Всего новостей: 2577477, выбрано 1 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Саква Ричард в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Саква Ричард в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522496 Ричард Саква

Новый атлантизм

Ричард Саква

Куда привел НАТО «кризис жанра»

Ричард Саква – профессор российской и европейской политики в Университете Кента, научный сотрудник российской и евроазиатской программы в Королевском институте международных отношений (Чатэм хаус).

Резюме С появлением нового атлантизма меняется понятие «Запад». На участников новой атлантической системы распространяются меры дисциплинарной ответственности и кураторская опека, а аутсайдеры имеют дело с гегемонистской силой, представленной альянсом.

Подготовлено по заказу Валдайского клуба и опубликовано в серии Валдайских записок в июле 2015 года. Полный текст с научным аппаратом можно прочитать http://valdaiclub.com/publications/valdai-papers/valdai_paper_17_the_new_atlanticism/?sphrase_id=294

По окончании холодной войны казалось, что Организация Североатлантического договора (НАТО), успешно осуществив свою миссию – прежде всего по сдерживанию СССР, – может спокойно отправиться на свалку истории. Но вместо этого следующую четверть века альянс посвятил поискам новых задач. И столкнулся с тем, что можно назвать экзистенциальным кризисом жанра.

В середине 1990-х гг. Кристофер Коукер предупреждал о «закате Запада», имея в виду не западную цивилизацию как таковую, упадок которой задолго до того предвещали Освальд Шпенглер и Арнольд Тойнби, а атлантическое сообщество как политическую и культурную основу НАТО. Коукер детально описывает, с каким трудом в послевоенные годы утверждалась идея атлантического сообщества, далеко не сразу воспринятая его членами, особенно европейскими. По большому счету, альянс объединяла советская угроза, хотя имелись и альтернативные проекты – прежде всего голлистское видение независимой Европы, самостоятельно отвечающей за свою безопасность, что в широком смысле предполагало участие и Советского Союза, а в самом исключительном случае – решение европейских проблем без Соединенных Штатов. Более того, к окончанию холодной войны в странах альянса произошли важные демографические изменения, они превращались в мультикультурные общества с конфликтующими идентичностями, и это ослабляло традиционно ведущую роль атлантической безопасности. Именно поэтому Коукер пессимистически смотрел на будущее атлантического сообщества. Оно, однако, не только выжило, но и преуспело, и сегодня обретает новые черты в форме того, что я называю новым атлантизмом.

Путь к Атлантиде

На востоке институты холодной войны – прежде всего Организация Варшавского договора – были распущены, но в западной части Европы они укреплялись. НАТО обрела новую роль, преодолев территориальные рамки (наиболее яркие примеры – Косово и Афганистан) и приняв в свой состав ряд бывших стран советского блока. Польша, Венгрия и Чехия вступили в организацию в марте 1999 года. В марте 2004 г. к альянсу присоединились балтийские республики, Болгария, Румыния, Словакия и Словения, в апреле 2009 г. – Албания и Хорватия. На этом процесс не остановился, несмотря на неоднократные предупреждения России о том, что приближение НАТО к ее границам будет восприниматься как стратегическая угроза первого уровня. На Бухарестском саммите альянса в апреле 2008 г. была обозначена перспектива членства Грузии и Украины. Из-за озабоченности Германии и Франции тем, что такое «окружение» России может иметь ненужный провокационный эффект, осуществление Плана действий по членству в НАТО было отложено. Тем не менее расширению задали стратегическое направление. В Декларации говорилось о «неделимости» безопасности, под которой подразумевалась безопасность атлантического сообщества. Результатом экспансии стало именно узаконивание «делимости» и, тем самым, нового передела Европы.

О том, что именно обещали когда-то советскому руководству относительно расширения НАТО, до сих пор идут споры. В момент воссоединения Германии западные лидеры дали обязательство не милитаризовать восточную часть объединенной страны. На встрече в Москве 9 февраля 1990 г. госсекретарь Джеймс Бейкер пообещал Горбачёву, что если Германия вступит в альянс, а Россия выведет оттуда свои 24 дивизии, «юрисдикция НАТО не распространится на Восток ни на дюйм». Но это касалось только бывшей ГДР. Вопрос о расширении НАТО в отношении других стран советского блока просто не приходил никому в голову и не обсуждался. В тот день министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер заявил советскому коллеге Эдуарду Шеварднадзе: «Одно можно сказать определенно: НАТО не будет расширяться на восток». Хотя речь вновь шла о Восточной Германии, это обязательство служило признанием того факта, что движение альянса в этом направлении было для Советского Союза болевой точкой. Обещание не зафиксировали письменно, но все участники понимали, что расширение на территорию бывшего советского блока немыслимо. С моральной точки зрения намерение было очевидным, и, таким образом, Запад нарушил если не букву, то дух договоренностей, которые, как считалось, положили конец холодной войне.

Как отмечает Сэротт, «после окончания холодной войны Россию преднамеренно оставили на периферии Европы». Возникла негативная динамика, которая в конечном итоге ускорила крушение складывавшегося миропорядка.

В декабре 1991 г. Россия как страна-правопреемница унаследовала договорные обязательства и привилегии СССР, в том числе членство в Совете Безопасности ООН. Но вскоре в России вновь началось «смутное время», и ее озабоченности можно было легко игнорировать. В 1994 г. президент Билл Клинтон дал старт расширению НАТО на восток и юг от российских границ. Учитывая непростую ситуацию, в которой находилась Россия в 1990-е гг., Борису Ельцину оставалось лишь молчаливо соглашаться.

Придя к власти в 2000 г., Владимир Путин «разыгрывал» идею присоединения России не только к ЕС, но и к НАТО. Во время визита в Великобританию в 2000 г. на вопрос Дэвида Фроста о возможности вступления России в альянс российский президент ответил: «Почему нет?». Ответ был не столько серьезной заявкой на членство, сколько сигналом (как Путин отметил в том же самом интервью), что «Россия – это часть европейской культуры, и я не представляю себе своей собственной страны в отрыве от Европы и от так называемого, как мы часто говорим, цивилизованного мира. Поэтому с трудом представляю себе и НАТО в качестве врага». В начале 2000-х гг. Путин серьезно взаимодействовал с Североатлантическим блоком в плане возможного членства. Вероятно, в Брюсселе даже проходили неофициальные переговоры, пока США не наложили на них вето.

Риски, связанные с расширением НАТО, были очевидны с самого начала, и не в последнюю очередь Джорджу Кеннану, старейшине мировой дипломатии и архитектору политики сдерживания Советского Союза в послевоенные годы. Да, западные державы пытались подсластить пилюлю. В 1994 г. Россию включили в натовскую программу «Партнерство во имя мира», а Основополагающий акт Россия–НАТО о взаимных отношениях, сотрудничестве и безопасности, подписанный в мае 1997 г., торжественно провозглашал начало новой эпохи: «Россия и НАТО не рассматривают друг друга как противников… Настоящим Актом подтверждается их решимость наполнить конкретным содержанием общее обязательство России и НАТО по созданию стабильной, мирной и неразделенной Европы, единой и свободной, на благо всех ее народов».

28 мая 2002 г. на Римском саммите был создан Совет Россия–НАТО (СРН), призванный стать «механизмом для консультаций, выработки консенсуса, сотрудничества, совместных решений и совместных действий, в рамках которого Россия и государства – члены НАТО будут работать как равные партнеры в областях, представляющих общий интерес». Россия уже не находилась в положении «одна против всех», и это изменение статуса было призвано вывести на новый уровень партнерство в рамках широкого сообщества во имя безопасности. Хотя в тексте нет ни малейшего намека на то, что Россия могла бы обладать каким-либо «правом вето» по вопросам безопасности, находящимся в исключительном ведении альянса.

В качестве площадки для разрешения конфликтов СРН оказался бесполезным, он способствовал, скорее, не взаимодействию с Россией, а ее изоляции. Так, Америка наложила вето на созыв СРН для обсуждения грузинского кризиса в 2008 году. Позднее она признала, что это было ошибкой. Но история повторилась в 2014 г., когда разворачивался кризис на Украине. 1 апреля альянс приостановил «все практическое гражданское и военное сотрудничество с Россией», не запрещая, однако, контакты на уровне послов. Очевидно, что институциональная архитектура сотрудничества, несмотря на стремления обеих сторон, была безнадежно неадекватна реальным вызовам европейской безопасности XXI века.

Во внешнеполитическом дискурсе стабильно побеждал либеральный универсализм президентства Клинтона, отвергавший любые прагматические возражения. Он основывался на идее, что бывшие коммунистические государства, если ввести их в мир благосостояния и западных цивилизационных институтов, трансформируются подобно Германии после войны, и рано или поздно это же будет применимо к России. Здесь крылось глубокое внутреннее противоречие. Расширение НАТО как раз и не давало России возможности получить опыт трансформации, который могло бы предложить ей реформированное атлантическое сообщество. Фундаментальная же проблема состояла в том, что Россия не проиграла войну и считала себя полноправной великой державой, что качественно отличало ее от послевоенной Германии. Оказавшись в Североатлантическом блоке, она стремилась бы там к лидерству, что в планы других государств не входило. Безусловно, США не были готовы делиться своим гегемонистским положением. Идея, что расширение НАТО положит конец разделению Европы, никак не соотносилась с тем фактом, что крупнейшая европейская страна оставалась за бортом, и ее недовольство только нарастало. Таким образом, создание новых разделительных линий в Европе вело к снижению общего уровня безопасности. А когда Россия наконец отреагировала – именно так, как и ожидали Кеннан и прочие критики – в НАТО это было воспринято как оправдание необходимости консолидации. В этом и есть сущность нового атлантизма.

Старый и новый атлантизм

Новый атлантизм бросает вызов альтернативным моделям европейской безопасности. Герметичный и всеобъемлющий характер атлантического сообщества вступает в противоречие с представлениями о плюралистической и открытой Европе и призывами к чему-то вроде европейского панконтинентализма. Критики России обвиняют ее в попытках определять стратегический выбор соседей, прежде всего Грузии и Украины, навязывая им решения в духе необрежневской доктрины ограниченного суверенитета. Те, кто рассуждает реалистично, наверняка сказали бы, что всякая держава будет обеспокоена стратегическим выбором соседей, если он угрожает ее безопасности. Между тем Москва стремилась в конечном итоге подняться над этими дилеммами и создать панъевропейские структуры для преодоления традиционных разделительных тенденций.

Увы, даже намерение начать дискуссию о том, какую форму могли бы принять такие структуры, рассматривалось как попытка расколоть атлантическую систему безопасности. Так было положено начало порочному циклу, который в конечном итоге усугубил консолидацию западной блоковой системы.

Новый атлантизм – идеологическое проявление этой консолидации. Он стал вооруженным крылом евроатлантического сообщества и все более отождествляется с ним. Это не означает, что решены проблемы внутреннего единства, разнонаправленных амбиций и представлений о конечных целях и задачах НАТО, нежелания выполнять обязательства по расходам на оборону и многие другие дисбалансы институционального развития. Но как раз в рамках нового атлантизма все это сегодня обсуждается.

Новое издание атлантического союза повлекло за собой не только сохранение натоцентричной системы безопасности и ее распространение на территории, находившиеся в сфере влияния бывшего противника, но и качественное изменение самой системы безопасности. Ужесточилась «демократическая нормативность» – обязательные для всех правила и стандарты, установленные Атлантической хартией, которую в августе 1941 г. разработали Уинстон Черчилль и Франклин Рузвельт. Атлантическая система стала все менее способна критически оценивать последствия своих действий с точки зрения силы и геополитики. Именно такой геополитический нигилизм спровоцировал украинский кризис.

Направленный изначально на оборону и созданный для противостояния Советскому Союзу, атлантизм в его новой инкарнации стал более воинственным в продвижении своих интересов и более агрессивным в культурном плане, позиционируя себя как модель цивилизационного прогресса. Он не способен принять геополитический плюрализм в Европе и тем самым становится все более монистским организмом. Будучи «империей по приглашению» (хотя приглашение не распространялось на Россию) и сохраняя внутренние расхождения, атлантическое сообщество не сумело избежать метастазов Второй мировой и холодной войны и поступательно утверждает логику прежних эпох.

Герметичный и всеобъемлющий

С распадом того, что было принято считать «системой европейской безопасности после окончания холодной войны», атлантическое сообщество превращается в нечто иное. Утратив первоначальный смысл, оно пустилось на поиски новых задач, которые в конечном итоге и обрело, несколько переформулировав задачу изначальную: сдерживание России.

25 лет после окончания холодной войны стали переходным периодом, когда НАТО вела войны на юго-востоке Европы и в Афганистане, но главное – стремилась достичь недостижимого: сохранить изначальный характер, обеспечивая господство США в расширяющемся альянсе, и при этом налаживать отношения с Россией как партнером в сфере безопасности. Усилия, потраченные на достижение последней цели, были искренними и напряженными, но оказались сведены на нет продвижением НАТО к российским границам и сохраняющимся доминированием Вашингтона в альянсе. Без институциональной трансформации НАТО провозглашенное партнерство с Россией не могло решить нарастающих проблем в сфере безопасности. Печальные последствия стали очевидны в ходе борьбы за Украину.

Меняющийся функционал атлантизма – отражение его внутренней эволюции в сторону герметичного и всеобъемлющего характера. Под герметичностью я понимаю то, что система безопасности, созданная после Второй мировой войны и вовлеченная затем в холодную войну, после 1989 г. значительно расширилась за счет большей части бывших государств советского блока и даже части бывшего Советского Союза. Но его внутренняя логика и структуры оставались на удивление невосприимчивы к переменам, даже несмотря на падение «железного занавеса» и осторожное движение России к капиталистической демократии и международной интеграции. Способа сделать Россию полноценным членом нового сообщества безопасности не нашлось, а ее фактическое исключение из самой важной структуры безопасности породило напряженность и потенциальные споры, которые явственно дали о себе знать во время конфликта из-за Украины.

Альянс стал идеологическим проектом, вследствие чего он по определению теряет гибкость и прагматизм, становясь все более жестким и избирательным в восприятии широкого спектра информационных потоков.

Напоминания об обязательствах США оборонять Европу все больше похожи на мантры, маскирующие то, как эти обязательства подрывают панъевропейскую безопасность. Любая уступка Москве и даже намерение понять ее позицию считается проявлением слабости, что в реальности лишь усиливает конфронтацию.

Для новых атлантистов идея многополюсного миропорядка, активно продвигаемая Россией и более спокойно – Китаем, категорически неприемлема. Это распространяется на решение как нормативных вопросов, так и силовых. Легкость, с которой НАТО вернулась на позиции конфронтации с Россией в духе холодной войны, свидетельствует о герметичном характере организации. Жизнь изменилась, но ментальность холодной войны сохранилась и играет ведущую роль в новой стратегии сдерживания.

Если же говорить о всеобъемлющем характере, то он набирал обороты в последние годы, когда внешнеполитическое и военно-политическое измерение Евросоюза фактически слились с атлантическим сообществом безопасности. После подписания 13 декабря 2007 г. Лиссабонского договора («Договора о реформе»), вступившего в силу в 2009 г., Общая внешняя политика и политика безопасности ЕС (ОВПБ) по сути является частью атлантической системы. Государства, присоединяющиеся к ЕС, обязаны приводить свою оборонную политику в соответствие с курсом НАТО, что ведет к милитаризации Евросоюза. Ряд положений Договора об ассоциации между ЕС и Украиной, подписание которого должно было произойти в Вильнюсе в ноябре 2013 г., но в конечном итоге случилось лишь в мае 2014 г. после свержения администрации Виктора Януковича, свидетельствовал об укреплении «трансдемократической смычки» между политикой и безопасностью.

Расширение ЕС стало частью процесса распространения евроатлантического сообщества, предполагающего, что безопасность, качество государственного управления и экономические реформы идут здесь рука об руку. Иными словами, вступление в Евросоюз дополняется членством в НАТО. В 1991 г. это удивило бы большинство комментаторов. По историческим причинам ряд стран ЕС – Австрия, Кипр, Ирландия, Финляндия, Мальта и Швеция – не состоят в НАТО, но начиная с 1989 г. большинство новых членов вступали также и в альянс. Под вопрос ставится даже нейтралитет: атлантисты Швеции и Финляндии используют кризис вокруг Украины для сближения своих стран с НАТО.

Новый атлантизм отражает постепенное превращение атлантической системы безопасности в сообщество, задача которого не просто поддержание безопасности, но сохранение некой специфической формы евроатлантической цивилизации. По определению это означает отказ от того, что в послевоенную эпоху стало восприниматься как базовые европейские ценности, такие как социальная справедливость и равенство – в пользу новых гибридных форм.

Новый атлантизм: перспектива

Несмотря на разговоры о скором распаде НАТО, продолжавшиеся на протяжении двух десятилетий после холодной войны, а также признание стратегической неудачи миссии ISAF в Афганистане, кризис вокруг Украины вновь придал смысл существованию блока. Однако НАТО – лишь один из элементов обретающей все большую силу в глобальном масштабе атлантической системы, в центре которой – мощь Америки. Нынешнее возрождение НАТО – только одна из граней более широкого укрепления атлантизма.

После 1991 г. большинство европейских партнеров пользовались «дивидендами мира» и сокращали расходы на оборону, в то время как Соединенные Штаты сохраняли, а после 11 сентября даже значительно увеличили долю ВВП в оборонном бюджете. В настоящее время лишь три европейских государства – члена НАТО – Великобритания, Греция и Эстония – тратят на эти цели рекомендованные 2% ВВП. Саммит НАТО в уэльском Ньюпорте (4–5 сентября 2014 г.) был попыткой «встряхнуть» союзников и сопровождался обязательствами увеличить оборонные расходы. В итоговом заявлении НАТО снимала с себя всякую ответственность за кризис на Украине, провозглашая: «Агрессивные действия России против Украины поставили под вопрос фундаментальным образом наше видение целой, свободной и мирной Европы» (п. 1). На саммите был принят План действий альянса по обеспечению готовности к ротации сил в Центральной и Восточной Европе.

В соответствии с Договором о партнерстве между НАТО и Россией (1997 г.), в регионе не предполагалось размещения сил НАТО на постоянной основе. Украина не получила статуса особого партнера НАТО, к которому стремилась, однако «трансдемократическая» риторика итогового заявления саммита лишь обострила процессы, которые и спровоцировали кризис. Саммит положил конец надеждам на единую Европу, возникшим после окончания холодной войны.

Новое атлантическое сообщество питает надежды на укрепление экономических связей и придание им более значимой институциональной формы. В последнее время новый импульс получила идея Трансатлантического торгово-инвестиционного партнерства (ТТИП) – прежде всего благодаря Великобритании и ее давней стратегической идее ослабить интеграционную составляющую в Евросоюзе и не до конца изжитые континентальные (евро-голлистские) устремления. ТТИП – своего рода наследник Многостороннего соглашения по инвестициям (МСИ), раскритикованного и брошенного на полпути в 1998 году. На первый взгляд, потребители только выиграли бы от создания зоны свободной торговли и устранения сложных регуляторных и прочих ограничений на движение товаров и услуг. Это позволило бы европейским компаниям войти на американский рынок, отличающийся неприступностью. Однако ТТИП планирует идти дальше и закрепить приоритет рынка перед государствами. США и 14 стран ЕС намерены создать отдельную судебную систему исключительно для корпораций, тем самым предоставив им привилегированный правовой статус. В этих судах компании смогут подавать иски против правительств. Если будет сочтено, что законы угрожают их «будущим ожидаемым прибылям», корпорации смогут оспаривать национальные законы и требовать компенсаций. Система «урегулирования споров между инвестором и государством» (ISDS) способна ослабить полномочия государства по защите от колебаний рынка системы здравоохранения и социальной защиты, окружающей среды, трудовых прав.

Верный своему герметичному и всеобъемлющему характеру, новый атлантизм фактически сделал безопасность исключительным общественным благом. Если в прошлом безопасность была результатом равновесия сил, устоявшегося уклада, в рамках которого государства дипломатическим путем разрешают противоречия, то новая система гарантирует безопасность собственным членам и союзникам (последним, разумеется, в иной степени), но все более утрачивает механизмы выстраивания подлинно равноправных отношений с другими государствами. Это позиция одностороннего геополитического нигилизма, когда сам принцип наличия у других государств геополитических интересов, не совпадающих с интересами атлантического сообщества, не только делегитимирует тех, кто отстаивает иные точки зрения, но и ведет к демонизации лидеров и элит, противящихся атлантистской гегемонии. Санкции, кампании в СМИ и тайные операции – части масштабного наступления на аутсайдеров и антагонистов. В совокупности все это представляет собой грозную силу.

С появлением нового атлантизма меняется понятие «Запад», и под вопрос даже ставится правомерность его использования. Традиционный плюрализм и широта понятия сводятся теперь к трансдемократическому сочетанию безопасности и нормативных вопросов. На участников новой атлантической системы распространяются меры дисциплинарной ответственности и кураторская опека, а аутсайдеры имеют дело с гегемонистской силой, представленной альянсом.

Однако, как всегда бывает в международных делах, возникновение силы, претендующей на гегемонию, порождает сопротивление. В настоящее время это принимает форму контргегемонистской системы союзов, прежде всего через развитие группы БРИКС, Шанхайской организации сотрудничества и активизацию евразийской интеграции. Начинает складываться новая модель глобальной политики. Реальную форму обретает многополярность. Как бы то ни было, анализируя вызовы в сфере безопасности, с которыми сталкиваются Европа и весь мир, необходимо принимать во внимание феномен нового атлантизма.

США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522496 Ричард Саква


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter