Всего новостей: 2606907, выбрано 4 за 0.016 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Глуховский Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Глуховский Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 18 октября 2016 > № 1937982 Дмитрий Глуховский

Дмитрий Глуховский: Учебная тревога

МЧС рапортует, что московские бомбоубежища готовы принять и укрыть все население столицы в случае бомбежек города. Ленинградцам рассчитывают новый продовольственный паек: триста граммов хлеба в день. Государственная дума проводит учения по эвакуации и знакомится с бункерами, устроенными для спасения элиты во время войны. Центробанк учится работать в условиях военного времени. Войну обсуждают по всем телеканалам, показывают переброску «Искандеров» в Калининград, ведут прямой репортаж с пикирующего в Сирии бомбардировщика, лезут с камерой на все учения, облизывают тяжелые огнеметные системы, сладко обсуждают возможности обмена ядерными ударами, мечтают о войне, как девственница томится по альковному таинству.

Сдавайте на бомбоубежища, граждане.

Население пришибленно моргает и соглашается с неизбежностью Третьей мировой: раз по телеку сказали, что будет — значит будет. Надо, стало быть, готовиться. Землянку рыть и дедов ППШ из огорода выкапывать, гречку запасать. А грибы засаливать? Дак а чо, хорохорится даже население, дойдем до Берлина еще раз, и до Вашингтона дойдем. Ну не поглотим — так пооткусываем, вона Киселев очень убедительно про радиоактивный пепел заливает.

Так что, завтра война?

Дорогие сограждане, не ссыте. Войны не будет.

Наше руководство вовсе не собирается воевать ни с Европой, ни с Америкой, что бы оно вам там ни транслировало устами телевизионных гипножаб. И уж конечно ни Америка, ни Европа не собираются воевать с нами.

Во-первых, потому что мировую войну невозможно выиграть. Надежных средств противоракетной обороны нет и не появится в ближайшее время ни у кого, а значит, любой ядерный конфликт приведет к планетарной катастрофе и к гибели всего человечества. Это называется принципом гарантированного взаимного уничтожения, и именно этот принцип не дал случиться ни одной мировой войне с того момента, как СССР заполучил атом.

Во-вторых, для мировой войны нет причин. Сегодняшний мир не разделен идеологическими противоречиями. Россия, несмотря на свой показушный имперский реваншизм, управляется не идеологами, а циничными дельцами и сугубыми прагматиками, которые ни на йоту не верят в то, что транслируют населению через голубые экраны. И Америка, хотя кажется часто страной, которой движет идеология, на международной арене руководствуется соображениями национальных интересов, то есть выгодой, а не принципами. В современном глобальном мире, связанном мириадами экономических транзакций, где независимы только государства вроде Бутана, нам нечего делить с Западом, любое сотрудничество принесет гораздо большую выгоду всем сторонам, чем любое завоевание.

Разрушение России, ее распад, бесконечные гражданские войны на нашем лоскутном одеяле, бесконтрольное распространение ядерного оружия, его попадание в руки удельных княжеств — это кошмар и для Европы, и для США, и для Китая. Поэтому, что бы они там ни знали про прошлое нашего руководства и как бы к нему не относились, военных решений тут быть не может.

Запад даже не стремится к подчинению России. Все, что им от нас нужно, — системность, предсказуемость; и именно своей истерической непредсказуемостью нынешняя Россия раздражает Запад. Но эта не та непредсказуемость, которая может кончиться всеобщей войной.

Северная Корея уже много лет провоцирует Запад: разрабатывает атомное оружие, баллистические ракеты, поддерживает террористов, печатает фальшивые доллары, промышленно производит и экспортирует амфетамины, угрожает Америке превентивными ядерными ударами — и что? Весь этот ее бесконечный припадок на Западе встречают с врачебной мягкостью и осторожностью; понимают, что Пхеньян это делает не Америки, а для своих граждан. Понимают: это не одержимость, а эпилепсия.

Как и режим Ким Чен Ына, наш режим, в сущности, преследует всего две важные цели: удержать население в покорности и не позволить никому вмешиваться в наши внутренние дела. Внутренние дела у нас тоже похожие: как половчей оболванивать и угнетать людей, чтобы остаться у власти вечно. Только методы пока отличаются.

Пока. Потому что лучше всего в Северной Корее показал себя метод бесконечной подготовки к войне с Америкой. Вот уже шестьдесят лет, как страна живет на военном положении. Учебные тревоги у них проводятся чуть ли не еженедельно: того и гляди, прилетят американские бомбардировщики. Чтобы держать население в тонусе. А если Америка вдруг о диктатуре забывает, та ей напоминает ревниво: эй, а как же мы? Или когда неурожай риса и нечего жрать, Пхеньян так вот кокетливо просит гуманитарной помощи ООН: испытывает ядерное оружие и вопит, что за себя не отвечает.

А ведь у нас теперь тоже начинает урчать в животе. И нам тоже теперь придется бегать в бомбоубежища и рассчитывать свою норму хлеба на случай блокады, и учиться напяливать противогаз с первого класса. Война должна все время маячить на горизонте, а мы будем одновременно обреченно готовиться к ней и петь песни о мирном небе над головой, и ценить каждый миг сегодняшней бескровной жизни. Этот метод отлично показал себя в СССР, сработает и сегодня. Люди-то те же.

И нам теперь тоже всегда будет нужен враг. Украинцы побыли нашими врагами, турки побыли, но это все не то. Нам ведь не Голиафом хочется быть, а Давидом.

А могучей и зубастой Америке — как же сладко снова бросить вызов! Как хорошо-то, Господи боже мой! Как же просто ненавидеть ее, Задорновым так точно описанную! Как мы скучали по ней!

Ведь это из-за американских санкций у нас сыр дерьмо, гречка дорожает и накопительную часть пенсии который год замораживают! Из-за их Рокфеллеров наша Украина от нас ушла! Они же, гады, и развалили нас вообще! Так что благослови, Господь, Америку — за то, что она такой для нас извечный, удобный, безотказный враг! Для нас и вообще для любых диктатур.

Мы-то никогда ни в чем сами не виноваты, ясное дело. И не будем ни в чем виноваты никогда, потому что на воображаемой войне как на войне взаправдашней, и кто не с нами, тот против нас, а сомневающихся — под полевой трибунал.

В ружье!

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 18 октября 2016 > № 1937982 Дмитрий Глуховский


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 10 октября 2016 > № 1932870 Дмитрий Глуховский

Дмитрий Глуховский: Кому нужна эта свобода?

Памяти Анны Политковской и Бориса Немцова

Мне тридцать семь. Я родился в семьдесят девятом, за двенадцать лет до того, как распался Советский Союз.

Годы, которые последовали за распадом СССР, часто называют годами свободной России. В этом определении, конечно, заложен определенный парадокс. Когда очередную годовщину своей свободы и независимости празднует какая-то из бывших советских республик — ясно, что она отмечает освобождение от бывшей метрополии. Но от чего освобождается метрополия колониальной империи?

От колоний-республик? Но каким бременем ни казались бы колонии, распад империи — это ее поражение, праздновать которое глупо. Возможно, предполагалось, что мы будем праздновать освобождение от своего прошлого, от предписанного нам будущего, от самих себя?

Можно говорить, что латыши, или украинцы, или казахи были в плену у русских. Но мы-то сами, мы — народонаселение Российской империи и Советского Союза, тоже безусловной империи — мы-то у кого были в плену, в рабстве? У самих себя.

Крепостное право отменили всего за четыре года до окончательной отмены рабства в США. И если в Америке рабами были захваченные на чужой земле представители другой расы, языка и религии, чье расчеловечивание рабовладельцы оправдывали их многовековым цивилизационным отставанием, то мы были в рабстве у людей той же национальности, той же веры и той же культуры, что и мы сами.

Колхозы стали новым крепостничеством для крестьян. А десятки миллионов невинных людей, сосланных в лагеря по подложным и абсурдным обвинениям, попали в настоящее рабство к государству. Использовать их труд бесплатно, обеспечивая при этом их абсолютное повиновение — вот экономический смысл сталинского террора.

Я понимаю, почему режим, независимо от наименования, обращался с нами всегда как с тупой скотиной, почему зашоривал наши глаза, почему порол плетьми, почему сгонял в стадо овчарками и почему не выпускал из загонов. Это все имело рациональное объяснение: желание сохранить власть и пользоваться ее плодами.

Одурманивание крестьянства идеей богоизбранности самодержца, продажа церковью своей души государству и ее служба царизму за процент ренты от рабства — это осмысленная экономическая деятельность. Внушение народу животного ужаса и приведение его к абсолютной покорности через неизбирательные тотальные репрессии — ради освоения Сибири и Севера и их индустриализации — это тоже осмысленная экономическая деятельность.

Но что же с нами? Почему мы это все терпели? Вот это наше терпение, эта наша покорность кажутся совершенно невозможными, бессмысленными. Почему мы соглашались принадлежать людоедам? Как объясняли себе, что наши хозяева не так уж и плохи? Отчего не пытались сбежать? Неужели нам просто не нужна была свобода? Но как же так: другим народам нужна, а нам — нет?

Двадцать пять лет мы живем в новой, свободной России. Мы освободили колонии, но никак не хотим и не можем освободить сами себя — и не пытаемся освободиться.

Я смотрю новости по сегодняшнему российскому телевидению, которое вот уже несколько лет окончательно превратилось в средство массовой дезинформации, в инструмент оболванивания населения, его полной дезориентации, психологической манипуляции и контроля умонастроений.

Слежу за тем, как грубо и бессовестно нам лгут, какими нехитрыми трюками отвлекают наше внимание от настоящих политических процессов, как стравливают нас друг с другом и как нас натравливают на Запад. Я спрашиваю себя: но как же люди верят в это? У них же есть доступ к независимой и всесторонней информации, почему они не снимут шоры? Разве шоры не натирают им?

Я читаю результаты соцопросов, согласно которым подавляющее большинство поддерживает всевозможные запреты и ограничения в интересах так называемой морали, так называемой духовности или так называемой безопасности, и спрашиваю себя: неужели всем, кто всегда за, совершенно не нужна свобода? Почему они так жаждут высечь сами себя?

Когда три года назад десятки и сотни тысяч протестующих выходили на улицы Москвы, на проспект Сахарова, на Болотную площадь, мне казалось, что люди наконец почувствовали обман, ощутили и шоры, и ярмо, задались вопросом, куда их ведут. Люди потребовали уважения к себе, они потребовали самостоятельности.

Но потом случился Крым, и Крым стал настоящим затмением массового сознания; многие из моих друзей, протестовавших против манипуляций на выборах, внезапно присоединились к восторженному хору тех, кто считал аннексию Крыма актом свершения исторической справедливости, признаком того, что Россия наконец поднялась с колен.

Бердяев в «Русской идее» говорит, что ни одна национальная идея и идеология не приживается так хорошо и естественно в России, не вызывает такой единодушной народной поддержки, как идея территориальной экспансии. И там же он говорит, что Россия обречена быть полицейским государством независимо от того, как называется в ней власть, потому что иначе эту огромную территорию не удержать.

За Крым нам пришлось заплатить очень скоро: например тем, что любые попытки хотя бы обсуждать его принадлежность России стали подпадать под статью Уголовного кодекса об экстремизме как призывы к сепаратизму. А сейчас под разными предлогами карают уже и за попытки общественного обсуждения той войны, которую Россия ведет на Украине и даже в Сирии.

Тот хаос, который Россия усердно сеет сейчас в мире, нам подают как признак нашей крепнущей силы, как возвращение на мировую арену нашей империи. Однако империи создают порядок, а не рушат его. Снаружи Россия старается быть империей, но внутри она все больше и больше похожа на колонию.

Однако создается впечатление, что ущемленным чувствует себя ничтожное меньшинство. Остальные с готовностью платят свободой слова — а в сущности, и мысли — за иллюзию имперского реванша России. Но пресловутые восемьдесят шесть процентов поддерживают власть чуть ли не безоговорочно, в том числе и в самых сомнительных вопросах. Свобода слова — то есть свобода критиковать власть — мало кому нужна.

А государство все время намекает нам на то, что и прочие наши свободы может у нас отнять: норма о том, что подозреваемым в экстремизме (читай: в оппозиционной политической деятельности) может быть закрыт выезд из страны, была изъята из пакета Яровой чуть ли не в последний момент. И обсуждения такой возможности так или иначе инициируются постоянно.

Но и эта свобода — кому она нужна? Две трети россиян не имеют загранпаспортов, три четверти никогда не бывали за пределами бывшего СССР.

Свобода волеизъявления? В срединной России на последние думские выборы пришли меньше трети избирателей.

Даже от свободы частной жизни, главного, может быть, завоевания простого человека в новой России, власть пытается отгрызть куски. Гнобит гомосексуалов, грозит запретить аборты, блокирует эротические сайты, вот-вот начнет регламентировать сексуальные практики рядовых граждан. Прослушивать наши телефоны и читать SMS-переписку она уже умеет, теперь разрабатывает способы взлома шифрованных мессенджеров. Но никто и не думает протестовать.

Нужна нам эта свобода? Или что-то другое нужно?

Гораздо более животрепещущей темой, важной ценностью для нас во все времена была справедливость. Крестьянские бунты в царской России, восстание 1905 года, Октябрьская революция 1917-го — топливом всегда было ощущение угнетенности, несправедливости, которую власть или ее делегаты чинили простым людям.

Стремление к справедливости стало основной живой эмоцией, которая обосновывала и оправдывала создание социалистического и коммунистического проекта в России. Голоса, которые по сей день собирают левые всех мастей в России, — это голоса в пользу социальной справедливости. А голосов в пользу свободы уже который год не хватает, чтобы преодолеть электоральный порог.

Засахаренный официальной пропагандой и пенсионерской ностальгией образ СССР превращен в пример справедливо устроенного государства. А имперский реванш России, все ее воображаемое нынешнее вставание с колен вызывает отклик в сердцах людей, потому что им кажется, что так вершится справедливость историческая. Россия возвращает себе то, что причитается ей по праву, отыгрывается за годы унижений, и именно поэтому самые скандальные ее действия на международной арене пользуются поддержкой большинства.

Мы вышли из Египта двадцать пять лет назад; мы сделали круг по пустыне, по нефтеносным пескам, мы затосковали по фараонову плену, смутились просторами, заскучали по возведению бессмысленных пирамид, и вот мы добровольно возвращаемся в Египет. Те, кто родились в пустыне, впитали любовь к Египту с материнским молоком: можно понять, когда на Сталина мастурбируют ветераны спецслужб, но когда он становится Че Геварой тринадцатилетних? А ведь среди наших подростков — масса сталинистов.

Люди, может быть, скучают по единой для всех цели? По ульевой структуре советской жизни? По бездумности и безответственности, которой Союз награждал их за отказ от свободы. Они хотят быть не гражданами, а детьми, им хочется, чтобы государство-родитель брало на себя все их заботы и избавляло их от мыслей о сложности бытия. Свобода ведь означает ответственность за свою жизнь, за судьбу своих родных. И мы по-прежнему боимся ответственности. За двадцать пять лет мы так и не смогли повзрослеть.

Может, просто азиатчина с ее коллективизмом в нас сильней индивидуализма западной цивилизации? Может, слияние с коллективом слаще для русского человека, чем свобода — как независимость от других? Наверное, на одной стороне нашей медали написано «свобода», а на другой — «одиночество».

Или мы европейцы все же, или из нас вытравили свободолюбие?

Каждый раз, когда я критикую власть в статьях или хотя бы просто публично называю вещи своими именами, я знаю, что мои родители будут звонить мне и просить вести себя потише. Тем более — два моих еще живых деда. Они будут говорить мне, что я не понимаю, как опасно говорить правду в нынешние времена, будут просить не высовываться. Хотя я не занимаюсь политической деятельностью, и в сущности я даже не оппозиционер.

В двадцатые годы мой прадед был раскулачен и сослан на Соловки. И хотя больше из родных никто от репрессий не пострадал, мои родители боятся; за двадцать пять лет свободы поколение нынешних шестидесятилетних ничуть в нее не поверило. Зато оно верит в возможность повторения террора. Наши старшие очень чутки к любым признакам возрождения репрессивной системы, они готовы замолчать еще до того, как власть их попросит.

И власть умело манипулирует этим, посылая народу намеки. Слова о том, что у нас на дворе не 37-й год, — одна из любимых путинских мантр; и в этом назойливом повторении слышится возможность путешествия обратно во времени. Иногда намеки становятся совсем прозрачными: например, когда перманентно усиливающуюся ФСБ хотят наречь по-сталински — МГБ.

Может, в страхе дело?

Да и так ли мы искренни в стремлении к одинаковости?

Грубо и гениально манипулируя нами, подсовывая нам новых и новых врагов, заставляя нас говорить языком войны, загоняя нас на новые и новые войны — уже не воображаемые, — власть отучает нас думать. Блуждая по телевизионным каналам от чувства опасности к эйфории битвы и обратно, мы уже который год живем по законам военного времени, приучаясь все терпеть и сносить, отвыкая спорить и задавать вопросы; мы оскотиниваемся и озвереваем.

Власть требует от нас единства и одинаковости. Инакомыслие и любая инакость в это якобы военное время становится признаком предателя. Верные режиму винтики сбиваются в Общероссийский народный фронт, а на диссидентах выжигают клеймо иностранных агентов.

В такое время хочется быть как все. Делать все то же, что делают все. Не выделяться. Не высовываться. Власть — а кажется, что власть у нас та же самая, что и всегда, — не зря подвергала народ децимации. Сними с нас костюмы — и Zara, и Brioni, и под ними мы все — голые советские человеки.

Конечно, выбор между тем, быть ли советским человеком или европейцем, пока еще можно сделать буквально. Сбежав на Запад. Я окончил школу на Арбате, из тридцати моих одноклассников семеро сделали свой цивилизационный выбор и живут в Европе и США. Из России уезжают сотни тысяч молодых активных людей.

Те, кто пробует продолжать дискуссию на тему прошлого и будущего России вне идеологического русла пропаганды, подвергаются обструкции провокаторами-хунвейбинами, клоунами в фронтовых зеленых пилотках и ряжеными казаками, которые на камеры пропагандистской машины симулируют патриотизм и шпиономанию.

Симулируют, потому что казенный ура-патриотизм в России происходит, разумеется, от слова «казна». Люди играют в него за деньги, как играют в православную духовность и холодную войну.

Беда в том, что чучело войны умеет оживать, образный язык войны может становиться заклинанием, вызывающим ее. Мы это видели — в Европе сто лет назад.

Беда в том, что, боясь ответственности за свои судьбы, мы покорно передаем власть над собой во многом случайным людям, которых эта власть пьянит и которые из-за нашей покорности и бессловесности видят в нас скот: и так наша трагедия повторяется снова и снова.

Беда в том, что мечтая о справедливости — а значит, постоянно страдая от несправедливости, — мы никак не можем понять, что только взяв свою судьбу в свои собственные руки, мы сможем добиться ее.

Мы никак не поймем, что путь к столь желанной нами справедливости лежит только через свободу, вот наша беда.

И только выходя из ряда, только отказываясь маршировать в колонне, только высовываясь и выделяясь, только преодолевая страх быть замеченным, выдернутым из своей жизни, только решаясь быть личностью, мы можем претендовать на свободу и на справедливость.

Но увы, для этого в нашей стране требуется все больше и больше отваги.

Я понимаю людей, которые маршируют колоннами, и я понимаю людей, которые прячут голову в песок. Всем очень хочется жить и очень не хочется совершать подвиги. Подвиг — дело отчаянных людей, людей, у которых притуплено чувство опасности; или тех единиц, для кого идеи и верность себе важней достатка и безопасности.

Их ведь действительно единицы, и я не знаю, как и откуда они берутся. Но мы все видим, куда и как они уходят.

И все же только благодаря настоящим личностям, благодаря действительно независимым и отважным людям, таким как Анна Политковская и Борис Немцов, нам становится ясно, что жить можно иначе. И нам становится страшно повторить их судьбу. И нам становится стыдно за этот наш страх.

Я столько говорю о нашей особости, но, разумеется, мы такие же люди, как немцы, французы и англичане. Как китайцы и корейцы. Мы все рождаемся свободными — и уникальными. Вопрос только в том, от чего — и ради чего — мы отказываемся потом.

Я не хочу верить в то, что моя страна действительно обречена быть имперской колонией.

Россия может оставаться в своих нынешних огромных пределах и при этом быть современным государством. Ее бескрайнее географическое пространство может быть пространством справедливости и свободы.

Но эту свободу нам нужно заслужить.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 10 октября 2016 > № 1932870 Дмитрий Глуховский


Россия > Армия, полиция > snob.ru, 2 августа 2016 > № 1848988 Дмитрий Глуховский

Производители страха

Дмитрий Глуховский

Вот ФСБ хватает за горло Следственный комитет, а вот ФСБ рвет таможню. Вот Генеральная прокуратура впивается в Следственный комитет и вырывает из его ослабших челюстей некий московский аэропорт, припоминая былые унижения, связанные с закрытием нелегальных казино. Из-под ковра выметают тела заслуженных бульдогов.

За схваткой силовиков телезритель наблюдает под пивко. Даже просвещенный обыватель, обученный либеральной прессой искать во всем тайные смыслы, смотрит сводки с полей боев спецслужб отстраненно, как будто это 3D-реконструкция поединка допотопных ящеров, нарисованная для него любознательным британским телеканалом BBC. Как будто все это никакого отношения к нему — к нам с вами — не имеет.

А ведь имеет.

Нынешний расцвет спецслужб — и расправляющей замятые крыла Федеральной службы безопасности, и присягающей лично и без посредников самому президенту миллионной Нацгвардии, и находящихся во всегдашнем тонизирующем спарринге Следственного комитета и Генпрокуратуры — происходит исключительно благодаря нам, многонациональному народу Российской Федерации.

Ведь единственное важное мастерство, которое есть у российских спецслужб, единственный товар, которым они торгуют, — это их умения и навыки упреждения и подавления народного бунта и фронды в элитах. Так сказать, сохранить нынешнюю экосистему. А единственный покупатель на этот товар у них — действующий президент России.

Именно в своих обещаниях наиболее эффективно отследить, отмониторить, спрогнозировать, вычислить, настучать и застукать, подслушать, подглядеть, спровоцировать, подставить, не допустить, предотвратить, вывести на чистую воду, обнаружить предателей и кротов, выбить признание, дискредитировать, нейтрализовать, запугать, рассеять, раздробить, завербовать, демобилизовать, парализовать, изолировать, посадить и в самом крайнем случае устранить — соперничают меж собой силовые ведомства. И все эти умения применять предполагается к нам с вами.

Кажется, многонациональному народу Российской Федерации не очень доверяют. Не доверяют экспертным рейтингам, не доверяют вциомовскому благолепию, не верят в телевизионное волшебство. Сомневаются в искренности народа, сомневаются! И потому в любой неясной ситуации подменяют народ проплаченной массовкой. И потому разрешают полиции, Нацгвардии и ФСБ штурмовать жилые здания, стрелять в толпу, по женщинам с детьми.

Народ вроде и не спорит с властью, он вроде бы всем доволен и со всем согласен, ему вроде бы очень понравился Крым, он вроде бы поверил в Донбасс, он вроде бы по флажку научился любить и ненавидеть турок, его вроде бы не смущают ни миллиарды у виолончелистов, ни дворцы у друзей детства, ни связи между силовиками и кущевскими, ни между силовиками и блатными королями, да и вообще, его уже давно ничто не смущает, как бы ни брала его власть на слабо. Золотой народ! В чем такой вообще можно заподозрить? Как не совестно ждать от такого народа подвоха?

Но — ждут и подозревают.

Потому что подозревать обучались с первого курса своих академий и высших школ, и теперь не могут иначе. Или потому что кроме страха и подозрений не умеют производить ничего другого, что могли бы продать единственному своему покупателю.

Но покупатель не хочет платить наличными: наличных в стране недостача. Покупатель предлагает производителям страха кормиться самостоятельно, подножно; и вот овчарки, обязанные оберегать стада, режут поголовно овец под тем предлогом, что в шкуре одной из них скрывается волк, дичают и принимаются грызть друг друга.

В здоровом обществе эти органы называются правоохранительными; они поддерживают установленные законом правила игры, позволяя гражданам страны спокойно производить валовый национальный продукт. В «обществе курильщика» это определение ничего не описывает и не объясняет, и вместо него бытует термин «силовые ведомства», поскольку они приватизировали государственную монополию на насилие и распоряжаются ей исходя из соображений своей собственной выгоды, забыв уже о выгоде государства.

Силовики в России — последние настоящие бизнесмены и последние настоящие политики, поэтому так интересно нам, низшему звену пищевой цепи, наблюдать за боями генералов, происходящим где-то далеко вверху. И потом — каннибализация силовиков временно отвлекает их, что для прочего люда уже благо.

Но надо помнить, что хищники, несмотря на свои гипертрофированные жевательные мышцы и угрожающие клыки, очень уязвимы. Они не производят органику из солнечной энергии, они не перерабатывают клетчатку в животные белки, они не производят вообще ничего, кроме страха, и при всем их презрении к планктону и к травоядным, когда они сожрут все, до чего могут дотянуться, их дни будут сочтены.

Битва ящеров в России разворачивается не за право охранять стада, а за право истребить их. Экосистема трещит по швам, но глупо думать, что судьба травоядных должна заботить кого-либо, кроме травоядных. Травоядные всегда виноваты — и всегда тем, что хищникам охота кушать.

Продавая страх перед русским бунтом, крушить экономику, отъедаясь напоследок, и тем самым бунт приближать. Зачем? Известно: у хищников острый нюх, но часто бывает слабое зрение. Так что, от близорукости? Или чтобы продать русский бунт повыгодней русскому царю? Интересно!

Не переключайтесь. Тем более что переключаться вам некуда.

Россия > Армия, полиция > snob.ru, 2 августа 2016 > № 1848988 Дмитрий Глуховский


Россия > Армия, полиция > snob.ru, 9 мая 2016 > № 1752056 Дмитрий Глуховский

Забытые в окопах

Дмитрий Глуховский

С момента прихода к власти Путина и реваншистов из КГБ мы все более торжественно празднуем День Победы. Каждый май, весь май мы все с большей легкостью вспоминаем Великую войну, в которую уже почти никто из нас не воевал.

Ясно почему: новых побед у нашей страны не было до самого Крыма, да и крымская победа — это победа Каина над Авелем, и радость от нее гниет и пахнет все шибче. Поэтому и ее пришлось подать народу, обвязав георгиевской лентой.

Победа в Великой Отечественной, да просто выживание в ней дались нам такой жуткой, невообразимой кровью, что кровь эта не дает нам, запрещает любые сомнения. Мы не можем спросить себя, не приблизили ли сами Войну, не сами ли сделали ее возможной, да и просто — верно ли все тогда сделали, так ли воевали, имели ли право беречь человеческие жизни? Все это оскорбит память убитых, а убитые есть в каждой семье.

Жертвенная кровь сделала Войну священной, сделала ее неприкосновенной. Сталин, истративший зря и без жалости миллионы наших отцов и дедов, искупался в жертвенной крови и тем стал священен. Теперь оскорбить Сталина — значит оскорбить память тех, кто с его именем на устах погибал, иначе выйдет, что они гибли напрасно, а такое понять нельзя.

Мы застряли в той войне, мы вязнем в ее траншеях все глубже, мы окопались в укрепрайонах и не сдадим позиций; мы надежно обороняем двадцатый век, и пусть остальная Земля уже в двадцать первом.

Американцы не празднуют окончание Второй мировой, немцы и англичане не празднуют; они пережили и прожили ее, они заключили мир. И только нашу страну забыли в окопах. Мы все смотрим и смотрим про Штирлица, все снимаем и снимаем героический лубок, скупаем на светофорах у цыган пилотки с плакатов, маячим перед американским Белым домом георгиевскими ленточками.

Нам бы похоронить наших павших, а мы выкапываем их и гоним в новый бой, и они идут, безгласные — на Берлин, на Киев, на Вашингтон. Бессмертный полк идет пехотой по Красной площади в атаку следом за самой современной бронетехникой — никак не могущие умереть за пока еще живыми.

Мы слушаем, как лоснящиеся артисты поют нам весь май, каждый май, фронтовые песни — и все это песни про смерть, про готовность умереть юным, про то, как страшно умирать, и про то, как научиться умирать; щемящие, могучие, ритуальные песни, от которых мы забываем себя. От них мы сами хотим строиться шеренгами, сами ищем вождей, за которых было бы браво умереть, и любой вождь подходит нам, чтобы умереть за него. Так нам кажется в мае.

Мы выкручиваем себе шею, глядя назад. Мы ищем вдохновения в прошлом, потому что ничего не понимаем про свое будущее. Мы боимся будущего, боимся, что в его неизвестности и неизведанности нас ждут хаос и разрушение. Мы ищем силы в своем чудовищном, жестоком, кровавом прошлом, потому что хотим себя убедить, что самое страшное уже позади — и мы пережили его.

Люди, которые нас ведут, незаметно для себя состарились и хотят, как все живые люди, обратно в свою молодость. Они боятся идти вперед, потому что их впереди ждут пенсия и смерть. Они не пытаются представить себе наше будущее, потому что им в нашем будущем нет места. А будущее тем временем откатывается все дальше от нас, от нашей линии фронта, от наших бункеров, траншей и землянок. Нам уже не видно его, оно уже за горизонтом. Нам его уже, может, никогда не догнать.

Но пока мы с честью не похороним всех поднятых из разрытых нами могил, нам нет дороги в будущее. Мы думали, в прошлое можно играть, но теперь оно играет в нас.

Россия > Армия, полиция > snob.ru, 9 мая 2016 > № 1752056 Дмитрий Глуховский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter