Всего новостей: 2555866, выбрано 6 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Трубников Григорий в отраслях: Образование, наукавсе
Трубников Григорий в отраслях: Образование, наукавсе
Россия > Образование, наука > ras.ru, 20 июня 2018 > № 2648298 Григорий Трубников

Григорий Трубников: "Лаборатории получат средства в течение июля"

Только назначенный первый замминистра науки и высшего образования рассказал «МК» о космических перспективах

В правительстве определились с первым заместителем министра науки и высшего образования. Им стал экс-заместитель прежнего министра образования и науки Григорий Трубников. Премьер-министр РФ Дмитрий Медведев подписал в понедельник соответствующее распоряжение. Мы созвонились с новоиспеченным первым замом, который сейчас совершает первую рабочую поездку в Узбекистан. Трубников рассказал «МК» о первоочередных планах и сложных вопросах переходного периода.

- Мы с президентом Академии наук Александром Сергеевым находимся сейчас в Узбекистане, куда приехали обсуждать совместный большой проект в области астрономии и радиофизики с нашими узбекскими коллегами, - рассказывает Трубников. - Проект называется «Суффа». Это большой радиотелескоп, который начали строить в конце 80-х годов, и сейчас мы обсуждаем, как его можно было бы возродить в свете новых возможностей и задач, которые сейчас стоят перед большой наукой. Сегодня мы посетили объект, а завтра (в среду — Авт.) у нас запланирована встреча с узбекским президентом академии наук для определения первоочередных шагов.

Справка «МК». (МРАО «Суффа») — международная радиоастрономическая обсерватория, принадлежащая российскому Астрокосмическому центру ФИАН. Обсерватория располагается на высокогорном плато Суффа (в переводе с узбекского - «Скамья») в отрогах Туркестанского хребта в Республике Узбекистан, в 200 км к юго-востоку от Ташкента. Обсерватория рассматривалась в качестве основного наземного пункта проекта «Миллиметрон», также предполагалось, что она войдет в состав наземно-космического радиоинтерферометра «Радиоастрон».

- Расскажите о своих первоочередных планах в новой должности.

- Первая задача — поддержать текущее финансирование вузов и научно-исследовательских институтов. Несмотря на переходные условия реструктуризации, нам категорически нельзя допустить, чтобы студенты остались без стипендий, вузы без средств на исследования, тоже самое касается и средств на исследовательские институты.

- Слышала, что с финансированием мегагрантов тоже возникают проблемы.

- Там есть некоторые задержки. В этом году мы сильно упростили требования к отчетности и заявкам к этим программам. Совет по мегагрантам выделил несколько новых грантов по гуманитарным наукам. Ведь значение, к примеру, социологической науки, растет во всем мире, и у нас она и другие науки должны быть на очень высоком уровне.

В общем мы планируем, что решим все стоящие перед нами вопросы финансирования, возникшие в связи с реструктуризацией и изменениями правил Минфина, в течение июля. Люди получат средства, и работы будут выполнены.

Второй по важности задачей, над которой мы работаем параллельно с первой днем и ночью, без выходных, является формирование национального проекта «Наука».

В течение прошлого года мы разработали программу научно-технического развития страны, и теперь должны увязать ее с новыми майскими указами президента.

В апреле мы создали проектный офис по разработке нацпроекта. В него вошли яркие ученые и люди, занимающиеся цифровыми технологиями. Планируем, что в конце этого месяца, к 29 июня, нам будет что показать на презентации проекта. После этого у нас будет еще месяца два на его согласование с разными ведомствами и соответствующие внесения корректировок. Что очень важно, вся работа над проектом идет при координации нового министра в тесной связке с РАН - ее президентом Александром Сергеевым и вице президентами - Валерием Григорьевичем Бондуром и Алексеем Хохловым. Все проекты мы готовим вместе.

Мы также обсуждаем создание в рамках нового министерства общего координационного совета (это пока условное название), куда вошли бы и представители Министерства, и РАН, и представители ключевых институтов и ведущих вузов. Такой совет появится в ближайшие пару месяцев и должен будет играть очень важную роль для нового министерства.

- Не могут не спросить вас о громком обсуждении научным сообществом неожиданно внесенной в Госдуму поправки к президентскому законопроекту. Она отменяет право Академии согласовывать вопросы о реорганизации и ликвидации научных организаций. Вместо этого предписывает РАН лишь рассматривать эти вопросы, что, по мнению многих ученых, существенно ограничивает возможности Академии, лишает ее права двух ключей.

- Правительство действительно внесло некоторые уточнения, на втором чтении в профильный Комитете Госдумы РФ это конструктивно обсуждалось. На нем от Академии присутствовал академик Валерий Васильевич Козлов, со стороны правительства — ваш покорный слуга. Участники заседания договорились, что квалифицированные юристы и лингвисты аппараты Думы и других органов власти должны уточнить формулировки: «согласовывает» или «рассматривает». А Комитет единогласно проголосовал за то, что некорректно отходить в принятии поправок от первоначального текста президента.

Самое главное, что все обсуждения идут открыто и конструктивно. Сейчас крайне важно не расшатать ситуацию, а сделать так, чтобы поправки работали прежде всего во благо науки, РАН и нового министерства. И это получается.

Между тем

Дмитрий Медведев также подписал распоряжение о назначении трех других заместителей министра науки и высшего образования. Ими стали Сергей Кузьмин, Александр Степанов и Алексей Медведев. Все трое были заместителями Михаила Котюкова, когда он работал руководителем Федерального агентства научных организаций в 2013-2018 годах.

Наталья Веденеева, МК

Россия > Образование, наука > ras.ru, 20 июня 2018 > № 2648298 Григорий Трубников


Россия > Образование, наука > regnum.ru, 24 октября 2017 > № 2361820 Григорий Трубников

Министерство образования и науки разработает единую госпрограмму по науке

Необходимо сконцентрировать ресурсы на прорывных научных проектах. «Мегасайнс»-проектов для такой страны, как Россия, должно быть не менее 12—15, считает заместитель министра образования и науки Григорий Трубников

На науку правительством выделено дополнительно 40 млрд рублей. «Такого не было никогда», — заявил на заседании президиума РАН во вторник, 24 октября 2017 года, заместитель министра образования и науки, академик Григорий Трубников.

Он сообщил также, что Минобрнауки поручено разработать новую единую госпрограмму по науке. Сегодня общее финансирование научных исследований составляет 900 млрд рублей, из них 1/3 приходится на гражданскую науку. И только треть из них курирует министерство. Теперь все расходы на гражданскую науку должны быть консолидированы в новой единой программе.

«Проекты класса «мегасайнс» должны строиться под задачу, которую сейчас никто не может реализовать», — подчеркнул в эксклюзивном интервью ИА REGNUM академик Трубников.

ИА REGNUM : Что могут дать России «мегасайнс-проекты», на которые уже выделены деньги? Какие из них наиболее важны, по-вашему?

Они все очень важные. Поэтому дежурный ответ: я считаю, что для нашей страны должно быть «мегасайнс-проектов» не менее 12—15. Хотя бы для того, чтобы обеспечить связанность страны. Такая огромная страна, как наша, не может иметь только два мегапроекта.

ИА REGNUM : То есть, как я понимаю, в два раза больше надо?

Не в два, а в четыре раза больше. Сейчас их 2, и 4 в стадии технического проектирования. А их должно быть не менее 12—15, чтобы хотя бы выдерживать региональный баланс. У нас просто сокровище в виде талантливых детей в далеких регионах, откуда нет возможности доехать до Москвы или Санкт-Петербурга. Например, если бы такие проекты были в Иркутске, на Дальнем Востоке, за Полярным кругом, на Урале, в Новосибирске, Томске, в Южном Федеральном округе и т.д., то это был бы колоссальный магнит для молодежи, в первую очередь. Поверьте, что в науку люди идут не за деньгами. В науку люди одержимые идут за задачей. Если будут прорывные задачи завтрашнего дня, то социальные условия будут на втором месте. То есть у мегапроектов самое главное — это социальная значимость, и второе — сохранение территориальной целостности.

ИА REGNUM : Это с точки зрения молодежи, а для страны, ее экономики, инновационно-технологического развития, что это даст?

Я как раз хотел продолжить: вторая вещь, что дают проекты класса «мегасайнс» — колоссальную загрузку отечественной промышленности заказами и технологиями завтрашнего и послезавтрашнего дня. У нас выпускаются двигатели или материалы, которые сейчас востребованы на рынке. Но когда через 5 лет потребуется что-то на экспорт или внутри, например, новые типы материалов, а сейчас они просто не востребованы промышленностью, но их уже сейчас кто-то должен начать разрабатывать и делать.

ИА REGNUM : Кто должен решить, что нужно? Наука?

Конечно. Это наука решает. Причем решает с учетом международного ландшафта. Конечно, проекты класса «мегасайнс» должны строиться под задачу, которую сейчас никто не может реализовать. Бессмысленно делать параллельно с кем-то что-то, что уже либо сделано, либо делается. Надо смотреть. Ну, есть 20 вопросов Гинзбурга, есть нерешенные вопросы Гильберта и ряд задач, на которые у человечества нет ответа. И в ближайшие лет 20—30 даже не появится. Проекты класса «мегасайнс» должны быть нацелены на решение таких вопросов. Они автоматом нас вытянут. Эту аналогию приводят миллион раз: атомный проект. Обладание атомной бомбой позволило строить атомные подводные лодки, позволило создать полярный флот, абсолютно лидирующую в мире атомную энергетику — по количеству заказов в этом с нами сейчас никто не может сравниться, позволило создать различные радиационно-стойкие материалы, на которых сейчас летают самолеты на 20 км и спутники.

ИА REGNUM : Есть ли сейчас проект, аналогичный атомному?

Сейчас делается два таких проекта. Первый — это NICA (Nuclotron-based Ion Collider fAcility — прим. ИА REGNUM ) в Дубне, коллайдер тяжелых ионов, огромный проект, с огромной стоимостью, в сооружении которого участвуют десятки тысяч человек. Это проект, где всё создается из новых материалов, там сверхпроводящие материалы нового поколения, новые источники питания, новые системы ожижения газа, которые мы только начали разрабатывать в Дубне. Десять лет назад начался проект, два года назад создали испытательный полигон, на котором испытали турбины — турбодетандеры (устройство, преобразующее потенциальную энергию газа в механическую энергию, газ при этом, совершая работу, охлаждается — прим. ИА REGNUM ) — для станции ожижения газа на Сахалине. Это была единственная площадка в стране, на которой все технологические решения были опробованы. Второй проект — ПИК («Пучковый Исследовательский Комплекс» — прим. ИА REGNUM ) — высокопоточный нейтронный реактор. Это тоже колоссальная вещь с точки зрения материаловедения и ядерных технологий, с точки зрения исследования процессов в живых системах. То есть это совершенно уникальный проект. Еще 4 проекта, которые сейчас на стадии технического проектирования — Новосибирск, Нижний Новгород, Троицк и синхротрон четвертого поколения — это тоже проекты завтрашнего дня.

ИА REGNUM : А то, о чем в последнее время много говорили — технологии блокчейн и вообще цифровая экономика?

Несомненно. Нам нужно создавать комплекс по хранению, анализу и обработке больших данных. Мы, слава богу, здесь не опаздываем. У нас несколько центров — это называется гетерогенные кластеры — не просто суперкомпьютеры, которых у нас 20, и, кстати, все они почти на 100% загружены… Этому компьютерному кластеру найдется применение, но его надо строить. Другое дело, что гетерогенные кластеры в Курчатовском институте, в Дубне пока работают на обработку данных, полученных на Большом адронном коллайдере. То есть это «мегасайнс"-проект, но не на территории Российской Федерации. А нам нужно создавать центры, которые будут обрабатывать наши эксперименты в России.

ИА REGNUM : Сколько на это потребуется времени?

Несколько лет. Хороший пример: сейчас Центр обработки данных Федеральной налоговой службы России считается топовым в мире.

ИА REGNUM : Наш? Неужели?

Да, это наш Центр обработки данных. Это один из самых быстродействующих, один из самых эффективных центов обработки данных! В мире! Не в стране, а в мире! Этот центр был создан на технологиях компьютерных кластеров в Дубне. Его построили рядом с Объединенным институтом ядерных исследований, и он создан по технологии компьютерного комплекса, который обрабатывал огромное количество данных от физических экспериментов. Физики и компьютерщики умеют оптимизировать процесс настолько, что это потом используется в реальной жизни. Не помню точно, но там сотни миллионов операций в секунду. То есть это один из лучших центров обработки для налогов и финансов в мире! Это ЦОД ФНС.

ИА REGNUM : Вы сказали, что должна быть создана принципиально новая система организации науки: не одноуровневая, а трехуровневая. Что это значит и что даст?

Это вопрос для отдельного интервью. Но если в двух словах — это управляемая система, адекватная система финансирования науки. Можно выделять огромные деньги и тонким или толстым слоем их размазывать по всем. По тем, кто занимается наукой вчерашнего дня, кто занимается наукой позавчерашнего дня, потому что ничего другого не хочет делать. Наверное, может, если он занимается новыми материалами или сплавами, но зачем, если он и так финансируется. Такое в СССР было слово «внедрение»: финансировали науку, наука создавала много чего, передавала в промышленность, внедряла, а промышленность пользовалась только одним процентом разного оборудования.

ИА REGNUM : А эта система что даст?

А эта система должна быть таргетной (имеющей направленное действие — прим. ИА REGNUM ). Но при этом не убить финансирование науки, например, в далеких регионах, или гуманитарные науки, которые крайне важны. Поэтому трехуровневая: это означает, что проекты инициативные, поисковые, гуманитарные, технические, естественные, которым достаточно нескольких миллионов рублей в год, чтобы поддерживать на хорошем уровне. Скажем, филологу нужен архив, бумага, ручка, а физику нужна установка за миллиард долларов. Первое, это так называемое «посевное финансирование» — тонким слоем, но не по всем, а по тем наукам, которые нужны государству. Второй уровень — это проекты по конкурсу. Это гранты в несколько сотен тысяч рублей или в несколько миллионов. Затем — проекты на уровне десятков миллионов рублей тоже по конкурсу, это финансирование лабораторий. И третий уровень — это финансирование ЦКП (центры коллективного пользования) и УНУ (уникальных научных установок), но не мега. Мега — это миллиарды. Таких уникальных установок должно быть несколько десятков в стране с финансированием от сотни миллионов рублей в год. Сейчас их, на мой взгляд, многовато. УНУ и ЦКП порядка трехсот. Мы сейчас проводим анализ.

ИА REGNUM : Я так понимаю, это рассчитано на оптимизацию расходов?

Да, это оптимизация и эффективность расходования средств. Но это позволит тех, кто занимается своим любимым делом, которое, может быть, никому не нужно, подтянуть к большим задачам. Наука в этом смысле должна быть эффективной.

ИА REGNUM : Основная претензия ученых к Минобразования была в том, что эти проекты направлены на сокращение финансирования, научных коллективов, люди потеряют работу. Конкурсное финансирование в этом смысле не устраивает ученых. Что скажете?

Это не совсем так: их устраивает конкурсное финансирование, но не устраивают объемы финансирования. Я с ними согласен!

Заместитель министра образования и науки, академик Трубников в заключение подчеркнул, что конкурсное финансирование — это мировая практика, так весь мир живет. Но объем финансирования науки необходимо увеличивать. «Я первый в этом ряду буду стоять», — отметил замминистра и сослался на слова президента Путина: чтобы финансирование увеличилось, наука должна показывать свою эффективность.

Елена Ковачич

Россия > Образование, наука > regnum.ru, 24 октября 2017 > № 2361820 Григорий Трубников


Россия > Образование, наука > ras.ru, 20 сентября 2017 > № 2317455 Григорий Трубников

Академик Григорий Трубников: «Я поездил по стране и могу точно сказать, что наша наука развивается»

Председатель правительства РФ Дмитрий Медведев утвердил план реализации Стратегии научно-технологического развития России.

О cтратегии и о будущем российской науки — заместитель министра образования и науки РФ, академик РАН ГРИГОРИЙ ТРУБНИКОВ.

— Григорий Владимирович, Стратегия научно-технологического развития — это чрезвычайно важный для российской науки документ, важная программа. Расскажите, пожалуйста, почему Стратегия научно-технического развития принята именно сейчас, каковы предпосылки к разработке этого документа?

— Стратегия научного развития — важнейший для государства документ, он по определению должен с определенной периодичностью обновляться. Подобные документы в России принимаются каждые семь-десять лет, то есть и время пришло. Это с одной стороны. С другой стороны, мир сегодня стоит на пороге очередной технологической революции — промышленной, интеллектуальной. И мы непременно должны на это реагировать. Кроме того, в нашей стране произошли тоже определенные перемены в секторе науки и технологий: идут определенные трансформации в Академии наук и в вузовском секторе, созданы объединенные корпорации, созданы институты генеральных конструкторов и технологов, начали сооружаться первые мегасайенс-проекты. Наконец, определенные глобальные политические и экономические процессы нас тоже тонизируют. Одним словом, считаю, что для принятия стратегии выбран правильный момент. Кстати, крайне важно заметить, что современная Стратегия научно-технического развития поставлена руководством нашего государства на один уровень со Стратегией национальной безопасности.

— Видимо, подобные стратегии существуют и в других странах. Учитывался ли их опыт? Если да, то каков он?

— Обязательно. Такие стратегии принимаются во всех развитых странах. А Россия не просто развитая страна. Я считаю, что в науке и технологиях мы относимся к лидерам. И мы должны эту планку держать, участвовать в конкурентной гонке, которая довольно агрессивна. В США стратегия была принята в 2010–2011 годах, Китай тоже недавно принял новую стратегию научно-технического развития. Такой документ сейчас активно обсуждается и вот-вот будет принят в Японии. При компиляции своих стратегий, несомненно, страны учитывают опыт других государств. Мы, конечно, не абсолютные изобретатели, мы тоже ориентируемся на базовые стратегические документы некоторых стран. У нас есть ряд сильных институтов: ИМЭМО им. Е. М. Примакова, ВШЭ, МГУ, СПбГУ, многие другие ведущие институты и университеты, которые, помимо прочего, занимаются анализом научных стратегий развитых стран. Очень активно в этой экспертной деятельности участвуют Российская академия наук, МИД, НИЦ КИ и ОИЯИ. Наверное, важно упомянуть, что при подготовке стратегии в 2016 году были созданы десять тематических рабочих групп, объединяющие в целом несколько сотен человек. Это ведущие ученые, эксперты в разных областях. Группы были распределены по разным направлениям: «наука и общество», «наука и экономика», «наука и исследовательская инфраструктура», «фундаментальная наука», «наука и бизнес», «наука и инновации» и другие. В каждой группе работали по несколько десятков экспертов. Мне, например, выпала честь координировать работу группы по исследовательской инфраструктуре. На различных площадках — вузы, аналитические центры — эти тематические группы обсуждали и собирали материал, анализировали, предлагали разделы стратегии по своей тематике. Затем, после сборки документа, он довольно долго и конструктивно обсуждался экспертным научным сообществом, и в конце концов была сформулирована Стратегия НТР, которая была одобрена Президентским советом и затем утверждена в декабре 2016 года президентом страны. Уровень и задачи этого документа серьезны. В Китае, например, подобный документ используется в том числе для последовательного проведения в жизнь реформ в сфере науки и секторе исследовательских организаций — их разумной и прагматичной реструктуризации во имя достижения поставленных результатов. Что, на мой взгляд, правильно и логично. Думаю, нет сомнений, что если есть принятая государственная стратегия, в которой закреплен сценарий развития отрасли (огромной, в которой задействованы в той или иной степени миллионы человек) и общество понимает, для чего это делается, государству проще реализовывать процессы развития и реформирования отрасли.

— В упомянутых странах такие документы принимаются на уровне академического сообщества, научных организаций или на высшем государственном уровне?

— Конечно, на уровне руководства страны — на высшем.

— Существует ли консенсус в отношении стратегии или у нее есть оппоненты? Если есть, то каковы их аргументы?

— Мне кажется, что вокруг нашей стратегии есть консолидация сообщества, не только, кстати, научного, но и бизнес-сообщества, отраслевой науки, вузов. Это потому, что она принималась, как я уже говорил, при самом активном участии широкого сообщества. Но и оппоненты тоже есть — куда же без них. Никакой документ не может быть идеальным и всегда есть несколько точек зрения. А научное сообщество как раз ценно и сильно тем, что истина всегда рождается в споре.

— Видимо, это означает, что стратегия открыта для изменений, модернизации. — Конечно. Главная особенность принятой стратегии в том, что это не инструкция работы для научного сообщества, а предложенная система координат будущего научно-технологического уклада. Она создана с учетом анализа мировых трендов, развития глобальной экономики, развития технологий и промышленности, анализа различных практик и систем подготовки кадров. Кстати, мы крайне внимательно изучаем и опыт в области научной кадровой политики, в частности, в странах «двадцатки ». Вообще, очень интересно — наблюдать, насколько агрессивная борьба сейчас идет в развитых странах за мозги (ученые) и за руки (инженеры). Стандартные инструменты этой борьбы известны — скажем, финансовая поддержка. Да, зарплата, несомненно, важна. Но не менее важны условия работы, состояние инфраструктуры, социальные меры поддержки. Однако, мне кажется, что в научной сфере первичны цели и задачи. Наука все же не та сфера, в которой можно зарабатывать такие же деньги, как в банковской отрасли. Специфика и мотивы другие. Здесь достигают успеха те, кто мотивирован целью, научной задачей, то есть получением новых знаний. Это ведь фундаментальная задача самой науки. Поэтому когда государство говорит обществу, что наука является приоритетом, наряду с государственной безопасностью, говорит, что готово создавать условия, развивать инфраструктуру, поддерживать прорывные исследования, — это приводит молодых людей в науку ради решения амбициозных научных задач.

— Вопрос об одной из важнейших частей стратегии — «Больших вызовах». Они по определению глобальны. А международную обстановку вокруг России сегодня трудно назвать благоприятной. Насколько это влияет на реализацию стратегии? Как вы, ученый с большим международным опытом, видите в этих условиях возможность кооперации с трезво мыслящими зарубежными учеными, научными организациями?

— Без международной кооперации большой серьезной науки быть не может. Поэтому один из базовых разделов стратегии, план действий на ближайшие несколько лет, содержит раздел о развитии международного научного сотрудничества. Нам необходимо сформулировать и утвердить прагматичную концепцию МНТС для России. Во-первых, очень важно раз в несколько лет оглядываться, смотреть на конкурентов и оценивать свое реальное место в мировой науке. Во-вторых, необходимо пересматривать приоритеты и делать это регулярно с оглядкой на международную арену. И в-третьих, не стоит гнаться за лидерством во всех приоритетных направлениях, это бессмысленно и безнадежно. Нужно поддерживать те направления, в которых у нас есть заделы, в которых мы можем и осознанно хотим стать лидерами. По некоторым направлениям нам достаточно просто мониторить ситуацию и определенные тематики исследований. Разные страны в разной степени могут себе позволить соблюсти экономически разумный баланс между подобными вещами. Кстати, в той сфере, где у нас есть задел, где мы самодостаточны — с учетом интересов национальной безопасности, с учетом экономических, геополитических, военных и прочих аспектов — определенная часть исследований может становиться закрытой. Эта грань четкая, все ее понимают, многие страны идут по такому пути.

— Международная напряженность, очевидно, является некоторым барьером. Преодолим ли он, позволяет ли стратегия находить выход в конкретных ситуациях?

— Барьеры есть, они и были и будут. Мы испытываем трудности с доступом к определенным технологиям и знаниям, это неизбежно, это тоже элемент национальной безопасности различных блоков государств. Геополитическая ситуация развивается, бывают потепления и похолодания, случается и «дружба навек» между странами, это нормальный цикличный процесс, который проходят все государства, особенно претендующие на лидерство в мире. Тем не менее скажу одну важную мысль: лидеры всех крупных государств понимают, что вне зависимости от состояния дипломатических отношений, взаимоотношения в сферах науки и культуры должны поддерживаться до последнего. Ведь именно они являются мостиками для становления периода потепления и нормализации отношений, а там и нового цикла сотрудничества и дружбы.

— Мегапроекты уже показывают свою значимость, и не только в России. Каким вам видится будущее этого начинания? Не могли бы вы в этой связи рассказать о проекте NICA, к которому имеете самое прямое отношение?

— Это важная тема. Фактически мегапроекты создаются в мире начиная с 1940-х годов (например, атомный и космические проекты). На мой взгляд, мегапроект — это не просто крупная научная установка для получения фундаментальных знаний. Mega Science Project — это элемент научной сферы, который одновременно решает очень большое количество фундаментальных вопросов. Мегапроект — это вызов для государства, которое его решило создавать. Если вы посмотрите историю некоторых заявленных мегапроектов, вы увидите, что когда, к примеру, Китай или Япония громко заявляли, ну, скажем, о многокилометровом коллайдере, то через два-три года эта инициатива затухала — оказывается, не хватает людей или не хватает знаний и технологий. Поначалу кажется, что любые технологии можно купить и они тут же у тебя заработают, как у соседей. Но потом оказывается, что для того чтобы организовать производство high-tech-продукции с тем же качеством и темпами, необходимо лет десять потратить, чтобы приобрести практику и опыт. В чистом неудобренном и невзрыхленном поле, без должной подготовки и стараний никогда ничего хорошего быстро не вырастет. Вроде все делают по чертежам и скопированным рецептам и инструкциям, но ресурс у собранных двигателей получается почему-то не десять лет, а десять дней. Оказывается, есть тонкости и детали, присадки, оснастка, освоенные методики и экспериментальное чутье, основанное не на интуиции, а на опыте. Практика — важнейшая вещь! Многие мегапроекты — например, сооружение Большого адронного коллайдера — потребовали усилий даже не десяти, а двадцати-тридцати стран. И тут еще один важный аспект: кроме обладания технологией, одной из критически сложных вещей является организация создания, управления и эксплуатации такими крупными проектами. В первую очередь нужны знания и опыт, потом технологии, сборка, а когда огромное сооружение создано, его надо еще запустить — как самолет или ракету. Можно в точности повторить все элементы, собрать, а он не полетит. Необходимо организовать сложнейший процесс взаимодействия участников такого проекта. Повторю, мегасайенс-проекты — это серьезный вызов для любой страны: технологический, научный и инвестиционный вызов. Но это и колоссальный магнит для научных кадров. Когда государство его объявило и начинает безусловно строить, сообщество поверило в реализацию планов, когда мегапроект проходит свой «экватор» (а горизонт сооружения это семь-десять лет) — он начинает притягивать колоссальные кадровые ресурсы: лучших, амбициозных, молодых. Быть причастным к большой задаче — это огромный мотив для ученого, особенно молодого. Когда мегапроект уже «на колесах», в нем задействована национальная высокотехнологичная (да и не только она) промышленность — все начинают из-за престижа дела становиться в очередь за заказами. Это в конечном итоге создает огромное преимущество для государства, потому что ты загружаешь свое производство и становишься конкурентным на рынке. Мегасайенс-проект двигает все государство — и образование, и науку, и промышленность, и политику, конечно. Что касается коллайдера NICA, то это родной для меня проект, в котором я участвовал фактически с его начала. Самым сложным было консолидировать вокруг него международное сообщество. В этой области физики сейчас развиваются четыре мегапроекта — коллайдер в Брукхейвене, экспериментальная установка на фиксированной мишени в ЦЕРНе, немецкий уникальный комплекс FAIR и наша NICA. Убедить научное сообщество, конкурентов участвовать в нашем мегапроекте было задачей непростой. Но умные люди понимают, что лучше объединять усилия, а не конкурировать. Мы с Брукхейвеном по текущим этапам, по науке, по ожидаемым датам начала эксперимента идем ноздря в ноздрю. А дальше кому повезет, тот и будет первым, в этом всегда есть определенный элемент везения. Но только складывая усилия в такой сложнейшей гонке, все проекты развиваются. Если бы работали в изоляции друг от друга, то сроки эксперимента отодвинулись бы за 2030 год. На мой взгляд, идеальный вариант мегапроекта — это когда научная идея предлагается в той же стране и теми же людьми, которые этот проект реализуют. Как с бозоном Хиггса получилось: Хиггс, Браут и Энглер независимо предложили теорию еще в далекие 1960-е годы, дальше весь мир «сложился» и созрел только в 90-е годы к созданию такого коллайдера, потом мегапроект еще почти 20 лет строили. Кстати, Россия тоже вложила огромный и финансовый и материальный и интеллектуальный вклад в него. Хиггс и Энглер получили за бозон Хиггса Нобелевскую премию (точнее, конечно, за теоретическое открытие механизма, который обеспечил понимание происхождения масс элементарных частиц). Мы, да и многие другие страны участвовали в проекте. Это тоже было хорошо и важно — мы получили технологии, получили знания, воспитали людей. Тем не менее сливки снимают те, кто идею предложил и дожил до ее воплощения. Что касается проекта NICA, то в его основе лежат идеи в том числе наших, дубнинских теоретиков о том, что именно в определенном диапазоне плотностей и температур и с определенными пучками сталкивающихся тяжелых ядер нужно искать эффекты фазовых переходов в сильновзаимодействующей ядерной материи. Если повезет, у нас будет проект Born in Russia, который от идеи и до получения результата будет иметь абсолютно наш приоритет. У нас в России развиваются еще пять проектов. Это высокопоточный реактор ПИК, совершенно уникальное сооружение. Когда он заработает, это будет лучший и самый мощный нейтронный источник в мире. Его создает в Гатчине Курчатовский институт. Еще один проект — токамак нового поколения на базе научного центра в Троицке — это путь к управляемой термоядерной реакции с помощью сверхсильных магнитных полей и исключительно омического нагрева плазмы. Далее, мощная лазерная установка со сверхсильными световыми полями в Нижнем Новгороде на базе ИПФ РАН — это уникальный проект. Лазерные импульсы будут создавать локальные поля колоссальной мощности, которые позволят исследовать пространственно-временную структуру вакуума и смоделировать процессы, которые протекают в недрах звезд. И еще один проект — новый электрон-позитронный коллайдер в Новосибирске в Будкеровском институте. Тоже уникальная машина, которая позволит проводить эксперименты по проверке Стандартной модели и изучению структуры материи с недостижимой ни для кого в мире точностью. Коллайдеры были предложены у нас еще в 1960-е годы в ИЯФ СО РАН академиком Г. И. Будкером. Дальше эта технология распространилась по всему миру, во многих местах заработали коллайдеры, несколько экспериментов на них получили Нобелевские премии, только не в России. То есть технологию предложили именно мы, мы являемся экспертом в этой области, но при этом самый лучший коллайдер — не у нас. Это неправильно. Советский Союз вообще предложил много технологий всему миру, при этом лучшие работающие образцы таких технологий, к сожалению, не нашли места и поддержки у себя в Отечестве. Кстати, по поводу экспорта технологий можно и в такую неожиданную сторону порассуждать. Возможна и такая политика, когда наука, таланты наряду с технологиями тоже являются продуктами экспорта. Например, Индия занимается подготовкой и экспортом специалистов в области медицины. У них одно из лучших медицинских образований, одна из лучших практик, они для всего мира готовят хороших врачей. У нашего научного сообщества есть еще несколько прекрасных предложений по мегапроектам: я надеюсь, что за два-три года мы пройдем с ними также путь от идеи до сформулированного проекта. Это, в частности, мегаустановки по исследованию одной из самых загадочных частиц нашей Вселенной — нейтрино. Очень перспективное направление, предмет охоты всего мира. В Антарктиде недавно запустили мегапроект для нейтринной физики — кубокилометровый детектор нейтрино во льду — «Ice Cube». Он измеряет потоки нейтрино, влетающие в нашу Землю с Северного полушария и проходящие сквозь нашу планету. Мы (ИЯИ РАН, ОИЯИ, немецкие и итальянские наши коллеги) на Байкале тоже начали создавать похожий детектор, в уникальной чистой байкальской воде, у которой будет преимущество перед антарктическим. В Антарктиде гирлянды детекторов вморожены в лед на глубину почти в километр. А слои льда, как выяснилось, со временем движутся — рвутся гирлянды, возникает преломление световых потоков от детектируемых частиц и это снижает точность экспериментальных данных. На Байкале постановка эксперимента куда проще, а значит, удобнее и дешевле, да и ожидаемые точности измерений гораздо выше. Я надеюсь, что проекты, связанные с нейтринной физикой, в следующем году обретут статус Mega Science и мы начнем двигаться в этом направлении в контакте с международным сообществом. Для международной науки важно, что создаем партнера для Ice Cube, который будет исследовать потоки нейтрино, влетающие со стороны Южного полюса, таким образом, оба детектора совместно смогут дать наиболее полную картину о космических потоках нейтрино, летящих из космоса к нам и несущих информацию о различных процессах и объектах Вселенной. Еще один проект наверняка состоится в области астрономии и астрофизики, где наши научные школы традиционно очень сильны. Мы стараемся также консолидировать сейчас научные организации и университеты для создания большого сетевого распределенного инфраструктурного мегасайенс-проекта в России для работы в области анализа и хранения больших данных. — Вам не кажется, что информационное сопровождение российской науки значительно отстает от новостного шума вокруг западной науки? — Я с вами согласен. Конечно, мне бы хотелось, чтобы, включая центральные каналы в прайм-тайм, я и дети мои видели сюжеты об успехах в науке: нашей и мировой. Политика важна. Но наука важна не менее. Придя на пост замминистра, я считал, что много знаю о российской науке (в первую очередь, конечно, в своем секторе, в ядерной физике). Однако, поездив стране, познакомившись с установками, я понял, насколько успешно у нас в регионах развивается сфера исследований и разработок. В Архангельске, во Владивостоке, в Иркутске, Красноярске, Казани, Ростове, Нижнем Новгороде… Нам есть чем гордиться, у нас очень много ярких проектов — от маленьких лабораторий до больших центров. Об этом надо говорить. Я считаю, что небольшие яркие сюжеты на центральных каналах в доступном формате (а наши ученые умеют это делать) о научных достижениях должны стать элементом политики государства. Каналы государственные, государство должно влиять на их политику. Нужно освещать и геополитику, и экономику, это важно, но рассказывать об успехах российской науки — обязательно.

— Вы много лет проработали в Дубне. А это особое место на карте российской науки. После знаменитого роммовского фильма это символ романтического, бескорыстного отношения к науке. Оно было очень сильно в послевоенной российской науке и, как мне кажется, отличает Россию от Запада. Как вы думаете, такая доминанта еще сохранилась или она уже затерта иными, материальными мотивами?

— Считаю, что сохранилась. Кстати, предлагалась идея снять «Девять дней одного года» в версии 2017 года. Но сейчас время другое: телеканалов слишком много, интернет нас опутал, трудно достучаться до аудитории. Нужно искать современные пути популяризации науки, пути доступа к обществу, их много. Надо работать с молодежью, проводить международные фестивали науки и конкурсы работ, проектов, стартапов, развивать институт научно-популярных лекций (этакий «Научпросвет»). Например, в Дубне мы проводим «Школу русского репортера», которая в нынешнем году собрала около 700 человек (пару лет назад я тоже читал там лекцию, тогда было порядка 400). Палатки, лес, Волга, проекты — ребята там живут месяц, горящие глаза… Я общался с ними два часа, и меня приятно поразила глубина их вопросов и понимания, мне было с ними безумно интересно. Атмосфера служения науке сохранилась — в Дубне, в Новосибирске, Санкт-Петербурге, Томске, такие точки в России есть, но их немного и их надо поддерживать, да и вообще-то множить, конечно. Самому мне очень повезло в том, что больше 20 лет назад я оказался в Дубне, приобрел бесценный опыт, не теряю веры когда-нибудь туда вернуться, в науку. Сейчас, работая на посту заместителя министра, я могу транслировать традиции, менталитет, «воздух» научного сообщества Дубны, который считается эталоном, наряду с легендарной научной культурой новосибирского Академгородка, Курчатовского института, Питерского физтеха… К тому же одной из сильных сторон сообщества Дубны являются традиции международного сотрудничества.

— Личный вопрос. Вы многодетный отец, как вам удается сочетать такую, без преувеличения, титаническую нагрузку с воспитанием детей, с семейными делами? Позволяете ли вы себе — и как — хотя бы на время отключиться от служебных обязанностей?

— Да, у меня трое детей, они еще все маленькие, так что пока, как говорят: маленькие детки — маленькие бедки. Когда жил в Дубне, активно занимался спортом — волейбол, лыжи, одно время альпинизмом, поездки с семьей по многочисленным красивым уголкам нашей любимой страны. Сейчас ритм жизни, конечно, изменился: тоскую по спортивной нагрузке и общению со старыми друзьями, моими близкими коллегами, с которыми практически жили на ускорителе. На выходные стараюсь вырываться в Дубну, чтобы пообщаться с семьей: дети и жена — конечно, это главное, они мне преданы и они всегда ждут. По поводу своей роли в воспитании детей приведу одну хорошую аналогию. Хорошая, правильная семья — это фактически хорошая научная школа. Это ведь отнюдь не седовласые старцы, облеченные наградами, окруженные учениками, ничего не делающие и почивающие на лаврах, как считают некоторые. Научная школа — это прежде всего преемственность и взаимопомощь поколений. Родители, у которых самый продуктивный возраст, занимаются работой, обеспечивают семью и собственным примером показывают, как нужно правильно в этой жизни поступать. У них, занятых, как правило, мало времени на системное (можно и так сказать) общение с детьми. А бабушки и дедушки, у которых времени и опыта больше, занимаются спокойным методичным воспитанием внуков, читают им, наполняют их время знакомством с окружающим миром, прививают мораль, человеческие ценности и хорошие манеры. По такому же принципу устроена классическая успешная научная школа. А Дубна — это конечно, Дубна! Вырываясь туда, обязательно стараюсь попасть на площадку коллайдера NICA: понаблюдать, как идет это грандиозное строительство, почувствовать себя частью большой команды и большого проекта. Конечно, в Дубне меня обогащает общение с моими друзьями, коллегами по Институту и моими научными учителями. Родителями, которые переживают за нашу науку и за слишком динамичную и суетную нашу жизнь. Зимой — лыжи, летом — Волга, лес, волейбол — в любое время года. Одним словом, набираюсь энергии. А потом в Москву — и за работу.

Интервью взял Андрей Михеенков , Коммерсантъ Наука

Россия > Образование, наука > ras.ru, 20 сентября 2017 > № 2317455 Григорий Трубников


Россия > Образование, наука > ras.ru, 13 сентября 2017 > № 2310144 Григорий Трубников

Григорий Трубников: РАН необходимо занять более активную позицию по отношению к государству

Замминистра образования и науки России Григорий Трубников отметил, что академия должна стать "штабом исследований"

НИЖНИЙ НОВГОРОД, 12 сентября. /ТАСС/. Минобрнауки считает, что Российской академии наук (РАН) необходимо занять более активную позицию по отношению к государству. Об этом во вторник заявил журналистам заместитель министра образования и науки России Григорий Трубников.

"Академии нужно консолидироваться, академия должна занимать более активную позицию по отношению к государству, предлагая себя в разных аспектах от экспертизы научных работ до экспертизы учебников в высшей школе... Академия должна стать штабом исследований. Я считаю, что она готова к этому", - сказал Трубников.

Экспертная деятельность

Отчасти, по мнению Трубникова, этот вопрос решит соглашение между Минобрнауки и РАН, которое планируется заключить в ближайшее время.

"Мы в самое ближайшее время подпишем соглашение о сотрудничестве и взаимодействии между Минобрнауки и Академией наук... Мы хотим более активного вовлечения Академии наук в экспертизу, в том числе учебников для высшей школы, в экспертизу законодательства, активное участие в формировании, формулировке новых программ, федеральных целевых, научных, программ подготовки кадров", - сказал замминистра.

Новое руководство

Он подчеркнул, что очень надеется, что 26 сентября академия выберет нового президента.

"Я уверен, что новый президент, кто бы им ни стал, будет абсолютно достойный человек. Академия других не может выбрать. Будет новая команда. Я уверен, что будут определенные преобразования в структуре самой академии, то есть президиум, отделения, для того, чтобы академия стала более динамично отзывающейся на вызовы", - сказал Трубников.

По его словам, также необходимо, чтобы члены РАН сплотились и приняли участие во втором туре голосования за нового главу.

"Самый главный призыв к академии - после второго тура не разойтись. Абсолютно прагматично, рационально подойти к ситуации. Во втором туре все должны остаться, я имею в виду все, кто голосуют", - сказал Трубников.

Россия > Образование, наука > ras.ru, 13 сентября 2017 > № 2310144 Григорий Трубников


Россия > Образование, наука > ras.ru, 22 августа 2017 > № 2291712 Григорий Трубников

Григорий Трубников: Главный ресурс, за который борется современный мир, – это интеллект и таланты

– Здравствуйте, Григорий Владимирович! Скажите, как Вы чувствуете себя в новой должности, что она дала нового? Какие остались взаимоотношения с Объединенным институтом ядерных исследований, в котором Вы были вице-директором?

– Мне интересно, мне нравится то, чем я занимаюсь в Министерстве образования и науки (!) РФ, нравится работать в этой команде. В департаменте науки и технологий, в департаменте аттестации научных и научно-педагогических работников – профессиональные, квалифицированные, сильные люди. И в целом обновленная министерская команда, по-моему, очень приземленная в том смысле, что собрались опытные люди, достигшие успехов на своих местах – в институтах, сильных вузах, глубоко понимающих, как должны развиваться наука и образование.

Действительно, работать мне здесь после большого международного научного центра сложно – это совсем новый ритм и характер работы. Но, тем не менее, мы живем в эпоху больших вызовов. И переход в министерство – это тоже своеобразный личностный большой вызов.

Мне кажется, что сейчас есть очень серьезное внимание государства – и правительства, и президента страны – к вопросам развития образования, науки, высоких технологий. Мы чувствуем эту поддержку. Наши предложения встречают абсолютное понимание и в Администрации Президента, и в Министерстве финансов, и в целом в правительстве.

– Развитие технологий сейчас является одной из главных тем в мире?

– Безусловно. И, на мой взгляд, главный ресурс, за который мир начинает бороться, причем все более агрессивно, – это умные головы. Это интеллект, люди, таланты. Активно заявляется и динамично развивается большое количество новых очень масштабных проектов. И, по-моему, на все заявленные в мире к реализации проекты существующего интеллектуального капитала не хватит. Поэтому активная борьба за него уже началась несколько лет назад.

Россия – исторически родина талантов, интеллектуальная держава, страна, прославившаяся своими научными школами в естественных и гуманитарных науках, признанными во всем мире. И очень отрадно, что сегодня государство готово активно поддерживать опережающее развитие национального научно-технического комплекса.

– Вы курируете международный проект строительства российского коллайдера NIСA в Дубне. Расскажите, пожалуйста, на какой сейчас стадии работы?

– Да, по выходным я стараюсь бывать в Дубне и отслеживать ход строительства коллайдерного комплекса NICA. Это уникальное грандиозное сооружение. Сейчас почти завершена работа по созданию одного из бетонных тоннелей-полуколец. Практически закончено свайное поле. В разработку основного оборудования – коллайдера, ускорительных колец – очень активно включились российские организации: РАН, ФАНО, Курчатовский институт, предприятия ВПК, в частности предприятия Росатома из Снежинска и Сарова с их совершенно замечательными передовыми технологиями.

При создании мегасайенс-проектов в России мы будем стараться внедрять идею того, что необходимо привлекать в качестве равноправных партнеров сооружения проектов как академические институты, так и высокотехнологичные предприятия ВПК и госкорпорации, загружая их разработками завтрашнего дня и изготовлением оборудования. С одной стороны, мегасайенс-проекты – это драйверы новых технологий, которые точно нужно осваивать дома, с другой стороны – это осовременивание производств: и кадров, и оборудования, которые точно необходимы для огромного спектра государственных задач.

В частности, с Российским ядерным центром в Снежинске и с Курчатовским институтом мы недавно восстановили для страны технологию изготовления линейных ускорителей (RFQ). В конце 60-х годов это была революция в ускорительной физике и технике: наши коллеги из Института физики высоких энергий в Протвино и Института теоретической и экспериментальной физики предложили элегантную компактную конструкцию линейных ускорителей, которая сейчас работает по всему миру. А у нас последний такой ускоритель был сделан в 80-х годах. Затем технология просто исчезла из производства, специалисты ушли. И благодаря тому, что для комплекса NIСA понадобился такой ускоритель, мы с коллегами из ИТЭФ НИЦ КИ, МИФИ и ВНИИТЭФ (г. Снежинск) полностью отработали все технологии, собрали и запустили в Дубне современную красивую машину, ускоряющую тяжелые ионы. И дальше мы готовы их уже серийно изготавливать и собирать, в первую очередь для индустрии и медицины.

В этом смысле предприятия ВПК – это огромный интеллектуальный и производственный ресурс и потенциал, который пока для подобных целей не очень востребован. И это нужно продолжать делать: обеспечивать взаимную поддержку и загрузку гражданской науки и отрасли, обеспечивающей национальную безопасность. Кстати, такая задача поставлена нашим президентом – он сказал в своем федеральном послании, что нужно довести долю гражданской продукции, выпускаемой ВПК, до 30% к 2025 году.

– Сейчас принят план реализации первого этапа Стратегии научно-технологического развития РФ. На чем сделаны акценты, каким практическим образом будет реализовываться план?

– План утвержден правительством 24 июня этого года. Отмечу, что документ разрабатывался не только Министерством образования и науки, а главным образом широким научным сообществом: Российской академией наук, ведущими научными организациями и вузами. И мне кажется крайне важным, чтобы такие серьезные стратегические документы создавались теми, кто непосредственно работает в науке. В таких стратегических документах нужно максимально учитывать все особенности нашей большой страны. Чтобы Стратегия работала не только в Москве и Петербурге, а и в Новосибирске, Иркутске, Хабаровске и во всей стране.

План структурно состоит из пяти разделов. Один из них посвящен формированию современной системы управления в области науки, технологий и инноваций. Сюда включены меры по созданию советов по приоритетным направлениям, сборка новых госпрограмм и новых комплексных научно-технических программ, предусмотрено создание проектного офиса по обеспечению реализации Стратегии. Это перечень мероприятий по организации экспертизы проектов, разработке цепочки от идеи, инициативы до утверждения конкретной программы проекта с учетом участников, финансирования, организационной составляющей.

– На какой базе будет создан проектный офис СНТР?

– Это пока обсуждается. Офис планируем организовать и создать до конца 2017 года. Полагаем, что это должна быть структура, похожая на проектный офис НТИ. Скорее всего, офис будет при Минобрнауки РФ. Это должен быть такой аналитический центр, к работе которого будут привлечены лучшие эксперты со всей страны.

– Какие еще есть аспекты плана первого этапа реализации СНТР?

– Следующий раздел плана посвящен формированию эффективной системы коммуникаций в области науки и повышению восприимчивости экономики к инновациям. Здесь предложено в течение трех лет разработать механизмы поддержки и мотивации со стороны государства, бизнеса, госкомпаний, предприятий, чтобы с их стороны была заинтересованность участвовать в научных проектах и научных программах. С другой стороны, нужно создавать более открытую площадку со стороны науки, чтобы у бизнеса была возможность получать информацию из открытых источников об исследованиях и разработках, которые проводятся сейчас и в которые можно инвестировать средства.

В целом должен заработать базовый принцип по разработке нового формата комплексных научно-технических программ (КНТП). Его несложно представить в виде матрицы: научные организации и вузы предлагают перечень передовых, уникальных разработок, которые могут трансформироваться в перечень реальных технологий и реальных продуктов. Затем мы смотрим, что из этих технологий и продуктов востребовано на рынках, на какие из них есть заказчики. Так формируется матрица КНТП. Формируются проекты полного жизненного цикла: от идеи и задела до линейки продуктов или технологий. А если кто-то «копается в своем огороде», делая, возможно, и уникальное, но невостребованное, то от таких разработок, скорее всего, нужно будет отказываться и консолидировать кадровые и финансовые ресурсы на том, что востребовано экономикой и государством. Хотя следует оговориться, что такая логика применима к сфере научно-прикладных исследований. Фундаментальная наука живет по другим правилам и развивается по своей внутренней логике, хотя и здесь нужно регулярно актуализировать приоритеты, необходима открытая экспертиза высокого уровня, с привлечением международных экспертов.

Для меня почти очевидно, что потребуется умная реорганизация системы научных организаций. И это, конечно, должна быть не просто их оптимизация. Интересный пример – Китай, где разработана стратегия, по которой каждые 2-3 года прагматично происходит последовательная реструктуризация сети научных организаций под реализацию принятой стратегии и выполнение конкретных задач. Нужно смотреть в горизонте 8-10 лет на то, под какие технологии и рынки, под какие государственные задачи надо подстраиваться. Организации нужно объединять или разъединять для какой-то конкретной задачи. Такой процесс идет менее болезненно, поскольку он вписан в русло определенной государственной стратегии – такой мейнстрим. И без такого подхода и наша Стратегия не сдвинется с места, «не полетит».

– Вы считаете, за столь короткий срок – 3-5 лет – возможно создать и отработать такой механизм?

– Стратегия базируется на больших вызовах. И план реализации СНТР – это тоже большой вызов. Но если не затянуть пояса и не консолидироваться – ничего и не получится. Сразу, еще на старте. Конечно, это очень амбициозная дорожная карта. Но если мы ее не реализуем, то можем уже безнадежно отстать от мировых лидеров. Мы уже по некоторым направлениям начинаем терять позиции, чего допускать просто нельзя. Окружающий мир очень динамично сейчас меняется – и рынки, и технологии. Многие профессии будут стремительно отмирать. Я считаю, что сильно изменится и система аттестации научных работников. Будут очень серьезные преобразования. Спрогнозировать эти изменения трудно – слишком высокая скорость, с которой они происходят. Это реалии, в которых сейчас живет весь мир, и мы, Россия. Мы живем в век высоких скоростей, поэтому и сроки устанавливаются достаточно динамичные.

Если говорить дальше о плане реализации Стратегии, то третий раздел в нем посвящен инфраструктуре исследований. Необходимо проанализировать и собрать максимально полный ландшафт российской науки – это крайне важный инструмент для принятия решений. У нас очень много разных институтов, организаций, вузов, установок, телескопов и так далее. Все это надо собрать в единый ландшафт. Он может быть трехмерным, иметь сложную структуру, в то же время динамично «разбираемым» – такие, знаете, большие данные российской науки. Его нужно иметь и для того, в частности, чтобы вот эти матрицы с технологиями и рынками быстрее собирались. И для того, чтобы договориться и принять определенные принципы финансирования и работы исследовательской инфраструктуры – ввести, например, уровень базового финансирования для ведущих организаций, определить разумную долю конкурсного финансирования и т. п.

– Насколько возможно в зоне исследований выделить приоритеты, где должны быть сконцентрированы финансирование, ресурсы?

– Это абсолютно возможно. Для этого нужно создавать систему экспертизы. Российская академия наук должна полноценно заняться экспертизой, стать штабом приоритетных научных исследований, помогать государству отвечать на большие вызовы и распознавать их появление, предлагая расстановку приоритетов.

Приоритеты известны. Каждые полгода мы делаем анализ того, что происходит в сфере технологий и науки в мире: какие заделы у нас есть, где и какими усилиями мы можем догнать, а где нет смысла вкладывать ресурсы и тратить на это силы, а быстрее и выгоднее для экономики приобрести уже готовые технологии. Но даже и в тех областях, где мы не можем сделать быстрый рывок, нам все равно нужно адекватно мониторить ситуацию и понимать, что происходит у партнеров.

– В каком количестве научных коллабораций сегодня Россия принимает активное участие? И в каких еще коллаборациях мы можем работать для нашего перспективного роста?

– Могу ответить в основном про фундаментальную науку. Мы участвуем в нескольких крупных научных проектах в Европе: есть проект международного экспериментального термоядерного реактора ИТЭР, в котором Россия выступает одним из основных игроков, есть два немецких проекта FAIR (центр по исследованию ионов и антипротонов) и XFEL (создание крупнейшего лазера на свободных электронах). У ИТЭР сейчас бюджет под 20 млрд евро, у FAIR и XFEL – примерно по 1 млрд евро. Россия вносит свой вклад и является полноправным участником этих проектов, в упомянутых выше проектах мы второй по весу акционер, кстати.

Проект XFEL уже заработал и будет торжественно открываться в сентябре этого года. Это, несомненно, был ценный опыт для России – участие в сооружении такого проекта. Мне кажется, нам надо участвовать там, где мы являемся ключевым исполнителем, чтобы можно было влиять на научную программу (а это самое главное в большом проекте) и на научную политику.

Теперь что касается ЦЕРНа. В работе этой огромной международной лаборатории Россия участвует с 60-х годов прошлого века. У нашей страны там очень хорошая позиция, и это важно. Это очень богатые научные традиции, которые нужно беречь. С новой дирекцией ЦЕРНа мы в этом году восстановили формат встреч «5 + 5», в котором участвуют с их стороны дирекция организации, а с нашей – руководство министерства, НИЦ КИ, РАН, ОИЯИ и эксперты. ЦЕРН сейчас возглавляет умная, красивая, современная женщина Фабиола Джианотти – она один из принципиальных авторов открытия бозона Хиггса, большой сторонник коллаборации с Россией. Следующая наша встреча в таком формате – в грядущем октябре. Мы будем обсуждать проект соглашения о том, чтобы сделать некую новую ось сотрудничества между ЦЕРНом и Россией. Мы предполагаем, что с их стороны это будет Большой адронный коллайдер и будущие коллайдеры ЦЕРНа, а с нашей стороны – программа мегасайенс-проектов России. Мы хотим, чтобы движение начиналось в обе стороны, чтобы мы продолжили и расширили свое участие и присутствие в ЦЕРНе, а ЦЕРН начал реально участвовать в создании наших проектов. Дирекция ЦЕРНа готова обсуждать эти вещи. Я думаю, мы очень позитивно и быстро движемся.

У России есть замечательные богатые коллаборации с несколькими национальными лабораториями США. Мы участвуем в крупнейших китайских и японских экспериментах. Есть крупные астрономические и астрофизические проекты. В частности, всерьез обсуждаем вступление России в Европейскую южную обсерваторию (ESO) – проект по строительству самого большого оптического телескопа в мире в Чили. Я считаю, что нам точно нужно участвовать в этом уникальном проекте – это и выгодно нам, и принесет большую интеллектуальную пользу. Мы сможем загрузить наши высокотехнологичные производства, в частности заводы оптики в Лыткарино, в Петербурге, изготовлением оборудования. По конвенции ESO официальный участник проекта, который вносит вклад, имеет преференции при распределении заказов на контрактные поставки материалов и оборудования.

Мы также обсуждаем участие России в астрофизическом крупном проекте в Южной Африке, который называется SKA – интереснейший и очень перспективный проект. Несомненно, интересны проекты, связанные с геномными и постгеномными технологиями, огромный международный проект «Протеом человека».

Я считаю, что мы занимаем довольно адекватную позицию в международных проектах, практически везде мы ключевые участники. Надо быть открытыми миру и для мира. Без этого наука не будет работать.

– Если говорить о больших вызовах, то как мы будем участвовать в этой глобальной истории?

– Понимаете, в чем интересная особенность Стратегии, по которой мы начали сейчас жить? Это не план работы, а такая картина будущего мира, картина мира науки и технологий через 10 лет. Да, документ дает ориентиры и на более длительный период, но в период до 2035 года могут заглянуть только очень смелые люди. Поэтому нужно, по крайней мере, представлять, как будет выглядеть мир в горизонте 5-7-10 лет.

Стратегия НТР – это система координат будущего. Она не говорит, как надо действовать, она говорит, что картина будет вот такая, а инструменты подбирайте, уважаемые ученые и инженеры, сами. Если инструменты есть, то вы их используйте. Если вам чего-то не хватает, скажите, что нужно развивать, какое содействие от государства необходимо, чтобы дальше работать на результат. Вместе создадим, поскольку государство ставит стратегию развития науки и технологий для себя на один уровень со стратегией национальной безопасности.

– Наука должна стать более практико-ориентированной?

– Как говорят многие нобелевские лауреаты: не бывает науки фундаментальной и науки прикладной. Потому что любая фундаментальная наука в итоге все равно станет прикладной. Другой вопрос: готово ли человечество сделать какую-либо науку прикладной или не готово. Например, люди в 1911 году открыли структуру атома, радиоактивность открыли в 30-е годы. Но мир не был готов этим пользоваться в тот момент. И только через 20-30 лет, когда технологии созрели, начали создавать атомные станции и многое другое из этой сферы.

Обратная ситуация была с созданием космического корабля «Буран». Его создали, но, похоже, страна была не готова экономически и технологически этот проект развивать. Я думаю, лет через 5-10 мы вернемся к этой теме и востребуем те технологии, так как на момент создания «Бурана» они были для «послезавтрашнего» дня. То же самое, на мой взгляд, касается и Ту-144, и многих наших космических разработок.

Ну а вот другой пример: возьмем квантовый компьютер (о котором слышал уже каждый школьник) – технология уже сегодняшнего дня. Пять лет назад были прогнозы, что двухкубитный компьютер создадут в лучшем случае к 2025 году. Но его создали за два года. А в этом году наши люди, в частности физик Михаил Лукин, сооснователь Российского квантового центра, создали в Гарвардском университете квантовый компьютер из 51 кубита. На данный момент мы думаем, что есть четкое понимание, где будут использоваться квантовые компьютеры. Но мне кажется, что они будут использоваться и в тех областях, о которых мы даже пока не думаем, а может, в тех, которые мы еще даже не понимаем. Это интереснейшая фундаментальная задача – и путь ее технологической реализации, и сфера ее применимости. То, что эту тему нужно развивать, сомнений нет.

Это и есть большие вызовы – когда ты развиваешь то, за чем чувствуется большое будущее. Можно спрогнозировать в будущем какие-то серьезные сложности, проблемы, задачи, которые придется решать. Но сегодня мы пока не все понимаем, какие из них конкретно появятся. Если технология сразу же пошла на рынок – это хорошо. А может, она пригодится только через два года. Нужно уметь очень четко держать в голове все приоритеты, чтобы понимать, куда вкладывать усилия, а куда нет. И тут рецепта точного нет: можно смотреть за мировыми технологическими трендами и просто следовать им, а можно сильно поддерживать фундаментальную поисковую науку и ждать прорыва от нее. Но что точно необходимо делать при любых обстоятельствах – вкладывать в развитие и подготовку интеллектуальных кадров высшей квалификации, развивать самую современную исследовательскую инфраструктуру послезавтрашнего дня, быть готовым реализовать задачи, поставленные государством, быть готовым упреждать и совершать прорывы в науке и технологиях.

– Григорий Владимирович, спасибо Вам за интересную беседу!

Россия > Образование, наука > ras.ru, 22 августа 2017 > № 2291712 Григорий Трубников


Россия > Образование, наука > ras.ru, 24 апреля 2017 > № 2151779 Григорий Трубников

Акцент - на репутацию. Минобрнауки ставит на доброе имя ученого

Смена руководящего состава Министерства образования и науки породила надежды на то, что продолжавшиеся в течение последних лет гонения на академическую науку и вбивание клиньев между учеными из разных ведомств наконец прекратятся. Недавно должность курирующего научную сферу заместителя министра образования и науки занял бывший вице-директор Объединенного института ядерных исследований, один из самых молодых академиков Григорий Трубников. “Поиск” попытался узнать, на какую систему организации науки делает ставку новый замглавы министерства, какие задачи собирается решать в ближайшее время и в перспективе.

- Григорий Владимирович, какова, по-вашему, наиболее приемлемая для России система организации науки? Какую роль должна играть РАН в этой схеме?

- Роль Академии наук в системе управления наукой определена законом, и, что, может быть, более важно, роль, ценность и место академии понятны всему научному сообществу. Академическая система - это важнейший институт науки в стране. Это огромная интеллектуальная сила, профессиональное сообщество. Наконец, это организация с 300-летними традициями. Несмотря на неоднозначно проводимые реформы последних лет и возникающие сложности взаимодействия академии с различными органами исполнительной власти, страна может гордиться результатами, которые в эти годы были получены академическими институтами - в ведущих научных коллективах работа не останавливалась.

Если говорить о распределении ролей между участниками процесса, за РАН должна быть координация фундаментальных исследований, научное руководство институтами и научная экспертиза, за ФАНО - организационная и финансово-хозяйственная деятельность (причем организация и финансирование должны осуществляться на принципах, которые совместно вырабатывают РАН и ФАНО), за Министерством образования и науки - формирование и регулирование государственной научно-технической политики. В идеале все структуры должны работать как единый хорошо скоординированный организм.

- Правильно ли я понимаю, что нынешняя система кажется вам вполне адекватной и ее развитие вы видите в гармонизации отношений между действующими участниками процесса?

- Система нормальная. Но, на мой взгляд, первична не только и не столько административная иерархия, а эффективность науки и научные результаты. Десятки и сотни выдающихся научных коллективов работают в существующих условиях: развивают исследования на мировом уровне, привлекают молодежь. Они не оглядываются назад и не занимаются бесконечным выяснением, кто главнее - РАН или ФАНО, и сравнением, когда было лучше - раньше или сейчас. Они динамично развиваются, встраиваются в новые реалии (ведь реформирование сектора науки сейчас идет не только у нас, но и активно в странах Восточной Европы, Франции, Китае, и многих других), продвигаются в освоении прорывных направлений, предлагают государству масштабные проекты, наводят мосты с промышленностью.

Некоторые институты, например, наладили тесное взаимодействие с командами конструкторов и разработчиков оборонно-промышленного комплекса (ОПК), активно вовлекая их в выполнение гражданских заказов. Есть поручение Президента России - довести долю высокотехнологичной продукции гражданского и двойного назначения в производстве на предприятиях ОПК к 2025 году до уровня не менее 30%.

Мы ведь прекрасно понимаем, что в “оборонке” специфические принципы работы и свои стандарты приемки продукции. Чтобы подключить предприятия ОПК к выполнению сложных наукоемких проектов, их разработчиков и конструкторов нужно “перенастроить”. Здесь роль лидирующих академических институтов, воплощающих крупные научные инфраструктурные проекты, может быть очень велика и стать определяющей для некоторых больших организаций Минпромторга РФ, Минобороны РФ, ГК “Росатом”, ГК “Ростех” и других. Так что можно ждать заказов от государства, а можно самим создавать условия для того, чтобы они появились.

Понимаю, что академической науке сложно живется в условиях идущих преобразований. Но нужно смотреть вперед и откликаться на запросы общества - как это всегда делало научное сообщество.

К сожалению, бывает, что наши планы разбиваются и о проблемы очень высокого уровня - геополитические и экономические. Несколько стран притормозили научное партнерство с Россией. Но с рядом стран Европы, Азии, БРИКС, наоборот, есть прогресс и развитие. Отрадно, что сотрудничество в рамках Европейского центра ядерных исследований (ЦЕРН), например, не останавливается ни на минуту. Растет количество публикаций по итогам работы на установках центра, расширяется научный обмен. Есть и другие положительные примеры. Их можно приводить долго: институты и университеты Сибири, Дальнего Востока, Центрального федерального округа очень активно сотрудничают с ведущими зарубежными центрами. Недавно, к примеру, я посетил Северный (Арктический) федеральный университет и был приятно удивлен уровнем проводимых там международных исследовательских работ. Во многих наших плавучих экспедициях участвуют иностранные ученые из Норвегии, Швеции, Китая.

Иногда приходится слышать разговоры о том, что наука гибнет. На мой взгляд, это совсем не так. Я теперь много езжу по разным научным центрам и почти везде вижу сдвиги к лучшему. Информация о том, что доля молодых ученых превысила 40%, она же не с потолка взята - это достоверные данные.

- Как известно, вы сейчас активно занимаетесь формированием плана реализации Стратегии научно-технологического развития РФ. Расскажите об этой работе. Участвуют ли в ней эксперты РАН?

- Нужно начать с того, что представители Академии наук были привлечены к созданию самой Стратегии. Она готовилась десятью тематическими рабочими группами, и во многих из них большинство составляли люди, имеющие отношение к РАН, - члены академии, профессора РАН, сотрудники академических институтов. Так, по крайней мере, было в трех рабочих группах, где я участвовал, и в той команде по научно-исследовательской инфраструктуре, которую я возглавлял.

Сейчас формируется план реализации Стратегии на ближайшие три года. Его должно подготовить наше министерство с участием заинтересованных федеральных органов власти и согласовать с президиумом Совета по науке при Президенте РФ. В течение последних месяцев мы обсуждали проект плана на различных общественных площадках, в Госдуме, в федеральных органах исполнительной власти (ФОИВ), в институтах развития, с промышленностью и бизнесом. С учетом всех предложений план дорабатывает группа ответственных редакторов при Минобрнауки, включающая в себя чуть более десяти человек. Молодая яркая команда из академиков и членов-корреспондентов - у нас только двое-трое не имеют отношения к РАН. Среди представителей академии, например, Андрей Лисица, Валентин Анаников, Юрий Ковалев, Павел Логачев, Алексей Кузнецов, Тагир Аушев, Алексей Васильев.

Эта команда, которую с полным основанием можно назвать академической, практически пишет план работы всей национальной науки на ближайшие годы. Конструктивная компиляция этого плана фактически реализована во взаимодействии со всеми ветвями власти. Если нам за это время (имею в виду первый этап плана - 2017-2019 годы) удастся выстроить эффективную систему взаимодействия между академией, правительством и бизнесом, то будет заложена новая система координат, в которой наука начнет активно развиваться и эффективно работать на интересы страны.

При этом хочу подчеркнуть, что систему организации науки невозможно установить раз и навсегда. Мир динамично меняется, и направления развития должны постоянно корректироваться. Это делать можно, в частности, в рамках Стратегии.

- План реализации Стратегии готовится давно, и говорят, что текущая версия сильно отличается от первой. Как сейчас выглядит документ?

- В нынешнем варианте плана мы пробуем представить целостную систему организации науки. Пять разделов, “колонн”, на которые она должна опираться: формирование эффективной современной системы управления наукой, кадровое обеспечение (траектории от средней школы до лидеров научных коллективов и больших проектов), инфраструктура исследований и разработок, информационно-аналитическое обеспечение и рациональное взаимодействие науки/экономики/промышленности, международное научно-техническое сотрудничество. По каждому мероприятию плана (а их порядка 50) мы предложили этапы, комплексные механизмы и инструменты, новые программы. Определены ответственные исполнители, ожидаемые результаты и, наконец, система показателей, позволяющих четко определять, достигнута ли поставленная цель.

- Одним из важнейших инструментов научной политики должны стать Советы по приоритетным направлениям научно-технологического развития, создаваемые для обеспечения реализации Стратегии. Чем они будут заниматься?

- Советы, по нашему мнению, должны включать в себя ведущих ученых в данном направлении исследований, представителей профильных министерств - фактически заказчиков и интеграторов, а также представителей высокотехнологичного бизнеса. Главная задача Советов - на конкурсной основе выявлять и формировать комплексные программы и проекты, направленные на реализацию обозначенных в Стратегии приоритетных направлений научно-технологического развития. Кроме того, Советы должны предлагать по каждому такому сформированному проекту ответственного исполнителя - базовую организацию, оценку требуемых ресурсов, сроки и ожидаемый результат.

- Будет ли создан отдельный совет по развитию фундаментальной науки?

- Перечень и порядок формирования Советов - здесь окончательное решение за Правительством и Президентом РФ. Министерство, как ФОИВ, отвечающий за разработку плана реализации Стратегии, с учетом мнения профессионального сообщества, предлагает сформировать восемь Советов: семь - по приоритетам, обозначенным в разделе 20 Стратегии и связанным с конкретными “большими вызовами”, и еще один - восьмой - по фундаментальным поисковым исследованиям. В разделе 21 Стратегии определено, что именно фундаментальная наука должна сыграть ключевую роль в обеспечении готовности страны к вызовам, “еще не проявившимся и не получившим широкого общественного признания”. Там также отмечено, что “поддержка фундаментальной науки как системообразующего института долгосрочного развития нации является первоочередной задачей государства”.

То есть в Стратегии зафиксирована важнейшая роль фундаментальной науки и обязательства государства по ее обеспечению. Фундаментальные исследования требуют иных методов организации, управления, финансирования, формирования тематики и т.д., чем инновации и прикладные исследования. Совет по фундаментальным исследованиям, в отличие от тематических советов, ориентирован на работу в большем масштабе времени - чтобы генерировать новые знания и сопутствующие им высокие технологии или критический задел для их создания. Совет по фундаментальным исследованиям не должен допускать, чтобы большие вызовы обесценились и “растворились” в той среде, к которой они не могут и не должны иметь непосредственного отношения. Я бы так сказал: Совет по фундаментальным исследованиям отвечает за то, чтобы Стратегия не развивалась в ненужном направлении.

Хорошо известно, что, проводя поисковые исследования, мы далеко не всегда предвидим все результаты и уж тем более не можем точно сказать, как они будут применяться. Но очень часто эффект превосходит все самые смелые ожидания. Вот только два примера из относительно недавней практики. Когда в 1990-х годах начали проектировать Большой адронный коллайдер (БАК), стало ясно, что понадобится разветвленная компьютерная сеть для хранения и обработки данных. Интернет, находившийся в то время в зачаточном состоянии, получил мощный импульс и стал развиваться взрывными темпами. Сегодня мы уже не просто не мыслим жизни без Глобальной сети, а не можем существовать без нее. Проект ITER, да и вообще альтернативная энергетика, дали огромный импульс тематике развития устройств хранения энергии.

Кто мог предсказать, что создание сверхпроводящих магнитов для БАК позволит увеличить рынок томографов? Но вот факт: в ходе разработки узлов коллайдера удалось сильно удешевить технологии производства магнитов, фактически поставить их на поток, благодаря чему томографов сегодня выпускается в тысячу раз больше, чем десять лет назад.

- В Стратегии поставлены амбициозные задачи. Но можно ли качественно улучшить научный продукт на 1,1% ВВП, который в стране выделяется на науку?

- За один-два года это вряд ли удастся. Хотя в ряде направлений и за это время реально продвинуться. Надеюсь, что ситуация будет улучшаться. Поверьте мне, руководство страны, да и все общество, прекрасно понимают, что финансирование науки необходимо увеличивать. Абсолютно уверен, что в стране никто не ставит под сомнение вопрос о том, что наука, как один из главнейших государственных приоритетов, должна обеспечиваться на достойном уровне. Все согласны, что у науки важнейшая государственная роль, особенно у российской. Сильные научные школы, российский интеллект - это всегда было, если хотите, одной из главных имиджевых составляющих нашей страны. Но есть внешние обстоятельства, о которых я уже говорил. Мы не можем их игнорировать, мы живем в открытом мире и чувствуем на себе влияние различных политических и экономических факторов. А есть еще, конечно, и внутренние обстоятельства, которые нельзя обойти. В Стратегии записано, что финансирование осуществляется в зависимости от роста эффективности сферы науки, технологий и инноваций посредством поэтапного увеличения затрат на исследования и разработки и доведения их до уровня не менее 2% валового внутреннего продукта, включая пропорциональный рост частных инвестиций, уровень которых к 2035 году должен быть не ниже государственных. Поэтапное увеличение затрат на исследования и разработки должно зависеть также от результативности российских организаций, их осуществляющих.

Понятно, что в абсолютных величинах финансирования науки мы сильно отстаем от мировых лидеров, денег у нас меньше - это факт. Но по доле расходов на науку от ВВП Россия в начальной группе мирового списка. Деньги на науку выделяются немалые: в 2015 году - это более 900 миллиардов рублей. Однако не секрет, что эти средства не всегда расходуются эффективно. Некоторые лаборатории занимаются темами, которые интересны только им, хотя никто в мире вот уже несколько десятилетий такие направления больше не развивает. Это не просто вчерашний, а позавчерашний день. Не все центры коллективного пользования и уникальные научные установки работают с полной отдачей и на высоком научном уровне. На многие установки пользователи в очереди стоят, а другие слабо загружены, хотя в них вложены колоссальные средства.

Для начала, считаю, нам всем вместе (Минобрнауки, РАН, ФАНО и другим заинтересованным организациям) необходимо проанализировать ситуацию, нарисовать ландшафт российской науки, а следующим шагом - начать оптимизировать расходы на науку. Чтобы поддержать сильных и увеличить им финансирование, а также переориентировать на приоритетные направления другие научные коллективы, если они к этому будут готовы и способны на это.

- Кто будет этим заниматься?

- Повторюсь, функции всех ответственных структур (ФОИВ, РАН, госкомпаний и корпораций) за развитие науки и технологий прописаны в законах. Каждый должен навести порядок для начала в своем хозяйстве.

- Как, на ваш взгляд, должны соотноситься базовое и конкурсное финансирование?

- Это вопрос необычайно сложный, и единого рецепта здесь нет. Вряд ли стоит стричь всех под одну гребенку. В разных ситуациях должны применяться разные подходы. Совершенно очевидно, что нельзя переходить на исключительно конкурсное финансирование для всех научных организаций. Даже для поисковых исследований. Сильная наука должна иметь хорошую “базу”. Поэтому базовое финансирование должно присутствовать, особенно у тех, кто имеет и эксплуатирует востребованные пользователями уникальные научные установки и развивает современные лаборатории.

Необходимо структурировать науку, создать матрицу, которая позволит сравнить, как выглядят и как поддерживаются те или иные приоритетные направления у нас и в мире. Мы должны следить за мировыми трендами и вписываться в них. Сегодня Россия вкладывает большие средства в международные мегасайенс-проекты, поскольку мы практически не имеем собственных новейших установок такого уровня. Их необходимо создавать. Если нам удастся построить уникальные установки, на которых можно получать прорывные результаты, приезжать будут уже к нам.

- Вы говорите, что с деньгами в стране плохо, и при этом предлагаете активно строить и развивать установки класса мегасайенс, привлекать зарубежных ученых. Но ведь на это требуются огромные вложения. Откуда возьмутся средства? Не придется ли снимать их с других направлений?

- Нет, давайте не будем утрировать. Средства есть, на прорывные проекты и новые технологии, которые обеспечивают национальную безопасность и национальную гордость, государство всегда находит ресурсы. В этом я убежден, и даже современная история доказывает это. Правительственная комиссия в 2011 году приняла решение развивать проекты мегасайенс, и на это целевым образом выделяются средства. Два комплекса уже сооружаются - высокопоточный нейтронный реактор ПИК в Гатчине и тяжелоионный коллайдер NICA в Дубне. Еще четыре проекта ждут своего часа, но и там дело движется, пусть не такими высокими темпами, как в первых двух. Тем не менее, уверен, в ближайшие годы темпы возрастут. Институты-участники ведут проектирование, прототипирование, разработку узлов и элементов за счет грантов и программ, в том числе бюджетной и внебюджетной поддержки.

Это будет настоящий передний край науки. Недаром в создание этих установок уже вкладываются зарубежные коллеги.

- В том числе финансами?

- Есть разные формы участия - не только финансовые средства, но и оборудование, интеллект, кадры, технологии. Приветствуются все форматы, работающие на результат. В проекте NICA Германия участвует финансами, а Китай и ЮАР - оборудованием, для реактора ПИК немцы поставляют инструментальную и приборную базу для пользовательских каналов и установок.

Очень важно добиться в других четырех проектах участия международных партнеров - министерство тут готово помогать.

Я считаю, что таких комплексов в нашей огромной стране должно быть 15-20. Это магнит для интеллекта и механизм обеспечения и инфраструктурной и интеллектуальной связности нашей большой территории. Крупные проекты обеспечивают формирование в регионах современной научной инфраструктуры и привлекают лучшие научные силы.

- И все же, почему именно мегасайенс, а не много небольших хорошо оборудованных лабораторий?

- Конечно, должно быть и то, и другое. Многие нобелевские эксперименты были сделаны и делаются в “настольных” экспериментах небольших, но очень сильных лабораторий и научных коллективов. В каждом случае решаются свои задачи. В чем важнейшая особенность развития меганауки? Небольшие лаборатории, как правило, используют стандартные или модифицированные установки. Чтобы запустить такие проекты, порой достаточно заказать (а иногда и просто закупить) у разработчиков или индустриальных компаний приборы и оборудование. Еще раз подчеркиваю, что небольшие лаборатории также очень важный элемент национальной исследовательской инфраструктуры. Сети таких лабораторий выполняют значимую функцию - от образовательных и технологических до мониторинга экологии, климата, космического пространства. А вот когда делают комплекс ценой в несколько миллиардов рублей, которого нет ни у кого в мире, необходимо разрабатывать новые технологии, подключать промышленность. А это высокотехнологичные рабочие места, мотивация для молодежи. Что больше заинтересует школьника или студента - возможность работать на спектрометре, пусть и самом современном, или участвовать в строительстве колонии на Марсе? Ведь мегасайенс - это не только реактор, это и сеть астрофизических приборов, и международные орбитальные станции, и компьютерные системы для ГРИД-вычислений.

- Мы хорошо поговорили о Стратегии и меганауке. Но знаете ли вы, что директора многих институтов сейчас решают непростую задачу - как сохранить коллективы? Согласно “майскому” указу Президента РФ, средние зарплаты ученых к 2018 году должны вдвое превысить средние зарплаты в соответствующих регионах. Чиновники требуют неукоснительного выполнения этого показателя. В то же время о другом “майском” указе - о повышении финансирования науки до 1,77% ВВП к 2015 году - власти “забыли”. Оценки показывают, что в подведомственных ФАНО научных организациях необходимо уволить около 20 тысяч научных сотрудников. Что предложите делать?

- Это сложный вопрос, но адресовать его надо не только к финансирующим организациям или министерствам и агентствам, но и к руководству институтов. Есть много примеров, что одни НИИ показатели по зарплатам выполняют, а соседние (через улицу) - во многом похожие и занимающиеся той же тематикой - почему-то нет. Непростая ситуация, но мы все вместе должны ее анализировать и помогать институтам развиваться.

- Кстати, насчет показателей. По данным Центра экономики непрерывного образования РАНХиГС, Минобрнауки выделило на реализацию госзадания 39 национальным исследовательским и федеральным университетам в 2015 году 42,5% объема финансирования по субсидиям, а 260 остальных подведомственных министерству вузов получили 57,5% всех средств. Правильно ли, что для достижения избранными заветных публикационных показателей большинство недофинансируется? Стране надо улучшать качество подготовки кадров в массовом масштабе, ведь мы сильно отстаем от мирового уровня производительности труда, и в наукоемких отраслях тоже.

- Мне кажется, вы смешиваете разные вещи: пропорции финансирования и подготовку кадров. Вузы разные. Гуманитарная наука требует меньших расходов, чем экспериментальные исследования. Те четыре десятка вузов, что отобраны Научно-координационным советом министерства, названы национальными и федеральными потому, что они активнее, энергичнее, в чем-то перспективнее других. Во всем мире таким успешным помогают еще быстрее двигаться вперед, так как они первыми приходят к цели, которую определило государство. Так было, есть и так будет.

Получая больше средств, лучшие вузы создают задел на будущее - наращивают исследовательскую инфраструктуру, которую используют не только их коллективы. В таких университетах появляются уникальные экспериментальные установки, новые лаборатории, научные школы, которые будут работать по окончании целевых программ поддержки. Как раз в них будут готовиться кадры для современной наукоемкой промышленности.

Что касается публикаций и патентов как мерила успеха, то я полагаю, что упор должен делаться не на их количестве, а на качестве. Грубо говоря, надо козырять не десятком статей в любых журналах, а двумя-тремя - в топовых специализированных изданиях. Не наличием большого числа патентов, даже международных, а числом лицензий на внедрение, свидетельствующих, что разработка вышла на рынок. Наукометрия, конечно, должна использоваться при оценке труда ученых, она важна, но еще важнее - научная репутация. Поэтому мы и в план реализации Стратегии хотим включить ряд мероприятий, которые позволят выработать механизм репутационной оценки труда исследователей и научных коллективов.

- Как вам работается в министерстве? Не хочется вернуться обратно в науку?

- Порой хочется. Я действительно скучаю по той работе, которой занимался, - там совсем другая жизнь, другой темп, другие “большие данные”. Но ведь и сюда я пришел не затем, чтобы быстро сдаться. Это новые возможности, новые задачи, а главное - серьезная ответственность и в определенной степени большой вызов. Самое важное - я не один, сильная команда министерства и правительства плюс поддержка научного сообщества - это те, кто реально хочет изменить ситуацию в науке в лучшую сторону.

- Верите, что это можно сделать? Нет ощущения безнадежности?

- Верю. Очень радует, что есть замечательные контакты с Академией наук. Обсуждаем с руководством РАН совместные проекты, сверяем позиции по вопросам, которые обсуждаются во всевозможных комиссиях и рабочих группах, куда мы вместе входим.

- А можно узнать, о каких общих проектах идет речь?

- В настоящее время, например, мы вместе с Валерием Васильевичем Козловым занимаемся обсуждением и проработкой новых программ Минобрнауки и РАН по развитию математических центров и физмат-школ, по поддержке и развитию национальных научных школ. Сейчас формируем несколько команд, которые будут реализовывать пилотные проекты.

Вообще, наука в нашей стране должна гармонично развиваться и в академических институтах, и в университетах. Они должны дополнять друг друга, нужен разумный компромисс, нужно объединять усилия и совместно выстраивать эффективную систему.

Поэтапно будем предлагать и реализовывать новые проекты и программы. Я не сторонник резких действий и больших реформ. Мне кажется, нужно двигаться эволюционно и поступательно. Действовать согласно принятой сообществом стратегии, небольшими шагами. После каждого такого шага, перед следующим, оглядываясь назад - чтобы не тащить за собой груз нерешенных и накопленных по дороге проблем.

Надежда ВОЛЧКОВА, Поиск

Россия > Образование, наука > ras.ru, 24 апреля 2017 > № 2151779 Григорий Трубников


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter