Всего новостей: 2555929, выбрано 3 за 0.009 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Фомичев Олег в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыАлкогольФинансы, банкиСМИ, ИТОбразование, наукавсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > economy.gov.ru, 30 июня 2016 > № 1819263 Олег Фомичев

Олег Фомичев: Перед институтами развития будут поставлены задачи достижения определенных KPI в соответствующих госпрограммах, за которые они отвечают. (Интервью статс-секретаря заместителя министра экономического развития РФ газете "Известия")

Российская венчурная компания (РВК) сохранит свою независимость, однако усилится ее интеграция с фондом «Сколково». В частности, уже этой осенью РВК переедет на территорию фонда. Гендиректор РВК покинет фонд, а на его место будут искать претендента по конкурсу. Об этом по итогам заседания совета директоров РВК в интервью «Известиям» рассказал глава совета, статс-секретарь — заместитель министра экономического развития Олег Фомичев. Он также сообщил о последних решениях в отношении других инновационных институтов развития («Сколково», «Роснано») в ходе их оптимизации. В частности, будут ли вкладываться в инновационные проекты, в том числе стартапы, пенсионные деньги и сбережения физлиц.

— Какое решение на заседании совета директоров было в итоге принято по РВК? Известно, что существовало две позиции — Минфина, который предлагал объединить компанию со «Сколково», и Минэкономразвития, выступавшего за сохранение независимости РВК.

— На первых этапах рассматривалось совместное предложение Минфина и фонда «Сколково» об объединении фонда с РВК. Мы такое решение не поддерживали: РВК создана для другой цели — для развития венчурного рынка. Это рынок не самих проектов, это рынок венчурных инвесторов. Несмотря на то что он продвинулся в последние годы, он всё еще находится на ранних стадиях развития. Нам нужно много сервисов, которые не привязаны к конкретной территории «Сколково», а привязаны к рынку венчурных инвестиций: бизнес-ангелов, корпоративных венчурных фондов. Сейчас Минфин и фонд нас услышали.

Также в целом договорились о направлениях развития «Сколково», но пока официального поручения главы правительства или президента по этому вопросу нет. Это пока согласованная позиция нескольких органов власти. «Сколково» должно стать интеграционным центром всех системных институтов развития. Мы специально его создавали как место сосредоточения всего нового, хорошего, инновационного. Его роль как интеграционного центра усиливается.

Поэтому РВК будет переезжать в «Сколково». Решение принято. Договор аренды площадей находится на стадии подписания. К концу осени РВК переедет в «Сколково». Также в «Сколково» открылся офис Фонда содействия МСП. Это необходимо для того, чтобы фонд, предоставляющий гранты начинающим инноваторам, тесно взаимодействовал со стартапами, которые располагаются в «Сколково».

Также мы обсуждаем экстерриториальность «Сколково» — то есть возможность распространения его режима на другие территориальные образования, инновационные кластеры. Это применимо при модели «франшиза». Заявка подается от инновационного кластера, например Новосибирска, Томска. «Сколково» анализирует критерии, которым должна соответствовать эта территория, — наличие стартапов, университета, инфраструктуры технопарков — и принимает решение о распространении льгот на соответствующую территорию (в части налогообложения, социальных платежей и пр.). Мы эти варианты обговорили, с ними вроде все согласны.

Кроме того что РВК переедет в «Сколково», мы договорились о более тесном их взаимодействии в формировании венчурного фонда, который будет большей частью ориентирован на те проекты, что там есть. Цель государства — поддержать инструментами венчурного инвестирования фонд «Сколково». Проекты выросли, но чтобы вывести их на следующий уровень, нужна венчурная поддержка. Кроме того, сейчас будет обсуждаться новая стратегия развития РВК. В соответствии с ней, РВК должна ориентироваться на создании в России венчурных экосистем — вокруг университетов, инновационных кластеров, крупных предприятий. Российская венчурная компания не должна просто состоять из двух частей, как сейчас, — инвестиционной и занимающейся экосистемой. Это должна быть компания, которая сможет «под ключ», например, для Томской экосистемы сделать венчурную экосистему — с фондом финансирования, моделью взаимодействия участников.

— Насколько соответствует действительности информация о смене руководства РВК?

— Смена руководства намечается. Игорь Агамирзян принял решение уйти с должности генерального директора. Об этом он объявил на заседании совета директоров.

Хочу подчеркнуть, что это решение Игоря Агамирзяна. У Минэкономразвития к его деятельности никаких претензий нет. Информация в прессе по поводу того, что его отправляют в отставку как менеджера, который не справился, полностью не соответствует действительности.

Игорь Агамирзян очень долго работает в РВК. При нем компания стала совсем другой: с нормальной корпоративной структурой, с хорошим корпоративным управлением. Все последние проверки показывают, что там всё нормально. Сейчас, видимо, будет новый этап в развитии компании: новая стратегия, новое руководство. Постараемся с учетом этого РВК немного перезагрузить.

— Кто возглавит РВК?

— Пока это не определено. Принято решение, что будет объявлен конкурс по модели, по которой совсем недавно совместно с АСИ отбиралось руководство Агентства технологического развития и Фонда развития промышленности.

Мы договорились с АСИ, согласовали с администрацией президента и аппаратом правительства, курирующим вице-премьером, что объявим такой же конкурс, в рамках которого будем искать нового руководителя РВК.

— Какой срок определен для выбора нового руководителя РВК?

— К середине или концу сентября будет принято окончательное решение.

— А есть ли уже решение по поводу оптимизации институтов развития? Такое поручение правительство получило от президента, но согласованной позиции, насколько я понимаю, пока нет. Минфин выступает за слияние, а Минэкономразвития считает, что ничего менять не нужно.

— У нас не было позиции, что ничего менять не нужно. Мы говорили о том, что многое уже делается в этом направлении. Поручение было не только по инновационным проектам, но и по корпорации ЖКХ, другим институтам развития. Мы написали, что, поскольку было несколько решений (в частности, о создании РЭЦ — единого института поддержки экспорта; Агентства кредитных гарантий, Корпорации МСП, РЖС и АИЖК слились), процесс уже идет в правильном направлении. Все эти решения приняты правительством в последний год.

Что касается инновационных институтов развития, мы несколько раз проводили оценку их эффективности, уточняли по ним мандаты. Мы предлагали, чтобы «Роснано» постепенно начала выходить за сферу нано. Предлагали придать экстерриториальный характер «Сколково». Направляли соответствующие предложения в прошлом и этом годах, но решения по ним не приняты, и поэтому предложили вернуться не к теме слияния-объединения институтов развития, а к роли каждого из этих институтов, целям и направлениям их деятельности. В аппарате правительства мы договорились, что будем принимать определенные решения по институтам развития, определять цели и задачи деятельности.

Институты развития — не совсем самостоятельные организации, мы их создавали для достижения целей по разным социально-экономическим аспектам развития, и важно, чтобы они имели более жесткую связь с соответствующими органами власти, которые эти направления курируют. Сейчас такая связь носит скорее идеологический характер и нигде не прописана. Условно говоря, Российская венчурная компания является ОАО по форме со стопроцентным участием государства, но формально полномочия акционеров в ней осуществляет Росимущество. За инновационное развитие отвечает несколько органов власти, представители которых входят в совет директоров РВК. Но не министерство ставит задачи перед этим институтом развития. Задачи перед ним ставит совет директоров. Это правильно с точки зрения акционерного законодательства, но не совсем верно с точки зрения социально-экономической политики. Мы же создавали институты развития не для того, чтобы они были просто ОАО, а чтобы они достигали определенных целей.

— Как будет выглядеть схема взаимодействия, если ваши предложения примут?

— Мы будем более жестко ставить цели и задачи их развития в соответствующих госпрограммах, за которые они отвечают. Если за жилье отвечает Минстрой, в госпрограмме по жилищному строительству должна быть подпрограмма, которая будет касаться аварийного жилья. Где будет поддержка ипотеки, там будет АИЖК. Для них будут определены цели и задачи. Важно, чтобы долгосрочные цели и задачи привязывали к государственным. Есть цель — инновационное развитие, значит, РВК, например, должна не просто финансировать фонды, а выполнять цели и задачи, прописанные в стратегии инновационного развития. А мы будем ставить их перед РВК.

— То есть KPI?

— Да, такое решение было принято по всем институтам развития.

— А что подразумевает расширение функций «Роснано»?

— «Роснано» развивается нормально и по нему никаких кардинальных предложений нет. Положений в стратегии об объединении-разъединении нет. «Роснано» должно стать глобальным венчурным инвестором в сфере нанотехнологий. Произошла реструктуризация, выделена отдельная управляющая компания, сделана классическая схема с general partner, которому под управление передается портфель активов. Эта схема нормальная, в соответствии с международным опытом для венчурного финансирования самая эффективная. Осталось несколько проблем.

— Каких?

— Первая — если мы говорим, что «Ронано» должно участвовать не только в венчурных проектах, но и тех, что направлены на развитие наноиндустрии как таковой (что не всегда подразумевает прибыльность), эти расходы должны закладываться в бюджете. Но этих расходов в бюджете нет. Сейчас в бюджете заложены только объемы госгарантий, которые позволяют привлекать деньги с рынка. Они, мягко говоря, не дешевые. Это задает очень высокие параметры по тому, какая должна быть норма доходности проектов, в которые инвестирует «Роснано». Это риски, которые сейчас в стратегии компании прописаны. Смогут ли они обеспечить доходность проектов, в которые инвестируют с учетом всех тех проектов, которые проинвестированы на ранних стадиях, но находятся в тяжелом положении, — это вопрос.

Есть вопрос о необходимости расширения мандата «Роснано». Минэкономразвития предлагает, чтобы прибыль от проектов «Роснано», получивших господдержку, шла и на проекты в сфере биотехнологии. Биотехнологии — такая же технологическая платформа, как и нано. Во всем мире это очень бурно растущая отрасль. В России приняли программу «Био-2020», но она фактически не обеспечена финансированием. В бюджете для нее денег нет. Предполагалось, что деньги на биотехнологии пойдут из отраслевых программ, но в силу текущей ситуации они тоже сокращены.

— Поэтому по биотехнологиям нет отдельного института?

— Ни отдельного института развития, ни финансирования конкретных биотехнологических проектов, которые могли бы быть поддержаны. Мы предлагали, оставив компании задачи в сфере нано, распространить их и на био.

Еще одна проблема связана с фондом инфраструктурных и образовательных программ «Роснано». Когда «Роснано» было госкорпорацией, у них совмещалась и инвестиционная, и инфраструктурная составляющие. Потом госкорпорацию реформировали, появились ОАО и фонд.

Фонд занимается, по сути, некоммерческой, экосистемной деятельностью. Он поддерживает наноцентры, создание нормативно-правовой базы, в том числе в сфере стандартизации и метрологии, поддерживает школы. Есть «Школьная лига «Роснано».

Фонд финансировался и продолжает финансироваться напрямую из бюджета. На 2016 год деньги на его финансирование в бюджете отсутствуют. При таком раскладе в 2016 и 2017 годах фонд сможет доработать за счет остатков средств, которые у них есть, но в 2017 году он закончит свою работу с соответствующими последствиями для созданных объектов инфраструктуры. По нему надо тоже принимать решение: продолжаем ли мы его финансирование в рамках той стратегии, которая определена. Она сегодня определена вполне адекватно, к ней есть конкретные KPI.

— Пока такого понимания нет?

— Пока есть понимание, что нужны деньги из бюджета. Мы в рамках бюджетных заявок уже два года подряд с этими предложениями выходили, но они пока не приняты.

— А что с идеей, которая, по моей информации, как раз принадлежит главе «Роснано» Анатолию Чубайсу, о возможности инвестировать в стартапы средства пенсионных накоплений? В 2014 году было поручение от премьера изучить этот вопрос. Планы затухли?

— Такие планы есть. Обсуждение периодически то возобновляется, то гаснет. Внутри правительства была отрицательная позиция Минфина, который никогда эту тему не поддерживал, позиция Минэкономразвития, которое эту тему горячо поддерживает, и позиция ЦБ, который колеблется. Сейчас на уровне Минфина мы почти нашли взаимопонимание. Оно пока не выражено в официальной позиции.

— Но первый зампред ЦБ говорил, что у нас проблема с фондами, инвестирующими в стартапы, в которые и могли бы негосударственные пенсионные фонды вкладывать средства.

— Деньги негосударственных пенсионных фондов можно вкладывать в две категории активов. Первая категория, о чем, видимо, и говорил ЦБ, — это, собственно, фонды, которые потом инвестируют в инновационные компании и в доли или акции этих фондов.

Таких частных венчурных фондов у нас действительно не так много. Но есть рынок инноваций и инвестиций ММВБ — это высокотехнологичный сегмент нашего рынка ценных бумаг. В акции компаний, которые на этом рынке обращаются, можно уже вкладывать.

Если разрешить, условно говоря, один или полтора процента портфеля — а это реально мизерный объем, — НПФ направлять хотя бы сюда, уже было бы неплохо. Суть венчурных инвестиций для таких фондов — это балансирование портфеля, когда присутствует высокий риск и низкая доля в портфеле, но при этом возможна очень высокая доходность. Это позволяет управляющим пенсионными фондами в рамках 1% рисковать, потому что убыток небольшой и выровняется средней доходностью, а потенциальная прибыль может быть очень высокой.

— То есть инвестирование пенсионных накоплений в стартапы может быть реализовано?

— Это может быть реализовано. С этими предложениями мы официально выходили и в ближайшее время это повторим.

— Будете ли думать об инструментах, которые позволят привлекать в инновационное развитие деньги физических лиц? Или об этом не задумывался никто особенно?

— У нас есть бизнес-ангельство. Инструмент поддержки бизнес-ангелов — это то, что мы в рамках реформы РВК хотим предложить. Плюс действительно нужно вводить налоговые льготы, по которым мы тоже несколько раз уже подходили. Но Минфин традиционно плохо воспринимает любые налоговые льготы, возможность бизнес-ангельские инвестиции из-под НДФЛ выводить и т.д.

— Но вы будете продолжать обсуждения с Минфином?

— Будем.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > economy.gov.ru, 30 июня 2016 > № 1819263 Олег Фомичев


Россия > Образование, наука > economy.gov.ru, 13 ноября 2015 > № 1548775 Олег Фомичев

Олег Фомичев: В сложившейся экономической ситуации высвобождается много рынков и открыто большое количество возможностей для инноваций

В рамках форума и шоу технологий «Открытые инновации» статс-секретарь - заместитель Министра экономического развития РФ Олег Фомичев поговорил с корреспондентом радио «Эхо Москвы» Алексеем Соломиным о рынке инноваций в России.

В текущей экономической ситуации заниматься инновациями не время. Затратно, рискованно, руки до этого не доходят. Вексельберг в своей речи сегодня упомянул, что этот форум проходит в достаточно трудное время. Правда, что сейчас ориентир на другие вещи, на латание дыр. Или все-таки в правительстве думают немного и о другом?

Олег Фомичев: Как в старом анекдоте, for whom how, да? У государства действительно есть проблемы, связанные с ограниченностью бюджета и с невозможностью расширения чисто бюджетной поддержки инновационных проектов, но это не значит, что сейчас не время для инноваций. И государство само, во-первых, продолжает в этом направлении действовать, и мы программы сохраняем. И мы рассчитываем как министерство, что и по инновационным кластерам, по которым пока нет отдельной строчки в бюджете, но нам удастся в ходе бюджетного процесса определенные средства получить. И по программе поддержки малого бизнеса мы будем продолжать поддержку инновационной инфраструктуры. Есть целый ряд других каналов, по которым поддержка не снижается, в том числе институты развития, Фонд содействия и РВК и так далее. Но даже если у государства возникают определенные сложности сейчас самое время для инновационного бизнеса, потому что в условиях.. кризис-не кризис, по разному можно называть, в условиях сложившейся экономической ситуации высвобождается очень много рынков. Как внутренних, так и появляются возможности выхода на внешние рынки. Туда, куда раньше выходить было невозможно в силу курсовых ограничений, в силу издержек. Сейчас тот самый момент, когда в принципе открыто очень много возможностей. Тот самый момент, который очень плодотворен для инноваций. Важно, чтобы этот момент мы все-таки сумели создать для инноваторов, для инновационных компаний, ну и в целом для малого бизнеса как среды, из которой инновационные компании вырастают. Условия для того, чтобы туда шли люди, появлялись новые проекты и эти проекты не погибали на самой ранней стадии.

Мяч все-таки сейчас на чьей стороне? Кто должен быть «движителем» этого процесса? Тот, кто должен взрастить эти инновации? Или светлые головы нашей молодежи, которые должны их придумать?

Олег Фомичев: Мне кажется, что слово «взрастить» по отношению к инновациям не совсем корректно.

РВК использует термин «посевная кампания».

Олег Фомичев: Посевная, да. Посев — это правда, но это не «взращивание». Это значит, что мы кидаем семена, условно говоря, а растут они сами. Есть посев, предпосев, действительно есть такая терминология. Здесь трудно сказать, кто важнее. Вернее, важнее всегда инноватор, важнее всегда конкретный человек, который что-то придумывает и выводит на рынок. Государство здесь ему должно обеспечить необходимую экосистему, чем занимаются институты развития и органы власти, региональные власти в первую очередь, создавая технопарки, бизнес-инкубаторы, предоставляя гранты на развитие и так далее. Но все-таки первичен всегда предприниматель. И нам кроме собственно инновационной инфраструктуры обязательно нужно постараться обеспечить общие условия бизнеса, комфортные для того, чтобы не только в бизнес-инкубаторе или технопарке было удобно сидеть, но и в любой точке России, где бы ты ни начинал бизнес, чтобы у тебя были все возможности для его продолжения. Сейчас это сделать сложнее из-за усложнения доступа к финансированию, из-за того, что привлечь инвесторов, не только банковских, но и прямых становится сложнее. Но тем не менее, еще раз, шансы все есть, и мы здесь готовы побороться за то, чтобы в этих условиях инновационная активность не снижалась, а скорее наоборот выросла.

Поддержка инновационных компаний чем-то отличается от поддержки малого или среднего бизнеса в принципе?

Олег Фомичев: Скажем так, любому малому инновационному бизнесу нужны те же меры, что и малому бизнесу в целом. Но для него необходимы еще и особенные меры, которые для малого бизнеса не нужны. Это меры, связанные с предоставлением в пользование технологического оборудования, инфраструктуры центров прототипирования, обеспечение его взаимодействия с инвесторами, создание для него фондов посевного и предпосевного финансирования, которые дают ему грант на доработку идеи и продукта. Потому что обычная малая компания, если она в так называемом секторе HoReCa известном (это отели, рестораны, кафе, булочные), там никакого продукта дорабатывать не надо. Там нужны только первоначальные инвестиции и хорошие бизнес-условия. Это тоже нужно инновационному бизнесу, но ему этого недостаточно. Поэтому инновации должны поддерживаться дополнительно, и во всем мире это так.

Вы сказали, что работаете над тем, чтобы для инновационного кластера была строка в бюджете.

Олег Фомичев: Для инновационных кластеров у нас есть третий год реализуемая программа поддержки территориальных инновационных кластеров. Сейчас у нас их 26, они разбросаны по всей стране. И на самом деле, это те самые точки концентрации научно-технического потенциала, предпринимательского потенциала, образовательного потенциала: Новосибирск, Томск, Ульяновск, Самара, Железногорск, Санкт-Петербург, Троицк подмосковный, всего 26. Это самые живые на сегодняшний день точки сосредоточения этого инновационного потенциала. Мы в рамках своей программы софинансировали в последние три годы из федерального бюджета эти кластеры на закупку оборудования, подготовку специалистов, реализацию образовательных программ и на целый ряд других направлений. Вот пока в том проекте федерального бюджета, который сейчас вносится в правительство, прямой строчки такой нет, но мы рассчитываем, что в рамках обсуждения распределения антикризисного фонда, так называемого антикризисного, мы постараемся эти деньги во взаимодействии с Госдумой и в правительстве с Минфином все-таки предусмотреть.

Сейчас бюджет однолетний. Существует ли риск того, что планы по тем программам, которые уже действуют, будут пересмотрены?

Олег Фомичев: Такие риски при однолетнем бюджете всегда существуют, но в данном случае это не настолько важно, потому что мы фактически в последние три года жили в годовом режиме. Нам на каждый год утверждали строку в бюджете, эти деньги ровно на год и были. Поэтому для нас в этой части ничего не меняется, если мы получим их на год, будем работать с ними так же, как и в предыдущие годы.

Не считаете ли вы правильным использовать средства ФНБ на инновационное развитие? Я понимаю, что там очень жесткие условия и правила.

Олег Фомичев: Фонд национального благосостояния итак уже используется на финансирование важных для экономики проектов. И в этой части, наверное, для инновационного развития средства ФНБ… Ну, они такие же бюджетные средства. Нам в принципе не важно, какой источник. Важно, чтобы они были и эффективно использовались в рамках нашей деятельности. Речь же идет не об очень больших средствах. Там вся программа поддержки инновационных кластеров — это 2,5 миллиарда рублей. При том, что средний проект из ФНБ может быть больше по размеру.

Там и по триллиону, я помню.

Олег Фомичев: на Фонд национального благосостояния мы ни в коем случае не претендуем и не собираемся. Мы считаем, что в тех объемах, которые необходимы для поддержания этой экосистемы, среды, поддержки кластеров, создания новых проектов и новых компаний и грантовой поддержки достаточно. И можно найти средства даже в тех ограниченных объемах бюджета, которые сейчас есть.

Есть успешные опыты развития инновационного кластера — Сингапур, Израиль, много можно примеров приводить. Чего нам не хватает?

Олег Фомичев: Опять же не хватает общего бизнес-климата. Мы прекрасно знаем практически весь международный опыт — и США, и Германии, Франции, Израиля, Китая, Кореи и дальше по списку. Все, что у них есть и было возможно перенять в плане чисто инструментальном — это организация технопарков, бизнес-инкубаторов, промышленных площадок, особых зон экономических технико-внедренческого типа. Это все у нас есть, и оно приносит свои плоды. Но бум возможен только тогда, когда у вас в целом среда для создания предприятия, для создания любого бизнеса, для его развития в целом хорошая. И все эти страны отличаются тем, что там очень хорошая среда для развития бизнеса. Нам над этим еще надо работать, для того чтобы мы достигли такого уровня делового климата. Хотя работа тоже есть, наше повышение в рейтинге DoingBusiness до 51 места по рейтингу 2015 года, это, по-моему, очень важный шаг.

А от российского менталитета многое зависит? От отношения к деньгам, капиталу, к частной собственности, к защите частной собственности, интеллектуальной собственности.

Олег Фомичев: Вы знаете, в инновационном секторе, наверное, нет. Просто мы вот общаемся с молодыми инноваторами, они конкурентоспособны что у нас, что в любой развитой стране. Это на самом деле и преимущество и проблема. Проблема состоит в том, что они если не получают здесь необходимых условий, очень легко уезжают на запад. И там инкорпорируются, делают свои компании и становятся вполне успешными бизнесменами. Это значит, что нам здесь надо создавать эти условия. А плюсы — это действительно то, что очень многие инструменты и институты, которые работают на западе, работают и у нас. И не сильно на самом деле мы ментально отличаемся. Ни в части внимательного отношения к деньгам, ни в части бизнеса. У нас действительно есть проблема в целом, если мы говорим о среднем уровне населения, о негативном отношении к предпринимательству как к таковому, что нужно менять, но это скорее внешняя по отношению к бизнесу среда. Внутри самого бизнеса, стартапов, малых инновационных компаний, этого ничего нет. Там менталитет как раз абсолютно нормален. Менталитет по отношению к бизнесу пока еще действительно является фактором, сдерживающим приток, приход не только молодежи, но и вообще просто новых людей, в том числе среднего возраста, в бизнес.

Это поколенческая проблема?

Олег Фомичев: Это и поколенческая проблема, и проблема, связанная в том числе с информационным полем. В котором постоянно возникают темы, связанные с мошенничеством бизнеса и так далее, и так далее. Это целый костяк проблем, просто не сформирована еще до конца та самая предпринимательская культура. Всего 20 с небольшим лет, когда мы живем в капитализме, да? Частично поколенческая, но даже поколение 40-50-летних вполне себе успешно участвует в бизнесе и себя там находит.

Я общался с некоторыми инноваторами, русскими, которые работают в Силиконовой долине. Они говорят, что очень сложно добиться привлечения инвестиций даже от венчурных компаний на стадии идеи. Те ищут тренды. Вот есть дроны, значит надо делать что-то с дронами. И для появления свежей, совершенно новой идеи, нет возможности для реализации. Можно ли как-то это сломить?

Олег Фомичев: Это не только в России. Венчур — это все-таки капитал на определенной стадии, венчурные капиталисты не идут в идеи, это правда. И нигде в мире не идут. Венчурному капиталисту уже нужен продукт и нужен рынок, хотя бы потенциальный. Они должны поверить в то, что уже создано. А на ранней стадии это всегда гранты, и всегда гранты государственные и бизнес-ангелов. Вот у нас, к сожалению, бизнес-ангельское сообщество еще недостаточно развито. Хотя есть и Ассоциация бизнес-ангелов, есть много случаев инвестирования, но это все равно пока капля в море. И государство пока, к сожалению, не дает того объема грантов, которое необходимо. Мы каждый год стараемся в рамках бюджетного процесса повысить капитализацию Фонда содействия, так называемого Фонда Бортника. Который собственно предоставляет эти самые гранты как раз под идеи, под их доработку. Для того, чтобы из них появились уже конкретные продукты и товары, которые потом можно было бы передать уже в сектор венчурного инвестирования. У нас вот этот подпор новых проектов он недостаточен. И в рамках РВК, посевного фонда, и в рамках Фонда содействия, и в рамках Сколково, который тоже выдает гранты, пока не носит такого масштаба, чтобы можно было говорить, что таких малых компаний становится уже много и появляется критическая масса.

Когда мы говорим об инновациях и инновационном рынке, мы же понимаем, что через 20 лет это вообще может быть что-то мало представляемое сейчас. Как тогда получается строить планы и рассчитывать в том числе финансирование? Если это правда и действительно сложно прогнозировать.

Олег Фомичев: Ну, конечно, правда. Самый яркий пример, все знают, что несколько дней назад к нам прилетел Марти МакФлай в 15-ый год. Если посмотреть знаменитый фильм «Назад в будущее», что тогда видилось футурологам в качестве таких высокотехнологичных прорывов, определяющих будущее: летающие машины, ховерборды и так далее. но практически ничего из того, что тогда предсказывалось… А фильм же не просто художественную картинку давал. Создатели консультировались с футурологами, с технологами. И пытались наиболее вероятно на тот момент, как оно виделось тогдашним научно-техническим специалистам, наиболее вероятное будущее нарисовать. Оно получилось совсем другим, причем выстрелило не в тех местах, в которых предполагалось. Зато появился интернет, появились смартфоны, гаджеты, много чего еще появилось. В этом смысле прогноз он всегда условный, но без него невозможно фокусировать и совмещать усилия предпринимаетелй, бизнеса, исследовательского сектора на каких-то прорывных направлениях. Вот попытка прогнозировать она всеми делается. И прогнозы постоянно уточняются. Прогноз на 40 лет задает общий тренд, форсайты. А дальше вы его можете через год, через два, через три обновлять и траекторию уже уточнять, исходя из того, как это все развивается. Резюмирую: прогнозы точными никогда не будут и не бывают, но не прогнозировать нельзя, мы все равно вынуждены делать какие-то ставки. Другое дело, что нужно рационально к ним подходить, если мы через какое-то время видим, что мир идет в другую сторону, надо успевать переориентироваться.

Нам сейчас говорят, что мы на пороге новой технологической революции. насколько сложно строить стратегическое планирование? Вот сейчас правительство готовит «Стратегию 2030». Вам видится какое-то направление, вы понимаете, как эта работа должна строиться?

Олег Фомичев: Ну, конечно, понимаем. Тем более, что я в министерстве собственно и отвечаю за разрабокту этой стратегии, «2030». На сегодняшний день, если чисто бюрократически говорить, есть поручение правительства о том, чтобы мы все-таки внесли изменения в закон и немножко сдвинули вправо разработку стратегии, чтобы ее не надо было разрабатывать буквально к февралю следующего года, как у нас сейчас сроки стоят. Если будет сдвинуто — хорошо, не будет — ничего страшного, будем разрабатывать. Но в любом случае, стратегия на такой длинный срок должна опираться на то самое, гипотетическое, но более-менее экспертно обоснованное видение будущее. Мы исходим из того, что нам сначала нужно сформировать на 30-й год примерное представление о том, как будет выглядеть мир. И как будет выглядеть наше место в этом мире, желаемое место. Но при этом оно должно быть не просто желаемым, но и достижимым. Хотя бы теоретически. Мы не можем к 30-му году сказать, что мы — единственная супердержава, совершившая прорыв по всем технологическим направлениям, потому что это физически невозможно. И ни одна страна не способна совершить прорыв по всем технологическим направлениям. Но сформировать такое будущее, которые было бы одновременно привлекательным и достижимым, мы в состоянии. Оно должно в этом смысле иметь экспертное обоснование. И одной из составляющих этого будущего как общего мирового, так и нашего места в нем, обязательно должна быть технологическая составляющая. Потому что без технологий… вы абсолютно справедливо сказали, мы уже в процессе этой самой технологической революции. Если раньше технологии обеспечивали условный рост производительности труда в тех секторах, которые итак были понятны. и очень редко создавались, выстреливались новые сектора, той же самой интернет-экономики. То то, что мы сейчас видим и то, что прогнозируют футурологи и специалисты в сфере инноваций, это то, что новые технологии будут перезагружать целые сектора, часть отраслей может вообще пропасть. Много отраслей может появиться. И это все действительно нужно постараться как-то вписать в будущую картину мира. Это будет очень сложно сделать, но мы будем очень стараться, потому что от этого будут зависеть в том числе такие приземленные категории, как меры экономической политики, структура федерального бюджета. До 30-го года направление бюджетного развития, макроэкономика и т.д. Технологии здесь будут определять тот самый тренд, то направление, куда будет идти экономика.

На форуме есть отдельная секция, посвященная аддитивным технологиям — 3D-принтингу. Как вы думаете, насколько быстро можно провести модернизацию российских заводов для того, чтобы перейти на этот качественно новый уровень производства.

Олег Фомичев: Вопрос на засыпку. Вообще во всем мире это будет проблема, связанная с тем, что…

Это вопрос лет или десятилетий?

Олег Фомичев: Вот десятилетий у нас нет. Если говорить о том, что реалистично, конечно, за 15-20 лет обновить. Но если мы будем обновлять так долго, то мы вылетим со всех рынков, каких только можно. Поэтому речь, конечно, идет не о десятках лет, но с учетом накопленного багажа уже, не всегда плохого, кстати, у нас много достаточно высокотехнологичных предприятий, переход на новый технологический уклад все равно до 10 лет, как минимум, займет.

Во всем мире большую роль в развитии инноваций играют те корпорации, которым собственно эти инновации нужны. В России крупнейший корпорации — это компании с госучастием. Не кажется ли вам, что проблема технологического прорыва должна лечь на плечи госкомпаний, а не только государственного бюджета?

Олег Фомичев: Госкомпании свою ношу уже начинают нести. Они уже в течение последних 4-5 лет разрабатывают и реализуют программы инновационного развития. В свое время правительство приняло такое решение, президент дал поручение и все программы разработаны. В этих программах инновационного развития государственные компании уже тратят достаточно серьезные средства, измеряемые сотнями миллиардов рублей в целом — это 60 наших крупных государственных компаний — направлены на инновационное развитие. Но в этой связи, ведь вы же правильно задали вопрос, они в своих отраслях находятся, у них примерно понятна стратегия развития, примерно понятны технологии, которые они будут использовать. Все, что они в своем инновационном развитии могут делать, и хорошо бы если бы делали в полном объеме, — это искать, находить и самим создавать те инновации, которые позволяют им улучшать их технологические процессы, снижать энергопотребление, увеличивать производительность труда. наша задача — сделать так, чтобы они эти инновации находили, чтобы был малый и средний бизнес, который бы им эти инновации поставлял, но они как таковые не смогут пойти в радикально новые сектора, они не будут делать стартапы в тех сферах, в которых они не работают. А нам в рамках той самой работы по финансированию предпосевной стадии, «выращиванию», как вы говорите, тех самых стартапов нужно обеспечить, чтобы малые компании создавались и там, где у нас нет сейчас готовых крупных компаний. Это сложнее, потому что для них нет готового спроса, но потенциально это более выигрышная конструкция.

Россия > Образование, наука > economy.gov.ru, 13 ноября 2015 > № 1548775 Олег Фомичев


Россия > Образование, наука > bfm.ru, 24 октября 2014 > № 1214209 Олег Фомичев

ОЛЕГ ФОМИЧЕВ: "БЛИЖАЙШИЕ 2-3 ГОДА ИЗ ИННОВАЦИОННОЙ СРЕДЫ КОНЕЧНЫХ ПРОДУКТОВ ДЛЯ ПОТРЕБИТЕЛЯ ОЖИДАТЬ СЛОЖНО"

Эксклюзивное интервью Business FM заместителя министра экономического развития России, члена совета директоров "Роснано" Олега Фомичева

Как развивается сегодня инновационный бизнес в России и почему его достижения пока не так очевидны простому потребителю, в интервью главному редактору Business FM Илье Копелевичу в рамках форума "Открытые инновации" в Москве рассказал заместитель министра экономического развития России, член совета директоров "Роснано" Олег Фомичев.

Олег Владиславович, форум стал традиционным, и вы от Минэкономразвития его курируете, отчасти формируете, поэтому, может быть, сейчас важно говорить о каких-то уже, скажем, философских вещах - программах инновационного развития, институтах развития. Три основных - "Роснано", фонд "Сколково", Российская венчурная компания (РВК). Все они действуют уже почти 7 лет. Государство дает им деньги, они инвестируют в инновационное производство. Определенный срок прошел, существует ли система, критерии оценки эффективности этих расходов со стороны государства?

Олег Фомичев: Критерии оценки, безусловно, существуют. Мы, более того, по этим критериям эти институты оцениваем. Другое дело, что мы в целом, созданную систему институтов развития как систему пока еще не оценивали с точки зрения общественно-значимых показателей, например, таких как вклад в ВВП. Это, безусловно, очень сложно будет сделать, если возможно. Но по каждому из институтов критерий есть, потому что у нас есть задачи, которые ставились перед каждым из этих институтов развития, когда он создавался, KPI [Key performance indicators - с англ. Ключевые показатели эффективности, - BFM.ru] по конкретным годам, что эти компании должны были сделать за те ресурсы, которые государство выделяет. Поэтому у нас здесь все ходы записаны, что называется. У "Роснано" есть два ключевых показателя, так называемые, 900 и 300 миллиардов: на 900 миллиардов рублей должно в стране производиться, продаваться продукции в год, из них 300 миллиардов за счет компаний, которые прямо или косвенно поддержаны самим "Роснано". Перед РВК была поставлена другая задача - это развитие венчурной индустрии, которую они тоже развивают как за счет вхождения в качестве фонда фондов в создаваемые с участием частного бизнеса венчурные фонды, так и за счет развития инфраструктуры. И по части венчурного инвестирования мы видим, что у нас буквально за 3-4 года (практически от нулевой отметки) развилась венчурная индустрия. Мы - один из самых динамичных в Европе венчурных рынков - и по количеству венчурных фондов, действующих в России, и средств, которые на Россию выделены в рамках глобальных венчурных фондов. По крайней мере, так было до санкций, которые были введены против России. В этом смысле, свои основные ключевые задачи институты развития выполняют. Но и с точки зрения строительства у них определенные задержки идут. С точки зрения формирования вокруг себя эко-среды, привлечения новаторов со всей страны, работы с ними, грантовой поддержки перспективных проектов, "Сколково", безусловно, со своими задачами справляется. Другое дело, что сейчас, мне кажется, нам нужно переходить на следующий этап, и мы, как министерство, такие предложения отработали в правительстве и президенту представили. Нам нужно посмотреть, как нам ее переструктурировать, чтобы не просто каждый из институтов развития свои цели достигал, а чтобы в целом вся система институтов развития максимально содействовала созданию, развитию новых инновационных компаний в России и содействовала инновациям в уже существующих компаниях и секторах. Задача следующего этапа - чтобы система работала в целом хорошо.

Я вернусь к первому вопросу, потому что это все пока рассказ о процессе. В каких горизонтах все-таки должны, на ваш взгляд, быть некие реальные цифры, не знаю, доля в ВВП, например? Ну, если будет ВВП сокращаться, то это тоже не показатель... Или какие-то реальные стоимости, или рост импортозамещения, или экспорта? Потому что, на самом деле, об инновациях знают люди, которые непосредственно работают, допустим, в Технополисе "Москва", где, по оценке даже московских властей, много компаний что-то такое делают. Рынок в широком смысле этого не знает, потому что он редко сталкивается с товаром, редко видит статистику. Все-таки статистика должна существовать?

Олег Фомичев: Должна. Я вот здесь с вами немножко не соглашусь, что нет цифр, потому что те же 900 миллиардов и 300 миллиардов - это вполне себе цифры, их можно также соотнести с объемом ВВП и получить тот самый процент нанопродукции, условно, которая должна к концу 2015 года в стране создаваться. Другое дело, что значительная часть этой нанопродукции не воспринимается потребителями, это не конечная продукция. Это трубы с нанопокрытием, это арматура, которая используется при домостроительстве, это энергоэффективные материалы, которые люди не покупают в магазине, но которые улучшают их жизнь, используются в повседневной жизни, используются в качестве сырья или в качестве продуктов переработки для продукции более высоких переделов. Это, если говорить конкретно о "Роснано". Если говорить о РВК, там тоже есть абсолютно конкретные цифры. Навскидку не воспроизведу, но там речь идет о десятках миллиардов рублей в год, которые в России инвестируются в малый инновационный бизнес, который, к сожалению, пока нашей статистикой недостаточно улавливается, потому что у нас статистика по малому бизнесу в целом, в отличие от остальной статистики, носит выборочный характер. Малый бизнес - среда очень динамичная - он то возникает, то пропадает. И там, в основном, если говорить уже о статистической подоплеке, используются экспертные способы дооценки на этот сектор малого и среднего бизнеса, что, наверное, не совсем правильно, когда мы говорим об оценке усилий государства по созданию малых инновационных компаний. Вот мы их создали, например, ну, не мы создали, создали, безусловно, предприниматели, но мы их разными способами поддержали, их на всю страну несколько тысяч создано, но в статистике они не улавливаются, потому что выборка по статистике, сформированная, условно, 2-3 года назад, где производственный бизнес, сельхозпредприятия, торговля и так далее - как были этим малым бизнесом, так и есть. Он частью умер, частью нет. В этом смысле нам нужно совершенствовать статистику инноваций, потому что ситуация, когда мы воздействуем на систему, но реакцию обратную, с точки зрения эффективности, не получаем, она не очень правильная. То есть мы можем какие-то вещи на практике посмотреть, пощупать, но в статистике трудно их пока, к сожалению, найти.

Вы сказали, что люди редко представляют себе продукцию нашей инновационной экономики, потому что она зашита в другую совершенно продукцию?

Олег Фомичев: Но это специфика.

Те, кто знают, знают, что есть трубы, есть оборудование, которое с помощью наноматериалов сделано, даже я слышал про броню. В конечном счете, в оборонной металлургии все это постепенно внедряется, создается малыми предприятиями. Но, например, все запомнили такой пример - однажды анонсировался ридер - целостный продукт, выпущенный российским предприятием для российской школы. В итоге, решили покупать у Microsoft для российских школ.

Олег Фомичев: Но это же не Microsoft сам его производит, наверное? Действительно, это был не очень удачный продукт, который "Роснано" тогда, и они это признают, не очень правильно позиционировал, потому что базовая технология, которая в рамках того ридера лежала, это гибкие матрицы, которые позволяют, условно говоря, экран сгибать, трансформировать - технология электронных чернил.

Plastic Logic должен был делать?

Олег Фомичев: Plastic Logic - это не российская компания, она была проинвестирована "Роснано" и потом переведена в Россию. Технологии изначально разрабатывались. Просто формфактор был предложен неудачный, который все эти преимущества этой самой гибкой пластиковой электроники, нивелировал. Смысл - сделать в жесткий пластиковый корпус гибкую матрицу и потом это продавать по той же цене, по которой подается все остальное, это был такой маркетинговый просчет. Безусловно, такие провалы возможны, и, более того, все инновации строятся на том, что 80% продуктов оказываются неудачными.

Я даже о другом говорю - о том, что общество не видит целого продукта.

Олег Фомичев: Это правда.

Это сеет сомнения об эффективности.

Олег Фомичев: Да. Сомнения эти все мы, безусловно, читаем, слышим в СМИ. Это наша беда, но здесь, наверное, в ближайшие 2-3 года даже поделать мы ничего не сможем, просто потому, что у нас инновационный бизнес традиционно вырастает из исследовательских подразделений или из старых советских НИИ, которые были ориентированы на решение конкретных инженерных и технологических проблем отраслей. У нас в Советском Союзе отрасли, производящие конечную продукцию, как вы знаете, были всегда не в очень хорошем состоянии, а вот базовые отрасли - добывающие, тяжелое машиностроение и так далее - были в хорошем. Поэтому у нас инженерный потенциал, который сейчас в значительной степени формирует малый бизнес, заточен, на совершенствование этих самых технологических процессов. Это, с одной стороны, плохо, потому что у нас ближайшие 2-3 года из этой среды каких-то конечных продуктов для потребителя ожидать очень сложно. То есть здесь надежда только вся на новые появляющиеся компании, не отягощенные советским конструкторским прошлым, и которые работают сразу в потребительских секторах.

Поскольку покупателем инновационной продукции в основном является у нас не конечный потребитель, не население, а более крупный бизнес, а у нас это "Газпром", Росатом, Минздрав, где наукоемкая продукция, космос и оборонные предприятия, можно ли сказать, что будут введены какие-то сверху указания, потому что спрос рождает предложение?

Олег Фомичев: Давно введены эти указания.

И как это работает?

Олег Фомичев: По-разному. У нас 60 крупнейших российских компаний реализуют программы инновационного развития. Крупнейшие - находящиеся в государственной собственности полностью или частично. На частный бизнес это, безусловно, не распространяется. И в рамках этих программ инновационного развития им поставлены задачи взаимодействия с вузами и с научно-исследовательскими организациями, и заказов у малого и среднего бизнеса, и увеличения расходов на НИОКР, который размещается на территории Российской Федерации. Более того, в принятом 223-м законе, который регулирует закупки крупных компаний с государственным участием, сейчас предусмотрен, правда, пока мы еще в полной мере его не реализовали, лимит на закупки именно у малых компаний. К инновациям сложнее привязывать, но, по крайней мере, сам факт, что компания будет обязана закупать определенную долю своей продукции у малых компаний, уже хорошо - это старт для любого малого бизнеса и, в первую очередь, для малого инновационного. Это все ведется, но, опять же, с разной эффективностью. Мы постоянно перед собой эту задачу ставим - повысить эффективность деятельности компаний. Последний заход на это был сделан - было заседание "Открытого правительства" с участием Дмитрия Анатольевича Медведева, по итогам которого вышел достаточно большой перечень поручений. Одно из этих поручений - привязать систему мотивации в крупных государственных компаниях, систему KPI, бонусы менеджмента и так далее к успешности их инновационной деятельности.

Все-таки все меряет конкуренция, и административные критерии - вещь всегда условная и сомнительная. Например, у нас крупные вложения осуществляются в реанимацию гражданского авиастроения - это отрасль, где инновационные технологии востребованы. И, кстати, "Объединенная авиастроительная корпорация" (ОАК) выходит на мировой рынок и старается конкурировать на мировом рынке. Он является серьезным покупателем инновационной российской продукции? Это можно было бы считать, мне кажется, показателем, потому что ОАК работает в конкурентной среде. Если он покупает российские технологии, значит, они созданы. А если он все-таки покупает иностранные, как было в Sukhoi Superjet 100, когда долго пытались все сделать сами, но ничего не получалось...

Олег Фомичев: На базе того, что я знаю из нашего общения с менеджментом компании, во-первых, стоит задача повышения локализации того же Sukhoi Superjet 100. Действительно, когда создавался продукт, был российский инжиниринг в ключевых компетенциях, которые у нас есть в части фюзеляжа, самого планера и так далее, но значительная часть электроники была взята у ведущих мировых производителей, которые наиболее конкурентоспособны на этом рынке. У нас появляются свои продукты. "Сухой" такую перед собой задачу ставит. В рамках проекта МС-21 эта задача поставлена изначально, то есть он уже идеологически создается несколько на иных принципах. Он должен быть в значительно большей степени российским самолетом.

Они же на мировом рынке будут бороться?

Олег Фомичев: Да, но там, как всегда, возникает проблема курицы и яйца у крупных производителей с российскими поставщиками, потому что, к сожалению, у поставщиков по объективным или субъективным причинам до сих пор нет культуры производства и взаимодействия с заказчиком. У нас система сертификации для нужд производителя не работает так хорошо. В этом смысле кооперационные связи между производителем и потребителем надо налаживать, а это очень кропотливая работа - нужно обучать поставщиков. Для этого также сейчас в разных регионах создаются определенные объекты инфраструктуры - те же самые центры сертификации. АвтоВАЗ в этом направлении, например, очень хорошо продвинулся: он в жестком режиме обучает своих поставщиков, задает им требования, стандарты, проверяет качество и выстраивает их в той цепочке, которая ему нужна для производства. Ровно этим же самым сейчас начали заниматься несколько иных крупных российских государственных компаний - те же "РусГидро", "Вертолеты России", насколько я знаю, уже такую работу активно ведут. Безусловно, крупному поставщику удобнее взять что-то готовое, что соответствует его требованиям.

То есть все-таки без нажима сверху?

Олег Фомичев: Нет, они это делают без нажима сверху. Здесь достаточно интересная ситуация. Все-таки компания уже практически четыре года реализует программу инновационного развития, и сам факт того, что в каждой из этих компаний появилось лицо в топ-менеджменте, ответственное за инновации, все равно поменял несколько ситуацию. То есть там, по крайней мере, сформировался небольшой пока набор менеджеров, которые заинтересованы, и KPI, в который входят инновации, они начинают выстраивать.

Есть еще другая программа, на первый взгляд никак не связанная с поддержкой инноваций, это 20 миллионов высокопроизводительных рабочих мест. Высокопроизводительный, значит, инновационный, потому что любое рабочее место, которое производит больше добавочной стоимости, это и есть инновации. Какая-то связь между инновационными проектами и этой программой есть?

Олег Фомичев: Связь, безусловно, есть, но она экономическая, не управленческая. Если мы говорим о поддержке 25 пилотных инновационных кластеров, то практически все, за редким исключением, рабочие места, которые по программе развития этих кластеров создают, можно сразу автоматом записывать в те самые 25 миллионов.

А сколько сейчас этих рабочих мест?

Олег Фомичев: Не могу сходу эту цифру сказать. У нас есть все программы по этим кластерам. Плюс, помимо чисто инновационных вещей, ведется работа и Минпромторгом в рамках своих программ отраслевого развития, развития инжиниринга, и деловыми ассоциациями в рамках тех же проектов "Деловой России" по созданию новых предприятий. Здесь кумулятивный эффект - любое современное предприятие, которое сейчас будет построено и запущено, это уже по определению высококвалифицированные рабочие места. У нас есть, безусловно, методология подсчета этих 25 миллионов, но такой жесткой методологии включения в них наших клиентов из инновационных кластеров пока нет.

Если он будет, с удовольствием эту цифру обсудим.

Россия > Образование, наука > bfm.ru, 24 октября 2014 > № 1214209 Олег Фомичев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter