Всего новостей: 2602782, выбрано 4 за 0.024 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Травин Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТвсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 апреля 2017 > № 2145052 Дмитрий Травин

Автократическая оппозиция против авторитарной власти

Дмитрий Травин

С одной стороны у нас авторитарная власть без либеральных крыльев, на которые мог бы надеяться сторонник умеренных реформ. С другой – автократическая оппозиция, которая борется с властью, прибегая лишь к популистским методам, поскольку попытки апеллировать к разуму общества доказали свою бесперспективность. Неспособность российских элит к компромиссам породила соревнование популистских моделей

Недавние массовые протесты вновь возбудили интерес к фигуре Дмитрия Медведева. С одной стороны, антикоррупционные выступления вроде бы являются небольшим шагом к демократизации общества, которую либеральные силы могут приветствовать. С другой – удар по премьеру, считающемуся системным либералом, усиливает, по мнению некоторых комментаторов, позиции авторитарных сил.

Однако в действительности на вопрос, как нам относиться к Медведеву, не может быть ответа. По той простой причине, что и вопроса такого быть не может. Данная проблема целиком сконструирована из трех «импортированных с Запада» стандартных представлений. Во-первых, что премьер-министр как второй по рангу человек во власти обязательно должен быть фигурой влиятельной. Во-вторых, что среди влиятельных властных группировок существует политическая борьба и ослабление некоторой крупной фигуры автоматически усиливает позиции ее противников. В-третьих, что возможная победа в этой борьбе «прогрессивных сил» способна сделать наш режим лучше, поскольку это так называемый «гибридный режим», а не авторитарный.

Но в нашей сегодняшней действительности данные представления совершенно неверны. Спорить в подобном ключе все равно что спорить о тонкостях вкуса зарубежных сыров разного сорта, имея вместо них сырный продукт. Точно так же, «попробовав на вкус» действия Медведева, мы обнаружим, что он не является влиятельным либеральным политиком.

Рента вместо идей

Отечественная политика «премьерозамещения» установилась еще после отставки Михаила Касьянова в начале 2004 года. Владимир Путин лично определяет основные параметры экономического курса и лично работает с ключевыми министрами. Глава правительства ему, собственно говоря, вообще не нужен. Никогда он не передоверяет премьеру решение ключевых вопросов жизни страны. Даже с тех времен, когда Медведев занимал президентский пост и обладал, соответственно, большим пространством для самостоятельных действий, у нас осталось совсем немногое, типа переименования милиции в полицию. Что уж говорить о самостоятельности Дмитрия Анатольевича как премьер-министра?

Все вышесказанное, правда, не означает, что должность главы правительства – это рудимент, оставшийся от тех времен, когда Борис Ельцин «работал с документами», плохо ориентируясь в пространстве, а в это время кто-то хорошо ориентирующийся должен был управлять страной. Премьер-министр очень важен для путинской системы, но он выполняет на деле совсем иную функцию, чем нам кажется. Своими слабостями и странностями эта фигура подчеркивает силу и мощь президента.

Все чаще возникающий сегодня вопрос «если не Путин, то кто?» в значительной мере является порождением политики тщательного подбора слабых премьеров (Фрадков – Зубков – Медведев), а также малохаризматичных парламентских лидеров. Все публичные фигуры у нас «жидковаты» и «мелковаты» в сравнении с лидером, и это неслучайно.

Предполагать, будто Медведев, если не поминать его всуе и в антикоррупционных расследованиях, станет бороться за либерализацию режима, все равно что надеяться на Зюганова как борца за мировую революцию или на Жириновского, совершающего «последний бросок на юг» для подчинения Азии нашему влиянию.

При этом борьба между «башнями Кремля», конечно же, существует. И временами мы видим следы этой борьбы, пробуждающие надежду, что, мол, поднимется вдруг богатырь и выведет Россию на европейский путь. Однако все меньше становится бойцов. При этом европейский путь по-прежнему далек. Поскольку борьба осуществляется не за идеи, а за статус и ресурсы. Иными словами, за то, что в социальных науках называется сегодня рентоориентированным поведением, не имеющим никакого отношения к борьбе идей. И происходящее время от времени обнаружение у борцов и представителей их круга роскошных вилл, офшорных счетов и богатых друзей есть наглядное проявление подобного поведения.

Трудно сказать, склонны ли вообще властные персоны к поиску идей или только к поиску ренты. Возможно, кто-то из них и впрямь хочет как лучше. Но склонность к поиску идей, противоречащих генеральной линии, у нас жестко пресекается, тогда как склонность к поиску ренты даже поощряется свыше, если, конечно, человек знает меру и по чину берет.

То, что внутри режима осуществляется борьба за статус и ренту, а не борьба за выбор здравой идеи и верного пути, определяет характер режима как авторитарного, а не гибридного. Как бы ни складывалось соотношение сил между борцами, политическая система не может стать более демократичной, поскольку за демократию там наверху вообще никто не борется. Система может стать более медведевской или более сечинской. В ней может возрасти роль тех, кто налегает на нефть, а может тех, кто налегает на Крым.

Выбор модели трансформации системы происходит в зависимости от вызовов, которые она объективно получает, а не в зависимости от желаний отдельных персон. Скажем, когда российская экономика по итогам 2013 года вошла в стагнацию, Кремлю понадобились такие способы поддержания популярности властей, которые не связаны с увеличением реальных доходов. И тут же срочно понадобилось спасти Крым от бандеровской угрозы. Возможно, если бы нефть в начале 2014 года торговалась по $200 за баррель и денег в бюджете хватало на всевозможные выплаты населению, про Крым вообще бы в Кремле не вспомнили.

Таким образом, у нас получается три вывода. Во-первых, Медведев не является политической фигурой: Кремлю он нужен лишь для того, чтобы на его фоне хорошо выглядел Путин и сам Кремль выглядел получше в глазах части населения. Во-вторых, обществу не имеет большого смысла поддерживать кого-то в борьбе между башнями Кремля, поскольку это борьба за ренту, а не за реформы. В-третьих, наш политический режим реформируется сверху лишь ради самовыживания, а не ради выживания страны.

Дмитрий Медведев оказался оптимальной фигурой для атаки Навального, поскольку, во-первых, он наиболее известен среди приближенных Путина (бывший президент). Во-вторых, он наиболее статусная фигура в элите (все-таки премьер-министр). А в-третьих, он давно уже вызывает отторжение у той части российского населения, которая связывала некоторые надежды с его президентством и потом сильно разочаровалась. В этом смысле атака на Медведева в большей степени представляла собой атаку на путинскую политическую систему, чем разоблачение династии Чаек или обнаружение якунинского шубохранилища.

Кроме уточки

Ключевым вопросом в действиях несистемной оппозиции сегодня является вовсе не вопрос о мифических либеральных союзниках наверху, а вопрос о союзниках внутри самой себя. Заострив внимание на проблеме коррупции, Навальный предельно деидеологизировал оппозицию. Он попытался выбрать то, что в наибольшей степени может объединять левых и правых, либералов и националистов. Или, точнее, унылой правоконсервативной, клерикальной системе, опирающейся на традицию и пытающейся объединить весь народ под предлогом противостояния коварной Америке он противопоставил задорную популистскую агитацию, объединяющую всех, кто не ухватил свой кусок пирога, против тех, кто схватил столь много, что не может проглотить.

Естественно, такой подход не устраивает многих людей, смотрящих на оппозицию как на идейное противостояние системе. Навальный выглядит пустым, легковесным, и все чаще раздаются вопросы: что у него в голове на самом деле кроме иронии про домик для уточки? Эти вопросы, увы, сегодня столь же бессмысленны, как и вопрос о либеральном Медведеве.

Долгие неудачи российской оппозиции продемонстрировали две проблемы. Во-первых, последовательное идейное противостояние авторитарному режиму слишком слабо, чтобы претендовать на успех. Во-вторых, объединение разных политических сил на какой-либо общей платформе не удается. Сегодня разговоры про единый фронт оппозиции стали столь же отвлеченными, как разговоры про либеральные реформы Медведева. Богатый опыт показывает, что не будет ни того ни другого.

Поэтому в нынешней ситуации несистемная оппозиция становится автократической по методам своей работы. Кто хочет оставаться в политике, движется в сторону Навального, или из политики (как борьбы за власть) фактически уходит. Такой человек может оставаться весьма популярным комментатором или блогером, с мнением которого считаются десятки тысяч интеллектуалов, но возглавлять многомиллионные массы он уже не будет.

А возглавлять массы будет человек, говорящий то, что они желают слышать. До сих пор в этом деле однозначно лидировал Путин, но он в какой-то мере отвечает еще и за реалии. Но оптимизма по поводу окружающей реальности стало меньше, и это отражается на положении Путина. Отсутствие оптимизма вновь порождает спрос масс на популизм. Инициативу перехватывает Навальный, способный столь же умело говорить, но не отвечающий за реалии, потому что находится в оппозиции.

Это, конечно, грустная история. С одной стороны жесткая авторитарная власть без либеральных крыльев, на которые мог бы надеяться сторонник умеренных реформ в рамках законности. С другой – буйная автократическая оппозиция, которая борется с властью, прибегая лишь к популистским методам, поскольку попытки апеллировать к разуму общества доказали свою бесперспективность.

Подобное противостояние двух авторитарных сил есть следствие неспособности нынешних российских элит к компромиссам. Контакт по принципу «круглого стола» мог бы стимулировать трезвый разговор о наших проблемах. Но поскольку этот путь оказался закрыт, налицо соревнование популистских моделей.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 апреля 2017 > № 2145052 Дмитрий Травин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 27 октября 2016 > № 1949329 Дмитрий Травин

Дмитрий Травин: «Путин, по-моему, не очень уважает российский народ»

Владимир Бондарев, Русская служба RFI, Франция

«Просуществует ли путинская система до 2042 года?» На этот вопрос пытается ответить в своей книге известный российский экономист Дмитрий Травин. Презентация его труда, вышедшего в издательстве «Норма», только что прошла в Санкт-Петербурге, в лектории отделения «Открытой России». О секретах устойчивости режима Путина, его будущем и перспективах трансформации Дмитрий Травин рассказал в интервью RFI.

Автор книги о перспективах путинской системы власти — профессор Европейского университета, политолог и экономист Дмитрий Травин — не скрывает, что заимствовал название у двух известных работ: статьи Андрея Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» и сатирического романа-антиутопии Владимира Войновича «Москва-2042». При этом Дмитрий Травин признается, что был бы рад, если бы путинский режим прекратил свое существование раньше обозначенного в заглавии срока, добавляя: «Естественно, без революции и крови, а демократическим путем».

Вместе с тем, будучи аналитиком, автор не стремится, по его словам «выдавать желаемое за действительное», а ищет ответы на ряд вопросов, в числе которых — каким образом Владимиру Путину удалось замкнуть вертикаль власти на своей фигуре, как долго путинский режим способен просуществовать и каких потрясений стоит ждать в тот момент, когда начнется трансформация режима.

RFI: Вы петербуржец, начали интересоваться политикой с расцветом перестройки. И вы, конечно, хорошо помните, кто такой был Владимир Путин в начале 90-х годов — не самый яркий чиновник администрации Анатолия Собчака. Что позволило ему в короткие сроки стать популярным не только в стране, но и в мире?

Дмитрий Травин: Путин как-то говорил в одной из бесед со своим другом детства Сергеем Ролдугиным, что он, Путин, специалист по общению с людьми. Этому учат в КГБ, особенно, когда надо заниматься вербовкой. Это его свойство, плюс врожденный здравый смысл, плюс принадлежность к поколению прагматиков (это поколение людей, родившихся в 50-е — 60-е годы), плюс еще некоторые факторы обусловили то, что Путин смог воспользоваться моментом и сумел понравиться Собчаку, Ельцину, Березовскому, Александру Волошину, Валентину Юмашеву, Татьяне Дьяченко и, возможно, еще целому ряду людей. Затем он мог понравиться людям, которые смотрели на него уже как на президента, но начинали работать на него, в его президентской команде, и укреплять президентскую систему. Вот эта способность общаться с людьми, нравиться людям, убеждать людей в том, что он им нужен и они ему нужны, это важнейшее качество, которое работало на Путина.

— Не буду пересказывать всю книгу, но там есть момент, который вы используете в некоторых своих публицистических статьях — мысленный разговор с президентом России. Разговор по душам, за кружкой пива. И там Путин предстает очень разумным человеком, либеральным, этаким доном Руматой — «прогрессором», который попал в эту страну и понимает, что никак вот не получается делать реформы, а нужно «плыть по течению». Вы действительно считаете, что он — такой либерал-западник в душе, которому с народом не повезло?

— Я думаю, логика действий Путина иная. Он максимизирует власть и ресурсы, чтобы они оставались в кругу близких ему людей — не обязательно близких друзей, но в широком кругу элиты, на который он опирается.

Естественно, любой человек хочет видеть себя правильным, красивым, великим. Он никогда не признает, что просто цинично максимизирует власть. И, думаю, что Путин сам себе и многим близким объясняет, что страна ведь при нем развивается. При другом лидере страна, может, не достигла бы и таких успехов. А народ — как думает, мне кажется, Путин — у нас менее пригоден для модернизации, чем немцы, англичане или американцы.

Путин, по-моему, не очень уважает российский народ и откровенно им манипулирует. В такой ситуации Путин говорит себе: «Если бы на моем месте был какой-нибудь другой человек, то он не добился бы даже этого. Русские вообще друг друга бы сожрали. А так я, по крайней мере, обеспечиваю 17 лет нормальной мирной жизни, причем сначала с высоким ростом, а сейчас, хотя бы, без большого падения».

— Чем вы можете объяснить такую популярность Путина во внешнем мире? Причем, не только в диктаторских режимах, но и в цивилизованной Европе и даже Америке? Можно упомянуть и Берлускони, и Виктора Орбана, и Земана — президента Чехии, и даже сейчас Трампа причисляют к симпатизантам Путина. С чем это связано?

— Я бы не сказал, что у Путина много симпатизантов. Путину, наверное, казалось, что таковых много, и он надеялся, что он не попадет под санкции после крымской истории в 2014 году. То, что сегодня Путин под санкциями, как раз свидетельствует, что Путин на Западе многим не нравится, и сторонники Путина не могут передавить противников Путина, даже несмотря на то, что санкции, в общем-то, оказались не очень эффективными. Ну, а Берлускони и так далее — это то же самое, о чем мы сейчас говорили: Путин умеет общаться с людьми, нравиться людям, находить себе отдельных политических союзников. Но отдельные союзники — это еще не глобальный союз. Глобальные идеи Путина не приемлемы для Запада.

— Егор Гайдар, с которым вы были хорошо знакомы, на которого часто ссылаетесь и к которому до сих пор, очевидно, относитесь с большой симпатией, писал о том, что Советский Союз надломился, в том числе, и на низких ценах на нефть. Нефть обвалила Саудовская Аравия из-за вторжения тогдашнего Советского Союза в Афганистан. Сейчас Россия все больше и больше увязает в Сирии. Возможно ли такое повторение ситуации, что в связи с Сирией (потому что на Западе уже обвиняют режим в военных преступлениях), усилением санкций, давлением, в конце концов, путинский режим не просуществует до 2042 года?

— Гайдар писал немного о другом: он говорил, что он не исключает того, что Саудовская Аравия с Соединенными Штатами воздействовали на мировой рынок нефти в сторону понижения. Но доказательств этому не существует, и Гайдар не утверждал, что это доказано. Сейчас как раз наоборот — мы видим, что откровенно санкции приняты против России, на Западе есть консенсус относительно антироссийских санкций. Но есть на Западе и представление о том, что эти санкции не могут идти дальше определенной границы. Европа же не откажется от покупки российского газа ради того, чтобы подорвать наш платежный баланс, а если не откажется, то все санкции не очень значимы, потому что только при отказе от покупок российского газа российская экономика действительно по-настоящему рухнет.

Я бы этого не хотел, я не сторонник таких санкций, но, в общем, меня это и не очень беспокоит, потому что я вижу, что на такие санкции никто не идет.

— Россия — страна персоналистская. Ленинизм не пережил Владимира Ильича Ленина, сталинизм скончался 5 марта 1953 года, после Хрущева другой правитель продолжил совершенно другую линию, брежневизм, будем считать, что ушел вместе с Черненко, и так далее. Будет ли Путин исключением? Возможен ли путинизм без Путина, когда он не будет не только формальным президентом, но вообще не будет никак влиять на российскую политику?

— Я думаю, это маловероятно. Мне кажется, что Путин хочет управлять Россией до своей физической кончины. Может быть, ему это удастся, так что у России может быть еще много лет с Путиным. Но передать по наследству такой персоналистский режим очень тяжело. Я в книге много пишу, почему. Это связано и с поведением элит, и с психологией лидера, которому трудно найти преемника, и с тем, что у молодежи исчезают социальные лифты — с массой вещей.

Все это в совокупности, как мне представляется, будет работать на то, что после ухода Путина начнется демократизация. Но это, правда, не исключает того, что демократизация может быть не западной, а хаотичной, сумбурной, похожей на нынешнюю украинскую демократизацию. Это не исключает и того, что новые лидеры могут очень серьезно бороться за власть в деградирующей стране. То есть жить без Путина может даже оказаться хуже, чем при Путине, но восстановить режим, воспроизвести его без Путина крайне тяжело.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 27 октября 2016 > № 1949329 Дмитрий Травин


США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 30 ноября 2015 > № 1567761 Дмитрий Травин

Человечество не стоит на месте. Традиционное общество в течение столетий проходит модернизацию. Но на этом процесс развития не заканчивается, появляются новые вызовы и проблемы. О том, будет ли третья мировая война, какую опасность таит в себе Китай и какими будут семьи будущего, "Росбалту" рассказал автор книги "Крутые горки XXI века", кандидат экономических наук, научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета Дмитрий Травин.

— В своей книге вы пишете о тенденциях, которые ожидают мир и нашу страну в этом веке. В частности, говорите о конфликтах, в которые мы можем ввязаться. В связи с недавним конфликтом с Турцией россияне вновь заговорили о мировой войне. Возможна ли она?

— Третья мировая война из конфликта России и Турции точно не начнется. Но вообще наши оптимистические представления о том, что мировые войны остались в прошлых столетиях, не вполне соответствуют действительности. Обычно такие противостояния бывают между крупнейшими державами, к которым примыкают союзники. И если нас в будущем ждет третья мировая война, то в ней с одной стороны будут США и другие члены НАТО, с другой стороны – Китай.

Но мировая война возникает не потому, что два царя или два лидера поссорились. Просто когда в некой стране рушится старый режим, то возникает неустойчивая демократия, склонная к популизму.

Новая власть ищет какую-то великую идею и часто это бывает идея национализма, а от него уже один шаг до расталкивания всех врагов плечами. Поэтому Китай сегодня представляет собой самую серьезную проблему XXI века. Там пока держится авторитарный режим с якобы коммунистической идеологией, в которую уже никто не верит, но через какое-то время он рухнет. Вечных авторитарных режимов в развивающихся странах не бывает. Новый китайский режим начнет искать новую идеологию, скорей всего, в русле противостояния. Там утвердится не демократия западного типа, а националистический режим, претендующий на соседние земли и конфликтующий с западным миром. Китай — крупнейший сосед России, у него есть к нам территориальные претензии, претензии к нашим ресурсам. Какое место наша страна займет в возможном конфликте Китая с США – серьезная проблема, о которой я в том числе размышляю в книге "Крутые горки XXI века".

— Как России в таком случае нужно выстраивать отношения с Китаем, не опасна ли наша дружба?

— Умный политик пытается в преддверии глобальных конфликтов не остаться без надежных союзников. Сегодня возникает вопрос: кто они для России? Если смотреть упрощенно: Америка против нас, значит, мы должны быть с Китаем. Но дело в том, что и США, и европейские члены НАТО — страны понятные и предсказуемые. У нас с ними могут быть серьезные противоречия, но мы понимаем, что эти страны заинтересованы в сохранении существующего мира. В отношении Китая такой уверенности нет.

Поэтому первое, что надо было бы сделать России, – не класть все яйца в одну корзину — китайскую. Если к моменту конфликта с Китаем мы жестко поссоримся с западным миром, то останемся один на один со страной, которая в 10 раз больше нас по численности, намного сильнее экономически, да и по военной мощи уже не уступает.

Поэтому то, как мы сегодня ссоримся с западным миром, показывает предельную безответственность наших правителей.

— Китай, Россия и США – ядерные державы. Но, я так понимаю, вероятность использования данного оружия в XXI веке крайне мала?

— Думаю, что да. С одной стороны, ядерное оружие сдерживает страны от очень легкого отношения к войне. С другой, как мы видим, войны в принципе это не предотвращает. Скорее всего, возможная война будущего будет напоминать то, что происходило в Донбассе и происходит сейчас на Ближнем Востоке, но в масштабах всего мира. Отдельные банды, отдельные партизанские группы, которые захватывают территории и устраивают теракты и поддерживаются той или иной великой державой. Пичкаются оружием, финансами. Такого рода война в первую очередь требует безграничного и беспрерывного вливания денег, поэтому спонсировать ее могут только две страны XXI века – США и Китай.

— Хватит ли у них денег на эту войну? Учитывая возможный крах экономики США из-за слишком большого госдолга, который то и дело прогнозируют российские пропагандисты.

— Такого рода прогнозы делаются постоянно, но к действительности отношения не имеют. Хотя пирамида госдолга США – вещь опасная, и теоретически она может рухнуть, как и греческая. Пока ее удерживает то, что к Америке доверия у кредиторов в сотни раз больше, чем к любой европейской стране. Но если пирамида рухнет, то не только Соединенные Штаты, но и все остальные страны одномоментно станут значительно беднее. Кажущееся богатство в виде пузыря исчезнет. Россия станет беднее, потому что цены на нефть резко рухнут даже по сравнению с нынешним уровнем. Китайцы станут беднее, потому что уменьшится число потребителей их товаров. И вероятность возникновения конфликта между США и Китаем в момент глобального экономического кризиса повышается. Если в Китае закроются сотни заводов, там возникнут миллионы безработных, которые могут сотрясти существующий режим. Но когда начнется такого рода война, и у США, и у Китая все же будут ресурсы, чтобы ее финансировать. У России таких ресурсов нет, мы всем показателям намного беднее, чем эти страны.

— Вы сказали, что одной из главных проблем XXI века будет Китай. А как же вызов, связанный с запрещенным в РФ Исламским государством и сопутствующим ему терроризмом?

— Говорить сейчас об опасности исламского фундаментализма – то же самое, что шахматисту просчитывать комбинацию соперника на два хода вперед. А самые опасные комбинации – на три, четыре и больше ходов. Китай – это опасность, которая нас подстерегает через пять ходов и которую труднее всего просчитать.

И у исламских стран, и у Китая похожая проблема – авторитарные режимы, которые начинают рушиться по мере хода модернизации.

Исламские государства представляют опасность как возможный спонсор терроризма, но не более того. В одиночку ни одна исламская держава не может воевать с НАТО или даже Россией. Нынешний конфликт в Сирии прекрасно показывает, что исламский мир разделен, разные группы воюют между собой, у каждого правителя есть свои интересы, не связанные с религией. Но если огромный Китай через какое-то время, 20-30 лет спустя, превратится в державу типа Ирана или нынешнего Исламского государства, то он сможет направить всю свою экономическую мощь против США, России, Европы.

— Как ни печально, но получается, что нынешние теракты помогают российским правителям закручивать гайки и сохранять существующий авторитарный режим в стране?

— К сожалению, это так. Джордж Буш-младший после терактов 11 сентября тоже попытался максимально поставить США на военные рельсы. Американцы почти так же, как мы сейчас, фанатично поддерживали президента, плохо понимая, что он делает. Но отличие демократической страны от авторитарной состоит в том, что Буш через какое-то время перестал быть президентом. Сегодня в США понимают, что с терроризмом надо воевать, но уже не пытаются делать такие глупости, как вторжение в Ирак. В России же нет сдержек и противовесов. Если лидер захочет воевать хоть со всем миром, он может это сделать. В этом смысле любой повод, в том числе терроризм, используется для усиления авторитарных тенденций.

— Почему мы в принципе застряли на этом уровне с "суверенной демократией", квасным патриотизмом и низким уровнем жизни?

— Дело в том, что ряд стран Северной Америки и Европы уже прошли путь модернизации. Они достигли достаточно высокого уровня благосостояния и хорошего развития экономики и вступили в фазу посмодернизации, где решают иные проблемы. Особенность нашей страны в том, что мы никак не можем завершить процесс модернизации. Мы все время откатываемся назад, в результате наша экономика за последние восемь лет росла в среднем на менее чем 1% в год. Поэтому задач постмодренизации мы тем более не можем решить. Большая часть населения России — нормальные, неглупые люди, но у них пока нет гражданской культуры. Они заняты своей текущей работой, своей семьей, и не понимают, куда мы скатываемся. Не понимали немцы в 30-е годы, не понимали и французы времен Наполеона. У каждой страны были такие печальные времена. Но они минуют, и у России будет возможность для завершения модернизации. Однако в ближайшие годы нас ждет деградация, в ходе которой мы все больше будем отставать от других стран. В том числе поэтому у новых поколений будет все чаще возникать вопрос: "Почему и зачем мы поддерживаем лидера, который заводит нас в тупик?" В какой-то момент этот вопрос решит наши проблемы.

— Просто зачастую россияне думают, что как Путин скажет, так и будет. Но на самом деле даже его "крутизна" должна иметь пределы. Как я понимаю, мы на самом деле находимся в жестких экономических рамках?

— Да, на нас надели золотую смирительную рубашку, как образно сказал один американский журналист. И мы, даже не понимая этого, барахтаемся в ее границах. В XXI веке капиталы свободно передвигаются между странами и направляются туда, где выгоднее их инвестировать. Если в какой-то стране создается неблагоприятный режим для инвестиций, то деньги оттуда уходят туда, где приятнее. Если ты будешь ссориться со всем миром, никто тебя не поставит носом в угол, просто через какое-то время ты обнаружишь, что бизнес от тебя ушел. Именно это происходит в нашей стране последние несколько лет.

Капитал из России бежит в огромном количестве. То, что мы зарабатываем на продаже нефти, пока еще относительно дорогой, проедается, а что не проедается – убегает и инвестируется где-то в других странах. Через три года многие российские граждане обнаружат, что потеряли работу, потому что капитал не создает рабочие места. Пенсии обесценятся из-за инфляции.

Думаю, лет через 10 многие россияне ощутят золотую смирительную рубашку на себе. Но пока они смотрят в телевизор и там им показывают бравого руководителя, который создает иллюзию возвращения великой империи.

— Часто говорят, что надо подождать, когда цены на нефть вырастут, и все в российской экономике снова будет хорошо.

— Я напомню, что в 2013 году, когда цены на нефть еще не начали падать, экономический рост по итогам года у нас был всего 1,3%. А по итогам этого года планируется падение ВВП на 4%. И даже если цены на нефть снова будут $100 за баррель, мы лишь выйдем из кризиса в стагнацию. Для имитации успехов нулевых годов нам необходимо, чтобы цены на нефть выросли до $200-300 за баррель. Но это совсем маловероятно, разве что третья мировая война начнется прямо сейчас. Так что сегодня рост цен на нефть может просто удержать нас от падения в пропасть, от обнищания, как-то затормозить нынешний уровень жизни. А для того, чтобы нормально развиваться, нам нужно слезать с нефтяной иглы.

— Насколько болезненной будет для нас попытка слезть с этой иглы и перестроить экономическую модель?

— В ближайшее время наша власть все равно не будет совершать таких попыток. Для этого надо иметь инвестиции, которые создадут более эффективное производство. То есть надо создать что-то такое, что было бы конкурентоспособно по сравнению с китайскими или европейскими товарами. Поскольку капиталы от нас бегут, мы будем сидеть на нефтяной игле до тех пор, пока эта власть не закончится. Я думаю, что самый болезненный период будет как раз сейчас, когда с каждым падением цены на нефть мы становимся беднее. Если мы перестанем ссориться с другими странами, улучшим инвестклимат, создадим условия для того, чтобы европейские капиталы шли не в Китай или в Эстонию, а в Россию, то у нас появятся новые рабочие места. И мы постепенно, с каждым годом все большую долю валового продукта будем создавать не нефтью, а чем-то более цивилизованным. С нефтяной иглы не слезают за год. Думаю, пройдет пара десятилетий, прежде чем страна по-настоящему это ощутит. Но это возможно только после того, как мы пройдем через тяжелый период с низкими ценами на нефть. Постепенно до нашего сознания дойдет, что, во-первых, президент не чудотворец, во-вторых, надо применять другую экономическую модель, в-третьих, надо думать об экономике, а не о том, как поссориться со всеми соседями и доказать, что мы самые крутые.

— В книге вы пишете о взаимосвязи психологии людей с их политическим выбором. Получается, россияне выбирают Путина, потому что пока внутренне не готовы к свободе?

— Очень многие люди боятся свободы. Пожалуй, первый пример такого гениального прозрения был в романе "Братья Карамазовы" в "Легенде о великом инквизиторе". Достоевский вдруг понял, что на словах никто не хочет быть рабом, но на самом деле люди отказываются от свободы. Потому что свобода – это ответственность, способность позаботиться о себе самостоятельно. Австрийский психолог Эрих Фромм в годы первой мировой войны написал уже научную книгу под названием "Бегство от свободы" и показал на примере немцев и австрийцев, как люди в стремлении уйти от свободы создают авторитарные или даже тоталитарные режимы.

Для того, чтобы человек полюбил свободу и стремился к ней, он должен пройти существенный путь развития, стать по-настоящему самостоятельным, образованным, адаптированным к переменам обществе. Например, уметь сменить работу в случае, если его старая специальность умирает. Как правило, это человек эпохи постмодернизации.

А человек эпохи модернизации часто свободы боится. Сегодня в нашей стране таких людей подавляющее большинство, поэтому они надеются на патернализм, на мудрого вождя, президента, который избавит от всяких трудностей. Это не наша особенность или предрасположенность.

Проблемы бегства от свободы встречались практически у всех тех народов, которые сегодня предстают самыми свободными и демократичными.

— Авторы антиутопий часто рисуют страшные последствия общества сверхпотребления. Как вы думаете, действительно ли жизнь людей будущего будет состоять из бесконечной бездумной гонки за новыми товарами, услугами, развлечениями?

— Антиутопии и утопии – это крайности, развитие обычно происходит посередине. Общество потребления действительно развивается, люди стремятся купить все больше товаров. Но не то чтобы не задумываясь. Дело в том, что потребление выполняет важные психолого-терапевтические функции. Человек, который постоянно что-то покупает, создает себе иллюзии достижения неких целей. Общество потребления – это нормально, оно будет существовать, потому что человек так устроен и нельзя требовать, чтобы он от этого отказался. Также как бесполезно было пытаться создать человека коммунистического общества, отказывающегося от стремления к личному заработку. Но строить жизнь только на достижениях потребительского общества невозможно. Необходимо гораздо более сложное сочетание и творческих достижений, и карьерного роста, и вообще о смысле жизни полезно думать иногда. В этой книге я пишу о том, как постепенно, на Западе в основном, формируется креативный класс. Это большое число людей, которые могут очень много потреблять, так как хорошо зарабатывают. Но, помимо этого, они испытывают удовольствие от творческого, созидательного процесса.

— Сейчас многие говорят о том, что в мире кризис идей. Никто не может придумать ничего нового или интересного, все является повторением прошлого – в кино, музыке, книгах…

— Человечество много столетий испытывает такой кризис. Властители дум все время говорят, что новые поколения хуже старых, общество деградирует, и в перспективе все будет очень плохо. А потом вдруг оказывалось, что прорывы к новому осуществлялись в совершенно неожиданных направлениях. И общество не погибало, а, наоборот, развивалось. Вполне возможно, что какой-нибудь мыслитель 100 лет спустя увидит, что сегодняшние властители дум, говорящие о кризисе идей, были очень отсталыми людьми, которые пытались развивать тенденции прошлого и совершенно не замечали новых, постмодернизационных вещей. Будущее будет развиваться объективно, потому что его делают миллионы, миллиарды людей на планете, но где будут настоящие прорывы, в какой области, в какой стране, очень сложно предугадать.

— Одной из тенденций современного общества является желание жить в одиночестве. Получается, традиционный институт семьи умирает, и в будущем нас ждут массовые гостевые браки?

— Не совсем так. Я бы не сказал, что семья распадается. Но человек эпохи постмодернизации – это более сложная личность, он больше стремится к свободе, чем человек прошлого. В этой ситуации трудно сохранить семью домостроевского типа, где есть глава и четко выстроена иерархия. Опыт ряда западных стран показал, что современные молодые люди стремятся быстрее обзавестись своим жильем, чтобы иметь свободу развития и возможность выбора. Ты еще не женился, но уже вышел из родительской семьи, ты самостоятелен и думаешь, как построить жизнь. С одной стороны – как получить образование, как работать, с другой стороны – с кем установить близкие отношения. Только пройдя через такой опыт свободного выбора, человек постепенно формирует семью и образ жизни, которые могут существенно отличаться от тех, что он бы создал, если бы не мог уйти от диктата папы с мамой.

— Одной из предпосылок для появления такого свободно мыслящего поколения является доступное жилье. В России молодежь не уезжает от родителей, так как не может себе позволить этого экономически. То есть мы продолжим жить по старым канонам?

— Формирование молодого свободного человека, который более требовательно подходит к образованию семьи, карьеры и своего будущего – это проблема постмодернизации. Поскольку Россия толком не завершила модернизацию, то мы здесь сильно отстаем. Мы очень мало строим, ипотека у нас слишком дорога и недоступна многим людям, и в ближайшее время все станет еще хуже. Молодой россиянин в подавляющем большинстве случаев вынужден жить с папой и мамой, либо же тратить последние деньги на то, чтобы снимать жилье. Он по-настоящему не чувствует себя свободным. Вместо того, чтобы быть представителем креативного класса, что-то творить, он разменивается на быт, ишачит, чтобы как-то выживать.

— Но беспокоит снижение социальной активности одиноко проживающих людей. То есть она перемещается в Интернет, где у каждого по 500 виртуальных друзей, но порой ни одного настоящего.

— Общество стало совершенно другим в этом плане, распались сложившиеся группы, где три-пять человек были друзьями на всю жизнь, жили в одной деревне, вместе пили водку и вместе утром похмелялись. Жизнь изменилась, и теперь у людей есть разные сферы общения. С каждой из них мы общаемся по чуть-чуть в связи с каким-то видом деятельности: работаю с одними, отдыхаю с другими. Таких сфер у каждого становится все больше и больше. Это может казаться непривычным и даже вызывать стрессы и депрессии, потому что человек нуждается в живом общении, а не только переписке в соцсетях. Но общество адаптируется к этой системе. Это не более сложная адаптация, чем та, которую проходил крестьянин XIX века, когда переселялся в город и вдруг обнаруживал, что вокруг множество самых разных незнакомых людей. Сначала был переход от крестьянина к городскому рабочему, сейчас – переход от пролетария XX века, который жил в примерно однородной социальной среде, к человеку, у которого масса различных сфер общения и инструментов для его осуществления – телефон, Интернет, путешествия по миру.

Беседовала Софья Мохова

США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 30 ноября 2015 > № 1567761 Дмитрий Травин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 9 июля 2015 > № 1426933 Дмитрий Травин

Ранее я писал о том, что молодежь со временем откажется от поддержки нынешней системы. Этот тезис требует особого прояснения вопроса о поколениях.

Сейчас в России их четыре.

Самое старшее – шестидесятники, люди, вошедшие в активный возраст после смерти Сталина (иногда чуть раньше) и подхватившие идеи хрущевской оттепели. По большей части, они внутренне свободны: им не пришлось приспосабливаться к годам сталинского террора, юлить, лгать, предавать, писать доносы на соседей и сослуживцев. Шестидесятники с юных лет прониклись мыслью, что существовавшую в те годы систему можно исправить. Можно построить социализм с человеческим лицом, т.е. справедливое общество без пороков тоталитаризма — с одной стороны, и без пороков капитализма – с другой. Однако беда данного поколения состояла в том, что социализм с человеческим лицом оказался утопией. Михаил Горбачев и его команда попытались создать такое общество, но лишь развалили старую экономику, не создав работоспособной новой.

На смену шестидесятникам пришли семидесятники – поколение, сформировавшееся после 1968 г. (т.е. после подавления Пражской весны, когда всякие надежды на "оттепель" развеялись), но до начала Перестройки. Это люди 1950-х – 1960-х гг. рождения. Основная масса семидесятников никаких иллюзий с детства не испытывала. Им представлялось, что брежневский застой будет длиться вечно, а потому нужно не мечтать о социализме с человеческим лицом, а приспосабливаться к существующей системе — "чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы".

Идея о необходимости приспосабливаться неожиданно сработала, когда Горбачев объявил Перестройку и условия существования резко изменились. В эти годы шестидесятники строили воздушные замки, рассыпавшиеся прямо на глазах, а семидесятники приватизировали имущество и тихой сапой прорывались к власти, чтобы в конечном счете приватизировать всю страну. И это им удалось. Сегодня как страной, так и бизнесом правят именно семидесятники.

Однако им в спину уже дышит новое поколение, которое можно назвать "детьми Перестройки". Это люди, появившиеся на свет с начала 1970-х по вторую половину 1980-х и сформировавшиеся во времена Горбачева и Ельцина, а также в раннюю путинскую эпоху. Во многом они похожи на семидесятников. "Дети Перестройки" – прагматики, не склонные мечтать о светлом будущем. Как потому, что идей светлого будущего со времен "оттепели" наши интеллектуальные круги вообще не производили, так и потому, что как раз на глазах "детей Перестройки" горбачевская команда мечтателей превратилась в неудачников.

Однако "детей Перестройки" от семидесятников отделяет одна важная особенность. Семидесятники с молодости стремились лишь к скромным успехам, возможным в рамках системы брежневской геронтократии. Им представлялось, что нужно будет всю жизнь медленно взбираться на гору успеха, чтобы годам к шестидесяти пожать, наконец, плоды своих трудов. Когда же геронтократическая система внезапно рухнула и возник большой спрос на прагматизм семидесятников, открывшиеся возможности для них стали неожиданностью. А "дети Перестройки", напротив, взрослели в ситуации, когда рушились все старые правила и мир казался созданным специально для них. Подставляй карманы – туда посыплются доллары и власть.

Семидесятники росли на переломе эпох. Они были прагматичны, и это позволяло хорошо приспосабливаться к новым условиям жизни, однако юность, проведенная в старой системе, увы, не всех наделила умениями, востребованными рынком. В отличие от них энергичные "дети Перестройки" могли "с младых ногтей" обучаться именно тому, что можно хорошо продать – экономике, менеджменту, юриспруденции, языкам, психологии… В политической сфере они были безразличны к идеологиям вчерашнего дня, зато хорошо осваивали политтехнологии, т.е. умение ловить голоса избирателей на любые лозунги и приманки, которые пользуются спросом. Для них открывались места в парламентах, в бизнесе, на госслужбе, в церкви. И хотя до сей поры "дети Перестройки" не занимают высших должностей, проигрывая рано стартовавшим семидесятникам, их позиции на среднем уровне иерархии неоспоримы. Еще шаг-другой — и Россия упадет к их ногам.

Я не случайно сказал выше, что к данному поколению можно отнести как тех, кто сформировался при Горбачеве с Ельциным, так и тех, кто вырос при раннем Путине. Объединяющей поколенческой чертой является не приверженность демократии, рынку или какому-нибудь "изму" с человеческим лицом, а стремление к успеху, который сопровождал входящую в жизнь молодежь примерно на протяжении 20 лет. С конца 1980-х, когда появились кооперативы, банки, СП и НТТМ, с помощью которых можно было быстро делать деньги, до конца нулевых, когда грянул мощный экономический кризис.

В ельцинскую эпоху экономика падала, однако хлебные места для "детей Перестройки" открывались одно за другим, поскольку старики выбывали из гонки. В путинскую эпоху на старых хлебных местах уже вроде бы расселись ушлые ребята, но экономика поначалу так быстро росла, что стали появляться новые вакансии. И в этом смысле для "детей Перестройки" не было разницы между "лихими девяностыми" и "благословенными нулевыми".

Совсем другой стала ситуация за последние семь лет. Экономика вошла в новый кризис, который, скорее всего, завершится не подъемом, а депрессией. Соответственно, можно констатировать, что впервые за долгое время социальные лифты перестают работать. Или, точнее, начинают напоминать лифты брежневских времен. Молодежь должна будет ждать, пока уйдут на пенсию или в мир иной старшие товарищи, чтобы занять их места. Быстрое продвижение закрыто, поскольку, с одной стороны, экономика не растет, а с другой – в условиях стагнации старики способны долго сидеть на своих местах.

Именно поэтому ныне можно констатировать формирование нового поколения, которое мы назовем "generation Пу", поскольку его представители не знают иной жизни, кроме как при Путине, и долго еще, по всей видимости, не узнают. В отличие от шестидесятников, им не о чем мечтать, в отличие от "детей Перестройки" — не к чему стремиться, но, на манер семидесятников, они должны уныло приспосабливаться к неэффективной экономико-политической системе, постепенно становящейся геронтократической.

"Generation Пу" не за что любить ни самого Путина, ни все им созданное. "Дети Перестройки", рассевшиеся на освободившиеся от стариков места, в какой-то степени, наверное, сохранят благодарность нынешней системе, как сохраняли благодарность сталинской системе молодые люди, занявшие в конце 1930-х гг. места миллионов репрессированных. Но "generation Пу" больше похоже на семидесятников, которые пионерами клялись быть готовыми к борьбе за дело коммунистической партии, однако потом плюнули на это дело с высокой колокольни и боролись по большей части за деньги, карьеру и материальные блага.

Система растит сегодня своих могильщиков – людей, родившихся в 1990-х (или чуть раньше), научившихся цинизму у старших товарищей, но не имеющих возможности реализовать свои амбиции. В дальнейшем это поколение будет пополняться людьми нулевых годов рождения и т.д. Все они столкнутся с отсутствием социальных лифтов и будут постоянно думать о том, что для нормальной жизни нужны иные правила игры (или, как говорят, ученые, иные институты). Когда правление семидесятников завершится, "дети Перестройки", возможно, еще будут мечтать о новом вожде, но "generation Пу" предпочтет радикально менять систему. Не потому, что оно стремится к демократии или является бескомпромиссным борцом за свободу (ничего подобного нет), а потому, что только коренной пересмотр правил игры позволит ему, наконец, обрести свое. Потеснить засидевшихся "детей Перестройки" можно будет только демократизируя политическую систему. И когда борцы за наследство нынешних обитателей Кремля начнут апеллировать к народу, склоняя людей на свою сторону, "generation Пу" внезапно окажется поколением европейского выбора. Примерно таким же, каким в Восточной Европе оказалось поколение "бархатных революций" 1989 г.

Дмитрий Травин

Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 9 июля 2015 > № 1426933 Дмитрий Травин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter