Всего новостей: 2555791, выбрано 2 за 0.011 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Грозовский Борис в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиСМИ, ИТОбразование, наукаАгропромвсе
Россия. СЗФО > Образование, наука > ria.ru, 1 февраля 2016 > № 1635500 Борис Грозовский

Под Петербургом завершила работу зимняя дискуссионная школа Gaidpark-2016, организованная фондами Егора Гайдара и Алексея Кудрина. В течение недели лекции поколению двадцатилетних читали ведущие петербургские политологи, социологи и экономисты.

О том, насколько современная молодежь подвержена пропаганде и какую роль в этом играет система образования, а также какие вызовы стоят перед 20-летними, «Росбалту» рассказал куратор школы, экономический обозреватель Борис Грозовский.

— В первую очередь вас знают как экономического обозревателя, который пишет для большого количества изданий. Теперь вы еще и креативный директор в Фонде Егора Гайдара, курируете программу Зимней дискуссионной школы для студентов старших курсов. Почему вы решили работать с молодежью?

— После зимы 2011—2012 годов, когда волна протеста захлебнулась, политический режим скатился в сторону авторитарных методов управления. Стало понятно, что со свободой слова у нас все будет очень плохо. Возможности для свободных СМИ сократились. Иностранным акционерам запретили владеть отечественными медиа. Так, «Ведомости» и Forbes недавно продали российским владельцам. На ресурсы, которые принадлежат российским собственникам, оказывают все более жесткое давление. Мы помним, что произошло с «Лентой.ру», а потом и с «Газетой.ру».

Поэтому с 2011 года я стал заниматься просвещением больше, чем журналистикой. Сначала - в Московской школе политических исследований (сейчас - Московская школа гражданского просвещения), а с осени 2015 года - в Фонде Егора Гайдара. Я понял, что недостаточно просто сказать какие-то важные вещи в своих аналитических статьях, колонках, нужно сделать так, чтобы люди эти тексты начали читать.

Если бы «Левада-Центр», ВЦИОМ или ФОМ решили провести опрос взрослого населения страны с просьбой назвать российских экономистов, то, думаю, что наши лучшие экономисты - Сергей Гуриев, Константин Сонин и другие, - если и появились бы в выборке, то явно не в первых рядах. А имена Натальи Зубаревич или Александра Аузана мы там вообще не увидим. Зато в первых рядах окажутся люди, чьи мнения не станет всерьез рассматривать человек, прочитавший хотя бы 4-5 хороших книжек по экономике. Псевдоаналитика, вирусным путем распространяемая в Интернете, и ТВ-проповедники имеют куда большую аудиторию.

В результате у нашего населения возникают какие-то фантастические, вызывающие оторопь, пещерные представления об экономике, политической науке. Люди озабочены тем, когда закончится мировое господство доллара, скоро ли обрушится долговая пирамида США. А до настоящих проблем им нет дела. Что такое ресурсное проклятье? Как мы впишемся в четвертую промышленную революцию?

Смысл этой просветительской деятельности заключается в том, чтобы как-то сориентировать людей, чтобы они представляли, какие лекции стоит посетить, на каких авторов обратить внимание, каких колумнистов и где читать. Чтобы они понимали, откуда берется информация, где можно ознакомиться с интересными теориями и в экономике, и в политологии, и в социологии, и в сфере государственного управления, научились критически относится к тому, что слышат. МШГП работает со взрослым людьми, а школы Фонда Егора Гайдара ориентированы на студентов бакалавриата и магистратуры.

Меньше знаешь - крепче спишь

— Как устроен «Гайдпарк», в рамках которого вы занимаетесь просветительской детельностью?

— Наш гайдпарк — дискуссионная школа, которая устроена довольно хитро. В Репино у нас было порядка сотни студентов, которые приехали из самых разных уголков России. Москвичей и петербуржцев, наверное, только 15%. В первой половине дня студенты слушали по 2-3 лекции, которые им читали ведущие экономисты, политологи, социологи. В Петербурге много прекрасных ученых. Мы пригласили Сергея Кадочникова, Дмитрия Травина, Артемия Магуна, Ивана Микиртумова и других.

Во второй половине дня студенты делились на команды, у каждой из которых был свой куратор. Каждая команда должна была в течение 3-4 часов подготовить ответы на вопросы, а на этой зимней школе - спроектировать реформу отдельной отрасли экономики или социальной жизни. Дальше все было организовано по классической технологии дебатов. Команды соперничали друг с другом, получали баллы от жюри, зрителей. Лучшие вышли в финал, в котором уже в блиц-режиме надо было отвечать на достаточно сложные вопросы.

Вот это участие в командной работе у студентов порождает какой-то совершенно необыкновенный драйв, азарт. Они включаются в спортивно-интеллектуальное соревнование, но, по сути, оно является своеобразной приманкой. Для нас ведь самоценен не спорт, - хочется, чтобы таким образом студенты открывали для себя новые знания, теоретические концепты. Они включаются в этот процесс. Начинают правильно использовать наших лекторов, кураторов. Идут к ним с вопросами.

Конечно, за неделю невозможно передать большой объем знаний. Но ребят можно научить добывать знания. Это самое главное.

— Возвращаясь к "пещерности" - часто ли сталкиваетесь с ней на дебатах?

— Нередко. Студенты не свободны от идеологических конструкций, которыми их снабжают медиа и социум. Но мы по мере сил, в том числе через дебаты и лекции, заставляем людей ставить под сомнение свою точку зрения. Пытаемся стимулировать мыслительные процессы.

Машина телевизионной пропаганды работает с чрезвычайной эффективностью. Я даже не знаю - это ее предел, или эффективность еще может быть повышена. Многие представления о мире, совершенно дикие для человека, читающего книги, успешно внедряются в сознание граждан через телевизор. И среди студентов есть те, кто попадает к нам с представлениями о том, что можно ускорить промышленный рост и уменьшить неравенство «глазьевским» включением печатного станка. Напечатаем побольше денег - раздадим кредиты по пониженным ставкам, увеличим всевозможные пособия по бедности, безработице и т. д. Очень много таких представлений.

Человек - в целом существо рациональное. А в государстве создается система стимулов, когда за один тип поведения можно получить награду — высокую зарплату, орден или почетную грамоту. А за другой - увольнение и тюрьму. Люди живут в этой системе. Они не хотят получать удары розгами, их привлекает повышение по службе и хорошая зарплата. Невозможно в массовом порядке заставить делать то, за что наказывает государственная машина, и не делать того, за что она поощряет.

Книги не горят?

— Ваши студенты поступали в высшие учебные заведения через ЕГЭ. Единый госэкзамен по-прежнему вызывает много дискуссий. Специалисты в сфере образования говорят, что ЕГЭ приучает людей мыслить примитивно, ограниченно. Главное - расставить галочки в нужных клеточках.

— Дело не в ЕГЭ. Если бы советская, а потом и российская школы учили логическому, критическому мышлению, тому, как искать информацию, - в этом случае можно было говорить о том, что единый госэкзамен — это катастрофа. Дескать, раньше учили мыслить, а теперь только галочки расставлять. Но школа не занималась этим. До введения ЕГЭ зубрежки и начетничества было не меньше.

Зато позитивная роль ЕГЭ очевидна. Экзамен повышает социальную и географическую мобильность. Талантливому школьнику из Пятигорска, Хабаровска или Когалыма теперь легче поступить в сильный вуз Москвы или Петербурга. К тому же с коррупцией в ЕГЭ тоже стало полегче. Сейчас в Сеть уже массово не сливаются задания.

Более негативную роль в этом плане играет все тот же телевизор и качество преподавателей и преподавания в региональных вузах. На летней школе-2015 один из студентов рассказал, что его преподаватель в вузе называет одного российского писателя врагом России потому, что в известном американском издании опубликована позитивная рецензия на его книгу. Задавая этот вопрос, студент хотел поинтересоваться, прав ли его преподаватель. Вот что с этим делать? Положительная статья в американском журнале — и ты уже враг России. И об этом говорит студентам учитель литературы.

— Какие вызовы стоят перед поколением 20-летних? На их пути пока не было больших испытаний и катастроф...

— Я боюсь, они могут повторить тот путь, который проделали люди, родившиеся в 1950-60-е годы, оказавшиеся "ненужными" в первой половине 1990-х. Что из себя представляли тридцатилетние-сорокалетние перед тем, как страна начала движение от социализма к рыночной экономике?

У них были определенные навыки, социальные связи. Кто-то был комсомольским лидером, кто-то работал в академическом институте, кто-то на заводе. И вот в начале 90-х весь этот накопленный социальный капитал обнулился, девальвировался. Они стали никому не нужны. Научные работники стали «челноками», которые в клетчатых баулах из Турции и Китая на рынки начали возить ширпотреб. Зарплаты высококвалифицированных рабочих крупных промышленных заводов системы ВПК оказались урезанными в несколько раз. Люди, которые что-то представляли из себя в советское время, оказались внизу социальной пирамиды. Им крайне тяжело дались рыночные реформы. Это большая социальная драма.

Честно говоря, что-то похожее может произойти и с нашими студентами, теми, кому сейчас 20-25 лет. Это произойдет в случае, если нынешняя политическая система окажется достаточно устойчивой к внутренним и внешним шокам. Если режим правления, который у нас сложился в 2000-2010-е годы, сохранится еще лет 10-15 (а именно этот вариант кажется мне наиболее вероятным). Тогда нынешняя молодежь столкнется с резкими переменами примерно в 2030-2035 годы, то есть примерно в 40-летнем возрасте. Большой вопрос, как они смогут с этим справиться.

Ведь всю свою сознательную жизнь — школу, университет, первые трудовые годы - им предстоит прожить в системе, где лояльность начальнику, политическому лидеру ценится гораздо дороже, чем знания, а инициатива - намного меньше исполнительности. А представьте, что после всего этого произойдет очередной социально-экономический взрыв. Сегодняшние двадцатилетние могут оказаться еще одним потерянным поколением.

— Следовательно, если ты грамотный молодой специалист, то тебе надо уезжать из России? Ваши студенты уже готовы покинуть страну?

— Однозначно нет. Решение покинуть родину — это очень сложный вариант, он для единиц, а не для сотен или тысяч. Когда ты меняешь место жительства, нужно вписываться в совершенно другую культурную, языковую, социальную среду. Это тоже сценарий «обнуления» всех своих социальных связей, своего социального капитала. Этот вариант сопряжен с гигантскими издержками, он страшно сложный и едва ли подходит значительной доле молодежи.

Беседовал Александр Калинин

Россия. СЗФО > Образование, наука > ria.ru, 1 февраля 2016 > № 1635500 Борис Грозовский


Россия > Образование, наука > forbes.ru, 12 августа 2015 > № 1456900 Борис Грозовский

Кому нужна свобода: почему Россия не стремится к демократии

Борис Грозовский, журналист

Пока люди убеждены в легитимности диктатора, автократический режим стабилен. Демократические системы выживают лишь там, где политические права не пустой звук

Наше отставание от мира в политической науке намного сильнее, чем в прочих гуманитарных дисциплинах. Экс-преподаватели марксистской политэкономии и научного коммунизма не спешат складывать оружие, а делают то, что они умеют делать лучше всего. Это начетничество, пересказ плохих учебников, требующий от студентов не вдумчивости, а зубрежки, а в «научных» работах — банальность, смешанная с плагиатом. Разрыв с мировой наукой удерживается языковым барьером и отсутствием реальных реформ в массовом высшем образовании. Результат: в изучение интереснейшего для политической науки «кейса России» иностранные политологи внесли вклад ощутимо больший, чем российские.

В преподавании экономики и финансов более или менее современные учебники (Мэнкью, Кругмана, Брейли — Майерса, Вэриана и т. д.), в общем-то, стали стандартом. Даже если в провинциальном университете преподаватели упорствуют и ориентируют студентов на доморощенную псевдонауку, заинтересованные студенты вполне в состоянии найти «правильные» учебники в магазине, библиотеке или интернете. С политической наукой все гораздо хуже: современных переводов относительно мало, они изданы небольшими тиражами, узкоспециальная литература переводится чаще пропедевтической и обобщающей, разрыв между тем, что написано в этих книгах, и тем, «чему учат в школе», намного больше, чем в экономических дисциплинах.

Редкое явление, значимо уменьшающее описанный разрыв, — вышедшая только что в серии «Переводные учебники НИУ ВШЭ» книга «Демократизация» (в оригинале вышла в Оксфорде в 2009-м).

Несмотря на название, это именно учебник, причем один из лучших по политической науке, доступных на русском языке.

Различные виды демократии и автократии, промежуточные варианты, механизмы, характер и условия демократизации — это в последние десятилетия едва ли не основное направление исследований в политической науке. «Демократизация» очень корректно и точно излагает результаты множества научных работ, сделанных в последние годы.

Учебником эту книгу делает не только энциклопедизм, присущий и другим оксфордским хендбукам, но и наличие в каждой главе списка ключевых положений, обзора, проверочных вопросов, списков дополнительной литературы и полезных веб-сайтов. Что особенно важно, это повествование из первых рук: его ведут не «профессиональные преподаватели», а сами исследователи. Здесь есть риск: каждый исследователь может слишком подчеркивать теории и гипотезы, близкие к его собственным, и несколько карикатурно изображать тех, кто с ним спорит. Но этот «научный субъективизм» тем не менее сулит читателям большую вовлеченность в научные споры.

«Демократизацию» подготовили мировые звезды, ученые первого ряда. Это Патрик Бернхаген и Кристиан Харпфер (оба — Абердинский университет), Рональд Инглхарт (Мичиганский университет, НИУ ВШЭ), Кристиан Вельцель (Бременский университет, НИУ ВШЭ). Это четыре редактора обширного тома, среди его авторов — более двух десятков политологов и социологов. Участие Инглхарта и Вельцеля обеспечивает книге «крен», очень важный и модный в последние десятилетия. Это связь процессов демократизации не только с объективными условиями, но и с субъективными предпосылками: настроениями и ценностями людей. Отсутствие такой корреляции выглядело бы странно: демократическое правительство (по крайней мере в зрелых демократиях) максимизирует масштабы обеспечения индивидуальной автономии. Последняя позволяет индивидам выбирать, как именно они хотят жить.

Иммануил Кант считал разум и свободную волю (которой невозможно следовать без персональной свободы) универсальной чертой человека. При этом принцип автономии требует и политического равенства: признавая свободу воли за собой, человек не может отказывать в ней согражданам. Но исследования ценностей показывают, что обществам стремление к автономии свойственно отнюдь не в равной степени. Массовые убеждения, стремятся доказать в 9-й главе книги Инглхарт и Вельцель, оказывают определяющее влияние на то, чтобы перейти к демократии и сохранить этот режим.

Если убеждения недостаточно крепки, демократия может быть быстро свергнута: охотников узурпировать власть всегда немало.

Вне зависимости от типа режима стабильными оказываются только системы, согласующиеся с убеждениями людей насчет власти. Пока люди убеждены в легитимности диктатора, автократический режим стабилен. А демократические системы выживают лишь там, где люди уверены, что политические права не пустой звук и политики должны быть поставлены под контроль населения. Это означает, что страны, где массовый запрос на демократию превышает уровень демократичности режима, «обречены» на демократический прорыв, и наоборот. Как измерить этот запрос? Инглхарт и Вельцель предлагают в качестве «прокси» индекс эмансипационных ценностей. Он рассчитывается исходя из степени согласия респондентов (по шкале от 0 до 10) с тезисами вроде «свобода слова важнее порядка и стабильных цен», «возможность граждан влиять на решение местных задач важнее сильной обороны и борьбы с преступностью», «вера и послушание не могут быть целью воспитания», «развод, гомосексуализм и аборты допустимы» и т. д.

Казалось бы, у России в среднесрочной перспективе все хорошо: средний индекс эмансипационных ценностей за 1995–2000 годы был ниже соответствующих значений для европейских стран, Бразилии, Аргентины, Чили и др. Но даже не слишком благоприятствующие демократии ценности того времени соответствовали бы более демократическому режиму, чем тот, что был у нас в 2000-2004 годах. С тех пор режим стал менее демократическим — значит, этот разрыв еще увеличился. Предпочтения людей за последнее десятилетие, однако, заметно сдвинулись в сторону порядка и «сильной руки». В любом случае предпочтения людей в пользу демократии не переводятся автоматически в массовые действия, а эти действия далеко не всегда приводят к успеху. А сам он далеко не всегда бывает долгосрочным: молодые демократии значительно хуже зрелых справляются с выполнением государственных функций и потому не отличаются устойчивостью.

Стоит ли сторонникам демократических преобразований в России надеяться на лучшее будущее? В долгосрочной перспективе — наверняка. Но предпочтения в пользу демократии, показывают Инглхарт и Вельцель, зачастую носят поверхностный и чисто инструментальный характер. Многие люди позитивно высказываются о демократии просто потому, что так делают другие, или потому, что думают, будто демократические страны обязательно богаты. Такие представления не мотивируют бороться за демократию, рисковать ради демократических свобод жизнью: «Значительное давление со стороны населения на элиты с целью введения демократических свобод или их защиты, когда они находятся в опасности, возможно, только когда люди ценят демократию саму по себе». Когда ценности эмансипации развиты относительно слабо, люди легко признают легитимность автократических режимов, смиряются с ограничением свобод и отдают сильной власти приоритет перед свободой и самовыражением. Тогда даже не удовлетворенные текущим положением вещей граждане могут просто желать замены одного автократа на другого, не думая о замене режима в целом.

Проблема не в том, что в некоторых странах люди негативно относятся к свободе. У многих она просто не занимает значимого места в перечне приоритетов. Для бедных стран со слабыми институтами характерно ставить на первое место не свободу, а наличие средств к существованию и физическую безопасность — это первейшие условия выживания. Когда общества достигают определенного достатка, люди больше задумывается о свободах, самовыражении, «жизни своим умом». Поэтому экономический прогресс способствует демократизации. А кризис и снижение темпов роста необязательно вредны автократам: заняв людей мыслями о выживании, автократические лидеры могут снизить запрос на свободы.

Впрочем, тотальная бедность автократиям тоже невыгодна: царь, не способный обеспечить подданным благосостояния, теряет легитимность. Скажете, автократиям легитимность не нужна? Не все так просто. Казалось бы, автократии, опираясь на армию и тайную полицию, могут подавлять самую широкую оппозицию. Но это не так, пишут Инглхарт и Вельцель.

Когда оппозиция становится достаточно сильной, ломаются даже репрессивные режимы.

В какой-то момент репрессии перестают ослаблять оппозицию и только делают ее сильнее. Но для этого оппозиция должна быть представлена не отдельными легко локализуемыми группами, а широкими сообществами, готовыми на жертвы ради свободы.

Итак, тем, кто желает своей стране демократического будущего, следует 1) наблюдать за динамикой ценностных предпочтений сограждан, 2) по мере сил содействовать просвещению, которое укрепляет эмансипационные убеждения населения, и росту социального капитала: при его низком уровне у граждан просто нет возможности организоваться. Другого пути нет, и, к сожалению, власть это понимает. Именно поэтому она называет «иностранными агентами» просветительские организации и пытается дезорганизовать гражданское общество, снижая для людей возможность кооперироваться. Чья возьмет?

Россия > Образование, наука > forbes.ru, 12 августа 2015 > № 1456900 Борис Грозовский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter