Всего новостей: 2555324, выбрано 3 за 0.008 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Кузнецов Евгений в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаМеталлургия, горнодобычаОбразование, наукаАгропромМедицинавсе
Россия > Образование, наука. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 28 февраля 2018 > № 2513564 Евгений Кузнецов

В мире ли застой?

Почему российской науке пора перестать пенять на зеркало

Е.Б. Кузнецов – член президиума Совета по внешней и оборонной политике

Резюме Вываривая» из «больших данных» уверенные закономерности, искусственный интеллект позволит строить прогностически подтверждаемые модели без теорий. В ближайшее десятилетие связка AI + Big Data начнет поверять «корреляциями гармонию» по всему спектру научных данных.

Со всех сторон до нас доходят стоны и стенания о «застое науки» и закате ее «золотого века». Что показательно – эти суждения почти всегда имеют российскую прописку, и как бы тем самым они подслащивают пилюлю деградации отечественной науки – мол, всем плохо, что уж там. Однако, увы, если смотреть на современный статус науки из глобального контекста, то ситуация выглядит вовсе наоборот.

Забегая вперед, нужно сказать, что наука переживает самый, пожалуй, волнующий и масштабный период своего существования, начиная с момента ее зарождения в современной институциональной форме в XVII веке, когда возникла и методически самоопределилась «натурфилософия». На наших глазах рождается совершенно новая наука – наука человеко-машинной цивилизации, и этот процесс захватит и изменит саму суть существования цивилизации человеческой.

Но сначала по порядку – о «кризисе наук».

От войны к миру

Сначала – кто и как его диагностировал. Самым частым аргументом служит тот, что современные научно-практические результаты «целиком получены на основе фундаментальных наук 60-х гг. прошлого века». Это особенно удивительно слушать, когда смотришь на эволюцию самого, пожалуй, впечатляющего научного открытия и направления развития медицины – метода редактирования генома.

В середине 1990-х гг. на «футурологической кухне» Сергея Переслегина (других семинаров по долгосрочному прогнозированию в то время, увы, в стране не проводилось) автор этих строк обосновал неизбежность появления метода создания «патчей» человеческого генома специальными вирусами по аналогии с методами правки «плохого» программного кода специальными «заплатками» («патч», «заплатка» – информация, предназначенная для автоматизированного внесения определенных изменений в компьютерные файлы. – Ред.). И был, что типично, высмеян всеми экспертами-биологами, включая тех, что имели глобальный опыт и кругозор, потому как тогда не существовало никаких признаков того, что может появиться такая технология.

Однако уже спустя несколько лет по результатам реализации великого проекта «Геном человека» количество данных о геноме выросло на несколько порядков. Началось экспоненциальное (и даже еще быстрее) удешевление стоимости расшифровки геномов, и вот это уже становится рутинной процедурой, в дешифровку пошли и индивидуальные геномы людей, и геномы наших предков, и всех актуальных для нас биологических видов животных и растений.

В контексте происходящей революции резко повысилось внимание к тому, как работает управление генетической информацией в клетке, и закономерно, что в 2005 г. появляются первые работы о вскрытии механизма «перепрошивки» генома бактерий, противостоящего вирусным атакам. Этот механизм оказался настолько изумительно прост и воспроизводим, что правка и коррекция генома стала массовой практикой. Тысячи лабораторий экспериментируют с генами живых существ и человека, достигая результатов не только на эмбрионах, но и на взрослых особях! Меняются функциональные параметры, излечиваются генетически предопределенные болезни. Эта революция в медицине по своим масштабам имеет все шансы превзойти революцию прививок и антибиотиков. Достаточно заметить, что она решает проблемы «отрицательного отбора» (выживания «генетически несовершенных организмов»), которая вышеупомянутыми медицинскими революциями и порождена.

Утверждать, что в мировой науке происходит «застой», может только тот, кто полностью проглядел явление такого планетарного и исторического масштаба. И да – это в полной мере относится и к российской науке, и к общественности, увы. Если в США, Великобритании и Китае (именно в Китае, который сделал решительную ставку на эту технологию и оказался мировым в ней лидером) работают тысячи лабораторий, в которых ставят эксперименты и совершенствуют методы, то во всей России число таковых можно пересчитать по пальцам одной (!) руки, а количество международных публикаций с российскими авторами по этой теме измеряется единицами, и все они – в соавторстве с западными коллегами и лабораториями...

Тут впору вспомнить, что еще одним «доказательством» кризиса науки является доминирование наукометрических показателей в ее управлении. Да, тут есть крайне интересные закономерности, обсудим их ниже, но сразу стоит сказать, что не из России это обсуждать... Наша наука продолжает проваливаться в наукометрических параметрах вовсе не потому, что «мировая наука стагнирует» либо в ней царит засилье корпораций или недружественных нам государств. Просто основной рост этих показателей демонстрируют в мире самые быстроразвивающиеся науки (что логично). Сейчас это биология (называемая «физикой XXI века»), компьютерные науки (такого термина даже толком нет в русском языке), науки о данных и управлении. И – сюрприз! – именно в этих науках российские показатели самые позорные. Если в физике («царице советской науки») мы отстаем по числу статей от стран-лидеров в разы, то в медицине – на два порядка! Больше чем в сто раз.

Так что у кого и в чем застой, думаю, понятно. А теперь давайте обсудим, что же происходит в самой мировой науке. Начнем с малого. Да, современная наука претерпела существенное институциональное изменение в конце ХХ – начале XXI веков, и не все страны/области сумели этот транзит завершить. Суть процесса можно кратко свести к следующему. В ХХ веке основным заказчиком науки были государства. Их интересовало оружие (отсюда физика, химия и математика), выживание раненых на поле боя, здоровье и сытость населения (отсюда медицина и биология), эффективность экономики и управляемость общества (экономика и гуманитарные науки). Мировые войны и экономический рост стран-лидеров обильно напитали бюджеты научных учреждений. А наиболее щедро – «низковисящие плоды» физики XX века – ядерную бомбу и баллистическую ракету.

Достигнуты феноменальные успехи. Двигатели внутреннего сгорания перевернули транспорт. Авиация совершила революцию в торговле и управлении. Связь кардинально изменила биржи. Антибиотики – медицину. Все описанное – технологический рывок первой половины ХХ века. И перечисленные достижения финансировались государствами, а потом конвертировались из ВПК в мирную сферу. Так же поначалу обстояли дела и во второй половине века, когда происходили прорывы в физике твердого тела, подарившие нам полупроводники и компьютеры. Разработанные сначала для задач ПВО-ПРО и создания «ядерного щита», впоследствии они перетекли в «гражданку» и дали современный менеджмент, глобально-распределенную экономику и рынки, что стало основой рывка развитых и развивающихся стран.

Но уже в ходе этой волны стало понятно, что госрасходы существенно проигрывают частным инвестициям в науку. Лаборатория компании Bell стала инкубатором большего числа нобелевских лауреатов, чем вся Япония (семь человек). Наибольшая часть революционных открытий в медицине и фармацевтике обязана корпоративным R&D бюджетам фармацевтических гигантов. Сельское хозяйство мира меняла компания Monsanto, а не национальные сельхозакадемии.

К началу последней четверти ХХ века финансирование со стороны корпораций в развитых научных державах уверенно превысило государственные вложения. И в этот момент Советский Союз начал проигрывать научную гонку. А потом случился крах СССР, и ведущие государства мира перестали финансировать «военные» науки. Началась стагнация физики и других дисциплин, работавших на войну, и да, действительно, в 1990-е гг. многие исследования в самых развитых государствах попросту остановились. Но это был лишь короткий эпизод.

Двумя фундаментальными изменениями стало то, что можно назвать «бессистемное финансирование» и «инвестиционные деньги».

Первый феномен подарил нам мем «британские ученые». В Великобритании начал приобретать все большее значение грантовый канал государственного и частного финансирования, при котором исследователь мог заниматься, в общем, чем хотел. Да, это породило много курьезов из серии «британские ученые доказали очередную очевидную закономерность». Однако «доказали» – означает, привели ее в методически корректную форму (и заметим наперед – машиночитаемую, то есть пригодную для машинной обработки), об этом чуть позже. А во-вторых – «непредсказуемая наука» стала приносить феноменальные результаты. К слову – упомянутый выше метод редактирования генома был получен именно таким способом «максимально абстрактной науки», в которой изучались задачи, предельно далекие от повседневности.

За последние десятилетия война за гранты стала и счастьем, и бичом ученых. Писать заявки – обязанность научных лидеров, борющихся за бюджеты. Даже бюджеты университетов и научных центров прямо зависят от успешности «грантополучательства». А это искусство требует и мастерства презентаций (отсюда расцвет поп-науки), и «сенсационности» выводов (отсюда засилье статей о достижении «прорывных результатов»), и часто подтасовки результатов и данных. Но, несмотря на все минусы, новая институциональная форма резко активизировала процесс поиска в самом «научном» его смысле – «удовлетворения любопытства ученых».

Второй феномен – приход в науку инвестиционных денег. Речь идет о формировании «академического предпринимательства» и резком росте раннего и «посевного» инвестирования в наукоемкие стартапы. Еще 20 лет назад роли ученого и бизнесмена разводились предельно четко даже в лучших лабораториях, а фигуры типа Николы Теслы были, скорее, курьезными примерами. Однако в последнее время эта сфера все больше процветает, и ведущие университеты мира конкурируют между собой, обещая профессорам-предпринимателям наиболее комфортные условия для конвертации «знания» в «деньги». Казалось бы, при чем тут наука? Однако расцвет современного искусственного интеллекта, методов глубокого и машинного обучения вырос преимущественно из решения практических задач, а вовсе не в «оборонных лабораториях», как было еще несколько десятилетий назад. И это революционное направление меняет мир в несколько раз значительнее, чем, например, ядерная энергетика.

Итак, наука сменила модели финансирования – деньги стали идти значительно более сложными, распределенными способами и из значительно большего числа источников. А как этим «источникам» ориентироваться в ученой среде? Если маргинальное вчера направление сегодня захватывает научный олимп? В такой быстроменяющейся ситуации распределять деньги через «министерства наук» в виде академий или иных иерархических структур – безумие. Они тратят на поддержание своей картины мира и карты приоритетов больше, чем на саму науку. А значит, деньгам нужны другие маркеры и индикаторы.

При всем несовершенстве наукометрики она успешно решает задачу быстрого переопределения приоритетов и поиска наиболее прорывных результатов и талантливых авторов. Если раньше «светилам» нужны были десятки лет (кое-кто умирал, не дождавшись признания), то сейчас путь от первой фундаментальной статьи до массового применения составляет меньше десятилетия. Именно такие сроки продемонстрировало редактирование генома и искусственный интеллект на нейросетях. Все методы несовершенны, и над ними идет постоянная работа, но ментально игнорирование наукометрики в России сродни неприятию «богомерзкого пара» и прочим фобиям отсталых обществ по отношению к передовым практикам (опасности карго-культа тоже, впрочем, никто не отменял).

Наконец, меняются и сами научные методы, например, в биологии и медицине активно развивается так называемая трансляционная наука, она подразумевает набор организационных практик, благодаря которым новые методы и результаты стали доходить из фундаментальной науки в прикладную не за 20–30 лет, как раньше, а за 5–7. Благодаря этому происходит новая революция в здравоохранении, в которой кроме упомянутого редактирования генома широким фронтом наступают новые концепции, идеи и подходы, реализуемые на стыках биологии, искусственного интеллекта и других решений.

Можно приводить другие примеры и доказательства, но, честно говоря, в этом удивительно мало смысла. Достаточно двухчасового разговора с любым активным ученым с «фронтира», чтобы прочувствовать масштаб глобальной эйфории от нового прорыва науки и технологий по широчайшему научному фронту. Потому давайте обсуждать не мифические страхи, а реальные причины нашего отставания и способы его преодоления.

От теории к практике

Во-первых, как было сказано выше, фундаментальным становится изменение институциональных форм организации науки. Ее переход от вертикально-организованных «институтских» форм к «сетевым-распределенным» и «платформенным» структурам. Аналогичная трансформация происходит и в бизнесе, что наглядно демонстрируется безоговорочной победой современно-организованных корпораций (и экономик) над бойцами старых укладов.

Сетевая модель означает, что для решения любой масштабной фундаментальной задачи создается гибкая и часто временная сеть лабораторий, объединенных общим форматом данных и методами кооперации. Эти структуры могут быть в разных странах, институтах и университетах, но они решают общую задачу, производя данные и анализируя их. Кстати, именно такой механизм дает хоть какой-то рост публикаций ученых с российской аффилиацией – они входят в международные сетевые проекты и публикуются в соавторстве. «Соло»-исследований в мире (не только в России) становится все меньше.

Это требует совершенно иного механизма, в том числе и финансирования ученых. Понимания глобальной конъюнктуры и устройства науки во всем многообразии факторов. Чрезвычайно легких и смелых процедур распределения средств. Тотальной минимизации отчетности и легкости получения оборудования и реагентов. В общем, всего того, что в российской науке не наблюдается.

Ну и наконец, самая впечатляющая трансформация – появление в науке нового актора, машинного интеллекта. Если еще недавно компьютеры были лишь «умными машинами на подхвате», позволяя моделировать эксперименты или хранить и обрабатывать массивы данных, то сейчас картина меняется на наших глазах. Огромные массивы (зеттабайты данных) уже невозможно обрабатывать по старинке. Гигантское число изображений, данных исследований по силам переработать только машинному интеллекту. Ему уже удается самому находить определенные закономерности, причем по другим задачам нам известно, что делает он это иначе, чем люди. Только машинный интеллект способен быть в центре глобальных исследовательских сетей, агрегируя информацию и переваривая ее в некоторые новые закономерности, которые могут быть выстроены иначе, чем следовало из «человеческих» теорий. Пока такое направление институциональной реформы науки выглядит футуристично, но им уже активно занимаются.

В каком-то смысле противостояние «теории» и «лаборатории» времен Гоббса и Бойля, из которого выросла натурфилософия и современная наука, частично утрачивает актуальность. Во-первых, наука начинает оперировать подсчетами при установлении фактов (на чем настаивал Гоббс, создатель политической теории, основанной на подсчетах мнений граждан). Еще со времен появления квантовой механики вероятностность наблюдений стала фактом. А в социальных науках вообще невозможно свести наблюдаемые явления к «лаборатории» – живое поведение общества и экономики трансформируется и при попытках его изучать, и при появлении описательных теорий. Этот вызов классической модели науки уже в XX веке будоражил умы, вызывая некоторую эрозию мировоззрения «золотого века» позитивистской науки. Однако только сейчас для изучения и выявления новых закономерностей («законов природы», регулярная штамповка которых была условием трудового договора Роберта Гука с «работодателем» в Лондонском Королевском обществе) появляется новый инструмент – искусственный интеллект. «Вываривая» из «больших данных» уверенные закономерности, он позволит строить прогностически подтверждаемые модели без теорий, созданных людьми поверх фактов. Сейчас эта революция со скоростью «чудо в месяц» происходит в лабораториях computer science school США и Европы, и в ближайшее десятилетие связка AI + Big Data начнет поверять «корреляциями гармонию» по всему спектру научных данных. Рассуждать в этой ситуации о «смерти науки» – это как во второй половине XVIII века плакать о кризисе схоластики.

Но вернемся на землю, на нашу землю.

В прошлом году мы с коллегами из МГУ сделали исследование уровней наукометрических результатов российских авторов. По материалам почти 200 тыс. статей выявилось следующее. Если принять уровень результативности мирового ученого в конкретной научной области за 1, то российский ученый, уехавший работать в зарубежный центр, пишет в среднем на 0,9. Оставшийся в России – на 0,3. Уехавший, но вернувшийся обратно – на 0,6. А приглашенный в Россию иностранец – тоже на 0,3. Таким образом, эффект «неблагоприятной институциональной среды» и потери результативности очень нагляден.

И сейчас, увы, полемика вокруг «спасения российской науки» на 90% сводится к вопросу управления имуществом и зданиями. Достаточно сравнить пропорции по финансированию и количеству ученых разных научных направлений в России и за рубежом, чтобы понять, что на актуальные и переживающие взрывной рост науки у нас выделяются крохи (причем в этих пропорциях государство проявляет трогательное единодушие с корпусом академиков). Никаких следов «великого маневра» Китая, который вернул тысячи талантов и сформировал сотни лабораторий в актуальных науках, у нас нет и не предвидится даже в самых смелых планах. Университеты отбились от попытки сделать на их базе предпринимательские кампусы и снова сводят свои «инновационные» проекты к освоению средств очередной забавы первых лиц – еще недавно это была НТИ, сейчас – цифровая экономика.

Разруха, как известно, начинается в головах. В руинах находится даже не российская наука (мировая, поверьте, процветает), а в целом адекватная современности картина мира у российских лиц, принимающих решения. Печальное завершение периода существования «трофейной экономики», ставок на трубу и почивания на лаврах великих предков. Не говорите о кризисе науки, просто занимайтесь делом. Глобально конкурентоспособным.

Россия > Образование, наука. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 28 февраля 2018 > № 2513564 Евгений Кузнецов


Россия > Образование, наука > forbes.ru, 24 января 2018 > № 2469216 Евгений Кузнецов

Назад в Средние века. Нужны ли всем российским университетам кафедры теологии

Евгений Кузнецов

Singularity University Ambassador

Как уровень развития цивилизации связан с передачей университетов церкви, плясками ульяновских летчиков, качеством образования и продолжительностью жизни

У меня есть две новости об университетах. Первая: каждый год учебы в них дает дополнительный год жизни. Вторая: в российских университетах хотят повсеместно ввести кафедры теологии. Казалось бы, какая тут связь?

Средневековая Европа была образцово-показательным пост-апокалиптическим миром. Варварские племена осваивали наследие Римской империи в меру своего понимания. Превращая, например, римские амфитеатры в крепости и ставя замок феодала на арене, где состязались гладиаторы. Всеобщий упадок наглядно демонстрировал, что может произойти даже с самым успешным обществом, не создавшим необходимые для развития институты.

Показательно, что постепенное восстановление Европы началось с активного импорта этих институтов, прежде всего — формирующих здоровые и адекватные элиты и образованное сообщество. Первой, наиболее близкой к университетской модели школой, была Магнаврская высшая школа в Константинополе, которую специально создали для подготовки элиты Восточного Рима в середине IX века. В ней впервые сложилась система, напоминающая тривиум и квадривиум — две ступени из семи основных университетских дисциплин — грамматика, логика, риторика и арифметика, геометрия, астрономия и музыка. Показательно, что передача Константинопольского университета под управление Церкви совпадает по времени с деградацией и закатом Византийской империи. К концу своего существования восточные римляне забыли даже секрет «греческого огня» — оружия, которое веками обеспечивало безопасность Константинополя от вторжения с моря и было их основным «гарантом безопасности».

Университеты средних веков были чрезвычайно интересным общественным институтом. В них процветало самоуправление, образование шло на латыни, что позволяло профессорам и студентам свободно мигрировать между различными странами. Сообщество кочующих студентов (многие их них становились поэтами и музыкантами — вагантами) разносило по Европе не только «античные ценности» (в том числе в виде стихов Овидия, весьма вольного содержания), что стало фактической предтечей Возрождения, но и совершенно особый «вольный дух». Жизнь их состояла из драк, диспутов, пьянок и смертельных дуэлей в таком количестве, что пляски ульяновских летчиков в те времена могли соответствовать только скучному времяпрепровождению монашек.

Более того, подрывная и антиобщественная деятельность студентов стала ключевой для развития, например, медицины: как появилась бы современная медицина, если бы они не раскапывали кладбища и не препарировали трупы?

Основная миссия средневекового университета состояла в подготовке образованной элиты сообщества средневековых городов. А потому «высшими» факультетами были медицинский, юридический и богословский. Остальные науки считались «низшими», и служили общим фундаментом образования. Это было весьма прогрессивно для раннего периода развития европейской цивилизации, однако, стало очень мощным способом консервации развития в уже на пороге Нового времени. И тогда произошла достаточно существенная революция университетов, во многом предопределившая дальнейшую историю.

Первая трансформация университетов

В зарождающихся национальных государствах задавались вопросом: где учить элиту Нового времени? Заметим, что Петр I не импортировал из Европы университеты именно потому, что в тот момент они вовсе не были центрами развития и формирования элит, а скорее, были способами воспроизводства старого общества. В то время начинался расцвет разнообразных «специализированных школ», которые ставили во главу угла обучение непосредственной профессии (артиллерия, навигация, горное дело), а комплексное университетское образование уходило в тень. Однако, уже в течение последующего века ситуация драматически изменилась. Германия и Франция предложили сразу несколько крупных университетских проектов.

Главной новацией, несомненно, является университет Гумбольдта, идеи которого во многом основывались на размышлениях Канта (знаменитые «Споры факультетов»). Фактически, в университетах совершился переворот — «низшие факультеты» средних веков, в которых и была сосредоточена наука, как естественная, так и гуманитарная (в том числе философия), вышли на первый план в споре с «высшими», и миссией и ценностью университета стало производство нового знания, а не передача старого. Основным качеством, развиваемым в студенте, стал «свободный дух творчества».

Партнер и единомышленник Гумбольдта, Шлейермахер, писал: «Целью университета является не учеба сама по себе и ради самой себя, но познание, и здесь не только наполняется память и обогащается ум, но в юношах должна возбуждаться, если это только возможно, совсем новая жизнь, высший, истинно научный дух. А это уж никак не удастся по принуждению; такую попытку можно предпринять только в атмосфере полной свободы духа». Академическая свобода заиграла новыми красками — теперь это стала не только свобода профессора, но и свобода студента, в том числе, на право быть балбесом и разгильдяем. Впрочем, если из-за этого он терял студенческий статус, то это лишь доказывало правоту принципа.

Университеты Гумбольдта, ставшие ядром возрождения немецкой нации, не только стали мировым стандартом развития науки и образования, но и позволили Германии буквально за один век совершить оглушительный рывок от полуразрушенной европейской провинции к стране-лидеру, определяющему научное и технологическое развитие Европы почти два столетия. Новой модели государственного управления, основанной на «прогрессивной бюрократии» требовались уже не «юристы и богословы», а специалисты, понимающие сущность научного подхода к миру и способные принимать решения на основании широкого набора научных метафор и подходов.

В то же самое время Франция, начинавшая XIX век в статусе ведущей страны Европы, бывшей не только одной из самых влиятельных и развитых стран того времени, но и предложившей политическую повестку развития цивилизации, актуальную до настоящего времени, тоже предпринимает попытку реформирования системы университетов. Все началось с того, что революционный конвент создает плеяду сильных школ (Écoles), которые большей частью сохранились до настоящего времени. Основной их целью было выведение высшего образования за контур церковного и религиозного, которое доминировало на тот момент во Франции. Но затем Наполеон Бонапарт предпринимает еще более революционную попытку в истории образования — сформировать единый комплекс образования от начально до высшего, подчинив все образовательные учреждения Франции одному университету — Императорскому.

Фактически, была уничтожена не только идея университетской свободы, но и модель «локального кампуса» — пространственной целостности университета как среды взаимного просвещения и обмена знаниями. Впрочем, крупные Школы сумели быстро отстоять свою независимость, и в целом попытка реализовать наполеоновскую реформу, продолжавшаяся почти весь XIX век, так ни к чему и не привела. В конце века французское высшее образование уже полностью проигрывало германскому, и стремилось его догнать. Проигрыш Франции во франко-прусской войне был наиболее ярким симптомом накопленного отставания.

Российский путь

Россия попыталась совместить обе модели. С одной стороны, новые университеты создавались по гумбольдтовской модели. С другой, они становились центрами образовательных округов и были лишены значительной части академических свобод. Богословие не было выделено в факультет, но присутствовало в виде кафедры, обязательной для обучения студентов всех специальностей. Богословов русские университеты не выпускали, но закон божий заучивали все.

В целом, ряд реформ XIX века, в том числе масштабная ставка министра Уварова на продвижение и поддержку русских профессоров (получавших образование, как правило, в Германии), лично им отобранных и курируемых, дала впечатляющий всплеск русской науки. К концу века русские школы медицины, химии, физики, математики, биологии были весьма заметны и уважаемы в мире.

Весьма удачной была и модель формирования инженерного образования. В то время в мире господствовали две модели — американская (где «преподавали» от общего к частному — много науки, мало практики) и немецкая (много практики, мало науки). Однако при формировании Московского императорского Технического Училища эти принципы были сбалансированы, и в результате система ИМТУ получила три золотых медали на международных промышленных выставках — в Вене, Филадельфии и Париже. Итогом стало признание в США, и во многом именно модель ИМТУ стала примером для MIT и других ведущих американских технологических университетов.

Безусловным лидером образования в XX веке стали американские, а чуть позже и британские университеты (именно они и возглавляют сейчас топы мировых рейтингов). В основе их модели лежит чрезвычайно важное дополнение гумбольдтовского университета — практически в каждом из ведущих университетов есть своя бизнес-школа, и обучение менеджеров и предпринимателей является одной из центральных миссий университета. Американцы давно поняли, что каждая технологическая революция базируется на усложнении навыков управления, и потому они не отрывают управленческое образования от научного и технологического, в итоге добиваясь лидерства уже в третьей технологической революции подряд.

А вот богословское и теологическое образование вообще можно встретить только в наиболее старых университетах, основанных еще в XVIII веке. Открывшиеся же в конце во второй половины XIX, а к ним относятся, например, и MIT, и Stanford — либо не имеют эти кафедры вовсе, либо имеют сильно редуцированные соответствующие школы.

И несомненно, американские университеты — лидеры в части адаптации своего образования под текущие актуальные вектора развития науки и техники. К примеру, в MIT на уровне ведущих департаментов (наравне с физикой и экономикой) вы встретите «Computational and Systems Biology», «Brain and Cognitive Sciences», «Biological Engineering» — причем именно в таких комбинациях и междисциплинарных связках. Другой пример: всего пару лет назад начался бум Machine Learning, и в Carnegue Mellon University уже открыто специальное направление. Если же поинтересоваться, а где можно получить еще образование в этой наиболее востребованной специальности настоящего и будущего, то в списке будут практически все ведущие университеты США.

И о продолжительности жизни

Очень показательно, насколько эффективна эта «гибкость». Если абитуриенты, стремящиеся стать биологами или обычными инженерами, частенько остаются после обучения без работы, то те, кто ставит на computer science трудоустраиваются на все 100% и с весьма высокой оплатой.

За прошедшие два века, в ходе трех промышленных и технологических революций, средняя продолжительность жизни в мире выросла с примерно 30 до 70 лет (а в странах лидерах — и все 80). А в ходе наступившей «цифровой революции» мы очень надеемся, что будет достигнута и планка в 120 лет, что соответствует самым везучим долгожителям современности. В ходе всей прошедшей трансформации человечества теология в университетах смещалась с позиции центрального «высшего» факультета на уровень одного из департаментов, призванного изучать все многообразие культур и верований человечества и примирять их в мире глобального мультикультурального человечества. И вокруг таких университетов возникает новое, динамичное, технологичное, нацеленное на развитие человечество. Кампусы университетов становятся «островками будущего», в которых реализованы и развиваются те технологии и практики деятельности, которые будут определять успех через 10-15 лет. И выпускники выходят в мир подготовленными, знающими больше, чем окружающий мир, а не недоучками, которых надо «дотягивать на производстве».

Я не против теологии в университетах. Но я против того, что в нашем высшем образовании очень мало масштабных инициатив, которые бы вернули российские университеты в разряд ведущих мировых школ, как это было век-полтора назад.

Россия > Образование, наука > forbes.ru, 24 января 2018 > № 2469216 Евгений Кузнецов


США. Россия. Весь мир > Образование, наука > forbes.ru, 13 декабря 2017 > № 2423295 Евгений Кузнецов

Технологические тренды 2018 года: жить долго и не болеть

Евгений Кузнецов

Singularity University Ambassador

В 2018 году тотальное наступление на «природу человека» станет необратимым и глобальным

В 2017 году биохакинг как модный тренд вышел за рамки тусовок студентов-биологов и попал в лексикон образованных девушек всех столиц. Биохакерство стало модным: те, кто им еще не занимается, обсуждают его.

Фитнес-браслеты уже не являются чем-то необычным, многие их если не носят, то по крайней мере попробовали. Однако с 2018 года, похоже, их ношение становится массовой модой. Тому есть несколько причин.

Во-первых, появляются первые устройства, которые выходят за рамки «гаджетов для фитнеса» и информируют нас о жизненно важных вещах: здоровье сердца, уровне сахара, кислорода в крови и многом другом. И главное — эти данные уже имеют медицинский уровень качества, в частности, первое приложение для Apple Watch было зарегистрировано FDA, ключевым регулятором глобального медицинского рынка.

Окончательную революцию в этой сфере совершат носимые неинвазивные глюкометры, которые жизненно важны для диабетиков, и крайне полезны всем остальным, их появление сделает носимый health браслет обязательным практически для всего населения планеты. Скорее всего, это и произойдет в 2018 году (и кстати, это лишь увеличит количество big data, которая будет собираться и анализироваться в масштабах всего человечества).

Массовое применение браслетов станет решающим фактором для смены глобальной модели медицины. Сейчас средний российский пациент идет к врачу только в случае острой болезни. Даже в развитых странах, где лучше поставлена профилактика, обращаться к врачу в здоровом состоянии не всегда принято. Однако то, что мы сейчас считаем «здоровьем», пересматривается. Многие деструктивные изменения задолго предшествуют развитию болезни, и тем, кто обращает на это внимание, достается приз в виде лучшего здоровья. Выяснилось, что ипохондрики живут дольше тех, кто полагается на свое «железное здоровье».

Кроме «раннего обнаружения болезней» в следующем году ожидается взлет самой ожидаемой медицинской технологии столетия — редактирования генома. В 2017 году был совершен качественный прорыв: во-первых, ряд методов позволил почти полностью устранить ошибки при редактировании генов, а во-вторых, проведены эксперименты по коррекции генома взрослого человека. Первая генная терапия лечения острого лимфобластного лейкоза на основе генной коррекции одобрена в 2017 году. Со следующего года начнут постепенно выводиться на рынок методы лечения генной терапией значительно более распространенных «массовых» болезней, распространенных видов рака, диабет и ряд других. У миллионов людей в мире появится надежда не просто на поддержку приемлемого состояния при болезни, а на излечение.

Но генная коррекция — это не только лечение, но и, в более широком смысле, – улучшение человека. Во-первых, многие «опасные» гены, связанные с рисками заболевания, можно корректировать на эмбриональном уровне. Такие эксперименты стали довольно массовыми, причем не только в США и Европе, но и Китае. И весьма вероятно, что в следующем году эта технология начнет выходить из исследовательских лабораторий в медицинскую практику. Для начала — в случае родителей с сильными генетическими рисками. А затем — и для всех тех, кто захочет сделать детей умнее, сильнее и здоровее. Медицинские технологии в этом сильно опережают нашу готовность к миру «дизайнерских детей», но вероятнее всего, в 2018 году дискуссии на эту тему станут весьма активными.

В этом году впервые была представлена, пожалуй, наиболее близкая технология «улучшения» («аугментации») человека бионическими устройствами. Искусственный хрусталик, сделанный шведскими учеными, не только полностью устраняет все признаки близорукости и дальнозоркости, лечит катаракту, но и дает человеку возможности зума — то есть зрение становится значительно мощнее. Весьма вероятно, что технология станет доступна в продаже уже в следующем году, а похожие разработки есть и у других компаний.

И наконец, даже если правительства, корпорации и ученые будут стараться «жать на тормоза» в стремительно набирающем движении «трансформации человека», то, как и в цифровом мире, хакеры (биохакеры) предлагают альтернативу. Впервые в 2017 году биохакер Джошуа Зайнер экспериментально «пропатчил» собственный геном, что, оказывается, является «серой зоной» законодательства США. Более того, он и ряд его коллег выпустили на рынок «домашние лаборатории» для редактирования геномов. Что случится раньше — полный запрет на такого рода исследования или резкое их удешевление и распространение? Как в случае с компьютерными хакерами, правительства не смогли заполучить монополию на эту деятельность (хотя и стали авторами самых крупных «взломов» в истории).

В 2018 году тотальное наступление на «природу человека» станет необратимым и глобальным. Острейшая конкуренция Китая и США за право стать первой технологической державой новой технологической революции не позволит сдерживать технологии коррекции человека, несмотря на всю их ужасающую мощь. Впрочем, это чревато и вспышками эпидемий техногенной природы, и если в случае с лихорадкой Зико это осталось конспирологической версией, то с каждым годом риски таких ситуаций возрастают.

США. Россия. Весь мир > Образование, наука > forbes.ru, 13 декабря 2017 > № 2423295 Евгений Кузнецов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter