковского... А потом я подумал: что было бы важнее всего для нас в России? И поскольку Уилсон к тому времени уже ставил басни Лафонтена в Comédie-Française и «Трехгрошовую оперу» в Берлине, совершенно ясно было, что нужен Пушкин – наше все. Боб сам выбирал, какие сказки Пушкина ставить, в том числе нашел сказку про Медведиху, про которую никто из нас вообще не слыхивал! Драматургией спектакля занялся мой товарищ Роман Должанский. В общем, вот так все завертелось.

А дальше оказалось гораздо сложнее, чем представлялось поначалу. Главным образом, технически. Я просто не понимал размер этой катастрофы под названием «Уилсон» (улыбается). Образ его видения меняется от репетиции к репетиции. И репетирует он очень интересно: все должны быть в полном гриме – а это два часа работы гримеров с каждым актером, - и в костюмах. Но ему нужно видеть идеальную картинку, когда работают все детали – каблук мой, или даже пробка от бутылки. Он сам архитектор по первой профессии, его работы выставлялись в Лувре – это совершенно потрясающие арт-объекты. Так вот, Уилсон нарисовал, какая должна быть пробка у бутылки, которую мой персонаж держит – почти конусообразная, но с тонкой, еле видимой палочкой, за которую я должен ее доставать. Все имеет значение, все – филигранно, все – балет: для рук, ног, глаз. Не говоря уже о материальных затратах.

— А как финансировалась постановка? Гонорар для режиссера такого уровня и его команды, наверное, должен быть очень весомым.

— Нет, вы знаете, гонорары там не такие уж и большие, как можно подумать. Они много работают по всему миру, и у каждого есть своя ставка. Главные затраты – это декорации, костюмы, даже парики. Таких париков у нас просто нет! В Германии делают такие театральные парики, которые я перед выходом на сцену не могу отличить от настоящей шевелюры. Что делать – технология! Нам надо этому учиться. Кстати, спектакль стал потрясающим опытом для наших мастерских, для гримеров, костюмеров, реквизиторов: они учились у команды Уилсона, которая приезжала сюда. Уилсон – гений авангардного театра, и чтобы получался его знаменитый грим с эффектом 3D, нужно работать буквально часами.

Государство нас, конечно, финансировало. Но это была примерно треть от всего бюджета. Все остальное – это были деньги, в поисках которых я ходил и просил, потому что считал важным, чтобы такой проект состоялся. У нас есть партнер — Сбербанк, который нам помогает уже четвертый год, он поддержал нас в этом деле, за что я очень благодарен. Мы также сотрудничаем с «Сибуром" и Breguet, они частично помогли. Ну а дальше – это уже с миру по нитке.

— Можете назвать стоимость спектакля?

— Хорошие вещи, они не могут стоить дешево.

— Уилсон был на премьере, а за тем, что сейчас происходит со спектаклем, он следит?

— Да, мы посылаем ему кассеты с записями. Думаю, что в следующем году он еще появится в зале.

— С тех пор, как вы стали художественным руководителем Театра Наций, он превратился в один из самых модных театров в Москве. И чтобы прорваться к вам на спектакли, будь то «Сказки Пушкина» или «Рассказы Шукшина», нужно покупать билеты сильно заранее – и, как правило, сильно задорого. Как вы все это объяснили бы?

— Когда я подъезжаю к театру и вижу длинную очередь в кассу, то испытываю разные чувства. С одной стороны, мне, конечно, хочется помочь всем людям, чтобы они попали к нам. И я испытываю гордость за то, что мы делаем. С другой стороны, я выискиваю глазами этих чудовищ-перекупщиков, из-за которых вся ценовая политика в театрах города Москва – неправильная. Цены на билеты [в розничной продаже] очень завышены. И ни одному театру, включая Большой, эту проблему решить до сих пор не удалось. На успешные спектакли билеты с рук продаются по огромным ценам.

— Кстати, почему в Москве не удается решить эту проблему, а, скажем, в Париже ничего подобного нет?

— Нас ограничивает закон о защите прав потребителей. Мы не можем не продать пришедшему в кассу человеку столько билетов, сколько он хочет, не можем ограничить продажу, скажем, двумя билетами в одни руки. И мы не можем потребовать паспорт от него при покупке, чтобы по паспортным данным потом отслеживать, кто действительно входит в театр – это целую спецслужбу пришлось бы выстраивать. Поэтому эти люди просто в шоколаде, это настоящие короли подпольного бизнеса.

Что же касается художественной части нашего театра, это, как вам сказать, просто каждодневная работа. Мы не театр-завод, который еженедельно «выпекает» спектакли как булочки – по принципу «сожрут и так». Нет, у нас —эксклюзивность, штучные проекты. На первом этапе приходят артисты и режиссеры со своими идеями, и дальше мы вокруг этого начинаем кружить – кто драматург, кто художник, кто композитор. Безусловно, такое возможно благодаря тому, что у нас нет постоянной труппы. Здесь все при деле, нет простаивающих годами, а потому выпивающих с горя артистов. Все работают, потому что все на договорах. Да, желающих к нам попасть очень много, но накаляй спектакль – кастинг, и никто режиссеру не указ. На кастинг к Уилсону стояли очереди из актеров, причем многих наших звезд он не взял. А взял тех, кто ему подошел. И там есть артисты, которых я прежде видел в массовке одну минуту – и вдруг их выбирает на главные роли сам Роберт Уилсон, который только что поставил спектакль с Уиллемом Дефо и Михаилом Барышниковым. Так, например, произошло с Татьяной Щанкиной, которая играет Старуху в «Сказке о рыбаке и рыбке». Ну не чудо ли это? И когда такие вещи возникают, я горжусь тем, чем сейчас является Театр Наций.

— Вы как актер заняты еще и в моноспектакле «Гамлет» еще одного всемирно известного режиссера, Робера Лепажа. Какая история у этого проекта?

— Меня когда-то попросили вручить ему Премию Станиславского. Кто такой Лепаж, я знал, но так, понаслышке. Потом, на обеде по случаю вручения премии, мы разговорились, возникло такое хорошее ощущение от общения – и только потом я осознал: да ведь это же просто бог, а я с ним запросто разговаривал. Его спектакль «Липсинк» [Lipsynch, участвовал в Чеховском фестивале в 2009 году – Forbes.ru] – длится 9 часов, и 9 актеров в нем исполняют сто с лишним ролей. В конце я ничего не мог с собой поделать – я рыдал, а когда обернулся на зал, то увидел, что рыдают все. Потом мы несколько раз встречались, обсуждали, что бы поставить – и вот он говорит: «Гамлет». Ну, я-то уже в «Гамлете» играл, поэтому говорю ему: наверное, Клавдия? А он отвечает: да-да, и Клавдия, и Гамлета, и Офелию... Я говорю: ты сошел с ума, как это возможно? Ну и вот, вы видите, что получилось.

Я, конечно, очень мечтаю, чтобы он приехал сюда еще раз и тогда уже поставил бы спектакль с участием многих артистов.

— А какие еще есть идеи поработать с мировыми звездами театральной режиссуры? Вот с Анатолием Васильевым, например, нет ли планов сделать что-то вместе?

— Интересная идея, кстати, прежде мне это не приходило в голову. Но тут, видите ли, в чем дело: все-таки Васильев – не только режиссер, но и педагог, учитель, наставник. Ему важно полнейшее взаимопонимание, важно сразу создать свой монастырь, чтобы каждый, кто вхож туда, жил бы по его уставу. Когда в Москву приезжает тот или иной зарубежный режиссер, он часто выбирает артистов разных школ, в этом есть свой интерес. Мне кажется, Анатолий Александрович на такой эксперимент не пойдет.

Есть у нас разные идеи – с Валерием Фокиным, Львом Додиным, Сергеем Женовачом, Люком Бонди, с Томасом Остермайером, который уже ставил у нас «Фрекен Жюли», с Кэти Митчелл, Эймунтасом Някрошусом, с которым я уже дважды работал. Режиссеров такого уровня в мире немного. Это штучная профессия, таким нужно родиться. У меня, бывает, спрашивают: «Ну, когда вы сам будете ставить?» Никогда! Это даже не профессия, а особое видение мира... Не забуду одну из своих встреч с Уилсоном в Москве. Я пришел к нему в гостиницу. Ноябрь, как сейчас, только еще хуже, дождь, такое ощущение, что солнца не будет еще лет 40. Уилсон подходит к окну и говорит: «Боже, какая прелесть. Сколько оттенков серого!» И ему это действительно очень интересно.

Андрей Махов, шеф-повар ресторана «Кафе Пушкинъ»

«Создать некое меню по мотивам сказок Пушкина мы хотели давно и работали над ним. Но все это время чего-то не хватало - какой-то изюминки, чтобы довести его до конца и запустить. И когда Театр Наций поставил спектакль по шести сказкам Пушкина, мы с радостью подхватили их идею. Так все и сложилось воедино. Других таких проектов, чтобы гастрономическое представление пересекалось с культурным событием, я в Москве не знаю. Все-таки это новый формат представления еды. Чтобы попасть на наш спектакль, нужно заранее бронировать билеты как в театр. Мы планируем подавать «Сказки Пушкина» до Нового года, возможно, продлим до весны. Если у нашего гастрономического спектакля будет успех, можно будет говорить о путешествиях с ним по миру, почему бы и нет.

Насколько будет интересно меню «Сказок Пушкина» для иностранцев, сложно сказать: там аутентичные русские блюда – в частности, мы готовим настоящую медвежатину с лесными ягодами. В Нью-Йорке, к примеру, плохо понимают русскую кухню, но русская культура все же находит там свой отклик у публики - в виде русской оперы, балета. Хотелось бы, чтобы это произошло и с русской кухней. Мы всячески этому способствуем, выезжаем за рубеж с гастролями и мастер-классами. Например, в Милане на Всемирной выставке Expo-2015 у нас был стенд, мы представляли много русской еды, ее попробовали более миллиона человек.

Классический консервативный ресторан, какими является «Пушкинъ» - это всегда длительная работа над меню. За неделю разработать и запустить новую программу, конечно, невозможно. Мы находимся в постоянном изучении русской кулинарии и с этой целью ездим по старым усадьбам-музеям. Так или иначе, все они связаны с культурой еды XVIII – XIX вв. Многие экскурсоводы хранят эти традиции, устраивают тематические театрализованные представления. Они нескольколюбительские, но там можно много интересных моментов подцепить. Вот это одно из направлений наших новых гастрономических спектаклей – дворянская кухня XIX века с привязкой к известным фамилиям русской знати. Это могут быть писатели, поэты, художники. Ресторан по своей концепции живет в XIX веке, поэтому мы крутимся в той эпохе».

— Еще одна интересная коллаборация у Театра Наций в этом году получилась с Maison Dellos, который одновременно с уилсоновскими “Сказками Пушкина” запустил гастрономический спектакль «Сказки Пушкина» — такого слияния театра с гастрономией в Москве тоже прежде не было.

— Я считаю, что здесь нет ничего неловкого. Даже наоборот -- это очень интересно и полезно. Для того, чтобы такие большие театральные проекты развивать, необходимо привлекать заинтересованные стороны – вытекает ли это логически из названия спектакля, из ситуации или из чего-то еще. Вокруг большого события в мире целые рекламные кампании разрастаются, появляются иногда даже модели машин, часов, журналов. Почему же у нас — по-прежнему (драматически повышая голос): «Лучше в нищете, зато свое!»

Пушкин давно стал брендом, в нашей стране — уж точно. Но мне хочется, чтобы этот бренд распространялся дальше. Мне хочется, чтобы наш спектакль поехал на гастроли. В частности, в Японию — в уилсоновской эстетике есть очень много от театра кабуки, а Пушкина, я уверен, там еще плохо знают и понимают. Мне хочется, чтобы он поехал в Америку, в Лондон или Париж. Для этого нужны партнеры. Государство – не потянет. Я могу обратиться к состоятельным друзьям за помощью, как иногда делаю, но помощи по дружбе все равно недостаточно. Должны быть партнеры, которым это было бы выгодно. К «Пушкину», который давно стал знаковым рестораном для Москвы, мы обратились сами – логическая связь была очевидной. А дальше возник не просто какой-то маркетинговый союз, но творческий проект! Они придумали целый сет «Сказки Пушкина», где каждое блюдо соответствует сказке из спектакля, вплоть до котлеты из медведя к сказке про Медведиху и золотым орешком с изумрудным ядром к сказке о Царе Салтане.

Мне кажется, мы можем так сотрудничать не только с рестораторами.

— Гастроли «Сказок Пушкина» Уилсона в Японии и в Америке – это уже решенный вопрос? Партнеры уже есть?

— Пока еще нет. Сложно это организовать – вывезти декорации, актеров, оркестр. Но я не отчаиваюсь. Тем более, что нам скучать некогда. Из интересных премьер до конца года могу назвать «Идиота» в постановке Максима Диденко с Ингеборгой Дапкунайте в роли князя Мышкина. И назревает еще один большой проект. У нас есть прекрасное здание на Страстном бульваре. Я надеюсь, что оно станет основой для театрального квартала, о котором мы давно мечтаем. Москва в последнее время так здорово преобразилась, расширились пешеходные зоны на бульварах и Большой Дмитровке. Здесь сразу несколько театров – Театр Станиславского и Немировича-Данченко, Театр Наций, Союз театральных деятелей, неподалеку «Ленком» и Музей современного искусства. Все это образует центр притяжения для людей, интересующихся искусством. Хотелось, что бы люди могли сюда приходить и весь день проводить, не выходя из этого квартала. Вот мы на Страстном, надеюсь, откроем такой центр, в котором будет и школа театрального зрителя, и маленькая экспериментальная сцена, и выставочный зал, и балетная студия, и лекторий.

- Сбербанк и «Сибур» этот проект поддерживают?

- Нет. Это отдельная история, но я верю, что партнеров мы для ее запуска найдем.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 30 ноября 2015 > № 1567490 Евгений Миронов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter