Всего новостей: 2578243, выбрано 7 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Романова Ольга в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияМедицинавсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика. Образование, наука. Армия, полиция > carnegie.ru, 17 августа 2018 > № 2705783 Ольга Романова

Работа с молодежью. Откуда выросло дело «Нового величия»

Ольга Романова

Эти новенькие смогли снова испугать Кремль в марте 2017-го. И снова началась «работа с молодежью». И «Новое величие» с «Сетью», и студентка Мария Мотузная из Барнаула – это всё дела-ровесники, дела новейшего времени. Все они плоды жизнедеятельности нескольких групп силовиков, которым нужно доказывать свою полезность и необходимость получения зарплаты и ранней пенсии

По каким законам системы возникло и развивается дело «Нового величия»? Этих законов несколько. К праву как таковому они, конечно, отношения не имеют. Это, если позволите, «законы Системы о сохранении Системы». К изучению этих законов в том или ином виде нам еще не раз придется вернуться, причем на том же примере «Нового величия», ведь дело никуда не исчезло. Более того, осмелюсь доложить, что стало только хуже. Не девушкам – нам всем.

Нет, конечно, хорошо и гуманно, что две девушки смогли принять душ и спать в своей постели, а вокруг них их родители, и они смогут пройти медицинское обследование и поправить здоровье. Хорошо, что общество сплотилось и вышло на улицы с розовыми пони. И власть пошла на уступки.

Но на какие уступки? Домашний арест – это даже не уступка. Это не закрытие дела, не снятие обвинений, не переквалификация, в конце концов. Власть сказала своим подданным вполне средневековым языком: «Ок, в этом случае давайте не четвертовать, а просто повесим, мы ж гуманисты».

Ура! В одном уголовном деле, которое вроде как всколыхнуло многих подданных, удалось добиться замены четвертования на повешение. Действительно важная, существенная победа – но не для XXI века, она бы и в шестнадцатом считалась так себе.

Но четвертование, конечно, совсем из ряда вон. Отсидятся на домашнем, поправят здоровье, со всеми простятся и уедут в Мордовию года на четыре. Юношам дадут больше. Ну а если выпадет условный срок, то кремлевские пропагандисты непременно скажут нам, каких добрых генералов каких ведомств следует поминать в ежедневных молитвах. Ибо генералы ж не крокодилы, у самих вон внучки подрастают.

А виноват, кстати, во всем Навальный.

День, когда все изменилось

И это, как ни парадоксально, отчасти действительно так. Вообще весь вал политически заряженных дел новейшего времени смело можно напрямую связать с антикоррупционными протестами 26 марта 2017 года. Этот день произвел на власть большое впечатление. И с этого момента силовики резко изменили стратегию. Давайте сначала посмотрим, какой она была до 26 марта 2017 года.

Стратегия подавления до марта 2017 года сформировалась, в свою очередь, под воздействием протестов 2011–2012 годов. Еще при президенте Дмитрии Медведеве в МВД было расформировано и в общем-то разгромлено подразделение, которое боролось с организованной преступностью. В 2008 году, только-только став президентом, Медведев принял решение о ликвидации службы по борьбе с организованной преступностью и создании на ее базе подразделений по борьбе с экстремизмом и государственной защите.

Многие действительно высококлассные специалисты, хорошо знавшие реальную преступность, тогда из МВД ушли. Именно Медведев на базе знаменитого РУБОП создал центр «Э» – так он стал называться с марта 2011 года. Именно центр «Э» и его знаменитые сотрудники (например, Алексей Окопный, он же Леша Улыбка) начали играть значительную роль в запугивании оппозиционно настроенных граждан и заниматься вербовкой своих агентов в этой среде. Дело 6 мая 2012 года («болотное дело») очень серьезно сказалось на протестных настроениях в России, и к 2017 году с протестными акциями вроде бы было покончено.

До сих пор мы еще ни слова не сказали о роли ФСБ в этих событиях. Да ее особо и не было, все звезды словил центр «Э». Но после событий 2011–2012 годов было сильно укреплено Управление по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом ФСБ РФ (УЗКСиБТ). УЗКСиБТ отчасти стало наследником знаменитого Пятого управления КГБ, которое занималось идеологической контрразведкой. Поэтому совершенно неудивительно, что именно это управление курирует уголовное дело «Седьмой студии» и Кирилла Серебренникова. Меня и «Русь сидящую», кстати, ведет та же бригада. То есть формально СК, конечно, но не знать своих кураторов в УЗКСиБТ по нынешнем временам неприлично.

До последнего времени укрепленным и усиленным службам заняться было, по большому счету, нечем. Ну какие у нас экстремисты? Какие такие реальные игиловцы (члены запрещенной в России организации)? Самой знаменитой осужденной, связанной каким-то замысловатым образом с парнем из ИГИЛ, стала юная студентка Варя Караулова, получившая 4,5 года колонии практически за то, что влюбилась и попыталась бежать за любимым в Сирию, чего ей сделать не удалось.

Никому не известно, какие такие серьезные экстремистские преступления предотвращают в УЗКСиБТ, а также в центре «Э», которые все чаще действуют рука об руку. Зато таких «террористок», как Варя Караулова, стало появляться все больше. Это не говоря уже об «экстремистах», получающих сроки за комментарий, картинку или лайк.

Это удобная работа, кабинетная, непыльная. Не надо сидеть в засаде, не надо допрашивать бомжей, не надо ехать в морг. Для начала (и для конца) дела следователю нужен лишь условный понятой и его собственный рабочий компьютер. Он заходит на страничку в соцсети, делает скриншоты и оформляет акт осмотра, и именно в этот момент в 99 процентах случаев и будет установлена чья-то вина. Всё. Ничего больше не нужно, чтобы гражданин получил пару лет.

Сколько можно продержаться на такой прекрасной работе? Долго. Но есть риск до пенсии в таком режиме и не доработать. Переловишь, не дай бог, всех экстремистов – вот как РУБОП поймал всю организованную преступность, и что? Расформируют – и куда? В Сирию к Пригожину?

То есть перед службами явственно замаячила цель: оправдать свое существование на фоне отсутствия реальных угроз. А тут как раз Навальный с мартом 2017 года.

После марта 17-го

Нет, я не хочу сказать, что Навальный работает на ФСБ, на центр «Э», на Кремль или на Ротшильдов. Просто он такой человек.

Пока Навальный боролся с кровавым режимом, кровавые опричники кровавого режима придумали себе очень удобное ноу-хау. Ты просто смотришь, кто к нему ходит. К нему и еще к нескольким людям (людям-институтам, с позволения сказать – как раньше ходили в МШПИ или в «Голос»), переписываешь их и пасешь. Рано или поздно они сделают что-то, за что их можно будет посадить. Главное, фиксировать все – пригодится, чтобы сразу было видно, что перед судом предстал не рядовой Вася Батарейкин, а матерый враг конституционного строя.

Это совершенно ничего не значащая в теории фраза в стране, где ежесекундно и повсеместно, особенно в суде, попирается Конституция, на следствии и в том же суде имеет беспроигрышный успех.

Но это сейчас. Еще полтора года назад такого успеха могло и не быть. Лидеры протеста кто сел, кто уехал, Борис Немцов убит. А Навальный, казалось бы, полностью дискредитирован слаженной работой пропагандистов.

И вдруг внезапно в марте 2017 года оказалось, что нет. Оказалось, что выросло целое поколение, которое и не помнит других лидеров протеста. И не помнит ничего про 2012 год. Меня в свое время поразил разговор с Ольгой Лозиной, задержанной 26 марта и ставшей невольным символом того протеста, – она сказала, что ничего не знает про дело 6 мая 2012 года. Это новенькие.

Это они, новенькие, смогли снова испугать Кремль в марте 2017-го. И снова началась «работа с молодежью». Новый этап.

Бьют сейчас прежде всего по молодым. За репосты, за картинки, за игры в казаки-разбойники. Это могло называться «штандер-стоп», как в детстве, а стало называться организацией «Сеть» или «Новое величие», тоже красиво, не хуже штандера. Молодых никто не держит: валите, граница открыта, уезжайте, нечего тут воду мутить, уезжайте прямо с митинга, а лучше до, или сядете, как эти или вон те.

Не уловили? Значит, применим недозволенные методы.

И они начали их применять. Ведь что случилось в деле «Нового величия»? Провокация, которую никто не отрицает, включая следствие. Агент центра «Э» по имени Руслан Д. (фамилия не названа) познакомился с молодыми ребятами, восемь юношей и две девушки, сам создал организацию, сам написал устав по борьбе с кровавым режимом и сам их сдал. Никто не отрицает этой фабулы.

Давайте теперь откроем какие-нибудь полезные законы, что они нам говорят по этому поводу. Вот есть замечательный закон: «При проведении оперативно-розыскных действий запрещено подстрекать, склонять или побуждать к совершению противоправных действий». Такое правило содержится в статье 4 Федерального закона №211-ФЗ. А вот Верховный суд выступает против провокаций спецслужб.

А что мы имеем в реальности? В реальности мы имеем даже соревнование нескольких ведомств и управлений: московское УФСБ отказалось возбуждать дело по «Новому величию», потому что пить чай в «Макдоналдсе» пока не запрещено – чем и занимались участники «Нового величия». Тогда ЦПЭ договорились с федералами (с ФСБ напрямую) и возбудили дело в обход. Вот где-то в разломе между УФСБ по Москве и области и «большим» ФСБ и надо искать тех самых знаменитых генералов, которым, конечно, очень жаль маленьких девочек, они им и порадели. Ждем теперь, когда другие генералы нанесут ответный удар.

Здесь, в обмене ударами, нет зазора для гражданского общества. Поэтому и решение в общем такое же, как по Серебренникову: пусть сидит дома, а дело идет. Потому что и Серебренников, и «Новое величие» с «Сетью», и студентка Мария Мотузная из Барнаула – это все дела-ровесники, дела новейшего времени. Все они плоды жизнедеятельности нескольких групп силовиков, которым нужно доказывать свою полезность и необходимость получения зарплаты и ранней пенсии. Что служба у них и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна, что обидно, особенно когда и на второй взгляд тоже не видна.

Они уже научились безнаказанно провоцировать людей и самостоятельно создавать им видимость состава преступления. Это очень важное для всех нас открытие 2018 года. Куда они пойдут дальше? Да уж куда-нибудь пойдут.

Вот поэтому так важно не забыть, не успокоиться и довести до конца историю с «Новым величием». А не радоваться замене четвертования на повешение. Нужно добиться наказания провокации агента. Если этого не добиться – они пойдут дальше. И реально начнут сажать за то, что рассмеялся, когда услышал анекдот.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Образование, наука. Армия, полиция > carnegie.ru, 17 августа 2018 > № 2705783 Ольга Романова


Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 16 августа 2018 > № 2705780 Ольга Романова

Перспектива Сенцова. Чего можно добиться протестом в российских тюрьмах

Ольга Романова

Политические осужденные принимают участие в протестных акциях в местах лишения свободы, но политика не стала и не могла стать драйвером тюремного протеста. Речь идет о выживании и сохранении человеческого достоинства. Если считать это политикой, то да, хотя политические взгляды протестующих осужденных формируются скорее в результате тюремной борьбы, а не наоборот

«Мятеж не может кончиться удачей – в противном случае его зовут иначе». Это Самуил Маршак, вольный перевод поэта Джона Харингтона, придворного при Елизавете I. С протестами в местах лишения свободы та же история.

Возьмем одну из самых известных таких историй – события в колонии в Копейске в 2012 году. Заключенные объявили голодовку и вывесили плакаты с просьбами о помощи. Пытки, издевательства, вымогательство и поборы в колонии подтвердились. Пока шло расследование, события назывались словами «волнения», «конфликт», «протест». Завели дело на начальника ИК. А потом и на семнадцать заключенных, их судили за участие в массовых беспорядках и применение насилия к представителям власти. И вот тогда «конфликт» превратился в «бунт».

Заключенные, пытавшиеся привлечь внимание к ситуации в колонии, были осуждены. Начальник колонии получил три года условно и тут же был амнистирован.

Для анализа протестных настроений в местах лишения свободы интересны причины «конфликта», которые перечисляют участники событий. По версии ФСИН, СК и прокуратуры, виноваты заключенные, которые требовали: мобильную связь и интернет, наркотики, алкоголь, свободный доступ в колонию… э-э-э… гражданок с низкой социальной ответственностью.

По версии заключенных и их родственников, виноваты сотрудники колонии и крышующая их прокуратура по надзору за соблюдением законности в местах лишения свободы. В колонии практиковали избиения, пытки, незаконное водворение в ШИЗО, вымогали деньги за все, «чтобы не трогали», заставляли родственников продавать квартиры и машины. Жалобы не помогали.

И кому верить? Или истина лежит где-то посередине?

Бунт и политика

Нет, истина вообще не любит жить посередине. Давайте разберемся сначала, насколько часто в российских местах лишения свободы происходят протесты. ФСИН ежегодно докладывает примерно о полутора десятках случаев. Но на отчетность ФСИН в принципе не стоит ориентироваться, поскольку проверить ее невозможно ни внешним аудиторам, ни самому высокому тюремному начальству: в ведомстве, где всё скрывают ото всех, реальной картины не знает никто.

Если руководство исправительного учреждения решило не сообщать о бунте (например, потому, что сторговалось о взаимовыгодных уступках с криминальными авторитетами), то оно и не сообщит. Оно ему лишний раз и не надо – это ж комиссии, проверки, публикации. Если есть возможность скрыть – происшествие будет скрыто.

Теперь о том, какие бывают протесты, почему их можно скрыть и какие протесты скрыть нельзя. И приводят ли протесты к реальным изменениям.

Да, приводят. Но изменения бывают разными. Бывают к лучшему, бывают к худшему. Все зависит от целей протеста и способов достижения этих целей.

Политические протесты. Сразу оговорюсь, что политические протесты в современных российских условиях большая редкость. Их нет. Случай с Олегом Сенцовым уникальный. Его протест часто сравнивают с голодовкой диссидента Анатолия Марченко в Чистопольской тюрьме в 1986 году с требованием освободить всех политических заключенных СССР, и эта голодовка в итоге стоила ему жизни.

Политические осужденные принимают участие в протестных акциях в местах лишения свободы, достаточно вспомнить Ивана Непомнящих, осужденного по делу 6 мая – именно с него началась история, ныне всем хорошо известная. Он отбывал наказание в ярославской ИК-1, где вместе с другими осужденными – Русланом Вахаповым и Евгением Макаровым – пытался добиться прекращения пыток, избиения и издевательств в колонии.

Но политика не стала и не могла стать драйвером тюремного протеста. Речь шла о выживании и сохранении человеческого достоинства. Если считать это политикой, то да, хотя политические взгляды осужденного Евгения Макарова никому не известны, а я бы рискнула предположить, что их нет. Политические взгляды Руслана Вахапова, который ныне возглавляет ярославское отделение «Руси сидящей», мне хорошо известны, но они, скорее всего, сформировались именно в результате тюремной борьбы, а не наоборот: политические взгляды привели к борьбе, нет.

Политический протест в тюрьме может быть и стихийным, скорее всего одиночным, и вряд ли он войдет в отчетность. Так, осужденный по делу ЮКОСа Владимир Переверзин описывает свой протест в колонии Владимирской области: доведенный до отчаяния, он решает «вскрыться» на утренней поверке – то есть публично нанести себе увечье, распоров лезвием брюшную полость.

Вот как он это описывает в своей книге «Заложник»: «…Лезвие входит в живот, словно в масло. Первый удар был самым трудным – недостаточно глубоким, но самым важным. После него тебя накрывает волна адреналина, и ты, не чувствуя боли, входишь в раж. Я планировал вскрыть брюшную полость и вывалить свои кишки со словами: "Что, крови моей хотели? Нате, жрите, сволочи!" Далее я вижу все будто со стороны – откуда-то сбоку и сверху. Изумленные лица дневальных, с застывшими в криках ртами. Дневальные со всех ног несутся ко мне, окружают, набрасываются на меня. Силы явно неравны. Да и нет у меня сил и, наверное, желания сопротивляться, и я лишь слабым голосом хриплю: "Свободу политзаключенным!"»

В принципе Переверзину его протест помог: его перевели в другую зону (чего он и добивался), где к нему относились иначе. Однако ни он сам, ни сотрудники зоны не восприняли его действия как политические – они таковыми и не были. И конечно, этот случай не попал в сводку «протестных действий» в местах лишения свободы. Рядовой случай, рядовой протест. А лозунг «Свободу политзаключенным» – так, случайно вырвалось.

Сначала размежеваться

Обычные протесты среди осужденных бывают двух видов. Это именно то, о чем говорили и сотрудники, и заключенные копейской колонии.

Наиболее массовый и часто встречающийся протест – это действия, которые организованы и поддержаны криминальной верхушкой. Причем криминальные авторитеты могут руководить таким протестом как непосредственно из колонии, так и уровнем выше – вор в законе может прислать в колонию прогон «Вскрывайте вены». И не сомневайтесь – заключенные их вскроют. Это примерно то, на что кивали сотрудники копейской колонии.

Но нередки и протесты общебытового плана. Когда восстают обычные осужденные, не склонные поддерживать «воровской ход». Потому что невозможно терпеть: отсутствие медицинской помощи, поборы, избиения в ШИЗО и так далее. Это как раз то, о чем говорили заключенные копейской колонии.

У этих протестов абсолютно разные задачи. Хотя по сути глобальная цель одна: облегчение положения осужденных. Однако разница существенная.

«Блатные», «блаткомитет» (осужденные, придерживающиеся криминального образа жизни, мыслей и понятий) стремятся не только и не столько к облегчению общего положения осужденных в зоне, сколько к получению каких-то выгод для себя лично, как то: свободное пользование мобильной связью, возможность потребления алкоголя и наркотиков и прочее.

Во втором случае заключенные граждане выступают исключительно за свои собственные права: чтобы их не избивали, чтобы им платили зарплату за работу, чтобы они работали в допустимых законодательством условиях, за восьмичасовой рабочий день, а не по двенадцать часов и без выходных, как это часто принято. Чтобы не вымогали деньги за свидания. Чтобы переданные в передачах и посылках консервы не вскрывались. Чтобы не ломали переданные сигареты. Чтобы к умирающему заключенному пришел доктор.

Согласно Уголовно-исполнительному кодексу, у осужденных нет права на забастовку. Поэтому у них нет другого способа, кроме протеста – или бунта, если хотите.

Критик такого подхода скажет, что у заключенных есть опция – например, написать жалобы надзирающему прокурору. Но так может сказать только критик, проживающий на Луне или в Люксембурге, что с точки зрения российских мест не столь отдаленных одно и то же. Надзирающий прокурор обычно близкий товарищ начальника колонии, еще чаще – партнер по теневому бизнесу, получающий свою долю и от торговли УДО, и (что чаще и безопаснее) от двойных-тройных бюджетных закупок колониального начальства, и от нелегально трудоустроенных заключенных, от теневых производств на зоне. Он не увидит никаких нарушений. Ему фактически за это платят. Но надзирающий прокурор обязан приехать в случае ЧП – например, когда официально объявляется голодовка. Он обязан ее зафиксировать и разобраться в причинах.

С этого момента начинается торговля. Или, если хотите, переговоры. И дальше все зависит от умения, выдержки и склонности переговорщиков к компромиссам.

Эти два протеста – «блатной» и «протест мужиков» – часто смыкаются. Но заключенные из первой и второй категории союзники только до определенной точки кипения. Первая категория чаще всего может протест слить, как только договорится об условиях для себя с руководством колонии.

Например, возьмем колонию в Талицах, Ивановская область, где чудовищные условия содержания. В ходе протестов (невыход на работу, вскрытие вен, голодовка) криминальным авторитетам удается договориться с начальниками зоны о приемлемых для себя условиях. Протест – это аргумент в этих переговорах. Но это не повод для заключения сделки. Чтобы заключить сделку, надо что-то дать взамен более существенное. И администрация в обмен на то, что будет закрывать глаза на алкоголь, наркотики, мобильные телефоны требует что-то еще.

И тут криминальные авторитеты предлагают свою цену на важные услуги. Обычно ассортимент такой: простые осужденные не будут писать жалобы на условия содержания в ИК, даже если у них есть серьезные претензии. Понятно, что выполнение этого обещания достигается физическим насилием и угрозами по отношению к осужденным, которые ослушаются и будут все-таки писать жалобы. И тут интересы первой и второй группы кардинально расходятся.

Блатные, как правило, гарантируют администрации, что они – блаткомитет, «черный ход» – будут контролировать каналы доступа в колонию наркотиков. Администрация ведь что говорит? «Мы вскрываем все консервы, потому что вы в консервных банках посылаете наркотики. Не посылайте наркотики – не будем вскрывать. Дайте гарантии». Блатные отвечают: мы не будем использовать консервы, а будем заносить наркотики через опера Васю Батарейкина и будем ему платить, вы его не трогайте. А через консервы заносить не будем, вы их больше не вскрывайте. А кто из наших будет заносить через консервы, того мы будем убивать.

Как и тех, кто больно умный, очки надел и жалобу пишет.

Это наиболее часто встречающийся случай. Руководство колонии все быстро понимает и договаривается с криминалитетом. Понятно, что такой бунт (включающий массовое вскрытие вен несколькими десятками заключенных) не попадает ни в какую статистику и бунтом не именуется. Высокие договаривающиеся стороны пришли к соглашению.

Если соглашение не достигнуто и все стороны идут до конца, то приезжает прокуратура по надзору (свои люди, как мы помним) либо комиссия из центра (что хуже, потому что у нее свои отчеты и свои интересы, которые могут совпадать, а могут и не совпадать с текущим моментом и интересами разных групп элит – региональной и центральной, например).

Если интересы совпадают, то происходит вот что.

Формально задача проверяющих – разобраться; фактически – скрыть нарушения. Очень часто прокуратура по надзору подсказывает, какие приказы надо изменить, что надо переделать, какие видеозаписи потерять, чтобы все скрыть. В таких случаях единственное, что может помочь, – это огласка и максимальная публичность. Хотя когда интерес публики пропадает, силовики свое возвращают. Яркий пример – ситуация в Копейске, когда начальника сначала уволили, требования восставших посчитали правомерными, даже уголовное дело в отношении начальника возбудили, а потом восставших же и осудили.

Что делать

Здесь единственный совет – прекратить истерику и грамотно идти до конца, возможно, год или два, как это было в ярославском деле. Ведь оно почему так прогремело? Потому что это первый в России правовой кейс, проведенный идеально. С холодной головой, с выдержкой, с тщательно подобранными фактами. То есть нужно заручиться поддержкой грамотных правозащитников снаружи и не отступать самим.

А как вообще разрешать конфликты в тюрьме?

Ну тут все просто – по закону.

Надо, чтобы надзорные органы разбирались в причинах и реально надзирали – для чего, боюсь, потребуется реформа прокуратуры, а уж на это воля божья (зачеркнуто) – политическая. Колонии находятся в регионах, региональные элиты сплоченные и взаимозависимые, прокурору по надзору и сотрудников ФСИН никто просто так не сдаст – они родственники и собутыльники. Поэтому если уж без реформы, то единственное решение – общественный контроль. Не такой, как у нас сейчас (его нет), а такой, как во Франции, в Германии в тюрьмах: к контролю допускаются любые организации (НКО), аккредитованные при тюрьмах, их тысячи. Сложно ведь что-то скрывать, когда слишком много свидетелей.

Ну и главное: служба должна стать гражданской – сейчас нельзя получить доказательства нарушений, ты не можешь попасть внутрь, поскольку это военизированная и секретная штука, хотя объяснить, что сверхсекретного в исправлении заключенных, не сможет никто. И с этим согласилась уже даже Валентина Матвиенко, сказавшая недавно исключительно верные про это слова, ну очевидно же – все правильно сказала.

А бунты – ну что бунты? Бунтуют во многих странах, во многих тюрьмах. Где плохо, там и бунтуют. Но что-то мы ничего не слышали о бунтах в тюрьмах Норвегии или Дании.

Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 16 августа 2018 > № 2705780 Ольга Романова


Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 23 июля 2018 > № 2683622 Ольга Романова

Избитая тема. Как прекратить пытки в российских тюрьмах

Ольга Романова

Многие страны проходили через это, и рецепты давно известны. Прежде всего – открытость. Зачем засекречивать деятельность пенитенциарного ведомства? Что там происходит, чего нельзя показать обществу? Как раз если нельзя показать – значит, что-то происходит

«Романова, сколько можно? Вчера про пытки, позавчера про пытки, сегодня про пытки, завтра про пытки», – сказал мне один редактор много уж лет назад. Он был прав, это надо было усвоить: читателю тема давно неинтересна, все давно известно, не новость. Да, в полиции выбивают показания, связывают «ласточкой», насилуют швабрами и бутылками, грозят изнасиловать и насилуют жен и подруг, выбивая показания. В зоне пытают, бьют, унижают. Да, в тюрьмах невыносимые условия. Ну так тюрьма не санаторий. Когда совершали преступления, все были здоровые, а как попадутся – так сразу все больные. Ну а как с ними еще?

Это было позавчера, вчера, сегодня и будет завтра. Это избитая, извините, тема.

Потом этот редактор присел за вымогательство. Писал из зоны заметки про безобразия, поборы, избиения, взятки, насилие. Ничего нового не сообщил, никого не заинтересовал.

Не только Ярославль

О масштабных нарушениях прав человека, пытках, унижениях, издевательствах в зонах и СИЗО сообщают все время.

Например, не прекращаются пытки в зонах Омска, о них пишут, люди дают показания, туда ездят адвокаты, направляют заявления в прокуратуру и СК, выходят статьи, но ничего не происходит, ничего.

Основатель Мособлбанка Анджей Мальчевский, который отбывал наказание в колонии в Рязанской области, умер от инфекционного менингита, вызванного перенаселенностью барака, где жил экс-банкир.

В барак, где должно содержаться 200 человек, запихнули 350. Я сто раз была в этой зоне. Там сидели по «болотному делу». Эта зона сейчас полупустая. Как можно было перенаселить барак? Из садизма. Больше никак.

Пытки на следствии в Питере и в Пензе, десятки статей об этом, дело свежее, 2018 года, пытают всех, включая свидетелей.

Пытки в колониях Свердловской области, о которых знают все, кто хоть немного знаком с темой прав человека в российской пенитенциарной системе, – уж сколько было видео, сколько было свидетельств – все по барабану. Все продолжается. Я просто дам ссылку на поисковый запрос «пытки зона Свердловская область», половина видео там уже удалена, но при самой легкой настойчивости найдете все, что заинтересует. Можно просто набрать в ютьюбе словосочетание «пытки в зонах», там много всего, только уберите от экранов детей и беременных женщин.

В СИЗО Саратова заключенному в глаза насыпали хлорку за отказ сотрудничать с опером; известному борцу против всего плохого Сергею Мохнаткину в процессе перевоспитания на зоне сломали позвоночник.

О пытках в той же колонии ИК-1 в Ярославле (это в черте областного центра Ярославля) сообщалось еще в апреле 2017 года. Тогда о пытках и избиениях заявил Иван Непомнящих, фигурант дела 6 мая, который отбывал срок именно в этой колонии. Четверо осужденных (Непомнящих, Вахапов, Макаров, Курбонов) сообщали об унижениях и избиениях в прокуратуру и СК, адвокаты связывались с уполномоченным по правам человека Татьяной Москальковой.

Проверка осмотрела в том числе «оптический диск», который и был опубликован на днях в «Новой газете», но нарушений не нашла. В возбуждении уголовного дела было отказано. А заключенный Курбонов еще и получил дополнительный срок лишения свободы по статье «ложный донос». Более того: проверку проводил тот же следователь, который принимал участие в «болотном деле». Сам расследуешь, сам сажаешь, потом сам проверяешь – удобно.

Гуманизация на марше

Проверки не находят нарушений. А если скандал все же становится громким, то дело все-таки возбуждают, но реальное расследование проводится по двум направлениям: кто слил и кем пожертвуем. Получив пару-тройку посаженных по делу о превышении служебных полномочий, временно озабоченная публика потирает руки, заявляет о «победе общества» и умиротворенно затихает. Ну нельзя же все время про одно и то же.

Вот свежий доклад о соблюдении прав человека в российских местах лишения свободы, подготовленный омбудсменом Татьяной Москальковой и – что поразительно – поддержанный несколькими уважаемыми правозащитными организациями: здесь доклад, а здесь согласие с ним. Все хорошо, а будет еще лучше. За два месяца до обнародования видео о пытках в ярославской зоне Татьяна Москалькова даже сравнила российские тюрьмы с курортом.

А вот альтернативный доклад, направленный в ООН другими организациями, в том числе «Общественным вердиктом» и «Русью сидящей», – там ситуация описывается несколько иначе, мягко говоря.

Правозащитникам, которые пытки видят и фиксируют, вход в места лишения свободы запрещен. Для запрета используется закон 2008 года об Общественных наблюдательных комиссиях (ОНК). Со времени его принятия пространство для работы благотворительных и некоммерческих, а тем более правозащитных организациях в местах лишения свободы резко сократилось. Сначала запретили общественное наблюдение за соблюдением прав человека всем, кроме членов ОНК, а потом выхолостили сами наблюдательные комиссии, оставив в них ветеранов прокуратуры и прочих отставных силовиков или людей, зависимых от ФСИН.

Вот, например, члены ярославской Общественной наблюдательной комиссии – они знали о пытках в колонии, причем не первый год. Заключенные жаловались и показывали раны. Но члены ОНК, как это теперь водится, «не хотели поднимать шум и не хотели обострять».

Простые рецепты

Так что же делать? Рецепты известны, не бином Ньютона.

Прежде всего – открытость. Зачем засекречивать деятельность пенитенциарного ведомства? Что там происходит, чего нельзя показать обществу? Как раз если нельзя показать – значит, что-то происходит. Например, масштабно воруют. Нарушают права человека. Нет? Покажите. Всем, кто хочет в этом убедиться, а не ветеранам прокуратуры и двум подневольным стажерам региональной телепередачи «Вестник успехов».

Многие страны проходили и прошли через это. Сейчас, например, через реформу пенитенциарной системы проходит Украина, и за этим очень интересно и полезно наблюдать. Причем украинский Минюст много делает для того, чтобы система исполнения наказаний стала открытой для общества. Критиковать можно и признано полезным, искать и принимать финансирование и гуманитарную помощь из зарубежных источников – можно и полезно. Сокращать тюремное население (вдвое за три года), заменять лишение свободы штрафами, работами, пробацией – можно и нужно.

Добилась ли Украина соблюдения прав человека в местах лишения свободы? Нет, не добилась. Но там случилась другая важная вещь: нарушения прав человека теперь связаны с бедностью, а не с осознанным и покрываемым начальством садизмом. СИЗО переполнены? Да. Они старые, там грибок, туберкулез, плохое освещение? Да. В ожидании суда и приговора слишком много времени подозреваемым приходится проводить в СИЗО? Да.

И пенитенциарное ведомство занимается именно этим: строит центры пробации, расселяет тюрьмы, ищет деньги на реновацию, ремонт и строительство современных тюрем, пускает в тюремные больницы Красный Крест, «Врачей без границ» и любые другие организации, способные помочь. Но чтобы заключенных физически пытали, одни люди других – этого нет. Раньше – было, теперь нет. Невозможно стало – вокруг столько глаз, столько разных представителей разной общественности, что боже упаси.

На мой взгляд, ошибок там сделано предостаточно. Но в открытой системе ошибки тоже видят и говорят об этом. Например, отменили обязательность труда, зато ввели отчисления за коммунальные услуги колонии, так что работать стало невыгодно, никто и не работает. Сейчас собираются стимулировать труд с помощью повышенного коэффициента зачета трудодней в срок: чем больше работаешь, тем раньше освобождаешься.

Да много там всего, на что полезно смотреть и вблизи, и изнутри. Ну так посмотрите же. Или на Германию посмотрите, как они реформировались после объединения: от тюрем Штази и восточногерманских зон до скучной, но эффективной европейской модели. На Эстонию, там тоже познавательно и не без крупных ошибок, оно полезно – в качестве примера эстонцы взяли американскую тюремную модель, а не скандинавскую, которая им подошла бы больше, но выруливают, ошибки осознают, работают.

Во многих странах думают о концепции преступления и наказания, даже в Китае (о чем отдельный долгий разговор, там сделали ставку на научно-технический прогресс – с правами человека в КНР в общем и целом нехорошо, но тюремную систему реформируют, и там много любопытного). В Португалии сделали упор на очистку тюрем от наркоманов и на повышение толерантности общества к этой проблеме: там теперь заместительная терапия на свободе – это то, чем общество оплачивает свою безопасность, чтобы наркоман (существо несчастное и не cool, как сообщалось в очень дорогой и талантливой сопутствующей рекламной кампании) не шел на кражи и грабежи ради дозы, а получал ее официально у доктора и не садился за это в тюрьму.

Ведь сажать – это и дорого, и опасно для общества. Посаженного наркомана там надо содержать, перевоспитывать, лечить, потом ресоциализировать, а он снова что-нибудь украдет для дозы и опять сядет. Проще его не сажать, а давать дозу добровольно, параллельно пытаясь вернуть его в наш мир.

Люди думают над проблемой преступления и наказания, пытаются бороться с преступностью гуманизацией, пробацией, ресоциализацией, изменением уголовного права, реформированием пенитенциарного законодательства и так далее.

Но в России все по-прежнему. Держать и не пущать. И по почкам. И шваброй. Понимаете, нельзя изменить ситуацию законодательным запретом применять швабру для введения в задний проход заключенного с целью его унижения. Ок, будут применять для того же веник. Это нельзя починить. Это надо разровнять бульдозером.

Современная нам российская система исполнения наказаний должна быть полностью уничтожена – хуже от этого никому не будет. И на ровном месте построить скучную, гражданскую, строгую, но полезную для общества пенитенциарную систему. За образец лучше взять Германию (лучшие тюрьмы в Скандинавии, но их не потянем, это дорого), там скучно и надежно.

Да любой можно взять образец или самим придумать, концепций написано навалом (самая свежая писалась в прошлом году в Центре стратегических разработок) – все будет лучше, чем сейчас. Но оставлять так, как есть, нельзя. Это смертельно опасно. И это самый большой позор страны.

И вот еще важная вещь – кадры. Помните, в начале 90-х стали открываться первые «Макдоналдсы»? Они давали очень точные объявления о приеме на работу – «без опыта работы в советской торговле». Здесь нужно то же самое. Прекратить семейные династии тюремщиков, полностью отказаться от богатого дурного опыта, перевести ведомство в разряд гражданских, оставив только охрану, вернуть в места лишения свободы медицину и образование – ну просто стыд и позор доказывать кому-то, что это абсолютно необходимо.

Россия > Армия, полиция > carnegie.ru, 23 июля 2018 > № 2683622 Ольга Романова


Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 мая 2018 > № 2591064 Ольга Романова

Что произошло в суде с делом Малобродского

Ольга Романова

Все понимают, что происходит это не оттого, что что-то поменялось в деле и обнаружились новые обстоятельства. Не оттого, что аргументы защиты произвели колоссальное впечатление на прокуратуру или на суд. Или наоборот. Понятно, что произошло столкновение групп интересов. Сначала победила одна группа, потом вторая ее переиграла.

Много, конечно, есть нелепого в российских законах, и нет у парламента склонности с годами их улучшать, однако по-прежнему «открою Кодекс на любой странице – и не могу, читаю до конца». Много там хорошего и правильного.

Вот, например, Уголовно-процессуальный кодекс РФ, открываем и читаем про меры пресечения. Их там семь, включая домашний арест, залог и подписку о невыезде. Но следствие ходатайствует, прокуратура поддерживает, а суд решает отправить человека, чья вина еще не доказана, дело не рассмотрено, и вообще он только сегодня утром театром руководил, а днем уже под судом, – отправить в СИЗО. Ну и что, что пожилой, в очках, интеллигент и не убил никого. Ну и что, что болеет, а в тюрьме курят. Как на свободе, так все здоровые, а тюрьма не санаторий.

Но их все равно семь, выбирай любую. Не написано ни слова в УПК, что всех – в СИЗО.

А кто же может меру пресечения изменить? Обратимся к статье 97 УПК, там все поименованы: «Лица, уполномоченные на избрание, отмену или изменение меры пресечения: дознаватель (орган дознания); руководитель группы дознавателей; член группы дознавателей; начальник подразделения дознания; следователь; руководитель следственной группы; руководитель следственного органа; судья; суд».

Ну вот же! Ну написано же! Нет, вы до конца почитайте, что написано в кодексе: что меру пресечения вообще не обязательно избирать, что обвиняемый или подозреваемый вообще может гулять и «сохранять привычный уклад жизни», что он вправе менять место жительства, въезжать-выезжать, но ему «рекомендуется» сообщать об этом в орган предварительного расследования или суд. Все семь мер пресечения, в том числе и подписка о невыезде, призваны исключить возможность скрыться, продолжать заниматься противоправной деятельностью либо угрожать свидетелю или препятствовать следствию.

Конечно, это рассказ о деле Алексея Малобродского, которому Басманный суд не изменил меру пресечения, хотя об этом ходатайствовало следствие – перевести Малобродского из СИЗО под домашний арест.

Но это не только о нем. Каждый день – а иногда в выходные и праздники – суды выносят тысячи постановлений об аресте или продляют его. Да, но далеко не каждое дело – дело Малобродского. Резонансное. Очень, очень легкомысленно и жестоко думать, что такие вещи происходят только с ним. Нет, это не так.

Снова обратимся к кодексу. Меру пресечения легко мог бы изменить даже не важный следователь, а обычный член следственной группы. Почему нужно было обращаться в суд? Вынеси постановление и отпусти домой. Не на свободу, нет: домашний арест – это тоже арест, это не сахар. Это тоже изоляция от общества. Просто чуть-чуть полегче.

Следствие перекладывает с себя ответственность на суд? Это смешно. У нас суд никогда и ни за что ответственности не несет. Но что мы увидели в прошлую пятницу в Басманном суде? Это, конечно, был спектакль. Очень жесткий спектакль.

События могли развиваться по одному из двух сценариев. Сценарий первый (в который лично я мало верю, но эта версия популярна у квалифицированных наблюдателей за процессом Алексея Малобродского). Представим себе такой диалог в тюрьме, причем речь идет о некоем следователе и некоем арестанте, это не конкретный следователь и не конкретный Малобродский. Просто так часто бывает.

Следователь. Расскажи нам что-нибудь, а мы тебя выпустим.

Подозреваемый (обвиняемый) в СИЗО. Нет. Я вам не верю. Я давно уже здесь сижу и знаю, что вы всегда обманываете.

Следователь. А мы тебе сейчас свое постановление покажем. Видишь? Вот выходим в суд с ходатайством об изменении меры пресечения.

(Подозреваемый или обвиняемый что-нибудь рассказывает, ходатайство следствия уходит в суд, суд отказывает.)

Следователь. Мы сделали все, что могли. Видишь, а суд и прокуратура против.

Это – из практики сегодняшнего СК. Они – правоохранители и суд – давно между собой это проговорили: ну, прокурорские на суде будут против, и суд схавает. Будет сидеть. А мы получим лояльность. Может, этот дурачок и дальше будет нам что-то рассказывать, а мы новое дело откроем.

Не думаю, что следствие интересовало текущее дело Кирилла Серебренникова, по которому проходит Алексей Малобродский. За это дело следствие вообще не переживает – оно пройдет в суде, это уже очевидно. Похоже, они собирают еще одно дело, новое. По новым эпизодам. Я бы поставила на то, что они будут раскручивать историю с ремонтом «Гоголь-центра». Он идет очень давно, и начинался еще при Малобродском. Его пытались склонить к сотрудничеству по новому делу.

Правда, у этой версии есть существенный недостаток: она не объясняет, зачем вообще следствие выходило с ходатайством об изменении меры пресечения. Оно же могло этого не делать. Но спектакль есть спектакль, там свой режиссер, и его задумок и творческих решений мы можем не понимать. Хотя чего тут понимать-то, не премьера – миллион сто первый показ.

Сценарий второй кажется мне куда более реалистичным. Этот сценарий очень похож на то, что случилось ровно год назад с делом Леонида Меламеда («Роснано»). Речь идет о претензиях к «Роснано», которые появились у СКР еще в 2013 году, когда было возбуждено дело о «злоупотреблении должностными полномочиями» в отношении финансового директора корпорации Святослава Понурова.

В 2015 году по материалам Счетной палаты возбудили новое дело о растрате в особо крупном размере – был обвинен экс-директор (до 2008 года) «Роснано» Леонид Меламед. Свидетелем по делу проходил руководитель «Роснано» Анатолий Чубайс, который отстаивал невиновность подсудимых. Никто не сомневался, что именно он и явился конечной целью атаки на «Роснано».

Год назад влиятельнейший заместитель генпрокурора Виктор Гринь постановил отправить дело Меламеда на доследование «в связи с грубыми нарушениями», а генпрокурор Чайка на следующий же день отменил решение своего зама, нарушений не обнаружил и направил дело в суд. Но Гринь не мог вернуть такое громкое дело на доследование без согласования с Чайкой, а он наверняка поговорил с кем-то выше себя. Ну, например, уловил флюиды от президента. А на следующий день ситуация в корне поменялась. Почему?

Все понимают, что происходит это не оттого, что что-то поменялось в деле и обнаружились новые обстоятельства. Не оттого, что аргументы защиты произвели колоссальное впечатление на прокуратуру или на суд. Или наоборот. Понятно, что произошло столкновение групп интересов. Сначала победила одна группа, потом вторая ее переиграла.

В деле Малобродского группа, которая работает против Серебренникова, атаковала сразу после временной победы группы, которая надавила на следствие. Это самый реальный сценарий.

За удавшейся атакой на суд стоят силовики, за Серебренникова, что не секрет, – либералы и «Семья».

Можно сказать, что есть еще общество, которое стоит за Серебренникова. Но это не совсем так. Общество – это закон, общество по идее стоит за то, чтобы хорошие законы, принятые мудрым и выбранным обществом парламентом, правильно исполнялись, а когда они попираются, общество протестует.

Но здесь о законе вообще речи не идет. Весь ужас ситуации в том, что мы обсуждаем не аргументацию сторон, не пункты закона – это все не играет никакой роли. Все знают, что решение принимал не судья. Суд выступал проводником чьей-то воли. Прокуратура тоже. И следствие с другой стороны. Это все принимают априори.

На этом спектакле в программке написано: «В массовых сценах – суд, прокуратура, следствие, общество». А в главных ролях совсем другие люди.

Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > carnegie.ru, 2 мая 2018 > № 2591064 Ольга Романова


Россия > Финансы, банки. Армия, полиция. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 апреля 2018 > № 2558974 Ольга Романова

Магомедовы в парадигме Толстого. В чем смысл репрессий четвертого срока Путина

Ольга Романова

На наших глазах произошел запуск нового механизма по возврату денег. Люди, ставшие богатыми на госконтрактах или при работе чиновниками, теперь и вкладывать эти деньги должны на территории РФ. Братьев посадили, чтобы мотивировать вернуть значительную часть средств в Россию. И мотивировать этим примером других

У каждого срока Путина, включая тот срок, когда его замещал Медведев, был свой смысл. Никто его не скрывал, его транслировали силовики urbi et orbi едва ли не по буквам. Поначалу не все могли поверить и привыкнуть, что теперь будет так. Занятно, что и на девятнадцатом году Путина его отчетливые сигналы требуется расшифровывать. Впрочем, для кого это было жизненно важно – уловили. А кто недопонял, украшает сейчас собой спецблок в Матросской Тишине.

Дело братьев Магомедовых еще может быть развернуто в обратную сторону по удачному для силовиков старому сценарию имени В.А. Гусинского: НТВ в обмен на свободу по протоколу №6. Здесь в обмен на свободу предлагается вернуть что-то другое. Не думаю, что порт.

Полагаю, что сейчас обе высокие стороны работают над этим. Закон, конечно, никто попирать не будет – кому он вообще сдался, но при определенных условиях с братьев снимут тяжелейшую статью 210 УК (организация преступного сообщества), и там останутся только экономические обвинения. Тоже довольно тяжелого свойства, но вполне предполагающие домашний арест. А дальше – по сценарию Гусинского, творчески доработанному В.П. Евтушенковым. Не договорятся – сценарий будет жестче.

Смыслы

На всякий случай напомню репрессивную логику сроков Путина.

2000–2004 – ЮКОС и Ходорковский. Равноудаление в действии.

2004–2008 – раскулачивание бизнеса, огосударствление всего.

2008–2012 – либерализация УК Медведевым как подготовка (неудавшаяся) жесткого правового регулирования крупного и среднего бизнеса.

2012–2018 – третий срок начался с мощного «болотного дела», потом пошли репостники и всех мастей экстремисты, а закончился сроком для Улюкаева и Белых: оппозиция разгромлена, пошли сигналы «своим».

2018–20… – братья Магомедовы: пора возвращать деньги от госконтрактов в Россию.

Собственно на смысле четвертого срока и остановимся подробно. Смысл сформулирован арестом братьев Магомедовых, но ими не исчерпывается.

Во многих СМИ главенствует как само собой идея, что бизнес братьев Магомедовых связан исключительно с Медведевым и маленькой группой вокруг него: Аркадием Дворковичем и мужем пресс-секретаря Медведева Александром Будбергом.

Это иллюзия, которая не дает заметить важные вещи. Если посмотреть на то, как складывалось состояние братьев, мы увидим, что вклад «группы ДАМ» существенный, но не основной. Кто-то, конечно, помогал братьям стать королями госзаказов. Они смогли установить операционный контроль над Объединенной зерновой компанией, но на этом, пожалуй, крупные победы и заканчиваются.

Свои первые большие деньги братья Магомедовы заработали в девяностые, будучи акционерами КБ «Диамант». КБ был известен как один из крупнейших игроков на рынке обналичивания. Этот бизнес всегда контролировался силовиками, правда, разными – сначала МВД, потом, после разгрома экономического блока в МВД и группы генералов Сугробова – Колесникова, контроль перешел к ФСБ. То есть уже тогда братья не могли не обрасти соответствующими связями.

Понятно, что банк занимался не только обналичиванием: он инвестировал в недвижимость, в частности в компанию «ДОН-строй». Чуть позже братья стали заниматься нефтетрейдингом, их совместная с Ахмедом Билаловым (двоюродный брат) компания «Интерфинанс» управляла в том числе активами госкомпании «Зарубежнефть».

Нефть

Это важно. Госкомпания «Зарубежнефть» контролируется силовиками, прежде всего ФСБ. Причина проста и понятна: крупнейшие активы компании «Зарубежнефть» находятся за пределами России – такие, например, как «Вьетсовпетро». Официально оформленное управление активами такой госкомпании не могло сложиться без хороших отношений в ФСБ образца конца 1990-х – начала 2000-х. Именно тогда братья Магомедовы стали управлять активами «Зарубежнефти».

Управление активами «Зарубежнефти» – потрясающий успех, но лиха беда начало. Братья Магомедовы подружились с трубопроводным монополистом, «Транснефтью». В начале 2000-х, когда в Приморске (Выборгский район Ленинградской области) компания «Транснефть» стала строить торговый порт, то она стала его строить на земле, которая незадолго до этого была приобретена братьями Магомедовыми. Бывают в жизни счастливые случайности.

Перепродать землю братьям Магомедовым никто не предложил, потому что все опять сложилось счастливо: была создана совместная компания, ООО «Приморский торговый порт», которая управляла деятельностью порта и принадлежала «Транснефти» и братьям Магомедовым 50 на 50. При этом тогда административное влияние и вес братьев были гораздо меньше нынешних – любой олигарх мечтал бы получить такой кусок бизнеса, но не получил.

Около города Приморска заканчивается труба БТС (Балтийская трубопроводная система), и треть всего экспорта нефти шла через этот порт. Трудно представить, что подобная инвестиция могла быть сделана без ведома высших чинов ФСБ.

В 2011 году братья Магомедовы смогли прекрасно распорядиться своей долей в этом порту – это уже был президентский срок Медведева. В начале 2011 года была заключена сделка, по которой компания «Транснефть» одновременно с компанией «Сумма» (снова в паритете 50–50) покупали у трех бывших владельцев Новороссийский торговый порт.

Кто эти три бывших владельца? Александр Пономаренко (позже станет известен как «покупатель виллы Путина» в Геленджике), Александр Скоробогатько (партнер Пономаренко в Русском генеральном банке) и Аркадий Ротенберг. Ни один из этих акционеров не имел и не имеет никакого отношения к «группе около Медведева». Братья при этой сделке сразу получили больше миллиарда долларов и Новороссийский порт. Подобные сделки без силовиков не заключаются. В конце концов, «Транснефть» много лет возглавляет Николай Токарев, служивший с Путиным в Дрездене. Понятно, что прямые указания Токареву Медведев тоже дать не мог.

Братьями была создана сложная схема по продаже неучтенной нефти – в чем их сейчас в том числе и обвиняют, – а часть выручки находилась в сфере интересов высокопоставленных чинов из ФСБ. Но и это не все. Главную компанию братьев Магомедовых – компанию «Сумма» – много лет возглавлял Александр Винокуров, зять министра иностранных дел России Сергея Лаврова. Часть контрактов датирована 2010–2013 годами, это как раз время Винокурова.

Объединенная зерновая компания, дела которой стали важным пунктом обвинения, тоже покупалась тогда. А сейчас у Александра Винокурова фармацевтический бизнес – совместный с компанией «Ростех».

После «Транснефти» братья Магомедовы попали в число королей госзаказов. На них посыпалось все: Большой театр и стадионы к мундиалю, аэропорты и объекты энергетики. А потом случился 2014 год.

После 2014 года и резкого ухудшения инвестиционного климата в России российские бизнесмены, и без того предпочитавшие хранить средства в иностранной валюте за пределами РФ, приняли решение вкладывать деньги в проекты за рубежом для диверсификации рисков.

Но деньги бывают разные. Есть деньги рыночные, а есть государевы. Например, «Альфа-групп» создала LetterOne в Люксембурге и начала активно инвестировать в нефтегазовый сектор в Европе и в медицину в США. Начали активно инвестировать за рубежом (то есть выводить деньги) и братья. Как все.

В результате российская власть столкнулась с нехваткой инвестиций внутри страны. Крупные бизнесмены предпочитали не рисковать своими деньгами. И власть начала формулировать четкую позицию на понятийном уровне: если ты получаешь значительную часть своего дохода от российского государства, то желательно, чтобы ты и деньги вкладывал на территории РФ. Теперь «желательно» заменено на «обязательно». Это главная мысль четвертого срока.

Как это будет

К Михаилу Фридману и его LetterOne претензий у российской власти пока нет – он не король господряда и никогда не был им. У него, хоть и не без греха, рыночная история. В отличие от братьев Магомедовых.

На примере братьев Магомедовых можно предсказать развитие событий и у других крупных персонажей российского бизнеса. Кто это? Опишем их через их связи. Это люди, которые много лет душа в душу работали с руководством Службы экономической безопасности ФСБ – управление, которое курирует весь российский бизнес. Ключевыми фигурами там были два генерала – генерал Яковлев и генерал Воронин. После их отставки в группу риска попали примерно все, кто знал их слишком тесно. Само собой, без них никакого бизнеса у Магомедовых не было бы. И не только у них.

Генерал Юрий Яковлев руководил Службой экономической безопасности ФСБ. После ареста генералов МВД Сугробова и Колесникова ФСБ полностью взяла под контроль рынок обналичивания и рынок перевода средств за рубеж. Генерал Виктор Воронин курировал управление «К» в ФСБ, которое занималось в том числе коммерческими банками. В период, когда Приморским портом в Ленинградской области ведали братья Магомедовы, полпредом президента в округе был Виктор Черкесов – с 1992 года он возглавлял УФСБ по Санкт-Петербургу, а генерал Воронин там как раз служил. Без полпреда никакие братья никогда не стали бы партнерами «Транснефти» в Ленинградской области.

Но тогда были другие правила игры, бизнес спокойно выводил деньги до 2014 года. Хотя и тогда не все поняли последствия кризиса, санкций и падения цен на нефть. В 2016 году руководство СЭБ ФСБ полностью поменялось. И многие договоренности, которые были у большого числа людей, входивших в список Forbes, могли обнулиться.

ФСБ (то есть обновленное руководство СЭБ ФСБ) сейчас занимается активной разработкой ряда крупных российских предпринимателей на предмет вывода ими значительной части средств из России. В первую очередь полученных от контракта с госструктурами.

Дело братьев Магомедовых – это первая ласточка. Смысл этого дела – показать, что правила игры изменились.

Похоже, что неформальный размер претензий к братьям Магомедовым – а им наверняка это было предъявлено – составляет порядка $1 млрд. Суть официальных обвинений – это только первый уровень претензий. Чтобы отобрать у братьев Новороссийский морской порт и другие активы, не обязательно было их сажать. Подконтрольность судебных органов такова, что судебная вертикаль сейчас работает только оформителем решений, когда речь идет об интересах государства.

Братьев посадили, чтобы мотивировать их вернуть значительную часть средств в Россию. И мотивировать этим примером других.

Русские деньги неясного происхождения ищут в Германии, ищут в Америке, ищут во Франции, но главное – их ищут в Великобритании после отравления Скрипаля. А ведь Путин по-доброму посылал в Лондон эмиссара, бизнес-омбудсмена Титова уговаривать богатых уехавших россиян вернуться или хотя бы вернуть деньги. Потом – совсем с других позиций – к увлекательному процессу поиска денег подключилась премьер-министр Тереза Мэй. А теперь пример братьев Магомедовых показал, что будет с теми, кто не хочет возвращать деньги добровольно и с песней.

Люди, ставшие богатыми на госконтрактах или при работе чиновниками, не вняли предупреждениям. Как сказал классик, «кто не понял, тот поймет». Братья Магомедовы стали идеальной мишенью для проведения большого показательного процесса – у них сейчас нет достаточно влиятельных друзей, их друзьям не до них, любое неосторожное движение – и ты больше не в правительстве, и как бы не хуже. А то, что им предъявили при аресте, при желании тянет и на пожизненное. Все всерьез. Впрочем, пока им не предъявили трупы, статья 210 УК отваливается так же легко, как и вваливается. Они знают об этом.

На наших глазах произошел запуск нового механизма по возврату денег. Сейчас происходит его отладка. Это очень важный момент: если братья Магомедовы не найдут способ исправить свою ошибку, по лекалам этого дела возникнут десятки подобных дел – как это было после дела ЮКОСа, закончившегося раскулачиванием бизнеса девяностых с использованием лекал, разработанных именно на этом деле.

А если они найдут выход и окажутся на свободе (как Гусинский или Евтушенков), их опыт тоже сильно пригодится – уже предпринимателям из зоны риска. Но тут нужно помнить, что опыта посадок в России гораздо больше, чем опыта более или менее счастливо закончившихся внесудебных сделок. Перефразируя Толстого, можно сказать, что каждый бизнес несчастлив по-своему, а счастлив одинаково. Отдай и уходи.

Россия > Финансы, банки. Армия, полиция. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 апреля 2018 > № 2558974 Ольга Романова


Россия > Армия, полиция > inopressa.ru, 6 декабря 2017 > № 2414435 Ольга Романова

Ольга Романова: "Они хотели посадить меня в тюрьму"

Майк Дюльффер | Die Zeit

Ольга Романова, журналистка и правозащитница, возглавляет российскую неправительственную организацию и с недавних пор живет в Берлине. В интервью немецкой Die Zeit она рассказывает о том, почему приняла решение покинуть Россию.

"Мой случай очень похож на то, что произошло с режиссером Кириллом Серебренниковым. Моя правозащитная организация "Русь сидящая" оказывает юридическую поддержку Серебренникову, поэтому с его делом я хорошо знакома. Я подозревала, что нам грозит то же самое. Через три недели после обысков у Серебренникова они пришли к нам", - рассказывает Романова.

Обоснованием для обысков во всех офисах организации послужил якобы тот факт, "что мы присвоили госсредства", продолжает собеседница издания. "Однако мы никогда не получали денег от государства. (...) Мы - благотворительная организация, к тому же оппозиционная - откуда у нас государственные деньги? Кроме того, сумма была указана в долларах. И на мой вопрос, почему в долларах - мы в России рассчитываемся рублями - сотрудник ответил: "Ну ты же все понимаешь", - говорит Романова.

"Русь сидящая", - продолжает Романова, - отстаивает права тех, кто сидит в российских тюрьмах. Уже только по этой причине мы затрагиваем все больные места Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН). Ее возглавляют сегодня те, кто раньше работал в ФСБ. Конечно, они заинтересованы в том, чтобы избавиться от меня и закрыть нашу организацию".

"Они хотели посадить меня в тюрьму, чтобы навредить лично мне и испортить репутацию организации. Они меня ненавидят", - говорит журналистка.

"Есть и вторая причина - это президентские выборы в марте 2018 года. Ежегодно из России уезжают около 2,5 тыс. человек, но перед выборами их число выросло еще больше. Органы государственной власти пытаются очистить оппозиционное поле. Они хотят предотвратить повторение протестов, аналогичных тем, что были в 2012 году. (...) Мне посоветовали не появляться в России до выборов. Я задаюсь вопросом: а почему после них что-то должно измениться в лучшую сторону?" - говорит собеседница издания. При этом Ольга Романова выражает уверенность в том, что однажды она вернется в Россию.

Останавливаясь на работе своей организации, она говорит о том, что сегодня не нужно физического присутствия, чтобы работа продолжалась. На данный момент в Москве в благотворительном фонде работают 18 человек, "у нас есть еще офис в Новосибирске, в будущем году мы планируем открыть офисы в Санкт-Петербурге и Ярославле".

"В год мы занимаемся примерно 3 тыс. семей, в которых один из членов находится в тюрьме. Если кто-то был приговорен к тюремному сроку несправедливо - в России это треть все заключенных - мы пытаемся придать его дело максимальной огласке. Мы помогаем всем, кто в этом нуждается. Семьи страдают всегда: иногда в тюрьме оказывается единственный кормилец. Мы оплачиваем адвокатов, помогаем детям и женам. А если кто-то подвергся в тюрьме пыткам или тяжело заболел, мы заботимся о нем - неважно, какой закон он нарушил", - рассказывает Романова.

Останавливаясь на источниках финансирования "Руси сидящей", Романова указывает на то, что около 5% бюджета приходится на долю заказов, еще 70% поступает от шести основных спонсоров, а остальное - "народные средства".

"Государственного финансирования у нас никогда не было - так же, как мы никогда не получали денег из-за границы. Недавно мы выиграли европейский тендер и поэтому поставим флажок ЕС в наших офисах", - говорит Романова.

Теперь "Русь сидящую" признают иностранным агентом, констатирует собеседница немецкого издания. "Однако сами мы не будем регистрироваться в этом статусе. (...) Мы поступим, как "Мемориал", который всегда приписывает, что организация является иностранным агентом "с точки зрения Министерства юстиции".

По мнению Ольги Романовой, "президент Путин может сохранить свою власть только в том случае, если ни одна из противоборствующих кремлевских групп не будет чувствовать себя победительницей". Поясняя смысл репрессий против инакомыслящих - несмотря на то, что переизбрание Путина практически свершившийся факт, - она указывает на то, что "Путин - гениальный диктатор. Причем в этом случае слово "гениальный" имеет негативную окраску. Когда пять лет назад молодежь вышла на улицы, на Болотную площадь, последовали жесткие репрессии. Многие оказались в тюрьме, большое количество людей были вынуждены покинуть страну. (...) И вот в марте этого года на улицы вышло новое поколение тех, кому меньше 20 лет, многие из них не знали ничего о процессах после Болотной площади. Трава вырастет в любом случае, и в любом случае она будет зеленой", сколько ее ни стриги.

"Россия на самом деле очень свободная страна со множеством возможностей. Можно достичь всего: постов, денег, известности и славы (...) - но только в том случае, если ты не лезешь в политику. (...) Если кто-то вдруг начинает обращать внимание на то, что воздух загрязнен, или выступает против сброса химикатов в реку, если кто-то считает, что нельзя мучить кошек и собак, и еще спрашивает, почему в телевизоре врут, тогда с успехом надо попрощаться", - констатирует Романова.

Россия > Армия, полиция > inopressa.ru, 6 декабря 2017 > № 2414435 Ольга Романова


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 24 августа 2017 > № 2283639 Ольга Романова

Почему российские судьи не выносят оправдательных приговоров

Ольга Романова

Если российские судьи начнут выносить оправдательные приговоры, дел в суд будут отправлять значительно меньше. Потому что все сомнительные эпизоды будут убиваться заранее. А раз так, то нагрузка с судей уйдет процентов на 20–30. Как только с них уйдет нагрузка, у них сразу уменьшится штат в течение полутора-двух лет. И финансирование уменьшается в зависимости от отсутствия его освоения

«…Еще видел я под солнцем: место суда, а там беззаконие; место правды, а там неправда. И сказал я в сердце своем: "праведного и нечестивого будет судить Бог; потому что время для всякой вещи и суд над всяким делом там"», – сказано в Екклисиасте (3:16–19), в связи с чем сразу обозначим проблему неправедного суда и нечестивых судей как хорошо известную человечеству.

Однако человечество понимало, что суд нуждается в усовершенствовании, и работало над этим, и продолжает работать. В принципе все согласны с тем, что судья – это всем пример: открытый, абсолютно честный, не связанный обязательствами ни с кем, кроме закона. В некоторых странах судей не досматривают в аэропортах, потому что понятно же – это судья, образец и пример. Он не может себе позволить валяться пьяным в канаве, обматерить старушку, украсть ложечку в кафе, пройтись в Марьино на Русском марше или написать в фейсбуке, что конфедераты должны гореть в аду. Иначе будет скандал и подрыв репутации суда и судьи.

Однако в современной России мы наблюдаем совсем иные сигналы. Пьяному иркутскому судье можно за руль, наказан будет не он, а остановивший его инспектор – и наплевать, что есть видео и его посмотрели миллионы. Судье Хахалевой тоже ничего не будет, потому что на свои гуляем, а где взяли – не ваша забота, голодранцы и завистники. И это все, безусловно, сигнал остальным: так можно, и ничего не будет.

Не все судьи такие, но установка – для всех. Сколько их, как они живут, почему мы не доверяем суду? Почему они жалуются на нагрузку, все время работают, а нам кажется, что они страдают ерундой? Почему в судьи не берут ученых-правоведов, адвокатов, почему в этот клан не попасть? И при этом там тысячи вакансий.

По данным судебного департамента Верховного суда РФ, по состоянию на 30 сентября 2016 года в России функционировали 2502 федеральных суда, в том числе: федеральных судов общей юрисдикции – 2387 единиц; федеральных арбитражных судов – 115.

Общая штатная численность судей федеральных судов общей юрисдикции и федеральных арбитражных судов – 29 752 единицы, из них вакантны около 12% должностей, то есть примерно каждая восьмая. Общая штатная численность работников аппаратов федеральных судов составляет 80 472 единицы, фактическое заполнение работников аппаратов судов по России – около 96%, при этом замещение должностей «помощник судьи» и «секретарь судебного заседания» составляет 96%.

В областных и равных им судах число вакантных должностей судей 715 единиц, или 11,1% штатной численности; в районных судах число вакантных должностей судей превышает две тысячи, или 12,5% штатной численности. В окружных (флотских) и гарнизонных военных судах судейский корпус укомплектован соответственно на 84,5% и 84,7%. Более 12% штатной численности составляет количество вакантных должностей судей в арбитражных судах, а в суде по интеллектуальным правам этот показатель достигает 40%.

Деньги

Насколько богаты российские судьи? Давайте посмотрим. И потерпите немного, будет много цифр и всяких расчетов. И потом, это же про чужие деньги, но не совсем, все-таки это деньги налогоплательщиков, так что не стесняйтесь.

В 2000-х годах судьи стали не просто высокооплачиваемыми, а самыми высокооплачиваемыми. На сегодняшний день судья – самая высокооплачиваемая должность в государственном аппарате.

Зарплата судей состоит из пяти частей. Первая – оклад, он рассчитывается по закону «О статусе судей», который содержит приложение №7. Вот там все и расписано, но не в деньгах, а в процентах от оклада председателя Верховного суда РФ (оклад председателя ВС привязан к окладу главы Конституционного суда: председатель Верховного получает 98% оклада главы Конституционного, а оклад последнего утверждает президент).

Для других судей оклад рассчитывается так: за 100% взят оклад председателя Верховного суда, его первый зам получает 95%, и так далее. Нижнюю строчку занимает мировой судья любой территории, кроме Москвы и Санкт-Петербурга, – его оклад равняется 60% того, что получает по должности председатель Верховного суда. Но его московский или петербургский коллега – 64%.

Вторая часть – надбавка за квалификацию. По тому же закону каждый судья не реже раза в три года обязан проходить повышение квалификации в соответствующих учебных заведениях, стажироваться в других судах, а также другими способами повышать свой уровень. Повысит уровень – повысит и надбавку. А куда он денется.

То есть фактически эта надбавка похожа на надбавку за выслугу лет. Но нет, надбавка за выслугу лет существует отдельно. Это третья часть зарплаты.

Четвертая часть – регулярные поощрения (премии), сейчас они повышены до 1,9 размера оклада по должности.

Пятая часть – специальные доплаты, которые получают судьи, имеющие ученую степень или почетное звание, подтвердившие знание иностранных языков и регулярно их использующие в работе, и так далее. Надбавка выплачивается пропорционально окладу – например, ее размер у мирового судьи составляет 1,6 оклада.

Начинающие мировые судьи в регионах получают 50–80 тысяч рублей в месяц, дальше считайте сами. Федеральный судья получает 150–170 тысяч рублей в месяц без премий и надбавок.

Несмотря на то что сравнивать зарплаты в странах с разным экономическим устройством и уровнем жизни некорректно, приведу данные из других стран, поскольку хочу сравнить не уровень зарплат судей, а показать отношение к разным судьям в разных странах. Судья в Швейцарии (уровня примерно нашего федерального судьи) получает сумму, эквивалентную примерно 100 тысячам евро в год после уплаты налогов. Но это рекорд. Андорра – 70 тысяч евро; Норвегия – 62 тысячи евро; Кипр – 52 тысячи евро; Нидерланды – 43 тысячи евро; Монако – 41 тысяча евро, почти столько же в Финляндии. Но это верхняя часть списка. В Молдавии – чуть больше двух тысяч евро в год.

Однако нигде не сказано, что в других странах судьи бесплатно обеспечиваются жильем, а в России в этом деле построен практически коммунизм. Жилье российским судьям положено из расчета 33 кв. метра на судью + по 18 кв. метров на каждого члена семьи + 20 кв. метров дополнительной жилплощади. Это не служебное жилье.

Но самое прекрасное в работе судей – это пенсии. Тут есть за что страдать и бороться. Пенсия здесь бывает двух видов: для тех судей, кто ушел в отставку, и тем, кто прекратил работу по старости.

Если у судьи стаж работы 20 лет и больше, то он вправе выбирать – пенсия на общих основаниях или пожизненное содержание. Пожизненное содержание очень привлекательная вещь: человек ежемесячно получает 80% суммы, которую получал, будучи на работе. Правда, такое содержание облагается налогом.

Можно проработать и меньше 20 лет, но при условии достижения пенсионного возраста. А также можно получить пожизненное содержание при стаже работы судьей 10 лет плюс еще не менее 15 лет на любой другой должности, связанной с юридической сферой. Если учесть, что в судьи часто попадают из прокуроров или следователей, задача решаемая.

Если гражданин проработал на посту судьи более 20 лет, то кроме четырех пятых ежемесячной зарплаты ему будет начисляться по одному проценту от общей суммы за каждый сверхурочный год.

И вот еще какая прекрасная вещь: начиная с 2012 года в трудовой стаж судей зачисляют службу в армии, время в профучебных заведениях, службу в органах МВД и других государственных ведомствах.

То есть пожизненное содержание судьи в отставке в размере 100 тысяч рублей в месяц – обычное дело.

И еще. Судебному департаменту недавно выделены дополнительные бюджетные ассигнования на выплату судьям в отставке и действующим судьям ежемесячного пожизненного содержания и надбавки к заработной плате в размере 50% ежемесячного пожизненного содержания в следующих объемах: 730,5 млн рублей дополнительно к предельным объемам 2017 года; 1519,3 млн рублей дополнительно к предельным объемам 2018 года; 1519,3 млн рублей дополнительно к предельным объемам 2019 года.

На мантии и обмундирование в 2013–2015 годах выделено больше 300 млн рублей, в 2016 году – 290 млн рублей. Приобретено более 13 500 мантий, 18 тысяч комплектов служебного обмундирования, рубашек (блузок) – 29 700, галстуков – 6500 и 19 950 пар обуви.

Мифы

Насчет российских судей бытует несколько мифов.

Миф первый, самый невинный, – что судьи освобождены от налогов и штрафов. Это не так. Когда-то очень давно судьи не платили налог на доходы физических лиц (НДФЛ). Сейчас – как все.

Миф второй – судьям запрещено выезжать за границу. Это не совсем так. Несколько судей находятся под персональными санкциями по делу Сергея Магнитского. Открытого официального запрета на выезд судей за границу нет, хотя после Крыма судьям негласно не рекомендовано проводить отпуск в странах НАТО. Но Таиланд, например, – без проблем.

Еще один миф – взятки. Есть некие «решальщики», которые заносят судьям деньги, и они решают проблему. Это, конечно, бывает. Но все происходит не так – во всяком случае, у умных судей. Судьи работают в тесном тандеме с прокуратурой и следствием, и «вопросы решать» нужно именно там, то есть не доводить дело до суда, где оправданий не бывает (нынешние жалкие 0,36% оправдательных приговоров – это уже статистическая погрешность).

Если вы «договариваетесь» на условный срок или на уже отсиженный (да, об этом очень даже договариваются), то надо помнить, что есть вышестоящая судебная инстанция: прокуратура оспорит, вышестоящий суд решение отменит. Но часто человеку требуется именно такой промежуток. Яркий пример – подмосковный чиновник Лев Львов, который был осужден за покушение на взятку, ему был присужден рекордный штраф почти на миллиард рублей (950 млн), но в одном из судебных заседаний речь зашла о переквалификации на мошенничество, человек вышел из тюрьмы, и больше мы его никогда не видели. А судья что? Все по закону. Вышестоящая инстанция отменила решение судьи, ну а теперь ищи ветра в поле.

Другой пример – кинопроизводитель И.И., который пришел в «Русь сидящую» после того, как через посредника передал московской судье два миллиона долларов за приговор с условным сроком. Мы ему сказали сразу: ты его получишь, но Мосгорсуд отменит, потому что все всё понимают. Так и вышло. И.И. получил условно четыре года, Мосгорсуд отменил это решение, и И.И. взяли под стражу, однако все понимали, что человек дал деньги. А потом еще раз дал в УФСИН за хорошие условия. Результат – человек сидит по второму приговору подряд, условия плохие, все тянут деньги, потому что прекрасно видят и знают: он давал. И плевать, что больше нет. До нас давал – значит, и нам должен. Юристы же кругом, причем с опытом. Кстати, разбирая дело И.И., можно сейчас с уверенностью сказать, что он невиновен. И лучше бы он уперся – хотя бы деньги сэкономил.

Но в целом взятки в судебном корпусе сейчас не так уж и распространены. Зачем? Людям и так неплохо живется. То есть мы видим, конечно, примеры, когда глупый судья попадается на взятке – такие случаи бывают, и они нередки, но сами посудите, при таких-то зарплатах и социальных гарантиях только самый отчаянный судья будет тупо брать деньги. Есть административный ресурс, он главный. Есть социально близкие граждане и правонарушения. Есть компромат, в конце концов. Далеко не все упирается тупо в деньги. В этой жизни все гораздо тоньше. Кстати, и ФСБ это тоже касается.

Это четвертый миф. Влияние ФСБ на судебную систему сильно преувеличено. ФСБ проводит спецпроверки. Судья при поступлении на должность подписывает согласие на спецпроверки в любое время. То есть на все занятие им должности в любое время и без судебного решения его телефон, его жилище может проверяться любыми способами – он изначально соглашается на нарушение его конституционных прав.

Справки от ФСБ – например, при получении судьей классного чина – имеют колоссальное значение. Приходит отрицательная справка – мол, имеется информация, что на данного судью есть компрометирующие материалы, свидетельствующие о том, что он замешан в коррупции. И все.

Как же существуют хахалевы? Потому что такие справки пишут люди.

Многие к тому времени, как становятся судьями, уже являются конфиденциальными сотрудниками ФСБ. Официально, по контракту. И их много, очень много. Они не добровольные помощники. Они – сотрудники.

Никаких открытых сведений по этому поводу нет – есть только анонимные рассказы нескольких отставников (и свидетельства действующих судей, приведенные на условиях анонимности), но уж очень детальные. При этом материальная сторона никакого значимого интереса не представляет.

В прокуратуре тоже считается «хорошим тоном» приглядывать за судьями и иметь свою папочку с компроматом на всякий случай. На моей памяти публично об этом упоминал один из заместителей генпрокурора в 2012 году на международной прокурорской конференции, причем подавалось это в качестве контрольной функции прокуратуры.

Однако в сложившихся реалиях такой «контроль» имеет значение только для отдельных случаев. Судьи, прокуроры и следователи – довольно закрытая каста, где приняты клановые браки. Судья замужем за прокурором, у них подросла дочь, ныне секретарь суда, и она выходит замуж за следователя – это типичная семейная ситуация. Да, в процессе у судьи гособвинителем не может выступать ее муж. Но лучший друг семьи – запросто, а следователем будет шафер на свадьбе дочки.

Или возьмем пример Ольги Егоровой, давней и одиозной главы Мосгорсуда, которая всю жизнь была замужем за сотрудником ФСБ, он умер несколько лет назад в чине генерала. Ну и кто из коллег обидит бедную вдову?

Все гораздо проще, нежели негласный контроль ФСБ и давление прокуратуры.

Нагрузка

Современная судебная система – это бюрократическая машина, цель которой – существование, воспроизводство и расширение собственных масштабов.

Давайте посмотрим, чем заканчиваются любые попытки реформы судебной системы за последние 20 лет. Несмотря на устойчивое впечатление, что никаких реформ судебной системы не было, это не так (реформы последних 26 лет не затронули разве что ФСИН). Появились апелляционные инстанции (раньше их не было), сначала в гражданском процессе, потом в уголовном. В 1990-х годах появились арбитражные суды (сейчас они слились с судами общей юрисдикции). Появились мировые судьи. Чем заканчивается каждая реформа, понятно из пресловутых законов Паркинсона: увеличением штата судейского и обслуживающего аппарата.

Появились помощники судей, которых отродясь не бывало. Кто такие помощники судей? Если бы спросили судей 25–30 лет назад, они сильно удивились бы: зачем помощники? Сейчас помощники совершенно спокойно выполняют рутинную судейскую работу: печатают постановления, все протоколы, все, что не успевает сделать секретарь, но что требует более квалифицированной работы. Печатают приговоры. Часто помощник вообще пишет судебное решение, а судья только просматривает и подписывает. Насколько это принято? Начиная с Верховного суда, где это считается нормой.

Колоссально раздуты штаты, при этом само по себе судопроизводство накачано функциями, во-первых, несвойственными, а во-вторых, не имеющими никакой необходимости.

Возьмем обычные судейские дела по мелким штрафам, мелким налоговым задолженностям. Для того чтобы взыскать штраф 500 рублей, необходимо пройти все судебные инстанции: либо судебный приказ, либо судебное решение; потом человек обжалует судебное решение, выходит еще одно решение – сколько денег на это тратится, чтобы взыскать с человека 200–300, 1000 рублей?

Если мировой судья выносит штраф, сколько на это нужно потратить денег? Оплачивается работа секретаря, помощника судьи, самого судьи, проводится судебное заседание, на которое люди вызываются письменно, работает масса электронных систем, в том числе электронные системы уведомления, – все это требует программного обеспечения, целый штат IT-сотрудников.

Сколько стоит одно административное дело? Сколько это стоит бюджету, который еще и не получит этот штраф 1000 рублей, ведь его без исполнительно листа не заплатишь, надо идти к приставам, которые тоже должны возбудить исполнительное производство; приставам предоставляется время, они идут и осматривают имущество, арестовывают его. Производят какие-то исполнительные действия, направляют документы в банки, направляют запросы по всей стране, банки отвечают. Исполнительное дело само по себе по стоимости бумаги, тонеров, элементарных канцелярских вещей выходит далеко за размеры этого штрафа. А вкупе с материалами административного производства – далеко за разумные пределы.

Зачем все это нужно? Для установления законности и достижения справедливости. Справедливость дороже. Зло должно быть наказано. Так ведь оно и не наказано в конце концов.

Но если конечная цель – справедливость, то почему нельзя сразу априори убрать все эти звенья? И отдать эти полномочия людям, которым государство изначально доверяет, – сотрудникам полиции? Ведь в любом случае все штрафы (если мы берем, например, административные дела по 26 марта и 12 июня 2017 года) основаны на пояснениях сотрудников полиции. А все остальное – это квазипроцесс, замена процесса судебного. Потому что какие бы аргументы ни приводили, какие доказательства, включая видеозаписи, ни предоставляли защитники, в любом случае остается только то, что написал сотрудник полиции. И вся судейская работа, включая апелляцию и кассацию, совершенно бессмысленна. Потому что все равно остается слово в слово то, что написано в постановлении или в протоколе об административном правонарушении.

Почему бы не разрешить сотрудникам полиции вынести это постановление и выписать штраф? Пришлепнуть это под дворник автомобиля или прислать письмом, и человек уже сам решит: если он согласен – идет и платит, а если не согласен – тогда уже идет в суд. И если это будет сделано, то судейская работа автоматически уменьшится в разы.

Потому что в большинстве случаев человек согласен оплатить. Как это делается с видеокамерами по штрафам по автомобилям. Не проходит же все это судебную систему. А почему? Потому что дальше уже невозможно расширять судейские штаты. Ведь какая-то часть людей, названных правонарушителями, и сейчас идет в суд – например, по штрафам по камерам видеонаблюдения, которые стоят на дороге.

Если убрать из этой цепочки судей, тогда судейская работа снизится до оптимальной, процентов девяносто нагрузки отлетит. И судьям не надо будет платить эту бешеную зарплату, покупать бумагу, расходные материалы, приставов нанимать, потому что в каждом процессе пристав должен наблюдать, чтобы люди не куролесили. Как просто и логично – передать саму инициацию судебного процесса в руки тем, чьи права нарушены.

А ведь то же самое происходит с уголовными делами. Почему судьи не оправдывают? Можно говорить все, что угодно: о давлении административном, о давлении следственного аппарата, о прокурорском мощнейшем давлении, о давлении ФСБ (которое сильно переоценено). И все это будет чистой правдой. Но главное – нежелание и невозможность разобраться в деле.

Дела

Давайте еще раз применим к нашим судьям презумпцию невиновности. Ведь суд – это на самом деле не про справедливость. Это про закон. А справедливость и закон зачастую разные вещи.

Пример: мать-одиночка, у нее девять (!) детей. Старшие (четверо) совершеннолетние, младшей 9 лет, у нее церебральный паралич. Отцов нет. Ну вот такая подсудимая, женщина-дезадаптант. Довольно умная, работает риелтором. Семья снимает квартиру, потому что мать принципиально не хотела «подачек от государства» (глупо, ужасно, но бывает, видимо, хлебнула где-то в опеке). Обвиняется в мошенничестве в особо крупных размерах в составе группы.

То есть картина такая: есть организатор (мужчина), который показывал потенциальным покупателям квартиры, которые на самом деле не продаются, а сдаются. Документы были у него на руках. Показывала наша мать-героиня. Он – виноват. Она – виновата. Она сотрудничала со следствием, он нет. Оба получили поровну, по пять лет. В ее приговор дети не вошли как смягчающее обстоятельство. После приговора судья вызвал к себе адвоката: «Будете обжаловать – младшие дети пойдут в детдом и под опеку». А не будут обжаловать – младшие останутся со старшими в съемной квартире.

Они не обжаловали.

Это законно? Да. Справедливо? Ну ни разу.

Можно ли было сделать по-другому? Конечно. Обязательные работы, пробация, все такое. Кому легче от того, что мать девятерых детей пять лет за счет налогоплательщика проведет в тюрьме?

Другой случай. Присоединение Крыма, украинские осужденные (арест до марта 2014 года) получают срок уже именем Российской Федерации и отбывают его в России – черт знает где. И отношение к ним – как к «хохлам», извините за выражение. Осужденные не меняли гражданство, они остаются гражданами Украины. Преступления совершены на территории Украины. Они хотят отбывать наказание на Украине. Здесь их просто убивают – по разным причинам, не надо объяснять, телевизор есть везде. Только в Адыгее двое за последний год погибли.

Вопрос: а зачем? Люди – преступники, сели «за свое», не отказываются. Хотят сидеть на Украине. И почему бы их туда не отправить? Они хотят, Украина не против, почему же российские налогоплательщики должны их содержать? Но суды против экстрадиции. Логики нет, справедливости нет, закона нет – но эмоции понятны. Давайте мы убьем их здесь. Ок, решает суд.

Суд – это часто не про справедливость, а про процедуру. Даже в странах с хорошей судебной системой добиться справедливости в суде бывает сложно из-за процедурных моментов, а в России и подавно.

«Судьи категорически не готовы брать на себя ответственность за решение по уголовному делу, и цифра 97–99% согласия с правоохранителями кочует из одной категории дел в другую. Так, например, в 98% случаев суды удовлетворяют ходатайства о прослушке, о проведении обыска, о заключении под стражу, о продлении ареста. Свобода усмотрения конкретного судьи остается только в выборе вида и размера уголовного наказания. Он не может, не хочет, не готов и не умеет принципиально оппонировать оперативникам, следователю и прокурору, потому что считает себя частью правоохранительной системы», – говорит Павел Чиков, руководитель международной правозащитной группы «Агора».

А сколько дополнительной работы создают незаконные, необоснованные, немотивированные отказы судей? Это существенно прибавляет работы не только защитникам, но и самой судебной системе. Это – воспроизводство работы. Той самой работы, которую должен был исполнить судья первой инстанции. Ладно – вынес приговор кривой, его помощник писал. Исправь его в апелляции. Но нет – и защита грузит одну кассацию, другую кассацию, и не по одному разу. И каждый раз работает еще и прокуратура, и собираются заседания, идет время, идут деньги, идут зарплаты.

Вот она, искусственно созданная работа, искусственные показатели и сфальсифицированная нужность. И расходы бюджета на эту работу. Которой не было бы, вынеси суд сразу нормальный приговор. Нормальный – это законный, логичный, без нарушений. Ведь часто же просят вовсе не оправдания. Досудебщики, к примеру, идут на сотрудничество со следствием, дают показания, раскаиваются в надежде на более мягкий приговор. А часто получают больше, чем несотрудничающие обвиняемые. Но им, досудебщикам, положено наказание ниже, чем другим их подельникам – как и требует закон. Добиться этого на практике защите не так-то легко. И часто не добиваются.

Свидетельствует бывший прокурор Алексей Федяров, ныне координатор «Руси сидящей»: «Особый порядок рассмотрения уголовных дел потерпел позорный крах. Он стал воплощением парадигмы о признании как о царице доказательств. По данным судебного департамента Верховного суда России, из 740 380 обвиняемых по всем статьям УК, дела которых были рассмотрены в 2016 году, особый порядок применялся в отношении 600 020 человек, то есть без исследования доказательств в России прошел 81% судебных процессов.

Внедрялся особый порядок рассмотрения уголовных дел в судах в России непросто. Еще сложнее было внедрить институт досудебного соглашения. Но в нашей стране есть люди, которые, если им надо внедрить что-то куда-то, они внедрят. Недра оказались не готовы, но кому до этого дело? Работая в «Руси сидящей», я завалился этой бедой по уши. Масса дел, по которым имелись прекрасные перспективы для работы; доказательств, помимо явно продиктованных показаний обвиняемого, нет вообще, но – особый порядок или, того хуже, досудебка (досудебное соглашение. – О.Р.).

Есть случаи, когда эти институты работают правильно, к взаимному интересу органов и человека. Все-таки это – соглашение. Но это мизер. Зачем это? Мы можем сколь угодно слезно пенять на систему, но по всем этим десяткам тысяч дел у людей были адвокаты. К чему это привело? К полной девальвации особого порядка в глазах правоохранителей. Отменить по надуманным основаниям досудебное соглашение в суде – запросто. Назначить безумный срок досудебщику, который вытянул мертвое дело и дал несколько дополнительных эпизодов, – легко. Есть у кого-то сомнения, что если досудебщик осужден, то остальные будут осуждены с вероятностью 100%? Нет.

Колоссальный удельный вес дел, рассмотренных без изучения доказательств, привел к тому, что правоохранение стало действовать методами дворовой гопоты. Сначала просьба: дашь кроссовки поносить? Дал. Все, после этого можно забивать толпой, ибо ты лох и никто. И просить милосердия, соблюдения договоренностей бесполезно, ты лежишь и не опасен. Сам согласился быть неопасным».

Нет, судья его не бьет. Просто не учитывает. Сотрудничество, раскаяние? Судья на это отвечает одним: у меня нагрузка.

Очень большая нагрузка. Текучка. Очень большая текучка. Некогда. Некогда посмотреть на дело внимательно и строго. Да и незачем. Если приговоры в особом порядке, признание вины, сделка со следствием сейчас до 81% дел, то зачем? Зачем кого-то оправдывать, пускать под откос работу (и премиальные) следствия и прокуратуры, с кем-то конфликтовать, с другом мужа – гособвинителем, с зятем, сватом, шафером деверя? В конце концов, с тем, у кого на тебя лежит компроматная папочка?

Есть, в конце концов, апелляция, кассации – пусть и разбираются. А там – то же самое.

А ведь если привести в порядок приговоры, даже просто внимательно посмотреть на поступающие дела, то 20–25% дел либо будут прекращены, либо по ним будет вынесено оправдание. Но некогда, некогда и незачем.

Если судьи начнут выносить оправдательные приговоры, дел в суд будут отправлять значительно меньше. Потому что все сомнительные эпизоды будут убиваться заранее. Дела не будут возбуждаться по сомнительным эпизодам, потому что в следствии и прокуратуре будут знать: бесполезно, не договоримся в суде, как сейчас, и судья вынесет оправдательный приговор.

А раз так, то уйдет нагрузка с судей процентов на 20–30. Как только с них уйдет нагрузка, у них сразу уменьшится штат в течение полутора-двух лет. Финансирование уменьшается в зависимости от отсутствия его освоения.

Это уже наш, понятный и родной феномен. Если финансирование, выделенное на год, осваивается в размере 100%, значит, на следующий год ты получишь сто плюс. Если освоил на 90%, получишь сто минус. На следующий год еще 90% – значит, от этих 90 еще минус. Чем меньше ты осваиваешь бюджетных средств, тем меньше ты получаешь на будущий год. Это русские бюджетные правила.

А для того чтобы деньги осваивать, нужно показывать напряженность. Показывать, что система завалена, загружена и страшно необходима. Хотя на самом деле нет ни заваленности, ни загруженности реальной. Система производит загруженность. Загруженность – главный итог, параметр, смысл.

А что касается расходов судебной системы, то это клондайк. Кто и когда проверял по-настоящему расходы судебной системы?

Классика жанра: «мероприятие в узком доверенном кругу», то есть баня. Судейские, прокурорские, в том числе человек, который отвечает за распоряжение денежными средствами судебного департамента области (округа, республики). То есть однокашники и коллеги. Плюс просто хороший человек, который производит кованые заборы. Общаются, выпивают, обсуждают насущное. И примерно через месяц Верховный суд (судебный департамент Верховного суда республики, краевой суд, областной суд) заключает договор с фирмой этого человека: огородить здание суда забором, который никому не нужен. Кованым, высококачественным, дорогим забором.

Сейчас заборами обнесено все. Кому они нужны, кто через них лезет? Как не лез никто, так и не лезет. Никому это не нужно.

То же самое с судебными переводчиками, с канцелярией, гаражами, IT-обеспечением, со строительством и мантиями – колоссальные расходы, и конкурсы выигрывают одни и те же фирмы.

Вот рассказ следователя по особо важным делам Республики Чувашия: «Мы расследовали одно уголовное дело, попалась в поле зрения крупная обнальная контора – абсолютный «фонарь». И когда стали проверять остальные расходы – кроме тех, что нас интересовали, увидели там огромные суммы от Арбитражного суда, от Верховного суда республики, от Минюста – на канцелярские расходы. И нам не дали это расследовать. Дело закрыли».

Пожалуй, остановлюсь на этом интересном месте, потому что дальше начинается новая большая тема – расходы судебной системы вообще. Тема большая, закрытая, неподъемная. Какие такие канцелярские расходы, когда есть программа строительства, программа оснащения всех судов системами аудио- и видеопротоколирования; каких только околосудейских программ нет на белом свете, и куда ни копни – всюду клондайк.

Но кто ж полезет проверять. Там же кругом судьи. А судьям можно все – сигналы улавливают четко и в СК, и в прокуратуре, и в ФСБ. То есть и зять понял, и дочь, и сын, и сват, и деверь. И дядя со стороны невесты из Счетной палаты тоже все прекрасно понимает. Не суди – и не судим будешь.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 24 августа 2017 > № 2283639 Ольга Романова


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter