Всего новостей: 2551629, выбрано 2 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Безруков Андрей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТАрмия, полициявсе
США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 февраля 2018 > № 2513567 Андрей Безруков

Развод с миром и его последствия

Как Трамп открыл новую эпоху в видении Америкой мира

Андрей Безруков – специалист по стратегическому планированию, доцент МГИМО(У) МИД России

Резюме Новая стратегия национальной безопасности администрации Трампа, независимо от того, насколько реальная политика будет ей следовать, декларирует отказ от принципов, на которых отношения Америки с окружающим миром строились на протяжении почти ста лет.

Стратегия национальной безопасности Соединенных Штатов, недавно анонсированная администрацией Трампа, концептуально настолько далека от подобных документов предыдущих президентов, будь то демократы или республиканцы, что ее появление можно считать данью внутриполитической конъюнктуре. Некоторые эксперты просто не верят, что внешняя политика США захочет или сможет сделать такой поворот, особенно ввиду огромной силы инерции в отношениях Америки с миром. Трамп уйдет, говорят они, и все вернется на круги своя. Может быть, так оно и будет, но трамповская концепция отношений с миром уже живет собственной жизнью, переформатируя ожидания партнеров и оппонентов и создавая этим новую реальность.

Сразу после того как один из супругов сказал «я тебя не люблю, давай разведемся», в жизни семьи мало что происходит, кроме эмоционального шока и нежелания партнера верить сказанному. Детей все так же нужно забирать из школы, собаку выгуливать, по счетам – платить. Но после того как эти слова прозвучали, включается долгий и болезненный процесс взаимных упреков, попыток примирения со стороны родственников, и в конце концов – раздела мебели и разъезда. Более того, если партнер вдруг снова скажет «люблю», ему уже трудно будет поверить.

Здесь так же. Хотя администрация Трампа уже анонсировала развод с миром, с виду все продолжается как прежде. Но слова сказаны. Примечательно, что демократы в Конгрессе, считай они выходку Трампа с новой стратегией совершенно неприемлемой, могли бы развернуть такую же кампанию по ее дискредитации, как по вопросу о «российском вмешательстве в выборы». Например, послать сенаторов из комитетов по разведке и международным отношениям во все союзнические страны, заклиная не верить Трампу и подождать с выводами, пока не сменится хозяин Белого дома.

Но не было не криков, ни делегаций. Не было единого фронта демократов, как мы привыкли его видеть. Эксперты обсуждали плюсы и минусы документа. Критики фокусировались не на самой стратегии, а на расхождениях между декларациями и реальным курсом администрации, в частности, поведением экстравагантного главы государства. Но в целом политический истеблишмент подписался под стратегией Трампа. Значит, Америка и мир изменились. Значит, это всерьез и надолго.

Анализ новой стратегии национальной безопасности примечателен с нескольких точек зрения. Во-первых, в плане оценки концептуальных подходов и приоритетов Америки. Во-вторых, потому что она предлагает американское видение будущего мира. И наконец, с точки зрения эволюции понимания американцами роли и места США в мире, произошедшей за последние несколько лет. (Заметим, что опубликованные после Стратегии национальной безопасности Оборонная стратегия и Ядерная доктрина в полной мере подтвердили направление изменений, заложенных в первом документе.)

В этом смысле наибольший интерес представляет сравнение документа Трампа со стратегией национальной безопасности президента Обамы 2010 г., когда его администрация только что пришла к власти и провозгласила собственное видение мира.

Стоит оговориться, что трамповский текст стал результатом компромисса между адептами концепции «Великой Америки», пришедшими в администрацию вместе с президентом и старожилами аппарата Совета национальной безопасности, которые как могли попытались сохранить преемственность с предыдущими стратегиями, по крайней мере на риторическом уровне. Эта внутренняя напряженность в тексте очевидна. Пример «немодерированного» аппаратом языка дает введение, написанное Трампом лично.

Однако даже после попыток сохранить преемственность контраст между двумя документами, которые разделяет всего лишь восемь лет – срок по историческим меркам небольшой – не может быть резче. Да, за восемь лет мир изменился. Но еще больше изменилась сама Америка. Можно сказать, что постепенно недопонимание между Соединенными Штатами и миром перешло в новое качество. В основе годами накапливавшегося конфликта – расхождение как объективных экономических и геополитических интересов, так и культуры политического общежития, универсальность которой США всегда провозглашали, но не принимали в принципе, с самого начала определив для себя эксклюзивное место.

За прошедшие восемь лет незападный мир стал взрослым и самостоятельным – и экономически, и политически. Поворотным событием, которое еще получит признание у историков, стало укрепление БРИКС. Как бы ни сложилась судьба этого объединения, появление глобальной организации крупнейших стран, основанной на принципах реального суверенитета и равенства, похоронило Pax Americana.

Можно аллегорически сказать, что в последние годы между Америкой и остальным миром (оставим заверения натовских бюрократов об «атлантическом единстве» – мы еще помним подобные от бюрократов советских) произошел развод. Трамповская стратегия национальной безопасности его официально оформила.

Попытаемся сравнить стратегии национальной безопасности администраций Трампа и Обамы с точки зрения их философий, заложенного восприятия окружающего мира, а также понятийного аппарата, оценок того, что составляет силу. Как Америка видела свое будущее тогда и сейчас.

От полиции к армии

Для администрации Обамы мир идет в правильном направлении – к свободе и демократии наций, к открытым глобальным рынкам, к социальному прогрессу. Глобальная экономика едина. Демократия сделала возможным мир между крупными державами. Человечество подходит к желаемому порядку, ему только нужно помочь. США руководят этим миром. Интересы международной системы и Соединенных Штатов, которые эту систему построили, считаются эквивалентными – что хорошо для Америки, хорошо для всех.

Да, еще есть угрозы – некоторые государства не хотят вписываться в глобальную систему, другие просто потеряли контроль над своими территориями. Еще существуют ненависть и насилие, источниками которых являются экстремистские негосударственные образования. Но в целом глобальной системе и благополучию самих США ничто серьезно не угрожает. Режимы, «отбившиеся от стада», которые еще не поняли преимуществ игры по американским правилам, надо воспитывать, вовлекать (engage). Тех, кто упорствует, придется изолировать.

В целом обамовскую парадигму национальной безопасности и военного строительства можно назвать «полицейской». В ней нет военных, в классическом смысле, угроз безопасности Соединенным Штатам. Ее фокус – поддержание соответствующего американским интересам мирового порядка.

Стратегия Трампа, напротив, констатирует, что мир идет явно не туда, куда США хотелось бы. Сегодняшняя Америка разочарована в окружающем мире. Более того, авторы документа сожалеют, что Соединенные Штаты питались иллюзиями о том, будто мир будет их другом, «наивно полагали», что «сила Америки будет поддерживаться сама собой и никто не бросит ей вызов».

Авторы считают, что интересы США и остального мира – совсем не одно и то же. Окружающий мир опасен. Крупные глобальные конкуренты, особенно Китай и Россия, «намеренно вынашивают долгосрочные планы подорвать американскую безопасность и процветание». Они угрожают самому «американскому образу жизни». В сфере экономики они, особенно Китай, ведут себя нечестно – воруют то, что создано трудом и интеллектом американцев.

Конкуренты хотят перестроить мировую систему под себя, используя в свою пользу существующие глобальные институты. Американцы особенно разочарованы тем, что созданные ими же международные структуры «предали» Америку. Китай и Россия не разделяют базовых принципов Соединенных Штатов – политической свободы и «честности» (справедливости) в экономических отношениях. Поэтому конфликт с Пекином и Москвой «экзистенциален». Это конфликт идеологий, столкновение «свободного мира» с «несвободным», компромисс невозможен. Это борьба не просто за сохранение лидерства (читай – доминирования) в мире, но за само выживание США. Америка снова борется с глобальным злом, как во времена холодной войны.

Национальная безопасность и военное строительство по Трампу – это парадигма классического столкновения великих держав, предполагающая военное противостояние с ними и нацеленная на создание потенциала для их разгрома. Понятийный язык, используемый в двух стратегических документах, также свидетельствует об огромной концептуальной дистанции, их разделяющей. Это отражает в том числе и разницу в языке демократов и республиканцев.

Если документ 2010 г. постоянно апеллирует к «международной системе» как глобальной реальности и главному инструменту американской политики, то из трамповского мира такое понятие практически выброшено, акторами являются отдельные конкурирующие суверенные нации. Интересно, что документ Трампа акцентирует непривычное для Америки как «лидера свободного мира» понятие суверенитета, которое выражает самодостаточность, отделенность, независимость от глобальной системы, способность идти собственным курсом. Много раз используется и понятие «национальных границ». Такую терминологию Обама не употреблял вообще.

Изменились и критерии деления на «своих» и «чужих». Если в обамовском документе оно идет по принципу приверженности «общим ценностям, демократии и прогрессу», то стратегия Трампа проводит черту по наличию «общих интересов» – то есть готовы ли они «делами поддерживать интересы Америки» и «честно» (fair) ли ведут себя как экономические партнеры, а также «свободны» (free) они или «не свободны». Понятия свободы и несвободы – это уже прямые заимствования из рейгановского языка времен холодной войны, хотя в случае с командой Трампа можно полагать иную интерпретацию – свободны или нет именно в деле поддержки интересов США, не мешают ли им в этом собственные интересы или чье-то влияние.

Если выбрать наиболее часто встречающиеся слова, отражающие направленность стратегического мышления, то более яркий контраст просто трудно придумать: от обамовского «взаимодействия» (engagement) Америка переходит к «конкуренции» (competition).

В чем сила, брат?

Это кардинальное изменение стратегического мышления еще ярче выражается в оценках командой Обамы и командой Трампа того, в чем сила Соединенных Штатов. Если для Обамы она в первую очередь заключается в союзниках, альянсах, которые выстроили США, а потом уже в военном потенциале и конкурентоспособности, то для Трампа военная сила и конкурентоспособность – единственные факторы. Характерно, что одним из компонентов силы и влияния Соединенных Штатов Обама считал американское внутреннее демократическое устройство. В концепции Трампа упоминаний о «мягкой силе» нет вообще. Зато вводится понятие «реализма, основанного на принципах», как руководящего подхода к принятию решений.

Заложенные постулаты определяют и характер стратегий. Если стратегию Обамы можно в целом охарактеризовать как наступательную, направленную на проактивное формирование глобальной системы, выгодной для США, то стратегия Трампа – оборонительная. Упрощая, можно сказать, что она предполагает защиту от остального мира посредством строительства американской крепости, откуда будет легче отражать атаки конкурентов.

Соответственно, выстраивание и укрепление альянсов под американским лидерством было для демократов Обамы приоритетом. Стратегия «включения» предлагала сотрудничать с «хорошими» (и потенциально хорошими, чтобы они выбрали правильную сторону, видя преимущества для себя) и изолировать «плохих». В этом духе предлагалось «развивать эффективные партнерства» с «другими центрами влияния» – Китаем, Индией, Россией.

При Обаме Соединенные Штаты предполагали «руководить глобальной системой» посредством взаимодействия и влияния не только на правительственном уровне, но и непосредственно через многочисленные неправительственные, неофициальные, «межчеловеческие» связи – систему созданных на американские деньги или под американским покровительством НКО. Такой подход должен был привести к постепенному наращиванию вокруг США массы экономических, политических и военных союзников, что выразилось, в частности, в политике создания торговых и инвестиционных альянсов в атлантическом и тихоокеанском бассейнах, которая «цементировала» бы контроль Америки над этими регионами, не приди к власти Трамп с его радикально иным пониманием мира.

Стратегия Трампа предполагает защиту (protection) от опасного окружающего мира, официально называя приоритетом укрепление могущества Америки (America First). Это означает, с одной стороны, активное наращивание военного потенциала, дающего возможность вновь говорить с позиции силы. Причем потенциал должен быть достаточен не только для того, чтобы «поддерживать мир» – то есть чтобы конкуренты даже не могли подумать о возможности победить Америку. Он должен быть таков, чтобы США были способны «победить», а не просто «наказать» врагов.

С другой стороны, стратегия Трампа предполагает «отделение» от остального мира (disengagement), которое позволило бы Америке перестроить экономику, собраться с силами, создать долгосрочные преимущества, в первую очередь военные и технологические. На данном этапе взаимодействовать с конкурентами предполагается лишь по некоторым вопросам, где возникают общие интересы, например, в области нераспространения ядерного оружия или борьбы с террористическими организациями. Примечательно, что в перечне инструментов, которые Америка собирается использовать для поддержания мира, дипломатия практически всегда стоит на последнем месте, а союзники упоминаются лишь вскользь.

Стоит сказать несколько слов и о подходах к укреплению конкурентного потенциала Соединенных Штатов, нашедших отражение в двух сравниваемых стратегиях. Эти подходы, как и во внешней политике, в значительной степени предопределены партийными традициями и внутриполитической риторикой. Если демократ Обама видит инструменты экономического роста в развитии образования и инвестициях в новые технологии энергетики, позволяющие стать независимыми от зарубежных энергоносителей, то Трамп и окружающие его республиканцы ставят на раскрепощение бизнеса путем снижения налогов и снятия накопившихся регуляторных процедур. По большому счету, обе стратегии едины только в одном – инновации являются инвестиционным приоритетом и ключевым фактором американской военной мощи и конкурентоспособности.

Антикитайский поворот

Столь радикальный отход Трампа от проверенной модели управления миром через альянсы заставляет заподозрить: а не является ли новая стратегия просто-напросто документом для внутреннего пользования, предлагающим Америке, находящейся в глубоком кризисе самосознания, понятных и удобных внешних врагов? Если да, то, может быть, ее и не стоит принимать всерьез?

Возникают сразу несколько вопросов. Насколько реален конфликт американских элит с остальным миром? Что же такое произошло между США и миром за восемь лет, что так радикально ухудшило их отношения? Куда приведет Соединенные Штаты и мир стратегия Трампа? Каковы силы, двигающие американскую политику в этом направлении?

Во-первых, Трамп своей предвыборной риторикой официально закрепил признание того, что конфликт с Китаем, который в последнюю пару десятилетий потихоньку, кусочек за кусочком, отъедал от предназначенного для американцев глобального пирога, стал неизбежен.

Антикитайский поворот в американской внешней политике предрекали уже несколько раз, в том числе в 2000 г., когда к власти пришел республиканец Буш-младший. Однако теракт 11 сентября переключил внимание на Ближний Восток. Тогда победила идея, что «включение» в глобальную систему сможет изменить Китай, да и американские компании, которые рвались в Поднебесную, не хотели, чтобы им портили бизнес.

Теперь же, не без помощи самих США, Китай из дополнения к американской экономике превращается в конкурента, а новые технологии ведут к возвращению в Соединенные Штаты вывезенных за рубеж производств. Это неизбежно уменьшает взаимозависимость двух экономик и усугубляет их противоречия по целому спектру проблем. В Вашингтоне, и не только в республиканских кругах, все громче звучали голоса тех, кто говорил, что американская стратегия по отношению к Китаю сводится к экономике, а выгодно это в первую очередь Пекину. Потребовалась смена администрации, чтобы сделать официальное признание.

Во-вторых, антикитайский поворот – это больше, чем обострение отношений ввиду прихода к власти Трампа. Одновременно «идеологический рупор англосаксонского капитализма» – лондонский The Economist – в декабре 2017 г. по сути анонсировал мобилизацию всех англосаксонских стран против нового главного конкурента (What to do about China’s “sharp power”, The Economist, 16.12.2017). Эта мобилизация обнажила уже начавшийся процесс обособления англосаксонского сообщества как отдельного блока, возможно, предвосхищая новую конфигурацию мира. В этом смысле «Брексит» – не случайность. Таким образом, Америка, отказываясь от невозможного контроля над всей глобальной системой, на деле не изолируется, не замыкается в себе. Она занимает «новую линию обороны», продолжая быть лидером более компактного, сплоченного и управляемого, но тем не менее глобального англосаксонского мира, включающего не только США и Великобританию, но и Канаду, Австралию, Новую Зеландию, а в будущем, возможно, и некоторые другие страны.

Теперь о том, каких результатов можно ожидать от стратегии национальной безопасности Трампа. Как же США собираются бороться со своими официальными конкурентами – Китаем и Россией? А кроме них, еще и с КНДР и Ираном. Почитаем между строк…

Первым стратегическим направлением станет наращивание экономического и военного потенциала – ускорение роста и модернизация экономики, укрепление традиционных компонентов вооруженных сил, как ядерных, так и неядерных, а также, скорее всего, создание «мобилизационного» резерва техники и вооружения. Последний будет абсолютно необходим, если противостояние перейдет в горячую фазу, а пока позволит обеспечить рост и прибыльность военной промышленности.

Второе направление – попытка перевода военно-стратегической конкуренции в новые области, способные обеспечить доминирование в следующие пару десятилетий – в первую очередь в космосе и киберпространстве. Вполне возможно, что поиск новых сфер, через которые Америка могла бы продолжить силовое доминирование, а военный бизнес – получать заказы, приведет к попыткам милитаризации тех областей науки о человеке, где ожидаются огромные инвестиции и концептуальные прорывы, например, искусственный интеллект, микробиология и генетика.

Еще одним очевидным направлением будет попытка создать альянс против своего главного конкурента – Китая, используя Индию, Японию и соседние с ним государства. Однако их желание стать американским инструментом в противостоянии с КНР совершенно неочевидно. Без России (а тем более с Россией на стороне Китая) такой антикитайский альянс – это, скажем прямо, «too little, too late».

Оттолкнуть Россию

Что касается России, то на фоне углубляющегося конфликта с Китаем она попала в дуэт «ревизионистских» держав, так сказать, по инерции. Потому что в головах американских стратегов страна, активно противодействующая Соединенным Штатам и имеющая сходный ядерный потенциал, другого места занимать не может. Однако обе области, которые поддерживают «противостояние» России и США, относятся к прошлому, а не к будущему. В первой – ядерной сфере, если не пытаться сломать сложившийся паритет (что и глупо, и опасно), оба государства являются скорее союзниками по нераспространению ядерных технологий. Необходимость развития противоракетной обороны, в том числе и для Москвы, проистекает именно из проблем с нераспространением ядерного оружия.

Конфликт во второй сфере, которая является камнем преткновения в двусторонних отношениях, а именно отказ США признать стратегические и экономические интересы России в ее ближайшем географическом окружении и приближение НАТО к российским границам, затухает по мере перехода Соединенных Штатов в стратегическую оборону и отказа от традиционной доктрины глобального контроля и смены режимов.

Очевидной становится главная стратегическая ошибка Вашингтона за все время с окончания холодной войны. Идеологическая зашоренность и просто недальновидность переоценивших себя американских элит оттолкнула Россию и позволила создать российско-китайский стратегический тандем. Теперь разбить его будет непросто – обе страны прекрасно понимают значение тандема.

Говорят, что Германия проиграла две последних войны еще до того, как они начались – оба раза ввиду необходимости воевать на два фронта. Перефразируя, можно сказать, что Америка потеряла контроль над мировой системой, когда сделала своими противниками одновременно и Китай, и Россию. Отсюда главной задачей американской дипломатии последующих лет будет раскол российско-китайского тандема, в том числе путем выстраивания новых, гораздо более позитивных отношений с Москвой. Трамп как человек, которому не надо отвечать за прошлые стратегические провалы, об этом прямо и говорит. Других эффективных путей сдерживания Китая у США просто-напросто нет.

К сожалению, у Америки остается еще одна опция для противостояния России и Китаю, да еще и усиливающемуся Ирану – развязать в Большой Евразии серию конфликтов. Такая дестабилизирующая «ползучая» война, которая уже вовсю идет при де-факто американской поддержке на Ближнем Востоке, может стать новой мировой, в лучшем случае «партизанской», в худшем – последней. Учитывая растущую напряженность в Евразии, набор сепаратистских и радикальных движений в каждой из южноазиатских стран, это абсолютно реальная угроза. Поэтому для России исключительно важно обеспечить эффективность ШОС и БРИКС, создать общую систему евразийской безопасности и экономического сотрудничества, не дать Индии превратиться при поощрении США во врага Китая.

Угроза разжигания конфликта в Евразии усугубляется ошибочным пониманием американскими стратегами ключевых процессов, происходящих в мире. По духу трамповская линия противодействия Пекину и Москве – слепок с рейгановского курса, который постулирует, что главное конкурентное противостояние идет по линии «свобода – несвобода». Во времена Рейгана Вашингтон успешно использовал стремление людей к свободе как для смены неугодных режимов, так и для привлечения союзников. Стратегия Трампа ставит на то, что мир будет бороться с «несвободными, диктаторскими режимами» на стороне Соединенных Штатов, не делая различия между Китаем, Северной Кореей, Ираном и Россией.

Однако мир за 40 лет изменился. Теперь главная напряженность идет по линии «справедливость – несправедливость», которая отражает углубившееся до экстремального уровня неравенство – как внутри стран, так и между Западом, представляющим «золотой миллиард», и остальным человечеством. Соединенные Штаты и связанные с ними режимы вроде саудовского, как и местные проамериканские элиты, во многих странах выступают защитниками этого несправедливого статус-кво. Даже ИГИЛ (запрещена в России), понимая настроения в арабском обществе, рекрутирует боевиков для войны под лозунгом поиска справедливости, а отнюдь не свободы.

Китай и Россия в настоящее время воспринимаются подавляющим большинством незападного мира (да и многими на Западе) отнюдь не как душители свободы, а как страны, выступающие против несправедливого статус-кво. Да и внутри России, Китая и Ирана жажда справедливости проявляется много сильнее, чем тяга к свободе. На лозунгах свободы в этих странах американцы серьезных оппозиционных сил сформировать не смогут. А примером справедливости американское общество не является.

Пока не вполне понятно, в какой степени декларации об Америке как «защитнице свободы» написаны для внутреннего потребления, а в какой они станут инструментом политики. Есть надежда, что такая идеология конфронтации уже израсходовала свой потенциал. Люди, писавшие стратегию борьбы с Китаем и Россией как с новыми «силами зла», выросли в эпоху холодной войны и впитали ее философию и риторику. Однако стратегия создается на годы вперед. Проводить ее в жизнь придется уже новому поколению, видящему и мир, и Америку по-другому. Американцы по натуре прагматики и умеют считать. И хотя смена лидера на глобальной арене всегда происходила военным путем, будем надеяться, что рассуждения о «победе над Китаем и Россией» так и останутся риторикой.

Понимая, как может сложиться будущее США в свете трамповской стратегии, стоит забежать на десяток лет вперед и поставить вопросы о том, каким будет следующий конкурентный цикл и какие вызовы он принесет России. В мире начинается новый этап соревнования социально-экономических систем. Соревнование идет за то, какая общественная система, восточная (китайская) или западная (американская), сможет создать инфраструктуру и культуру, необходимые для первенства в новом техноэкономическом цикле. Выиграет тот, чья модель развития окажется более эффективна, чье общество будет более адаптировано к новому миру и к новому витку конкуренции. Это общество необходимым образом должно быть более справедливым, иначе оно сломается под социальными перегрузками на крутом повороте истории.

Уже сейчас ясно, что США и Китай станут основаниями для будущих техноэкономических блоков, располагая полным набором ключевых технологий нового цикла, своими финансовыми центрами и подконтрольными рынками. Первый объединит англосаксонский мир, второй включит в себя многие азиатские страны. Европа и Япония, которым Соединенные Штаты недавно отказали в равноправном партнерстве, а также Бразилия, Индия и Россия окажутся перед трудным выбором. Стать подчиненными игроками чужого блока? Если пытаться сформировать свой, то с кем? У Индии, как и у Южной Африки, существуют языковые, исторические и стратегические предпосылки для того, чтобы получить место в американском блоке. То же относится и к Японии. В таком случае к противоречиям Пекина с Вашингтоном добавится весь груз исторических и конкурентных противоречий Китая с Индией и Японией. Это будет взрывоопасная ситуация.

Начавшееся обособление англосаксонских стран остро ставит вопрос о месте Европы и России в новой глобальной системе. Если Европа не интегрируется экономически и политически с США в «единый Запад», как хотелось Обаме, она может выжить только как часть панъевразийского техноэкономического пространства от Лиссабона до Шанхая и, может быть, даже до Сингапура и Токио. Формирование его – фундаментальный вопрос, о котором стоит задуматься уже сейчас.

* * *

Новая стратегия национальной безопасности администрации Трампа, независимо от того, насколько реальная политика будет ей следовать, декларирует отказ от принципов, на которых отношения Америки с окружающим миром строились на протяжении почти ста лет. Эта декларация «развода» ведет Соединенные Штаты путем, который ни им, ни миру незнаком. На этом пути и для Америки, и для мира обнаружатся как неприятные сюрпризы и непредвиденные последствия, так и неожиданные возможности.

Для России самое важное в новом американском документе даже не то, в каком направлении движется стратегическое мышление в США, а то, что оно, впервые за многие десятилетия, пришло в движение. Стратегический диалог о новом месте Америки в мире, который был задавлен вашингтонскими элитами в течение последних 25 лет, вновь начался.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 февраля 2018 > № 2513567 Андрей Безруков


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067888 Андрей Безруков

Спасти и сохранить

Россия как экспортер безопасности

Андрей Безруков – специалист по стратегическому планированию, доцент МГИМО(У) МИД России

Резюме В России сформировалась определенная психология, готовность и умение действовать «от противного», постоянно «отбиваться». Однако мир меняется, и чтобы преуспеть, нужны уверенность в себе и способность предлагать остальным позитивную программу.

Следующие десять-двадцать лет мир будет нестабильным и опасным местом. Запрос на безопасность, продукты и услуги в этой сфере станет расти. Россия обретает уникальный шанс применить свои способности по созданию высокотехнологичной структуры глобальной безопасности и одновременно заложить новые основы евразийского сотрудничества. Речь не просто о технократической модели развития, а о новой философии российского присутствия на международной арене. Она опиралась бы на исторически присущие стране особенности политической психологии (обостренное внимание к теме безопасности и суверенитета) и превращала бы традиционный отечественный консервативно-охранительный посыл в предмет эффективного позиционирования в мире.

Конкуренция моделей, раздел мира и нестабильность

Начинается период смены экономической и политической парадигмы, сопряженный с волатильностью и неопределенностью. Меняется баланс сил, ускоряется процесс передела сфер влияния, а слабеющая система международных институтов не справляется с ростом напряженности.

Мир, возникший после Второй мировой войны, уходит. Его основной характеристикой было господство экономики массового производства, а в нормативном плане – постепенно расширявшегося пространства унификации, которая в идеале предусматривала один доминирующий экономический и политический центр, соответственно один стандарт мышления. Процесс зародился на Западе еще в 1950-е гг., но кульминации достиг в эпоху неолиберальной глобализации, восторжествовавшей после распада СССР. Этот подход был по-своему рациональным ответом на хаос войны, автаркию ресурсных окраин и ядерный клинч биполярного времени.

Глобализация конца ХХ – начала XXI века вызвала переток инвестиций и компетенций из развитых стран туда, где они давали наибольший прирост стоимости, тем самым неизбежно порождая будущих конкурентов. Китай, Индия, Бразилия стали значимыми экономическими величинами, а скоро на мировой арене в качестве суверенных игроков появится еще десяток крупных держав. В то же время, как констатирует исследование, вышедшее под руководством Майкла Портера в Гарвардской школе бизнеса (сентябрь 2016 г.), Соединенные Штаты, лидер развитого западного мира, последние двадцать лет теряют конкурентоспособность ввиду накопившихся структурных проблем.

В ближайшие годы мы увидим первые проявления нового глобального социально-технологического устройства, которое изменит правила игры на ключевых рынках, а значит экономическое, политическое и военное соотношение сил. По оценкам, будет сокращаться участие человека в физическом производстве вещей, а вместе с этим и значимость дешевой рабочей силы. Массовый переход к производству, основанному на роботизации, искусственном интеллекте, генной инженерии и аддитивных технологиях, вызовет свертывание глобальных производственных цепочек и возвращение производства в богатые страны-потребители, которые к тому же станут энергонезависимыми. Там сформируется человеческий капитал высокого уровня, финансовые центры, научно-технологическая и индустриальная база для экономики нового типа. Примат платежеспособного спроса подтолкнет регионализацию, «огораживание» с целью ограничить допуск конкурентов к «своим» клиентам, что мы уже видим в политике США, формирующих эксклюзивные зоны для собственных корпораций и пытающихся переписать правила мировой торговли. Приход Дональда Трампа, похоже, поставил крест на планах Барака Обамы по созданию финансово-экономических мегаблоков (ТТП и ТТИП), но идея сворачивания универсальной глобализации не утратила актуальности. Напротив, возможно, она будет реализована еще радикальнее в духе более классического протекционизма и опоры на двусторонние зоны свободной торговли вместо больших трансрегиональных проектов.

Мы можем стать свидетелями противостояния группы стран во главе с Соединенными Штатами, контролирующих доступ к глобальным финансам, передовым технологиям и талантам, с одной стороны, и государств индустриальной экономики, в том числе держав БРИКС, доступ которых на развитые рынки будет всячески ограничиваться – с другой.

В условиях кризиса экономической модели, нестабильности и конфронтации увеличивается риск внезапного слома ключевых компонентов глобальной финансово-экономической системы или злоупотребления ими в конкурентной борьбе. Запад монополизировал продукты и услуги, обеспечивающие функционирование мировой экономики – от эмиссии резервных валют и оценки кредитоспособности стран и компаний до управления глобальной логистикой. Отсутствие конкуренции повышает риск тотального коллапса. Возникает спрос на резервную незападную инфраструктуру, которая позволила бы вести диалог и конкуренцию на равных.

Глобальный экономический передел приведет не только к соперничеству между лидерами гонки, но и к силовому противодействию аутсайдеров. В условиях отсутствия правил игры возникнут возможности для конфликтов, включая вооруженные, что чревато дестабилизацией целых регионов.

В течение переходного периода глобальная экономика вряд ли сможет поддерживать стабильный рост. Последствиями станут бюджетные дефициты, социальная напряженность, политические кризисы, чехарда правительств и альянсов. Нестабильность только усугубит проблемы миграции, в основе которых – обострение структурной безработицы и рост населения в бедных странах. Под вопросом окажется доминирующая модель капитализма акционеров и позиции глобальной финансовой элиты. Без достаточной покупательной способности населения компании больше не производят роста, но акционеры ждут увеличения доходов. Надувающиеся финансовые пузыри ставят под угрозу всю мировую экономику.

Имущественное расслоение в США достигло уровня 1914 г., когда 1% населения контролировал до 90% национального богатства. Феномен демократа-социалиста Берни Сандерса свидетельствует о том, что проблемы неравенства уже всерьез давят на политику. Для сохранения социальной стабильности потребуется возвращение к более сбалансированному распределению богатства и, соответственно, повышение контролирующей роли государств. Как ни парадоксально, именно это может происходить в Соединенных Штатах во время президентства Дональда Трампа, хотя он позиционирует себя как классический консерватор и сторонник «небольшого государства», а также не похож на приверженца социальных гарантий. Однако его идеи по масштабным вливаниям в обновление американской инфраструктуры и в целом протекционистский подход обещают ренессанс государственного влияния по другим мотивам.

В политическом плане следующие десять лет и для Европы, и для США будут периодом внутреннего переосмысления и политических реформ. На смену поколению холодной войны, воспитанному на принципах атлантизма и центристского консенсуса, придут новые правые и левые. Однако до того, как западные элиты определятся с долгосрочным курсом, вакуум заполнят временщики и популисты-демагоги – только они могут оказаться у власти в такое время. Их ответ на вал внутренних проблем будет стандартным – смесь великодержавных лозунгов, прагматического изоляционизма и попыток решения проблем по старому рецепту «разделяй и властвуй». Весьма вероятно, что во внешней политике они будут играть на конфронтации с растущими геополитическими конкурентами. Не исключены авантюры со стороны Запада, чтобы преодолеть внутренний кризис за счет раздувания конфликтов в остальном мире и запуска высокотехнологичной военной индустрии – как не раз бывало.

Китаю предстоит период замедления роста и привыкания к новой глобальной роли. После тридцатилетнего спринта пауза необходима хотя бы для того, чтобы элиты не потеряли связь с реальностью. Однако что бы ни произошло в течение следующего десятилетия, увеличивающийся вес КНР будет создавать проблемы независимо от ее желания – как для ближних, так и для дальних соседей.

Новые игроки и новые конфликты

Другие крупные державы незападного мира, каждая из которых пройдет через собственный внутренний кризис, вряд ли предложат миру новую модель международных отношений. Они попытаются прежде всего взять все от возможностей, предоставленных отсутствием правил и ослаблением конкурентов. Каждый играет за себя, выстраивая экономические связи и политические альянсы в зависимости от конъюнктуры.

Радикальный ислам не победит, но оставит Ближний Восток и Северную Африку перепаханными внутренними и межгосударственными конфликтами, которые выплеснутся далеко за пределы региона. По Центральной Азии он ударит на фоне ухода стареющих лидеров, которые оставляют страны с этническими и социальными конфликтами. Ближнему Востоку вслед за крахом авторитарных светских режимов грозит кризис монархий, которые больше не смогут откупаться от своих народов. Как военная сила радикальный ислам к концу этого периода, скорее всего, выдохнется. Однако почва для экстремизма не иссякнет – наоборот, ввиду усугубляющегося имущественного расслоения социальные конфликты только обострятся и перетекут в политическую сферу – с новыми идеями и с новыми лидерами.

В развивающихся странах безработица спровоцирует гражданские войны и массовую миграцию. По прогнозам американского Национального совета по разведке, обострение внутренней и внешней напряженности, особенно на юге Азии и в Африке, обусловлено экологическими и климатическими проблемами, связанными с неконтролируемой урбанизацией и потерей сельскохозяйственных земель за счет изменения климата, эрозии и чрезмерной эксплуатации. В связи с усложнением инфраструктуры, особенно в менее развитых странах, неизбежен рост числа техногенных и транспортных катастроф. Террористы поставят целью использовать загрязняющие производства и объекты современной инфраструктуры для нанесения максимального ущерба. Вряд ли мы избежим и серьезных эпидемий, таких как вспышки Эболы и SARS.

Нигде не будет столько проблем, как в Евразии. Здесь сталкиваются интересы США, Японии, Ирана, Саудовской Аравии и трех крупнейших стран БРИКС – Китая, Индии и России. Евразия и в самом деле, как писал Збигнев Бжезинский, является главным континентом мира и по населению, и по будущим масштабам экономики (учитывая уже начавшиеся политико-экономические процессы, под Евразией следует понимать не только классический «хартленд», но и связанные с ним регионы Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии). Она же представляет наибольший потенциальный рынок и максимальные возможности роста. Через 10–15 лет страны региона накопят значительные финансовые ресурсы, здесь будут находиться по крайней мере четыре финансовых центра мирового значения – в Китае, Индии, Сингапуре и в Арабских Эмиратах.

Всемирный экономический форум в исследовании глобальных рисков 2016 г. ставит на первое место угрозы межстрановых конфликтов и неконтролируемой миграции. В Евразии происходит быстрая эмансипация крупных игроков, которые раньше оставались на второй линии мировой политики, а теперь выходят на первые роли. На юге континента возникает сложное взаимодействие новых альянсов, которое можно назвать «динамикой Двух Крестов». Малый Крест – нарождающееся на фоне снижения активности США в регионе противостояние за контроль над ресурсами Персидского залива Ирана и Индии, с одной стороны, и Саудовской Аравии и Пакистана – с другой.

Большой Крест – стратегическая связка Китая и Эфиопии в конкуренции с Индией и странами Персидского залива, где китайский путь в Африку сталкивается с индийскими и арабскими интересами и планами. Это конкуренция за Восточную Африку, бассейн Индийского океана. Подавляющее большинство стран региона или уже ведут боевые действия, или активно готовятся к войне. Вооруженные столкновения могут вызвать масштабный энергетический кризис и гигантские миграционные волны. К примеру, кризис в Саудовской Аравии воспламенит пространство от Египта до Пакистана и от Ирана до Эфиопии.

В отсутствие эффективных механизмов согласования интересов конкуренция между Индией и Китаем – крупнейшими странами Азии и ядерными державами – скорее всего, выльется в борьбу за влияние в пограничных регионах: Индокитае, Восточной Африке, Центральной Азии.

Рост неравенства и внутренней напряженности

Предполагаемое замедление темпов роста мировой экономики гарантирует продолжение относительного, а во многих местах и абсолютного падения доходов среднего класса, который являлся опорой демократических институтов. Эммануэль Тодд, Фрэнсис Фукуяма и другие уже говорят о закате демократии. В любом случае, на фоне кризиса западной модели социальных отношений и выхолащивания демократических институтов в остальном мире – от Турции до Китая – укрепляются авторитарные режимы, более приспособленные к управлению в ситуациях кризиса и неопределенности. Идеологически перестройка мира опять идет под лозунгом поиска социальной справедливости, порождая силы, взрывного роста которых никто не ожидал.

На социальный имущественный конфликт накладывается растущее противоречие между государством, которое, особенно во время финансовых дефицитов, хочет повысить степень контроля, и индивидуумами, защищающими свои права. Рост репрессивного аппарата, тотальная электронная слежка, полный контроль перемещений, доходов и расходов, попытки под предлогом борьбы с коррупцией запретить наличные деньги так или иначе начнут вызывать сначала спорадическое (как Мэннинг или Сноуден), а со временем и организованное политическое сопротивление. Даже понимая реальность террористической угрозы, люди не готовы жить под полным контролем Большого Брата.

В большинстве азиатских и африканских государств присутствуют ростки этнических и религиозных конфликтов, есть база для национализма и сепаратизма. Персидский залив, Афганистан, Индокитай уже сегодня представляют собой точки трений между исламской, индийской и китайской цивилизациями, где сплетены в клубок религиозные, экономические, геополитические интересы.

Средний класс, возникший в Азии в период глобализации, будет требовать прав реального участия в принятии решений, чистых городов и «чистых» правительств. На сцену выйдут новые акторы, представляющие гораздо более широкий спектр правых и левых течений, в том числе радикальных, с ярко выраженной националистической и религиозной компонентами. Под давлением этих сил отношения между странами региона, зачастую являющимися историческими соперниками, окажутся много сложнее и конфликтнее.

Как утверждают Мануэл Кастелс и Джей Огилви, взаимосвязанный мир все более зависит от «потоков» – информации, людей, денег, природных ресурсов – крови и нервов экономики. Контроль над потоками становится важнее контроля над территориями. Собственниками глобальной инфраструктуры, через которую проходят жизненно важные для планеты потоки, еще с колониальных времен являлись западные страны, а в последние 70 лет – Соединенные Штаты, практически монополизировавшие «экспорт услуг поддержания порядка» мировой торговли и коммуникаций. Подавляющее большинство морских торговых путей, оптоволоконных кабелей, спутниковых коммуникаций, трафика в Интернете, финансовых транзакций и активов находятся под контролем Вашингтона, зависят от воли США и гарантируются их военной мощью. Без гарантий доступности и сохранности ценность любых активов и надежность транзакций ставятся под вопрос. Однако могут ли Соединенные Штаты быть честными гарантами безопасности и доступности глобальных систем для стран, конкурирующих с ними, если они не готовы к честной игре даже в такой относительно маловажной области, как олимпийский спорт?

«Брекзит» показал, что западный, и прежде всего англосаксонский, мир готов «обособляться» и консолидироваться, вступая во все более открытую конкуренцию с новыми полюсами силы. Возникла противоречивая ситуация: США как центр силы не могут продолжать обслуживать растущих конкурентов. Хотя бы потому, что затраты на поддержание порядка в зоне, где американцы более не доминируют, экономически невозможно «монетизировать» – оплатой за безопасность обычно является отказ от политической и финансовой самостоятельности. И в Пекине, и в Вашингтоне это понимают, уже делаются шаги к «огораживанию» своих зон влияния. Период затишья перед бурей кончается.

Чтобы сохранить доминирование, Запад всегда пытался и будет пытаться предотвратить формирование альтернативных, неподконтрольных его элитам технологических и финансовых кластеров. Незападный мир, понимая, что он может попасть в еще большую зависимость от иностранных денег и технологий, должен будет сделать выбор – принять такую зависимость либо начать серьезно инвестировать в свой суверенитет, в собственные возможности производить и распределять информацию, руководить энергетическими, транспортными и финансовыми потоками, эмитировать резервные валюты, регулировать споры и оценивать кредитоспособность. Возникнет потребность создания альтернативной, параллельной, независимой глобальной инфраструктуры, которая позволила бы незападному миру на равных вести конкуренцию – финансовую, информационную, логистическую. Нельзя допустить, чтобы системы, от которых зависит нормальное функционирование мировой экономики, использовались как орудие давления и нечестной конкуренции.

Россия: новая парадигма – новая роль

А что же ждет в недалеком будущем Россию? Европейское направление было ключевым для нашей страны в течение всей ее истории. Последние 300 лет она была ведущим игроком в европейских конфликтах. На юге и востоке серьезных конкурентов у России не было. Однако Европа перестала быть доминирующим регионом. Глобализация подстегнула развитие южных и восточных соседей России – Китая, Индии, Турции, Ирана, Саудовской Аравии, Южной Кореи и других, имеющих свои интересы и сферы влияния, которые неизбежно будут пересекаться и конфликтовать с российскими. Россия зажата между центрами силы с запада и востока. Она достаточно самостоятельна и своеобразна, чтобы согласиться на подчиненное положение, но и слишком малонаселена, чтобы конкурировать в одиночку. России необходимо искать новое место в мире в условиях очевидного дефицита собственной «критической массы».

Для полноценного развития отечественной экономике нужен гораздо более емкий рынок, чем сейчас. Точно так же как экономика Канады не имеет перспектив без американских рынков, нет смысла ожидать конкурентоспособности российских предприятий в отрыве от рынков на юге и востоке континента. России необходим четырехмиллиардный рынок от Турции до Японии, а Большой Евразии нужны российские ресурсы, земля и компетенции. Отсюда вытекает императив обеспечения инфраструктурных связей России с соседями не только с Запада на Восток, но и с Севера на Юг – дорог, трубопроводов, информационных кабелей и электрических сетей, связывающих ее с Турцией, Ираном, Пакистаном, Индией, Китаем, странами АСЕАН. Россия больше не восток Европы, она – север Большой Евразии.

Однако по мере того как зона главных геополитических конфликтов сдвигается от наших западных границ на юг и восток, процветание России становится невозможно без обеспечения безопасности и стабильности в Евразии, и прежде всего в центре континента, на пересечении путей с востока на запад и с севера на юг. У Китая с его инициативой Шелкового пути та же задача. И хотя обе страны исходят из собственных интересов, их долгосрочные планы по созданию зоны гармонии и спокойствия в Евразии совпадают.

Кто станет «гарантом порядка» в динамичном и взрывоопасном регионе и поставщиком «суверенитетообразующих» технологий и услуг? Китаю трудно в этой роли – слишком велико недоверие соседей. Функция поддержания порядка может лечь на коллективный орган – ШОС, где Россия с ее дипломатическим и военным опытом, равной удаленностью от своих главных партнеров станет ключевым игроком.

Существуют факторы, которые в определенный период обеспечивают странам конкурентные преимущества. В XXI веке именно Россия будет обладать потенциалом для привлечения талантов и инвестиций, поскольку способна создать безопасное пространство в полном опасностей мире. Чтобы обеспечить собственное развитие и раскрыть потенциал «тихой гавани» в море мировых проблем, Россия должна поставить перед собой задачу стать самой безопасной страной в мире. Для этого недостаточно способности уничтожить любого потенциального агрессора, иметь максимально защищенные в мире серверы либо лучшую систему мониторинга продуктов питания. Россия должна обеспечить кредит доверия своим логистическим, информационным и финансовым системам, и прежде всего со стороны собственных граждан.

Россия вышла из холодной войны с геостратегическим потенциалом, намного превышающим потенциал стран со сходной экономикой. Ее информационные, дипломатические, военные, коммуникационные и – во многих сферах – технологические возможности превосходят те, на которые она могла бы рассчитывать, исходя из своего уровня развития. Главное – у России есть то, что в будущем мире окажется в дефиците: природные ресурсы, защищенные транзитные пути между Европой и Азией, пахотные земли, чистая вода и воздух. Россия полностью суверенна и надежно защищена, что позволяет ей на равных участвовать в решении мировых вопросов. Ее право вето в ООН подкреплено ядерным статусом. Она обладает независимыми системами геонавигации и кибербезопасности, глобальными службами разведки, отлаженными схемами реагирования в чрезвычайных ситуациях, собственными производствами вооружения и элементов критической инфраструктуры. Недавно опубликованный долгосрочный прогноз Национального совета по разведке США выделяет именно «системы критической инфраструктуры» как основные цели в будущих войнах.

Сирийский опыт доказал, что Россия способна оправдывать кредит доверия союзников. Более того, в стране сложились традиции и компетенции, связанные с отстаиванием своей и чужой безопасности, невзирая на издержки и потери.

Для России как отдельно взятой державы поддержание такого потенциала может показаться экономически нецелесообразным. Однако если предположить, что этот потенциал будет обеспечивать суверенитет и независимость большей части незападного мира, в том числе Евразии, то возникает иная картина. Произойдет оптимизация компетенций членов ШОС – России, Китая, Индии и других – на континентальном уровне. Россия дополнит возможности партнеров в сферах экономической и геостратегической безопасности, устранив их зависимость от морских коммуникаций и заморских энергетических и прочих ресурсов. Россия вместе с КНР станет менее привязана к западной финансовой системе. Китай умеет дешево и эффективно вести строительство и обеспечивать массовое производство – как раз то, чему мы никак не можем научиться.

Ни одна из крупнейших держав не-Запада, многие из которых переживают собственные внутренние кризисы, сама по себе не в состоянии предложить миру готовые системы будущей критической инфраструктуры или найти ресурсы для инвестиций во все ключевые технологии одновременно. ШОС способна стать базой для объединения научных и финансовых возможностей стран-членов. Они могут создать логистические и коммуникационные системы, новые технологические альянсы, финансовые институты, системы сбора и оценки стратегической информации, новые глобальные медиа, стандарты и арбитражи, независимые от политического давления Запада.

Готовый рынок для независимых глобальных систем и институтов уже существует – только страны ШОС и их потенциальные партнеры сегодня составляют более половины мировой экономики. Более того, процесс создания альтернатив уже идет – вспомним Азиатский банк инфраструктурных инвестиций, Банк развития БРИКС, китайскую платежную систему UnionPay, открытую операционную систему для «Интернета вещей» Tizen, ГЛОНАСС, рейтинговое агентство Dagong. Неразвитость институтов и технологий в странах незападного мира, в первую очередь тех, которые можно отнести к «системообразующим», открывает перед Россией огромный рынок для экспорта таких услуг, прежде всего – в Большой Евразии.

Россия сможет стать поставщиком высокотехнологичных систем, обеспечивающих информационную и инфраструктурную независимость и безопасность. В этот блок входят защита территорий стран Евразии и обеспечение миротворческих и спасательных функций, гарантии трансконтинентальных транзитных путей, идущих через нашу суверенную территорию, создание систем связи и мониторинга нового поколения. Удаленность, климат и дешевые энергоресурсы делают Сибирь идеальным местом для хранения глобальных данных на защищенных серверах. Российская индустрия информационной инфраструктуры и безопасности больше не нуждается в рекламе. Наша страна является одним из немногих мест, где есть возможность развивать органическое сельское хозяйство. Россия лидирует в космических коммуникациях, транспортной авиации и многих других областях. Такая специализация соответствует стратегическим императивам экономического развития, в частности необходимости обеспечить научный и технологический рывок, перестроить промышленную базу, в том числе путем использования компетенций ОПК, закрепиться на глобальных рынках высокотехнологичных несырьевых технологий и услуг. В ближайшие годы эти рынки вырастут до триллионов долларов.

И это не только и не столько суверенные рынки государственных контрактов. Наиболее объемными станут рынки персональных услуг и решений, связанных с зарождающимся «Интернетом вещей», технологиями «умного дома», обеспечением безопасности личных финансов и коммуникаций, а также каналов и данных всей будущей индустрии здоровья – рынки, где уже сейчас существует платежеспособный спрос. То же можно сказать и о рынках безопасности и управления городами и корпорациями – поддержания порядка, наблюдения, кибербезопасности, хранения активов и данных, контроля качества воды, воздуха и пищевых продуктов, управления энергетическими и транспортными системами. Защита инфраструктуры, реагирование на чрезвычайные ситуации – катастрофы, войны, теракты, глобальная логистика, сохранение биофондов планеты потребуют навыков, в которых Россия преуспела. В ходе конфликтов и экологических кризисов может быть особенно востребован опыт МЧС, в том числе по подготовке специалистов других стран и поставкам уникального спасательного, транспортного и авиационного оборудования.

Даже если предположить, что западные рынки будут полностью закрыты для российских корпораций, а Китай предложит свои технологии, доступ лишь к одной четверти мирового рынка откроет возможности для роста крупных отечественных компаний-лидеров. Отсутствие глобальных стандартов дает возможность раннего захвата лидирующих позиций и создания кооперационных альянсов с партнерами по БРИКС.

* * *

Упор на рынки высокотехнологичной глобальной инфраструктуры и безопасности не только укрепляет российский суверенитет и обороноспособность, но и развивает человеческий потенциал, накопленный в информационных, оборонных, энергетических и инфраструктурных компаниях, закладывает основу для развития высокотехнологичного экспорта на годы вперед. Такая стратегия вытекает из возрастающего глобального спроса на безопасность. Для нашего оборонно-промышленного комплекса планируемая диверсификация открывает огромные экспортные рынки и широкие перспективы кооперации со странами БРИКС. Таким образом, российский ОПК имеет возможность не только сохранить традиционных клиентов, но и значительно расширить портфель заказов. Силовые отрасли и ведомства, которые видятся некоторым как «обуза для российской экономики», превращаются в драйверов развития, в «профит-центры». То, что ОПК и армия относятся к «президентской вертикали», позволит эффективно увязать их экспортный бизнес с внешней политикой.

Ценность такого подхода еще и в том, что он позволяет изменить взгляд России на мир. С конца 1980-х гг. наша страна постоянно находилась в состоянии либо усугубляющегося внутреннего кризиса, либо необходимости реагировать на внешние обстоятельства, создаваемые другими, либо, чаще всего, и того и другого одновременно. Это сформировало определенную психологию, готовность и умение действовать «от противного», постоянно «отбиваться». Сейчас, однако, мир стремительно меняется, и чтобы преуспеть в нем, стране нужны уверенность в себе и способность предлагать остальным позитивную программу действий. Образ России как державы, которая успешно решает проблемы – свои и чужие, – позволит выйти на качественно иной виток развития.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067888 Андрей Безруков


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter