Всего новостей: 2554804, выбрано 3 за 0.008 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Быков Дмитрий в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Россия > Образование, наука > mn.ru, 31 мая 2013 > № 916489 Дмитрий Быков

Поколение «Б»

Размышления после последнего звонка

Провожать выпускников всегда не слишком радостно, хотя, пожалуй, обычной учительской экзальтации по случаю последних звонков я не испытываю. Во-первых, впереди экзамены, а во-вторых, для нас-то, педагогов, эти звонки уж всяко не последние; общение с любимыми учениками не прерывается, и вообще я бы не придавал этой вехе особого значения. А вот какую считать главной — не знаю.

В этом году я выпускаю любимый, пожалуй, школьный выпуск — у меня еще не было столь быстроумных и доброжелательных старшеклассников — и прощаюсь с любимым первым курсом в МГИМО, тем самым курсом, который на протяжении года радовал меня эрудицией и самостоятельностью. Я почти уверен, что из этих детей, которым сейчас по 17–18, получилось бы блестящее поколение. Почти. Бы. Потому что в реальности — тут у меня, увы, никаких сомнений — ничего подобного не получится, вот над чем впору действительно плакать на последнем звонке.

В чем причина и когда случится перелом — не знаю. Но знаю точно по преподавательскому опыту последних пяти лет: почти все мои выпуски были отличными. Моей заслуги тут нет: это были хорошо воспитанные, читающие, самостоятельно мыслящие дети. И среди первокурсников были нестандартно мыслящие, восприимчивые, вполне самостоятельные люди. Я слежу за их трудоустройством и замечаю, что самым талантливым труднее всего. Чем талантливее студент, тем меньше вероятность, что он трудоустроится. А любимые мои школьники либо изменились до неузнаваемости, либо в конце концов уехали за границу.

Но страннее всего тот рубеж, за которым «мотивированный», как это сегодня называется, умный и перспективный студент превращается в посредственность либо уходит в себя. Девочка, писавшая удивительные рассказы и повести, мальчик, сочинявший вполне взрослые сценарии, еще один мальчик, замечательный рэпер, со всеми чертами настоящего поэта — где они и что делают?

С одной стороны, мне же легче: я не чувствую себя крысоловом, увлекшим их на опасный путь. А с другой — мне очень жаль, что вы не прочтете ни этих стихов, ни этой прозы. С ними что-то такое делается между двадцатью и двадцатью двумя — не зря это возраст зрелости, после которого можно самостоятельно покупать алкоголь.

Нечто подобное я думаю после каждого выпускного вечера в родном «Золотом сечении», где в любом выпуске бывает человек пять с настоящим талантом. Но в этом году мне особенно тошно, потому что этих-то я действительно любил, к ним шел как на праздник, из их вопросов и сочинений добывал недостающую энергию заблуждения. Мне казалось, что уж эти-то... эти обязательно...

В первый раз я испытал такое, когда вместе с матерью возил один ее выпуск — 1995 года — в «Артек», к великому педагогу Володе Вагнеру, умершему шесть лет спустя. Таким чудесным, свободным, счастливым казалось мне это новое поколение, такие они были незашоренные, и я был уверен: уж этих-то не построишь, они свою свободу не отдадут! Построили как миленьких, и почти все многообещающие стали абсолютными мышками, а кто не стал — тот за рубежом, где мы и встречаемся периодически, вспоминая тогдашний «Артек».

У нынешних выпускников отсутствует сопротивляемость среде: настаивать на своем они не умеют даже на уроке

Ужасно грустно, а главное — ну смешно как-то хоронить себя в 35, в 45... А перспективы никакой, и на выжженной этой земле ничего уже не построишь. С какой надеждой я смотрел на этот свой класс, в котором столько было непосредственности, юмора, внезапного хулиганства, и столько они читали на разных языках, и такие самодеятельные фильмы снимали, и с кем бы я еще так поговорил про «Мастера и Маргариту» или «Тихий Дон» — у меня среди взрослых-то мало подобных собеседников! Вся учительская от них стонала, и все их обожали. И порой, ей-богу, я был уверен, что уж они-то не дадут... их-то не построят... они-то независимы (При том, что о политике мы на уроках не говорим, это лично для меня строжайшее табу: ученик должен знать материал, навязывать ему убеждения — не мое дело.) И тем не менее я почти убежден, что через три-четыре года все они будут бесповоротно заколдованы, и не в возрасте дело, а в чем-то главном, чего им недодано.

Что это?

Боюсь предположить, но, по-моему, дело в навыке сопротивления, в способности вопреки всему развиваться самостоятельно. Масса витаминов досталась этому поколению (1985–1995 годов рождения), но недодана одна спасительная способность — сопротивление материала. Помню славный документальный фильм, где программисты моделировали эволюцию и все никак у них не получался панцирь — они забыли внести в исходные условия внешнюю угрозу, а без нее панцирь был не нужен. У нынешних выпускников, сколь бы блистательны они ни были, отсутствует сопротивляемость среде: мимикрировать они обучены превосходно, это у них, вероятно, в крови, в позвоночнике, а вот настаивать на своем не умеют даже на уроке. Мы научили их спорить, да, и отстаивать свое мнение, но они понимают, что это все игра. И что в конце концов с учителем надо соглашаться, потому что статус у него такой. А про себя можно думать что угодно. Их почти нельзя убедить, да, потому что соглашаются они очень легко: для них это непринципиально. А что же для них принципиально? — думаю я.

Довольно многое: дружба, солидарность, горизонтальные связи вообще. Право выезжать за границу, отдыхать по-своему и развлекаться так, как нравится. Работа не обязана быть любимой — можно и потерпеть. Телик и прочая пропаганда не обязаны быть правдивыми — есть новостные сайты и социальные сети, там все написано. Все нужное кино лежит в интернете, все нужные эмоции есть в семье. Контакты с миром можно минимизировать, и только.

Беда не в том, что эти прекрасные — действительно прекрасные! — дети не умеют защищать свои права

Конечно, современного школьника растлевает не только авторитаризм или государственная ложь, не только репрессии, провокации или запреты. Его растлевают любые десять минут любого шоу или сериала, любая статья в провластном издании. Но ведь всего этого можно не замечать! Выросло поколение, о котором я мечтал: люди, которые не идут на конфронтацию, а просто выстраивают себе альтернативу. Они могут спрятаться от этого мира в любой кофейне, на любой синекуре, число которых независимо от кризиса остается прежним. И вся творящаяся вокруг несправедливость будет им абсолютно по барабану — можно же отсидеться, страна у нас щелястая. Сказал же когда-то любимый прозаик: мы все норовим натыкаться на прутья, а можно же ходить между...

Но вот оказывается — нельзя. Советское время было в этом смысле далеко не так коварно. Оно требовало внешней мимикрии (об этом «Стиляги»): ходи как мы, одевайся как мы... Нынешнее, если не брать в расчет школьную форму, требует совсем иного: ходи как хочешь, оттягивайся как знаешь, вообще наслаждайся. Но только не смотри туда, туда и туда. Делай вид, что этого нет. Ну и, понятное дело, соблюдай несложные ритуалы, прежде всего церковные.

Этот гедонистический авторитаризм оказывается куда растлительнее, и сопротивляться ему почти невозможно: все же разрешено, чудак. На рожон только не лезь, а все остальное — пожалуйста. И дитя, не имея простейших навыков сопротивления, мимикрирует незаметно, по миллиметру, а к двадцати двум-трем годам это уже готовый продукт системы, способный бороться с ней, да, но лишь до первого окрика. Такое дитя привыкло к быстрым результатам. Не умеет ничем жертвовать. Искренне полагает, что если нечто не получается с первого раза, то, наверное, и не нужно.

Беда не в том, что эти прекрасные — действительно прекрасные! — дети не умеют защищать свои права. Беда, что они не умеют защищать свои индивидуальности и способности. Что они закапывают в землю свои таланты, столкнувшись с первыми редакторами, цензорами или попросту дураками. Беда в том, что они предпочитают ускользнуть от столкновения, избежать конфронтации, уйти в альтернативу — и сами не замечают, как бегство сквашивает их кровь.

Это поколение «Б», от слова «бег». Я их очень ждал. И, увы, дождался.

Дмитрий Быков

Россия > Образование, наука > mn.ru, 31 мая 2013 > № 916489 Дмитрий Быков


Россия > Образование, наука > mn.ru, 7 сентября 2012 > № 647411 Дмитрий Быков

Интеллектуальность стала трендом еще в прошлом году. Постепенно начинается и мода на интеллект

Сегодня повод для оптимизма не надо долго искать: начался учебный год, и впервые за последние пять лет я вижу качественный скачок, революционное изменение студенческого уровня. Это, впрочем, и школьников касается. Мало того, что конкурс в лучшие вузы России доходил в этом году до 60 человек на место, в этом конкурсе действительно отобрали лучших.

Обычно бывает как: приходишь читать первую лекцию и для определения уровня аудитории задаешь залу несколько простых вопросов по ходу изложения. Эти мини-опросы с начала века показывали стремительную деградацию школьного образования. Вчера, читая вводную лекцию по истории русской литературы в МГИМО, я по первым же ответам понял, что с этим курсом (международная журналистика, но коллеги рассказывают то же и о других) расслабляться не придется. Больше того, чтобы рассказать им что-то для них новое, мне надо будет всерьез подтягивать собственный уровень. Они в курсе новой и новейшей истории, русской и зарубежной литературы, а вопросы их, задаваемые после лекции, показывают, что они еще и думают над всем этим. Не хочу хаять прежних своих выпускников — среди них были весьма талантливые люди, сегодня вполне успешно работающие. Но основная масса студенчества вследствие ЕГЭ с трудом могла прочесть наизусть хоть одно стихотворение, испытывала серьезные трудности с формулированием простейшей мысли и литературу знала еле-еле в объеме школьного курса. Новые знают не только Пелевина и Сорокина, но и Мережковского и Белого; литература перестала для них быть школьным предметом и стала лекарством, зеркалом, предсказателем будущего — словом, вернулась в живой современный контекст.

Настало время умнеть вслед за нашими детьми

Это впечатление только укрепилось на следующий день, когда меня пригласили с лекцией в Международный университет. Его студенты оказались в курсе всех последних событий, хотя еще год назад аполитичность считалась у них хорошим тоном. Начитанность их выше всяких похвал, а острота дискуссии, бог весть откуда взявшаяся при полном отсутствии живого примера на ТВ, заставляет вспоминать о лучших временах «Пресс-клуба». За все это надо сказать спасибо никак не реформе образования, которая, по сути, еще и не начиналась, а тому резкому всплеску общественной активности, который мы наблюдаем с сентября прошлого года, после известной рокировки. И дело опять-таки не в свободе, которая сама по себе может использоваться по-разному и в девяностые, например, вела к стремительному одурению большей части страны. Дело в мотивации, в ощущении, что заниматься собой — небезнадежно, что от частного человека нечто зависит (как ни странно, в девяностых у меня такого ощущения почти не бывало). Сейчас оно вернулось. Почему — отдельный и долгий разговор, но, вероятно, прежде всего потому, что характер выковывается только в сопротивлении. А оно сегодня очень сильно — и не только со стороны власти или лоялистов, но и со стороны добровольного «коллективного Булгарина», полюбившего оплевывать белоленточников за неэстетичность и отсутствие позитива.

Сегодня высшая форма оппозиции — быть умным и не опускаться до уровня оппонента: не переходить на личности в дискуссиях, не ограничиваться школьной программой, вообще меньше развлекаться и больше работать над собой

Мне много раз приходилось говорить о том, что истинная оппозиционность сегодня состоит, конечно, не в хождениях на митинги, хотя и это дело хорошее; она сводится как раз не к протесту, а к вещам позитивным, тем самым, в недостатке которых нас так часто упрекают. Оппозиционность сегодня — это противостояние доминирующим, государственно одобренным трендам. Например: не расслабляться, живя на нефтяную ренту; искать, выдумывать, производить, конкурировать, не смиряться с тем интеллектуальным уровнем, который навязан стране системой государственного вранья и тотального запрета. Не опускаться до телевидения и ручной прессы, не сползать в оккультизм или государствославие, не смиряться с тем, что такова воля большинства. Большинство, кстати, еще не определилось — оно всегда определяется постфактум. Сегодня высшая форма оппозиции — быть умным и не опускаться до уровня оппонента: не переходить на личности в дискуссиях, не ограничиваться школьной программой, вообще меньше развлекаться и больше работать над собой. Потому что больше работать в России сейчас не над чем — все остальное прибрали к рукам. Но себя-то у тебя никто не отнимет. Впрочем, этот императив срабатывал и в те же самые проклятые девяностые, когда ваш покорный слуга писал: «Остается носом по тарелке скрести в общепитской столовой, и молчать, и по собственной резать кости, если нету слоновой». Лучшее, что мы можем сегодня сделать — себя; и только с этого начнется другая страна.

Что сейчас нужнее всего, на мой взгляд, — так это учителя, которым бы эта молодежь доверяла; педагоги, которые могли бы предупредить ее о нескольких наиболее очевидных тупиках

Интеллектуальность стала трендом и модой еще в прошлом году. Хорошо ли это? Плохо, как всякая мода, и хорошо по возможным последствиям: одно время программа «Взгляд» носилась с идеей сделать модным добро, но тогда это как-то не получилось. Добро стало модно значительно позже — когда в России возникла мода на благотворительность. Вероятно, многое в этом явлении было и лицемерно, и уродливо; к счастью, сейчас эти болезни роста преодолеваются, стало меньше бестактностей и самопиара (тем более что издержки этого самопиара мы в марте-феврале наблюдали по полной программе). Постепенно начинается и мода на интеллект, хотя у нее, увы, свои издержки: тут будет и неизбежный снобизм, и кружковщина, и интеллектуальная самодеятельность (что делать, мы сами истребили почти все среды, где могли собираться и спорить умные подростки). Но все эти болезни роста не должны заслонять от нас главного: в последние пять лет попросту неизбежны были сетования преподавателей на уровень абитуриентов, а работодателей — на уровень выпускников. Так вот, как всегда бывает при застое, самообразование стало главным занятием общества и принесло свои первые плоды. Молодежи, требовательной попросту в силу неопытности, очень быстро стало скучно только потреблять и развлекаться. Может ли она на этом пути поиграть в революцию, заразиться радикализмом? Вполне, поскольку радикализм и подполье возникают там, где нет нормальной политики. Но поколения «присевших на школьной скамейке палачей», как называл Мандельштам комсомольскую поросль тридцатых, мы уж точно не получим.

Что сейчас нужнее всего, на мой взгляд, — так это учителя, которым бы эта молодежь доверяла; педагоги, которые могли бы предупредить ее о нескольких наиболее очевидных тупиках. И вот вопрос: есть ли у нас сегодня такие учителя? Можем ли мы быть достойны собственных детей, не остановился ли наш собственный интеллектуальный рост? Способны ли мы еще с самих себя спросить по максимуму, а не с оглядкой на то, что другие еще хуже? Не атрофировались ли мускулы за время вынужденного бездействия? Настало время умнеть вслед за нашими детьми. Это трудно — мы ведь, кажется, уже привыкли к мысли, что так и доживем в полусумраке. И, наверное, не заслуживаем ничего другого. Но дети, как выяснилось, на такой вариант не согласны.

Более оптимистического вывода я не делал для себя уже давно.

Дмитрий Быков

Россия > Образование, наука > mn.ru, 7 сентября 2012 > № 647411 Дмитрий Быков


Россия > Образование, наука > mn.ru, 7 сентября 2012 > № 647411 Дмитрий Быков

Интеллектуальность стала трендом еще в прошлом году. Постепенно начинается и мода на интеллект

Сегодня повод для оптимизма не надо долго искать: начался учебный год, и впервые за последние пять лет я вижу качественный скачок, революционное изменение студенческого уровня. Это, впрочем, и школьников касается. Мало того, что конкурс в лучшие вузы России доходил в этом году до 60 человек на место, в этом конкурсе действительно отобрали лучших.

Обычно бывает как: приходишь читать первую лекцию и для определения уровня аудитории задаешь залу несколько простых вопросов по ходу изложения. Эти мини-опросы с начала века показывали стремительную деградацию школьного образования. Вчера, читая вводную лекцию по истории русской литературы в МГИМО, я по первым же ответам понял, что с этим курсом (международная журналистика, но коллеги рассказывают то же и о других) расслабляться не придется. Больше того, чтобы рассказать им что-то для них новое, мне надо будет всерьез подтягивать собственный уровень. Они в курсе новой и новейшей истории, русской и зарубежной литературы, а вопросы их, задаваемые после лекции, показывают, что они еще и думают над всем этим. Не хочу хаять прежних своих выпускников — среди них были весьма талантливые люди, сегодня вполне успешно работающие. Но основная масса студенчества вследствие ЕГЭ с трудом могла прочесть наизусть хоть одно стихотворение, испытывала серьезные трудности с формулированием простейшей мысли и литературу знала еле-еле в объеме школьного курса. Новые знают не только Пелевина и Сорокина, но и Мережковского и Белого; литература перестала для них быть школьным предметом и стала лекарством, зеркалом, предсказателем будущего — словом, вернулась в живой современный контекст.

Настало время умнеть вслед за нашими детьми

Это впечатление только укрепилось на следующий день, когда меня пригласили с лекцией в Международный университет. Его студенты оказались в курсе всех последних событий, хотя еще год назад аполитичность считалась у них хорошим тоном. Начитанность их выше всяких похвал, а острота дискуссии, бог весть откуда взявшаяся при полном отсутствии живого примера на ТВ, заставляет вспоминать о лучших временах «Пресс-клуба». За все это надо сказать спасибо никак не реформе образования, которая, по сути, еще и не начиналась, а тому резкому всплеску общественной активности, который мы наблюдаем с сентября прошлого года, после известной рокировки. И дело опять-таки не в свободе, которая сама по себе может использоваться по-разному и в девяностые, например, вела к стремительному одурению большей части страны. Дело в мотивации, в ощущении, что заниматься собой — небезнадежно, что от частного человека нечто зависит (как ни странно, в девяностых у меня такого ощущения почти не бывало). Сейчас оно вернулось. Почему — отдельный и долгий разговор, но, вероятно, прежде всего потому, что характер выковывается только в сопротивлении. А оно сегодня очень сильно — и не только со стороны власти или лоялистов, но и со стороны добровольного «коллективного Булгарина», полюбившего оплевывать белоленточников за неэстетичность и отсутствие позитива.

Сегодня высшая форма оппозиции — быть умным и не опускаться до уровня оппонента: не переходить на личности в дискуссиях, не ограничиваться школьной программой, вообще меньше развлекаться и больше работать над собой

Мне много раз приходилось говорить о том, что истинная оппозиционность сегодня состоит, конечно, не в хождениях на митинги, хотя и это дело хорошее; она сводится как раз не к протесту, а к вещам позитивным, тем самым, в недостатке которых нас так часто упрекают. Оппозиционность сегодня — это противостояние доминирующим, государственно одобренным трендам. Например: не расслабляться, живя на нефтяную ренту; искать, выдумывать, производить, конкурировать, не смиряться с тем интеллектуальным уровнем, который навязан стране системой государственного вранья и тотального запрета. Не опускаться до телевидения и ручной прессы, не сползать в оккультизм или государствославие, не смиряться с тем, что такова воля большинства. Большинство, кстати, еще не определилось — оно всегда определяется постфактум. Сегодня высшая форма оппозиции — быть умным и не опускаться до уровня оппонента: не переходить на личности в дискуссиях, не ограничиваться школьной программой, вообще меньше развлекаться и больше работать над собой. Потому что больше работать в России сейчас не над чем — все остальное прибрали к рукам. Но себя-то у тебя никто не отнимет. Впрочем, этот императив срабатывал и в те же самые проклятые девяностые, когда ваш покорный слуга писал: «Остается носом по тарелке скрести в общепитской столовой, и молчать, и по собственной резать кости, если нету слоновой». Лучшее, что мы можем сегодня сделать — себя; и только с этого начнется другая страна.

Что сейчас нужнее всего, на мой взгляд, — так это учителя, которым бы эта молодежь доверяла; педагоги, которые могли бы предупредить ее о нескольких наиболее очевидных тупиках

Интеллектуальность стала трендом и модой еще в прошлом году. Хорошо ли это? Плохо, как всякая мода, и хорошо по возможным последствиям: одно время программа «Взгляд» носилась с идеей сделать модным добро, но тогда это как-то не получилось. Добро стало модно значительно позже — когда в России возникла мода на благотворительность. Вероятно, многое в этом явлении было и лицемерно, и уродливо; к счастью, сейчас эти болезни роста преодолеваются, стало меньше бестактностей и самопиара (тем более что издержки этого самопиара мы в марте-феврале наблюдали по полной программе). Постепенно начинается и мода на интеллект, хотя у нее, увы, свои издержки: тут будет и неизбежный снобизм, и кружковщина, и интеллектуальная самодеятельность (что делать, мы сами истребили почти все среды, где могли собираться и спорить умные подростки). Но все эти болезни роста не должны заслонять от нас главного: в последние пять лет попросту неизбежны были сетования преподавателей на уровень абитуриентов, а работодателей — на уровень выпускников. Так вот, как всегда бывает при застое, самообразование стало главным занятием общества и принесло свои первые плоды. Молодежи, требовательной попросту в силу неопытности, очень быстро стало скучно только потреблять и развлекаться. Может ли она на этом пути поиграть в революцию, заразиться радикализмом? Вполне, поскольку радикализм и подполье возникают там, где нет нормальной политики. Но поколения «присевших на школьной скамейке палачей», как называл Мандельштам комсомольскую поросль тридцатых, мы уж точно не получим.

Что сейчас нужнее всего, на мой взгляд, — так это учителя, которым бы эта молодежь доверяла; педагоги, которые могли бы предупредить ее о нескольких наиболее очевидных тупиках. И вот вопрос: есть ли у нас сегодня такие учителя? Можем ли мы быть достойны собственных детей, не остановился ли наш собственный интеллектуальный рост? Способны ли мы еще с самих себя спросить по максимуму, а не с оглядкой на то, что другие еще хуже? Не атрофировались ли мускулы за время вынужденного бездействия? Настало время умнеть вслед за нашими детьми. Это трудно — мы ведь, кажется, уже привыкли к мысли, что так и доживем в полусумраке. И, наверное, не заслуживаем ничего другого. Но дети, как выяснилось, на такой вариант не согласны.

Более оптимистического вывода я не делал для себя уже давно.

Дмитрий Быков

Россия > Образование, наука > mn.ru, 7 сентября 2012 > № 647411 Дмитрий Быков


Россия > Образование, наука > mn.ru, 27 июля 2012 > № 608861 Дмитрий Быков

Карфаген должен быть восстановлен

Высшее образование в России в свете мировой истории

Дмитрий Быков

У Дмитрия Медведева на встрече с открытым правительством проскочила странная на первый взгляд оговорка: заметив, что в России слишком много вузов и что равняться на показатель СССР (600 институтов на 300 млн) нам не следует, он вдруг сообщил, что Карфаген должен быть разрушен.

В принципе Карфаген привязывали и к более удаленным поводам — Катон Старший, как известно, заканчивал так любые выступления, хоть бы и о чистоте римских нравов, коей он был большой ревнитель. Не станем уподоблять Дмитрия Медведева Марку Порцию Катону, поскольку роднит их лишь горячая любовь к сыновьям (Катон Старший изложил для своего Марка историю Рима, Дмитрий Анатольевич тоже неплохо подготовил Илью, набравшего по истории 94 балла). Попробуем понять, что ему, собственно, хочется разрушить.

Карфаген был Риму опасным конкурентом — в богатейшем городе жило порядка 700 тыс. человек, вечно бодрствовала огромная наемная армия, под контролем была вся Северная Африка, да и на морях Карфаген господствовал. От мощной его культуры сохранилось немногое — очень уж основательно разрушали, и то добились своего только после трехлетней осады. «С цепи он сорвался», — в ужасе говорили карфагеняне о Сципионе Африканском. Известно, хоть и гадательно (кто же хочет в такое поверить?), что в Карфагене практиковались человеческие и даже детские жертвоприношения. Жестокий был город, но разрушили его не за это, а за то, что мешал.

Кто этот таинственный конкурент России, разрушение которого премьер увязал с высшим образованием? Кого нам надо разрушить, чтобы вернуться в число сверхдержав или по крайней мере добиться эффективности? Напрашивается два предположения. Первое — речь идет о системе образования как таковой (вчера законопроект «Об образовании» внесен в Госдуму); второе — о Советском Союзе, рудиментом которого в нынешней России остается избыточное высшее образование.

Оба предположения — серьезный повод для оптимизма, не говоря уж о том, что откровенность власти всегда приятна. Одно из главных отличий нынешней эпохи от советской состоит в отказе от маскировки и демагогии. Вот так просто рявкнуть на весь мир, что нам не нужно столько образованных людей, а нужно как можно больше рабочих, не отважился бы в семидесятые никакой Холманских. Если речь у премьера идет о разрушении нынешней системы образования, это можно было бы только приветствовать, поскольку она имитационна по своей сути: высшее образование давно стало отсрочкой от жизни, по специальности не работает почти никто, а ЕГЭ, как смекнул Дмитрий Анатольевич, пронаблюдав за экзаменами сына, нуждается в серьезной корректировке. Что-то, однако, подсказывает мне, что эта система — дряблая, непродуманная и шаткая — никак не тянет на Карфаген. Под Карфагеном — мощной конкурирующей державой — понимается именно СССР, разрушение которого, конечно, было крупнейшей геополитической трагедией, как полагает Владимир Путин, но исторически, повторяет вся постсоветская элита, оно было неизбежно. Вся Россия, глядя на Ближний Восток, опасается третьей мировой войны — а нас меж тем ожидает третья пуническая.

И это действительно хорошая новость — потому что даже после своего кажущегося исчезновения СССР остается для нынешней России грозной опасностью. Разрушение его, правда, было избирательным — как если бы римляне, войдя в город, уничтожили всю его оборону, науку и культуру, а детские жертвоприношения сохранили в неприкосновенности. Юлий Цезарь предлагал сделать на месте Карфагена колонию, что и осуществилось, но и он не доходил до того, чтобы устроить там колонию-поселение; между тем именно так и стоило бы обозначить получившееся у нас государство. Олигархи ездят туда отмечаться, остальные пребывают постоянно, с краткими выездами в Турцию. И самое интересное, что после всего этого —главным образом после уничтожения советской идеологии, устремленной как-никак в будущее, — Карфаген все еще не разрушен до конца. Не удается окончательно заменить науку оккультизмом, марксизм — православием, высшее образование — приобретением рабочих специальностей; не удается заткнуть населению рты самыми драконовскими законами о митингах или экстремизме, а главное — никак не удается убедить население, что его основной задачей является все-таки деградация.

Ненавистники СССР, искренние или нанятые, почти убедили население колонии — а отчасти, думаю, и себя, — что единственной советской добродетелью была жертвенная готовность умереть по приказу начальства. К счастью, расправиться с Карфагеном оказалось не так-то легко, потому что неуничтожимой покамест остается базовая основа этой советской мифологии, потому так легко внедрявшаяся в сознание, что вообще-то она совпадает с базовой человеческой интенцией: целью личности является не служение абстрактной мощи, а максимальное личное совершенство. Эта идея, лежавшая в основе философии Просвещения, оказалась неуничтожима. Именно этот Карфаген, похоже, намеревается разрушить Дмитрий Анатольевич и та система, от лица которой он говорит, — население Карфагена никак не желает смириться со своей новой колониальной ролью. Оно все еще полагает, что высшее образование — это хорошо, усложнение лучше упрощения, личность имеет права и свободы, а если они угнетаются и подавляются, как сплошь и рядом происходило в СССР, — это отклонение от нормы, а не самая норма. Сегодняшняя Россия строится по иным лекалам: человек есть инструмент власти, ее собственность, личных свобод и прав он не имеет, а попытки вякать подрывают стабильность системы. Само собой, все эти разговоры о правах и свободах личности, о человеческом достоинстве и светлом будущем были в СССР не более чем морковкой, подвешенной к носу осла; но постсоветская Россия — это все то же самое минус морковка. Она-то — то есть вся гуманистическая философия с ее добрыми и дурными сторонами — и есть тот главный Карфаген, с которым население России никак не желает расстаться, по-прежнему предпочитая высшее образование рабочим специальностям, а социальное государство — социальному дарвинизму.

Вот почему я считаю, что любой, кто безоглядно третирует советский Карфаген — при всех его безусловных пороках и человеческих жертвоприношениях, — косвенно, а то и прямо поддерживает колонизацию. Провозглашать «Наша цель — коммунизм» — глупо и лживо, но лозунг «Ваша цель — вырождение» куда хуже, несмотря на всю свою откровенность. В Карфагене жертвоприношений хватало, кто спорит. Но их ведь не отменили, верно? Просто раньше это называли жертвоприношениями, а теперь выбраковкой, потому что слишком много развелось народу, и все хотят, сволочи, получать высшее образование. Карфаген ужасен, но колония хуже Карфагена. И все больше карфагенян начинают об этом догадываться.

Так что итог третьей пунической далеко не предрешен.

Россия > Образование, наука > mn.ru, 27 июля 2012 > № 608861 Дмитрий Быков


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter