Всего новостей: 2553779, выбрано 3 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Прохорова Ирина в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТОбразование, наукавсе
Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 8 апреля 2017 > № 2137967 Ирина Прохорова

«Мы не хотим видеть корень проблемы»

Российское образование висит в воздухе и не способно адаптироваться к нуждам общества, полагает литературовед Ирина Прохорова.

Желание обюрократить и проконтролировать все на свете связано с новой попыткой уменьшить количество думающих людей.

О том, почему российское образование, несмотря на все его достоинства, не может выйти из затяжного кризиса, в интервью «Росбалту» рассказала главный редактор издательства «Новое литературное обозрение», соучредитель благотворительного Фонда Михаила Прохорова Ирина Прохорова.

— Ирина Дмитриевна, на ваш взгляд, на каких «китах» должно основываться образование, позволяющее быть конкурентным в XXI веке?

— Пожалуй, главный «кит», на котором держится любое эффективное образование, только один: это четко выстроенная стратегия развития страны. Ведь образование не бывает абстрактно хорошим. Оно может быть таковым только в конкретной социокультурной ситуации. Например, когда власть и общество четко ставят цель, какой тип государства и гражданина должен быть в итоге сформирован.

— Российское образование этому критерию соответствует?

— Мне кажется, что вся проблема отечественного образования в том, что контуры будущего нашей страны размыты. Наш взгляд устремлен в идеализированное прошлое и мы воспеваем советское образование, глядя на него довольно некритично. Увы, на таких ностальгических основаниях трудно построить эффективное образование и процветающее государство.

Нам нужен четко обозначенный посыл. Если исходить из того, что Россия должна быть открытым государством, интегрированным в мировое сообщество, то тогда требуется один тип образования, который нацелен на конкурентоспособность страны в международном пространстве. Если же мы строим закрытое милитаризованное государство, то необходим совершенно другой образовательный подход, который ориентирован на внутреннее «потребление» без учета мировых стандартов. Нужно понять, какой тип человека и гражданина мы хотим получить на выходе. Тогда и можно будет судить о том, хорошее у нас образование или нет. Пока получается, что в России оно оторвано от реальности, несмотря на множество достоинств.

— Вы сказали, что на советское образование сегодня смотрят некритично. Что, в первую очередь, упускается из виду?

— Советское образование давало много сведений и фактов, но не давало главного: оно запрещало думать, так как было глубоко идеологизировано и делало упор на воспитании сервильности, беспрекословного подчинения власти. Отсутствие свободной мысли было особенно губительно для гуманитарных наук, поэтому они у нас так сильно отстали. Только сейчас в некоторых вузах появляются ученые, которые вполне конкурентоспособны на международном уровне.

В 1990-е годы новое — как школьное, так и высшее — образование пыталось перестроиться и адаптироваться к вызовам времени, в чем достигло определенных успехов. Но оно сейчас сталкивается с встречным трендом ностальгически-идеологического направления. Происходит столкновение двух совершенно несовместимых тенденций. В итоге российское образовательная система находится в затяжном кризисе.

Почему, например, борьба с фальшивыми диссертациями не приводит ни к каким результатам? Дело в том, что образование, не выстроенное под реальные потребности общества, становится не то чтобы фикцией, но элементом декора и престижа. Большинство людей понимает, что полученные знания никак не будут прилагаться к их последующей карьере. Поэтому можно запросто купить диплом или украсть чужую диссертацию. Реальной оценки профессиональных знаний на рынке труда ведь все равно не происходит. В этом вся загвоздка.

— Но стоит ли отказываться от всего наследия советского образования?

— Советское образование представляло собой четкую и хорошую систему грамотности и неплохо давало основу знаний. Эти моменты, естественно, нужно исследовать и оставить.

Но в советской системе дисциплин было и много ненужных предметов, некоторые сейчас снова пытаются ввести. Например, ГТО или военное дело. Попытка вырастить из школьника солдата — это отрыжка советского милитаризованного сознания и трата драгоценного времени, которое лучше потратить, например, на изучение языков. Количество гуманитарных дисциплин в школе неуклонно сокращается, что совершенно недопустимо. Ведь иначе никакой грамотности не добиться.

Большая проблема и в том, как преподаются школьные предметы. В советские годы на уроках литературы не очень-то позволялось дискутировать. Вряд ли это и сейчас полностью возможно. Но ведь очень важно развивать критическое мышление, а именно свободное обсуждение и споры с учителем помогают этого добиться. У нас же всегда были готовые шаблоны: «Толстой — зеркало русской революции», «Катерина — луч света в темном царстве». Только так и никак иначе. Да, нас учили писать складно сочинения. Но это были не собственные мысли, а усвоение идеологических установок на «единственно-верное» понимание литературы.

Такой подход губителен, поскольку отрезает личности путь к свободному мышлению, а значит и к самореализации. От этого наследства надо обязательно отказываться. А нам его пытаются представить как традиционную ценность.

— Получается, что гуманитарные науки у нас сознательно отодвигаются на второй план. К чему это в итоге приведет?

— Это, в первую очередь, показатель того, как у нас в стране относятся к думающим людям. Гуманитариев чаще остальных с давних пор упрекают в политической нелояльности, ставя им вину тягу к «вольнодумству», то есть к критическому мышлению, что является основой их профессии. Так что уменьшение доли гуманитарных наук в школе и желание обюрократить и проконтролировать все на свете, и прежде всего, именно гуманитарную сферу, связано с новой попыткой уменьшить количество думающих людей. Но если подобная тенденция окончательно восторжествует, то добиться конкурентного образования будет невозможно.

— Многие проблемы в российском образовании сейчас списывают на последствия введения Единого государственного экзамена. А как вы считаете, что дал переход на ЕГЭ?

— Специалисты говорят, что он хоть как-то помог талантливым детям, у которых нет соответствующего бэкграунда, поступать в престижные вузы. Раньше без дополнительной подготовки с репетиторами попасть в них было практически невозможно. В послевоенной советской России была искусственно создана разница между знаниями, получаемыми в школе и требуемыми при поступлении в вуз. Это был лукавый способ отрезать людей от образования. Вместе с тем, престиж образования в нашей стране всегда был высок. Я считаю, что уважение к образованию и просвещению — одно из самых ценных качеств нашего общества.

Без сомнения, ЕГЭ в любом случае надо совершенствовать. К тому же, после его введения коррупция никуда не делась, она просто перекочевала из университетов в школы. Но это только следствие, а не причина болезни. Повторюсь: главная наша беда — образование, висящее в воздухе, негибкое, неспособное быстро адаптироваться к нуждам современного общества. А все меры по решению этой проблемы декоративны и формальны. Получается, как в басне про квартет — как ни пересаживай музыкантов, результат один и тот же.

— То есть, можно сказать, что ЕГЭ выступает в роли козла отпущения, которого пытаются сделать ответственным за все наши проблемы в образовании?

— Совершенно верно. Почему-то считается, что если ввести обратно вступительные экзамены, то все наладится. Но этого не произойдет. Опять будет жуткая коррупция в университетской среде и бесконечные репетиторы. Мы просто не хотим видеть корень проблемы, из которой вырастают все остальные.

— В прессе регулярно публикуют различные рейтинги качества образования. И российские школьники, как правило, показывают далеко не лучшие результаты. Например, согласно последнему исследованию качества образования PISA, они занимают 32-е место по грамотности в сфере естественных наук, в чтении — 26-е место, а в математике — 23-е место. В чем причина нашего отставания и за счет чего мы может подняться? И насколько вообще важны эти рейтинги?

— Если рейтинги ведутся грамотно, не приукрашивают или искажают ситуацию, то на них, конечно, стоит обращать внимание. Что касается улучшения наших позиций, то тут возникает проблема учителей. Когда стали вводить новые образовательные принципы, никто не осознавал, что преподаватели у нас могут учить только по-старому. Новое поколение учителей ведь готовят по прежним лекалам. Недавние протесты молодежи во многом обусловлены неприятием архаического уклада школ.

Кроме того, у меня есть подозрение, что профессионалы сегодня в школу не идут, хотя в России и славят профессию учителя. Конечно, это не всегда так, но проблема квалифицированных кадров остается острой.

Не секрет, что учителя, как правило, получают очень мало денег. Все-таки зарплата — это показатель престижности профессии и отношения к ней государства. Поэтому лучшие выпускники вузов не считают достойным преподавать в школе. А если бы они туда шли, то и качество учеников у нас было бы совсем другое.

— Возможно ли вернуть престиж профессии учителя только повысив заработную плату?

— Конечно, необходимо не только это. Но если людям не платить, то уважения к профессии точно не будет. Молодой человек, выходя на рынок труда, прекрасно понимает конъюнктуру. Учителями же у нас часто становятся по принципу «не повезло, придется идти в школу». Сразу оговорюсь, в среде учителей есть истинные подвижники и прекрасные профессионалы, но энтузиазм и самопожертвование невозможно эксплуатировать до бесконечности, к тому же таких людей всегда мало, а мы говорим об образовательной индустрии.

Пока не будет изменена система приоритетов, справиться с этой проблемой будет очень трудно. Российская система приоритетов проста: жизнь и безопасность человека не стоят ничего. Это главная проблема советского наследия. А если жизнь и достоинство ничего не значат, то учителя и врачи так и будут влачить жалкое существование. Этот момент часто не осознается, но при разработке государственных программ подобная система ценностей сказывается на принятии важнейших решений. В России хорошо обеспечиваются силовые структуры, потому что у нас господствует привычное представление о том, что главная движущая сила общества — это репрессивные органы.

— Лучшие люди в учителя почти не идут. Но многие из них и в вузах не стремятся работать. Преподаватели высшей школы всерьез обеспокоены тем, что значительная часть их времени уходит не на подготовку к лекциям и преподавание, а на различные отчеты, планы, отчеты об отчетах, составление рейтингов, участие в конкурсах и т. д. Из преподавателей они фактически превращаются в клерков. Бюрократизация в сфере образования сейчас даже сильнее, чем была в советское время. Все это в итоге приведет к тому, что в сфере высшего образования смогут выживать только энтузиасты или карьеристы, для которых наука в принципе далеко не самое главное…

— Заболачивание вузов — тоже последствие нежелания видеть корень проблемы. В результате со всеми сложностями власти пытаются справиться бюрократическими способами. У древнеримского историка Тацита есть замечательная цитата: «развратное государство множит законы». Когда не работает система управления, то бесконечная бюрократия начинает плодиться как раковая опухоль.

Кстати, я хочу сказать, что на бюрократизацию сейчас жалуются и многие зарубежные преподаватели. Но там проблема пока не достигла таких масштабов.

— Этой тенденции как-то можно противостоять? Или остается только смириться и ждать перемен?

— Сидеть и смиренно ждать у моря погоды в ожидании золотой рыбки — не лучший способ решать сложные социальные проблемы. Конечно, необходима консолидация профессиональных преподавательских сообществ для отстаивания и расширения своих прав конституционными способами. Недовольство, которое выражает профессиональная среда, должно восприниматься властью как сигнал, что есть проблема, которую надо незамедлительно решать.

Проблема в том, что в России не хватает именно цеховой профессиональной солидарности, которая позволила бы добиваться успехов в борьбе за улучшение условий труда. Но процесс консолидации профессиональных сообществ очень долог. Это культурная традиция, которая вырабатывается десятилетиями. У нас ее нет. Вернее, она только начинает зарождаться. Наше общество фрагментировано, что тоже представляет собой наследие советского прошлого, где консолидация не только не поощрялась, но и пресекалась на корню.

— Во многих странах сегодня все больше внимания уделяется концепции «непрерывного образования» или «образования в течение всей жизни». Почему для россиян процесс обучения, как правило, заканчивается с получением диплома о высшем или профессиональном среднем образовании?

— У нас действительно пока сохраняется убеждение, что получив образование, ты становишься специалистом на все века. Конечно, за совершенствованиями внутри профессии в нашей стране следили всегда. Но сама идея, что можно менять профессию, была довольно радикальной и нехарактерной для советской действительности. Мысль, что можно поменять свою жизнь, не была нормой. Я думаю, что она до сих пор непопулярна, потому что мы все еще существуем в жестких рамках профессионального детерминизма.

— Но можно ли сказать, что к этой идее начинает зарождаться интерес?

— Я думаю, да. Молодые люди уже относятся к ней несколько по-другому. Но дело в том, что в самой системе российского образования пока не создан институт непрерывного обучения. А он не может основываться только на вузах. Поскольку образование сейчас становится дистанционным, эту функцию часто берут на себя библиотеки и музеи. Во всем мире они сейчас расцветают заново, становясь центрами нового образования.

И посмотрите, что происходит с библиотеками и музеями в России. От них трудно требовать, чтобы они активно осваивали новую форму просвещения. Им, бедным, хоть как-то свести бы концы с концами. Отдельные продвинутые библиотеки, конечно, есть. Но это единичные примеры редкого энтузиазма. Одним словом, нам досталась довольно неповоротливая и архаичная система образования. В ней есть отдельные позитивные моменты, но вся ее логика не соответствует современности.

— О чем тогда говорит все большая популярность просветительских лекций на самые разные темы среди жителей Москвы, Петербурга и других городов?

— В первую очередь, она свидетельствует о том, что людям не хватает качественной информации. Я очень ценю систему просвещения, которой долгое время не было. Но это еще и сигнал стагнации общественной и политической жизни. СМИ, в большинстве случаев, никакой информации о мире не дают. Преимущественно они предлагают нам идеологическую продукцию, в которой довольно сложно разобраться и понять, где правда, а где ложь.

Поэтому интерес к популярным просветительским лекциям представляет собой поиск новых смыслов и качественной информации. Это, несомненно, позитивный процесс, показывающий, что общество не спит и хочет разобраться, что происходит и как мы дошли до такого плачевного состояния. С другой стороны, это и показатель отсутствия возможности деятельности.

— В 1990-е годы страна пережила масштабную «утечку мозгов». Сейчас за рубеж уезжает гораздо меньше российских ученых, но процесс так и не прекращается. Почему его не удается остановить?

— Все то, о чем мы с вами говорили, и приводит к тому, что профессиональным людям просто не находится в России места. Они очень нужны обществу, а для системы оказываются лишними и невостребованными. В середине нулевых годов стали появляться перспективы, и люди даже возвращались. А если поток снова начинает увеличиваться, то это должно восприниматься как сигнал, что что-то неблагополучно. Мы вместо этого начинаем упрекать уезжающих в непатриотизме. Но это просто попытка переложить вину с больной головы на здоровую.

Беседовала Татьяна Хрулева

Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 8 апреля 2017 > № 2137967 Ирина Прохорова


Россия. СФО > СМИ, ИТ. Образование, наука. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 22 ноября 2016 > № 1977786 Ирина Прохорова

Ирина Прохорова: «Мы привезли в Красноярск 33 тонны книг»

Гюзель Губейдуллина

внештатный автор Forbes Woman

— Имея экономическое образование и опыт работы в отделе маркетинга «Норильского никеля», вы теперь занимаетесь благотворительностью. Как состоялся такой переход?

— Еще во время учебы в Финансовой академии при Правительстве РФ по специальности «Международные экономические отношения» я стажировалась в рекламном агентстве. Мы снимали рекламные ролики, писали маркетинговые стратегии и планы. Я провела там пять лет и многому научилась. Затем в отделе PR и маркетинга «Норильского никеля» мы занимались раскруткой палладия с целью превратить его в популярный металл для производства ювелирных украшений.

— Как от палладия вы дошли до благотворительного фонда?

— Учредители благотворительного Фонда Михаила Прохорова – мои дядя (Михаил Прохоров) и мама (Ирина Прохорова — моя полная тезка). Благотворительный фонд культурных инициатив основан в 2004 году в Норильске. В 2009 году было решено открыть его филиал в Москве, поскольку появилось огромное количество разных программ, увеличилось количество грантов. И тогда меня пригласили стать сотрудником московского филиала, чему я очень обрадовалась. Мне было лестно, что меня оценили как профессионала. Родственные связи тут ни при чем – у дяди и мамы жесткие правила, они берут человека на работу, исходя только из его деловых качеств. А если работа выполняется плохо, сотрудничество прекращается.

— Не было опасений, что прямое подчинение ближайшим родственникам может сказаться на семейных отношениях?

— Честно говоря, был такой страх. Когда-то я сама себе дала слово, что никогда не буду работать с родными, потому что возникающие проблемы в офисе могут повлиять на семейную жизнь. Но мои опасения были напрасны. У нас достаточно четкая субординация. И поскольку я до сих пор, в течение уже пяти лет, работаю в фонде, значит, учредители мною довольны.

— На чем специализируется Фонд Михаила Прохорова?

— Основная миссия – системная поддержка культуры в российских регионах, интеграция культурного пространства страны и мирового сообщества. Нам очень важно разбить ту культурную изоляцию, которая, к сожалению, существует в стране. Мы действительно не знаем ничего о культурной жизни в регионах, каждый из которых достаточно самобытен. И основная задача фонда – развивать именно региональную культурную сферу, так как этому уделяется недостаточно внимания.

— Вы работаете только в сибирских регионах?

— Приоритет переместился из Норильска в Красноярск, где теперь находится «сердце» фонда. Здесь ежегодно проходят наши масштабные собственные проекты, как, например, ежегодный фестиваль — Красноярская ярмарка книжной культуры (КРЯКК). Но мы работаем и с другими регионами: принимаем заявки и оказываем грантовую поддержку. Благодаря этому публика может увидеть что-то новое и актуальное: выставки современного искусства, последние театральные постановки, новинки документального кино и так далее.

— Как вы реагируете на критику, что лучше бы поддерживать больных детей, чем проводить книжные ярмарки?

— Критиковать очень легко. Но у фонда нет возможности помогать всем по всем проблемам. Проблема культурной изоляции волновала учредителей фонда еще со времен их работы в Норильске. Культурные связи внутри страны, между странами, глобальные связи – одни из самых сильных после семейных и деловых связей. Они объединяют и расширяют горизонты, помогают людям лучше понимать другу друга, свою страну, менталитет жителей других стран. Это очень сплачивает. Если бы культурным связям уделялось больше внимания, то многих конфликтов, как политических, так и бытовых, на мой взгляд, удалось бы избежать.

— Присутствует ли в работе фонда детская тема?

— Фонд уделяет внимание детям, в том числе из малообеспеченных семей. Например, мы проводили международный фестиваль искусств «Неизвестная Сибирь» во французском Лионе. Там художник Михаил Лабазов и воспитанники детских домов Норильска организовали потрясающую выставку очень талантливых работ на тему их будущего. Дети из Норильска получили возможность приехать во Францию. Для них это было очень запоминающееся и эмоциональное событие, они увидели другую жизнь. Многим ребятам это дало стимул учиться и найти правильный путь.

— Ваша ответственность в фонде на что распространяется?

— Я — исполнительный директор. Отвечаю за то, чтобы вся наша «культурная машина» работала как швейцарские часы. Отвечаю за организацию всех проектов, их проведение, сроки. Серьезная менеджерская, но в чем-то и креативная работа.

— Годовой бюджет фонда озвучите?

— Бюджет почти не меняется из года в год и составляет около 350 млн рублей ежегодно. Но иногда учредитель выделяет дополнительное финансирование, если появляются интересные проекты.

— На что тратятся эти деньги?

— Во-первых, на собственные проекты. Это литературная премия «НОС», фестиваль «Театральный синдром» в Красноярске, КРЯКК. Также у нас есть постоянные партнеры, которых мы поддерживаем много лет (Российский национальный оркестр и Театр Наций), несколько театральных и кинофестивалей. Отдельная статья бюджета – гранты на внеконкурсные заявки. Также фиксированные суммы идут на конкурсы, которые проводит сам фонд, и на профессиональные образовательные программы для повышения квалификации, например в области науки, музейного дела или культурной журналистики.

— Сколько проектов в год фонд проводит или поддерживает?

— У нас инициировано и реализовано больше 30 собственных проектов, которые проводятся ежегодно. Внеконкурсно за 12 лет работы мы поддержали порядка 5000 грантовых заявок. Зрителями и участниками мероприятий фонда уже стали более одного миллиона человек.

— Расскажите про критерии и процесс отбора проектов.

— У нас есть экспертный совет под председательством соучредителя Ирины Дмитриевны Прохоровой, в который входят также эксперты в области театра, современного искусства, образования. Ежемесячно мы получаем большое количество заявок на поддержку различных проектов. Затем коллегиально принимаем решение, учитывая оценку экспертов на предмет значимости, новизны, перспектив и серьезности заявки. Зачастую поддержанные нами на начальном этапе развития проекты активно развиваются, становясь значимыми институциями в культурном пространстве, что является своего рода KPI деятельности команды фонда.

— Какая доля заявок получает финансирование?

— Всегда по-разному, определенной квоты нет. Иногда это может быть всего два-три проекта из пула, но они действительно сильные, с замечательной программой. Хорошие проекты мы всегда поддерживаем.

— Самый крупный проект — КРЯКК?

— Безусловно, один из моих любимых проектов. В этом году КРЯКК состоялся уже в десятый раз. И это уже не только книжная ярмарка, а большое культурное городское событие. У издателей есть возможность представить свои новинки красноярцам, которые по ряду причин не имеют круглогодичного доступа к новой актуальной литературе. Всегда отдельное внимание мы уделяем детскому павильону со специализированной литературой, различными мастер-классами и занятиями.

Также развивая тему международных проектов, не могу не отметить масштабную программу по поддержке переводов Transcript, которая нацелена на продвижение за рубежом русских авторов художественной литературы и нон-фикшн, классических и современных.

— Актуальны ли книжные ярмарки в эпоху электронных книг и цифровых технологий?

— Я много лет слышу, что люди перестали читать, что молодому поколению книги не нужны. Но это абсолютная неправда. Я вижу, какой интерес люди проявляют к литературе. Творится настоящий ажиотаж. В этом году в КРЯКК участвовало 300 издательств, которые привезли 33 тонны книг. И все они были раскуплены, а издательства уезжали с пустыми руками. Потребность в книгах, по моим наблюдениям, из года в год только увеличивается, что чрезвычайно приятно.

— Насколько меняется культурная жизнь Москвы и регионов с вашей помощью?

— Конечно, культурная жизнь сконцентрирована в Москве, а мы даем возможность людям увидеть ее в регионах. Они начали понимать современное искусство, новые постановки, стали более открытыми для восприятия современной культуры.

— Такая работа предполагает наличие образования в области искусства, культуры. Вы как, «догоняете»?

— Гуманитарный бэкграунд у меня еще со школы. Затем я изучала историю кураторского дела в искусстве в РГГУ. Мне это очень пригодилось в работе, так как мы поддерживаем большое количество выставок. Планирую для себя лично, для расширения кругозора, получить дополнительное образование по современному искусству. Сейчас советуюсь с коллегами и партнерами, куда именно пойти учиться.

Россия. СФО > СМИ, ИТ. Образование, наука. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 22 ноября 2016 > № 1977786 Ирина Прохорова


Россия > Образование, наука > forbes.ru, 27 августа 2012 > № 629251 Ирина Прохорова

Ирина Прохорова: «Государство не может понять, чего оно хочет от образования»

Ирина Прохорова

Основатель издательства «Новое литературное обозрение» — о школе и обществе

У нашего государства нет никакой образовательной политики, как, собственно, и культурной. Достаточно посмотреть на совокупность принятых законов в области образования, не разбирая каждый по отдельности. Общая картина — какая-то тотальная самоаннигиляция, одни законы гробят другие. С одной стороны, вводится ЕГЭ, идея которого — максимальный доступ к высшему образованию детей, у которых нет связей и материальных возможностей. С другой стороны, происходит сокращение обязательной программы, где нет ни физики, ни химии, уменьшается количество литературы. Здравый смысл подсказывает, что при сокращении базовых предметов хорошее образование неизбежно станет платным. Но тогда ЕГЭ обессмысливается, становится фикцией.

Модель общества

Все это происходит потому, что государство не может понять, чего оно хочет от образования. Образование всегда встроено в социальный процесс — какой тип общества мы строим, какого человека хотим воспитать, какие специалисты нужны. А поскольку у государства никакого проекта будущего нет, совершенно непонятно, какой должна быть концепция образования. И поиск сути подменяется бесконечными пересаживаниями квартета, внешними заимствованиями: то Болонская система образования, то другая, то третья. Но все эти системы рассчитаны на определенный тип общества, а мы, вместо того чтобы сформулировать свои собственные задачи, в славных традициях русской государственности внедряем фрагменты чужих систем, вырванные из контекста. В итоге получается тришкин кафтан, то есть законы об образовании, которые не устраивают решительно никого: ни консерваторов, ни прогрессистов.

А все потому, что в государственной политике сталкиваются две абсолютно противоположные модели общества. Одна концепция, сформулированная в конце 1980-х и набиравшая обороты в 1990-х годах — это модернизация, гуманизация и либерализация общества. Вторая тенденция, идущая с 2000-х, — неотрадиционализм и ресоветизация. Если мы хотим конкурировать с другими странами, то нам нужны образованные и свободные граждане, и государство должно строиться на принципе уважения к личности. Если строим авторитарное государство, прикованное к нефтяной трубе, то не нужно никакой модернизации, а задача образования — формировать послушную полуграмотную массу. Я считаю, что нежелание определяться, какой модели мы следуем, гробит образование больше, чем откровенный выбор второго варианта.

Советские традиции

В каждой стране есть своя традиция образования, которую неплохо было бы знать. При большом количестве шума вокруг советской образовательной системы серьезных публичных дебатов на эту тему нет. Либо позиция: у нас было лучшее образование и не надо его трогать. Либо все было плохо, давайте с нуля сделаем заново.

Система всеобуча не есть достижение советской власти, разработки были еще до революции, на волне общеевропейской тенденции демократизации образования. Но советское образование, дававшее много предметов, было насквозь идеологизировано — оно, конечно, выстраивалось под определенные задачи воспитания: при большом количестве знаний не предусматривало развития мышления.

Главная проблема советского образования — отсутствие привязки к реальным потребностям общества — актуальна для школы и сейчас. Уступка потребностям общества была сделана только в 1960-е — появились спецшколы. И физико-математические, потому что нужны были новые квалифицированные кадры для ВПК, и языковые — как только страна стала чуть более открытой, тут же выяснилось, что у нас очень плохо с владением иностранными языками. Сейчас, кстати, проблема с языками стоит так же остро: очевидно, что в современном мире человек ничего не может добиться, не зная хотя бы одного иностранного языка, и учить их хорошо должны в любой школе.

Проблема коррупции образования тоже возникает из-за того, что оно не сфокусировано на потребности общества. И дети это хорошо понимают: главное — получить корочку. Работать они все равно идут не по специальности, их реальные знания часто не имеют значения для карьеры: красный диплом не гарантия конкурентоспособности в сравнении с бездельником со связями, которого папа с мамой пристроят в хорошее место. Так было и в советское время, когда я училась. Кстати, западное образование тоже не гарантирует, что ребенок будет востребован в России: оно заточено под задачи другого общества, под другой рынок труда.

Говорить о модернизации образования бессмысленно, если не пересматривать систему подготовки учителей. Мир стремительно меняется. А наша система школьного образования остается в концептуальном плане еще очень советской. Образование в современном мире — это прежде всего развитие навыка нахождения новых знаний, новых смыслов, умение отличать настоящее от ложного, мыслить. Просто большого объема знаний недостаточно.

Новые вызовы

Есть и другие вызовы. Класс, где половина детей плохо говорит по-русски, рассматривается как аномалия, хотя вообще-то это уже реальность во многих крупных российских городах. Миграция будет продолжаться, и соединение в школах детей с разными культурными традициями — на повестке дня. Если мы говорим о том, что у нас многонациональное государство, то и программа должна меняться: то же преподавание истории должно учитывать мультиэтнический контекст, уважение к другим культурам надо воспитывать в школе. Чудовищное развитие бытовой ксенофобии происходит ровно потому, что нет государственной политики в этом плане.

Старая система образования ориентировалась на то, что вы получаете профессию на всю жизнь и всю жизнь в ней совершенствуетесь. В современном мире люди меняют профессию, причем по несколько раз, то есть учатся всю жизнь. И с этим надо считаться, базовое образование должно быть с упором на гуманитарные дисциплины: именно они развивают мышление и формируют как раз единое поле культуры, национальную идентичность.

У общества есть запрос на демократизацию — на уровне благополучия детей все понимают, что хотят жить в стране, где их бы не унижали. Школа, как говорили правозащитники, первая очная ставка личности с государством. Это первый общественный институт, где на взаимоотношениях с другими учениками, с учителями моделируются отношение ребенка к миру. А у нас школа, как и государство, чаще всего авторитарна. И травма, которую дети там получают, сталкиваясь с унижением, сопровождает их потом всю жизнь.

Моей самой большой родительской удачей был перевод дочери в восьмом классе в лицей на Воробьевых горах. До этого она училась в той же спецшколе, которую в свое время заканчивала я. В 1990-е стало очевидно, что эта школа не уже не отвечает потребностям времени. А перестроечные дети уже более чувствительно относились к зубрежкам и унижениям. В лицее она просто расцвела. Первое время приходила домой в постоянном восторге: «С преподавателем можно поболтать в коридоре, его можно не бояться!» И мне кажется, в становлении ее как личности эта атмосфера, а не только хорошее гуманитарное образование сыграла решающую роль.

Найти хорошую школу — всегда проблема. И так во всем мире. Главное для родителей — понять систему склонностей ребенка, что не всегда просто. Приходится преодолевать большой соблазн подгонять ребенка под себя, под свои амбиции, под свои способности. Дальше надо смотреть, есть ли школы, соответствующие его склонностям, и стремиться из нашей несовершенной системы образования выжать все, что можно.

А еще родители должны влиять на жизнь ребенка в школе. Вместе родители могут не только собрать деньги на подарки и покраску полов. Забота о ребенке должна привести к поиску новых форматов объединения родителей, совместных решений школьных проблем и конфликтов. Школа — властный институт. А диалог власти и общества очень важен, и начинаться он должен на уровне детского сада и школы.

Пришло время пристально посмотреть на весь этот комплекс проблем. Только поняв, где есть точки роста, а где системный сбой, можно будет поэтапно выстраивать новую логику образовательного процесса. Мы же уходим от этих серьезных стратегических вопросов, обсуждая технические детали вроде того, сколько лет учиться в школе.

Записала Ирина Телицына

Россия > Образование, наука > forbes.ru, 27 августа 2012 > № 629251 Ирина Прохорова


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter