Всего новостей: 2555791, выбрано 3 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Похиленко Николай в отраслях: Металлургия, горнодобычаОбразование, наукавсе
Похиленко Николай в отраслях: Металлургия, горнодобычаОбразование, наукавсе
Россия. Арктика > Образование, наука > ras.ru, 13 марта 2018 > № 2534706 Николай Похиленко

Академик Николай Похиленко: "Сегодня Арктика может насыщать Россию не только драгоценными металлами и камнями, но и сырьем для высокотехнологичной индустрии"

Сегодня Арктика может насыщать Россию не только драгоценными металлами и камнями, но и сырьем для высокотехнологичной индустрии, тем самым становясь ближе к центрам наукоемкой промышленности Сибири — в этом уверен научный руководитель Института геологии и минералогии им. В.С. Соболева СО РАН академик Николай Петрович Похиленко.

— Чтобы сблизить регионы в контексте приоритета связанности программы по выполнению Стратегии научно-технологического развития РФ, надо понять, какие проекты имеют шансы быть привлекательными для внутреннего и внешнего рынков и наименее рискованными для инвесторов. Начинания по разработке источников новых ресурсов без просчета всей цепочки их использования бесперспективны и обречены на провал. Парадигма «добывать, чтобы добывать» осталась в прошлом.

Если говорить о Центральной Арктике, о пространствах между Таймыром и устьем Лены, то привлекательна территория, где есть заведомо востребованные виды минерального сырья. Административно это северная часть Красноярского края и северо-запад Республики Саха (Якутия). Наиболее перспективным здесь видится бассейн реки Анабар, включая распространяющееся на восток Уджинское поднятие. Здесь уже первоначально разведаны источники полезных ископаемых, необходимых для развития высоких технологий.

— Можно ли конкретизировать?

Самый известный объект — Томторский массив, — гигантское месторождение редкоземельных элементов, которое занимает первое место в мире как по объему запасов, так и по концентрации полезных компонентов. Это, к примеру, ниобий (сегодня закупаемый в Бразилии), необходимый для современной металлургии. На Томторе содержание его оксида в тонне руды втрое выше, чем на бразильском месторождении Араша: 65 против 23 килограммов. Томтор может давать скандий, которым легируют алюминий, после чего он приобретает прочность стали, оставаясь таким же легким. Такой металл не корродирует, его можно сваривать в обычной (а не аргоновой) атмосфере, при этом шов становится прочнее листа, что очень важно в современном авиа- и ракетостроении, в автомобильной промышленности. А содержащийся в томторских рудах празеодим при добавлении в магнитный материал резко повышает точку Кюри — температурный барьер, за которым начинается размагничивание. Это открывает путь к созданию буквально вечных сверхсильных магнитов для принципиально новых конструкций электродвигателей и генераторов. Сверхпроводники, оптика, электроника — всего не перечислить.

Томтор огромен: из 250 квадратных километров обследовано только около 40 в центральной части. Но в той же рудоконтролирующей зоне находятся еще три внешне схожих массива, фактически не изученных. Здесь прослеживаются и признаки выявления богатых коренных месторождений алмазов — таких же по качеству, что в затопленной трубке «Мир», то есть стоимостью более 100 долларов за карат. Найденные там в значительных количествах камни не с неба упали.

— С неба упали другие, попигайские.

— Совершенно верно. Попигайский кратер содержит огромные запасы алмаз-лонсдейлитового абразивного состава, востребованного промышленностью. Хотя, в отличие от редкоземельных элементов, этот материал еще предстоит встраивать в технологии. Выход видится в том, чтобы открыть опытную добычу для изготовления пробных партий инструментов (буровых коронок, резцов) и, возможно, композитных материалов. Высока, к примеру, вероятность применения последних в подшипниках скольжения для высокоскоростных турбин.

— Что еще видится перспективным в этом районе Арктики?

— На реке Анабар и ее притоках компания «Алмазы Анабара» добывает не только драгоценные камни, но попутно и платину — на периферии Уджинского поднятия. Геологи из якутского Института геологии алмаза и благородных металлов СО РАН обнаружили в платиновых самородках (до 1—1,5 см) присутствие минералов щелочных пород, что говорит о возможности обнаружения месторождений промышленного масштаба. Впрочем, и сегодня «Алмазы Анабара» добывают до 100 кг платины в год, но это является побочным результатом.

Еще один вид сырья, не вполне характерный для российской Арктики, — высококачественный антрацит, который уже начали добывать на Таймыре. Это угли не топливные, а металлургические.

— В предыдущей публикации нашего спецпроекта член-корреспондент РАН Валерий Анатольевич Крюков продвигал принцип булочной: недорогое сырье должно потребляться на месте, далеко стоит возить только продукты с высокой добавленной стоимостью. А как же таймырский уголь?

— Всё верно, но цена и продукта, и его транспортировки всегда конкретна и включена в ту или иную цепочку. Вполне оправдывают себя перевозки на многие тысячи километров нефти и сжиженного природного газа, минеральных удобрений, того же угля. Есть исторически сложившиеся центры добычи и переработки, зачастую удаленные друг от друга. Сравнительно дорогой таймырский антрацит вполне перевозим к потребителям по Северному морскому пути.

— Тем не менее когда мы говорим о рудных ископаемых, сразу возникает вопрос о строительстве горно-обогатительных мощностей вблизи месторождений.

— Вопрос избирательный и полностью завязанный на рентабельность. Вот пример: глава «АЛРОСА» Сергей Сергеевич Иванов на недавней встрече с президентом России рассказал об освоении Верхне-Мунского алмазного месторождения, руду с которого будут возить автопоездами за 180 километров на горно-обогатительный комбинат (ГОК) в поселок Удачный, для чего восстановят недостроенную дорогу по вечной мерзлоте. Первоначальные затраты, насколько мне известно, 23 миллиарда рублей. В тонне верхне-мунской руды алмазов содержится чуть меньше, чем на 60 долларов США, и, соответственно, при ежегодной переработке порядка трех миллионов тонн окупаемость этой стройки составит около 20 лет.

Томторские же руды настолько богаты, что их однозначно экономичнее вывозить. По сегодняшним оценкам, из тонны извлекается полезных элементов на 10 500—11 000 долларов! Красноярским Институтом химии и химических технологий СО РАН разработаны в двух вариантах технологии выделения 16 высоколиквидных продуктов, причем отход составляет только 30 %. В числе этих 16 есть металлы, которые в сырье из других стран (например, с китайского месторождения Боюн-Обо) присутствуют в минимальных концентрациях и всё равно извлекаются, потому что востребованы.

У нас же, по сути дела, это не руда, а природный концентрат. Такое сокровище хоть самолетом вози! Поэтому вблизи Томтора есть определенная инфраструктура, достаточная для добычи, а строить там ГОК — только добавлять себе проблем: экологических, инженерных, кадровых и так далее. Сегодня прорабатываются различные схемы транспортировки томторских руд. Специалисты институтов СО РАН предлагали зимой перевозить около 100 000 тонн в порт Урун-Хая в устье Анабара, затем судами ледового класса, порожними после восточного завоза, доставлять до Дудинки, а оттуда речными баржами по Енисею — до Железногорского горно-химического комбината (в прошлом Красноярск-26), где и перерабатывать по технологиям ИХХТ СО РАН. Компания «Восток Инжиниринг» — дочернее предприятие компании «ТриАрк Майнинг» (структура Госкорпорации «Ростех»), начавшая осваивать Томтор, пошла по другому пути — они собираются возить по суше руду в Хатангу, где ее также переваливают на водный транспорт. У этого варианта есть свое преимущество: дорога проходит в относительной близости от Попигайского кратера.

— Есть перспектива вывозить по ней и руды Попигая?

— Нет, я имею в виду обычную доступность для людей и грузов, поскольку здесь, на Попигае, требуется обогащение на месте. Там, к примеру, на месторождении Скальное содержание алмаз-лонсдейлитового сырья составляет 23 карата (то есть около 4,6 граммов) на тонну. Средний размер частичек — миллиметр-полтора. Перевозить на огромное расстояние большие объемы пустой породы для их извлечения — нерационально со всех сторон.

— То есть в целом проблема освоения Анабаро-Таймырского сектора Арктики — это проблема «длинных денег»?

— Именно так. Томтор можно «раскрутить» достаточно быстро, поскольку технологии уже разработаны, и на выходе мы получаем заведомо ценные и востребованные продукты. Единственное, чего недостает, — это адаптировать разработки ИХХТ СО РАН к большим объемам, перейти от десятков килограммов к десяткам тонн. Но трансформация опытных установок в промышленные — процесс понятный, на это уходит два-три года. За тонкую очистку готов был взяться Новосибирский завод химконцентратов, чтобы доводить чистоту, например, скандия от 99,5 % (цена 1 500 долларов за килограмм) до 99,999 % — такой стоит уже 15 000 долларов. Тем более что практический опыт на НЗХК тоже был. Рынок сверхчистых редких элементов не широкий, зато стабильный и перспективный. Но Однако «Восток Инжениринг» по своим соображениям решила наладить переработку томторской руды в Забайкалье. И дело, к сожалению, идет очень медленно.

— Всё зависит от инвестиционных возможностей компаний?

— И от их экономической политики в целом. Та же «АЛРОСА» с большой неохотой идет на освоение классических месторождений алмазов в Арктике. Логика проста: успешным бывает в среднем один из десяти поисковых проектов (цифра общая для любого венчурного бизнеса). Пусть даже менеджмент добывающей компании в каком-то конкретном проекте полностью доверяет нам, геологам. Но всё равно от момента начала успешного поискового этапа до начала промышленного освоения выявленного месторождения проходит не менее 14—15 лет. Поэтому компании снижают инвестиционные риски и ускоряют отдачу вложений, приобретая пусть более скромные по масштабу, зато лучше проработанные активы за рубежом — «АЛРОСА» идет в Ботсвану и Анголу, «Роснефть» — в Венесуэлу, Ливию и Ирак, даже несмотря на политическую нестабильность в этих странах. К тому же для «АЛРОСА» характерна быстрая ротация руководства. Когда президент сменяет президента через три — пять лет, желание рисковать еще больше уменьшается.

— Выходит, для освоения ресурсов Арктики требуется российский Илон Маск, не боящийся риска и «длинных денег»?

— В общем, да. Но Россия не Америка, и у нас допустима другая стратегия. Первоначальным инвестором может выступать государство, вкладываясь в геологоразведку и первичную оценку запасов. Затем оно предлагает компаниям месторождения, подготовленность которых не хуже, чем за рубежом. Так сказать, карту за деньги. Но для этого власть должна выполнить одно базовое условие — восстановить промышленную геологоразведку. К примеру, в советское время на Крайнем Северо-Востоке (Чукотка, Магаданская и Камчатская области) работало Северо-Восточное геологическое управление с 10 000 специалистов, а на сегодня осталось порядка 300. Поэтому проблема решаема без условного Илона Маска, но в два больших этапа и с серьезным государственным финансированием.

Беседовал Андрей Соболевский, Наука в Сибири

Россия. Арктика > Образование, наука > ras.ru, 13 марта 2018 > № 2534706 Николай Похиленко


Россия. Арктика. СФО. ДФО > Образование, наука. Госбюджет, налоги, цены > ras.ru, 9 января 2018 > № 2456978 Николай Похиленко

Задачи и сверхзадачи СО РАН

Заместитель председателя Сибирского отделения РАН и научный руководитель Института геологии и минералогии им. В.С. Соболева СО РАН академик Николай Петрович Похиленко — о приоритетах в научном обеспечении экономического развития Якутии.

— Недавно в Мирном состоялось совещание ведущих специалистов России по алмазным месторождениям, на котором были запланированы межведомственные экспедиции на сравнительно мало обследованных территориях. Эти шаги как-то сопряжены с проведением в Якутии, согласно поручению Президента России, комплексной научной экспедиции?

— Честно говоря, сегодняшняя версия программы Второй комплексной экспедиции в РС (Я) является суммой обычных планов работы исследовательских учреждений на территории республики. Ничего принципиально нового там нет, кроме некоторого дополнительного финансирования. Я считаю, что эта работа необходима и полезна, но она должна стать базисом для новых крупных проектов, привязанных к перспективам развития экономики региона. И здесь нужно быть реалистами, вести речь прежде всего о горно-добывающей и обрабатывающей промышленности. Климат Якутии, особенно центральных и северных территорий, таков, что сельское хозяйство, как его ни совершенствуй, будет способно лишь частично обеспечить потребность населения республики в продовольствии — фрукты и овощи там можно, в принципе, выращивать, но в ограниченных объемах, а главное — это намного дороже, чем доставка. Для открытия высокотехнологичных производств критичной является кадровая проблема: чтобы построить в Якутии, к примеру, авиационный или хотя бы автомобильный завод, необходимо будет завозить извне не только оборудование, но и почти весь персонал.

— Но сможет ли огромная территория как-то развиваться без собственных индустриальных производств?

— Республика богата полезными ископаемыми — и не только алмазами, золотом, редкими и редкоземельными металлами. Не так давно там было открыто месторождение марганцевых руд — по существу, единственное такого типа в России, поскольку мелитопольский марганец стал недоступен. И реальную перспективу развития экономики РС (Я) составляет разработка новых месторождений и переделы полезных ископаемых. Например, выпуск изделий из промышленных алмазов и огранка ювелирных — в республике почему-то эти производства не получили должного размаха. Кстати, о перспективах гранильно-ювелирной подотрасли высказывался зампред Совета Федерации, сенатор от Якутии и бывший глава «АЛРОСЫ» Вячеслав Штыров.

— Речь идет о развитии промышленности «ровным слоем» или о крупных территориальных проектах?

— На северо-западе Якутии может быть создан новый промышленный кластер, аналогичный норильскому — проработка всех аспектов такого проекта и может стать сверхзадачей научных организаций. Так, Институт физико-технических проблем Севера им. В.П. Ларионова СО РАН способен предоставить новые «арктические» материалы для машин и конструкций с заданными свойствами, Институт мерзлотоведения им. П.И. Мельникова СО РАН — досконально исследовать устойчивость грунтов, вести мониторинг климатической и почвенной ситуации. Такой подход обеспечивает постановку задач для ученых-медиков, биологов и экологов, геологов и геофизиков различного профиля. И, разумеется, экономистов — стратегические решения по развитию экономики Якутии должны быть обоснованы и просчитаны. Это относится и к инфраструктуре: нужно понять, насколько следует увеличить мощности арктического порта Тикси, требуется ли строить еще один, Урун-Хая в устье Анабара. Для прогнозируемого кластера именно он, предположительно, может стать основным.

В РС(Я) фактически нет отраслевой науки (за исключением узконаправленного исследовательского сектора «АЛРОСЫ»). Но академические институты Якутии и Сибири в целом могут взять на себя весь спектр и объем работ по научному обоснованию и сопровождению новых индустриальных и инфраструктурных проектов. Это и стало бы, по существу, выполнением поручения Президента РФ о Второй комплексной экспедиции.+

Беседовал Андрей Соболевский, Наука в Сибири

Россия. Арктика. СФО. ДФО > Образование, наука. Госбюджет, налоги, цены > ras.ru, 9 января 2018 > № 2456978 Николай Похиленко


Россия. СФО > Образование, наука > ras.ru, 2 апреля 2015 > № 1337472 Николай Похиленко

Академик РАН Николай Похиленко: Почему без науки не построить новую экономику?

Прошло полтора года с начала реформы Российской академии наук — митингов, открытых писем президенту и громких заявлений нобелевских лауреатов. На прошлой неделе в Москве прошло общее собрание РАН. О его итогах в интервью infopro54.ru рассказывает участник собрания, профессор, академик РАН и депутат Законодательного собрания Новосибирской области Николай Похиленко.

— Научное сообщество продолжает недоумевать по поводу того, что реформирование было запущено без обсуждения в профессиональной среде, без четко продуманных целей, ресурсов его обеспечения.

Больше всего нас напрягает — огромный поток бумаг, так напрягает, что аж зубы болят. И все на совещании говорили: «Ребят, хватит, разгоните свой бюрократический планктон».

— Николай Петрович, но в этом, к сожалению, нет ничего нового.

— Из нового — обсуждали проблемы взаимодействия с Федеральным агентством научных организаций (ФАНО). Они стараются максимально эффективно выполнять свои обязанности, делают всё возможное, чтобы финансирование подведомственных организаций шло стабильно.

Что касается распределения функций между академией и ФАНО, этот разговор ещё продолжается. Разрабатывается соответствующий документ. Посетивший общее собрание премьер-министр Дмитрий Медведев сказал, что выйдет постановление правительства, в котором будут регламентированы эти функции по разным направлениям деятельности. За Академией наук, как вы знаете, остались экспертные функции, причем не только для сугубо академических институтов, но и любой другой науки — вузовской, остатков отраслевой науки. По планированию, постановке новых задач — ещё есть разночтения.

У меня очень хорошие впечатления от руководителя ФАНО Михаила Котюкова. Он просто умница, очень быстро учится. Хороший администратор, руководитель, порядочный человек, «нераспальцованный». У него есть отличная черта, будучи крупным руководителем, он доступен, не кричит никогда.

— Мораторий на передачу объектов СО РАН в ведение ФАНО, в Росреестр продлили на год. Есть ли какие-то спорные объекты, которые пока не могут «поделить» между собой ФАНО и СО РАН?

— Конечно, есть. Например, наша ЦКБ (центральная клиническая больница). Сейчас у ФАНО и Сибирского отделения нет денег на ее содержание. Поэтому собираемся передавать на баланс фонда обязательного медицинского страхования, областного бюджета. Однако проблем с ней много. Дело в том, что там задействовано три организации. Вообще ЦКБ является структурным подразделением ФАНО, но есть один корпус, который отдан институту химической биологии и фундаментальной медицины, а также здание диспансера, которое до сих пор принадлежит Академии наук.

— В ЦКБ большой и профессиональный штат медработников. Есть какие-то гарантии, что эти люди сохранят свои места, не потеряют в зарплате?

— Об этом и речь. Сейчас надо сохранить коллективы, платить им бесперебойно зарплату. Это пытаемся учесть при переводе собственности.

А ещё, в том корпусе, который находится в ведении ИХБФМ, оборудования на сотни миллионов, которое закупалось через Сибирское отделение. Сейчас там работает известный в Новосибирске Центр новых медицинских технологий. И важно не допустить, чтобы это оборудование оттуда не вывезли куда-нибудь в другую коммерческую клинику. Центр надо сохранить, но сделать более доступным для населения.

— Реструктуризация коснется ведь не только объектов социального назначения. Укрупнять собираются и научно-исследовательские институты, лаборатории?

— Да, задача уменьшить число юрлиц: чтобы не 750 их было, а в 2-3 раза меньше. По каким критериям должно проходить объединение? Это очень дискуссионный вопрос. На мой взгляд, первое — если на лицо недостаточный кадровый потенциал в пределах одной организации. Например, институт, в котором 40 научных сотрудников: 10 докторов, 30 кандидатов — это маленькая организация. Второе — обеспечение инструментарием, приборной базой. Третье — неспособность включится в качестве надежного блока для решения государственных задач. Четвертое — эти объединения должны быть монодисциплинарными. Нельзя объединять организации, которые работают в разных направлениях науки. И ещё следует учитывать географическую составляющую — желательно, чтобы институты находились в пределах одного субъекта федерации или, по крайней мере, в рамках одного территориального отделения. Нельзя объединять институты, если один находится в Уральском, а другой в Сибирском отделении.

Уже запущены пилотные проекты. Например, Кемеровский научных центр, там будут объединяться три организации. И на базе Центра цитологии и генетики создаётся такой проект. По-видимому, будет открыт подобный же центр на основе института катализа. Пока принято такое решение: на первом этапе создать примерно 20 федеральных исследовательских центров, посмотреть, как они будут работать, и при необходимость внести коррективы.

— Целый год ученые СО РАН боролись за создание Научно-координационного совета, который должен определять приоритетные направления развития сибирской науки. В ноябре прошлого года он, наконец, заработал, и вы входите в его состав. Первые шаги уже сделаны?

— Уже определён состав Совета. В шесть секций входит 45 человек. 80% — это члены академии, порядка 70% — директорский корпус. Но, естественно, что компетенций только членов Совета недостаточно, чтобы принимать выверенные решения по всем направлениям. Поэтому внутри создаются рабочие группы, куда привлекается более широкий состав специалистов.

— Руководители СО РАН неоднократно заявляли, что сибирские НИИ будут делать упор на междисциплинарные исследования. Научно-координационный совет мыслит в том же направлении?

— Конечно. К примеру, на последнем заседании секции по междисциплинарным проектам обсуждались интересные вопросы по генетической этногеографии. Люди, проживающие в той или иной местности, имеют определённую специфику генома. Так, если человек из западной Бурятии, например, что-нибудь натворит в Москве, то по волосу, частичкам кожи, которые он оставляет на месте преступления, можно определить место его рождения. Помните, взрыв в Домодедово? На второй день спецслужбы выяснили, откуда террорист. Очень быстро — и это был фурор в криминалистике. Есть идея создать базу данных, карту геномов, по которой можно было бы детально определить позицию общности людей, имеющих такой генетический паспорт. Проектом заинтересовались высокопоставленные представители Следственного комитета России, его реализация планируется совместно с Белоруссией, в рамках бюджета Союзного государства.

На следующем заседании комиссии я буду делать доклад о ещё одном проекте. Его цель — обеспечение нашей высокотехнологичной промышленности исходным сырьем. Сегодня для современного скоростного транспорта, энергетики, автомобиле- или самолётостроения нужны новые материалы — использования редких и редкоземельных металлов. В свое время Дэн Сяопин сказал, что эти металлы для Китая в будущем будут тем же самым, что сегодня нефть для Саудовской Аравии. И сейчас КНДР контролирует добычу примерно 70% этих ископаемых, что позволяет ей быть лидером высокотехнологичной индустрии. Примерно 70% мирового использования в промышленности этих материалов приходится на Китай. У нас — меньше 2%, и то, в основном, за счет импорта.

— У нас вообще их нет, или мы их не добываем?

— У нас, как раз, очень много месторождений редких и редкоземельных металлов — об этом я и буду вести речь на следующем заседании Совета. Вот, мы сейчас ферродиобий закупаем в Бразилии — это сплав, необходимый для создания новых конструкционных материалов, например, для создания длинных, без стыков, рельсов.

— Это же тоже междисциплинарное направление?

— Да. На заседании Совета мы будем говорить о научной и технологической основе высокотехнологичной промышленности. Для этого нужно, во-первых, создать надежную и достаточную сырьевую базу. Знать, какие ископаемые у нас есть, где они залегают, где и каким образом их лучше всего добывать. Экономисты должны подключится — изучить транспортные цепочки, состояние мирового рынка, сделать прогноз его изменений. Только потом принимается решение, какое месторождение лучше начинать эксплуатировать. Во-вторых, создаём технологический регламент переработки этих сложных руд. Сначала проводим фундаментальные исследования: термодинамики материалов, эффективных способов переработки, учитывая затраты на энергетику, экологические факторы. Здесь подключаются химики-технологи. В третьих, надо очистить эти металлы.

У нас в Якутии есть площадью в четыре квадратных километра, где практически на поверхности лежат богатейшие руды, с очень большим содержанием этих редкоземельных элементов. Представьте, чтобы добыть два грамма золота, которые затем можно будет продать за 60 долларов, придётся, в среднем, переработать тонну руды. Здесь же, тонна руды стоит более 10 тысяч долларов! С такими характеристиками её можно возить даже на самолётах и вертолётах, и это будет выгодно.

Кроме того, это месторождение уникально по содержанию средних и тяжёлых лантаноидов, содержание которых в других месторождениях — в Китае, Канаде, Бразилии — в сто раз меньше. Там почти на поверхности лежат ископаемые на 300 миллиардов долларов. И это только одна десятая часть запасов этого месторождения, которая хорошо разведана. А рядом ещё три!

— Но эту руду ещё надо переработать…

— В этих рудах в достаточно больших количествах содержатся радиоактивные уран, торий. Чтобы перейти к дальнейшей переработке, руду надо очистить от этих веществ. Например, пустить на создание торий-урановый реакторов, которые очень выгодно использовать для маленьких посёлков, да и с точки зрения безопасности они надежнее. Потом, когда эти реакторы прогорают, то из отходов получается топливо для других элементов, которые создаются у нас на заводе химконцентратов.

— Ничего не пропадает.

— Совершенно верно. В тонне руды содержится 400-450 кг полезного вещества. Это коктейль из 18 составляющих, который ещё надо разделить. Это можно делать, например, тоже на нашем НЗХК.

— Это направление входит в государственную программу повышения конкурентоспособности российской промышленности на период до 2020 года. То есть первых результатов ещё пять лет нам точно не увидеть?

— Она должна была пойти уже в этом году, но санкции, повышение курса валют отрезали нам пути к дешевым длинным деньгам западных финансовых организаций. А счёт идет на десятки миллиардов. Но это выгодно, ведь мы создаём основы высокотехнологичной промышленности.

Лилия Кислая

Россия. СФО > Образование, наука > ras.ru, 2 апреля 2015 > № 1337472 Николай Похиленко


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter