Всего новостей: 2553973, выбрано 10 за 0.141 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Фирсов Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкиЭкологияСМИ, ИТМедицинавсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 14 июня 2018 > № 2641911 Алексей Фирсов

Пятьдесят оттенков серого: почему в российских миллиардерах больше нет огня

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Время ярких поступков и эффектных жестов уходит в прошлое — новые реалии требуют от бизнесменов быть как можно более незаметными

В публичном пространстве часто говорят о фактической канве событий, реже делают анализ причин, еще реже — обращают внимание на психологические факторы и личные мотивы, либо упрощают их до совсем примитивного уровня. Человек выносится за скобки, будто все происходит само собой, как запущенный механизм, где движения предрешены пружинками и шестеренками, а люди — всего лишь встроенные в механизм фигурки.

Интересно посмотреть, как за последние 20 лет изменился психологический портрет российского предпринимателя. Ведь сейчас мы имеем дело с другой структурой личности, нежели в середине и конце 1990-х и даже на исходе нулевых. Уже сложно понять, что здесь первично: изменились ли сами люди, а за ними — характер бизнес-процессов и среда, или, наоборот, личные трансформации стали следствием внешнего контекста и новых правил игры.

Но где же знаки перемен? Первое, что бросается в глаза, — почти исчезла субъектность предпринимателей. Вспомните, к примеру, публичные проявления прошлых лет. Да, у ряда фигур были повышенная эпатажность и нарциссическая сфокусированность на своем эго — как у Слободина, Чичваркина или в худшей редакции у Полонского. Но и в менее кипящих натурах чувствовалось, что им интересно проявлять свой характер и стиль. Поэтому журналист в ходе интервью не стеснялся спрашивать, а собеседник — отвечать о сугубо личных вопросах, например о снах, мечтах, хобби, политических вкусах, идеях, фиксациях. Речь обретала собственный стилистический рисунок, а личности — характер портретов. Я, к примеру, помню одно из редких интервью Абрамовича F 11, в котором он признался, что у него есть «чувство потока», который подхватил его и которым он уже не вполне управляет. Кто сегодня скажет о таком потоке?

Субъектность когда-то чувствовалась даже у предпринимателей путинского призыва, сформированных уже в другой политической реальности. Тимченко F 5 мог грустить об оставленных в Швейцарии овчарках, а Якунин — говорить о патриотизме, но таким языком, которым мог владеть только он сам и который своим удивительными речевыми конструкциями обессмысливал все напряжение патриотического пафоса. Ставя в один ряд интервью разных фигур, можно было легко понять: ну конечно же, это Дерипаска F 19, здесь — Швидлер, а здесь Чубайс, Фридман F 8 и так далее. Важно сразу заметить, что субъектность — это далеко не только особенности личного поведения или публичной речи. Речь скорее знак. Это поиск себя в социальном пространстве, стиль ведения бизнеса, степень агрессивности, филантропия. И в значительной мере — характерный стиль управленческих команд. Один, вроде партнера Абрамовича Давида Давидовича, мог сказать: «Нам эта сделка нужна, потому что мы покупаем ситуацию». Просто, цинично, понятно. Другой давил на гуманитарные факторы или общественное благо, причем в значительной степени верил в то, о чем говорил.

А потом вдруг наступила абсолютная закругленность, стерильности речи, будто некие шизофреники-пиарщики решили, что в информационном поле должен быть безукоризненно-клинический порядок, а самое страшное — это острые отличия, индивидуальность и «рискованные высказывания», которые могут быть неверно истолкованы. В конечно счете погубила их мысль о мифических «целевых аудиториях», но это отдельная тема. У нас в общежитии на философском факультете жил один психически не очень здоровый студент, который потом долго лечился. Он каждый вечер в идеальном порядке и на одинаковом расстоянии друг от друга выкладывал на прикроватной тумбочке личные вещи: часы, ручку, блокнот, платок и другие аксессуары. Любое случайное нарушение этой гармонии он воспринимал как катастрофу и впадал в долгий ступор. Примерно такая же стерилизация жизни происходит сегодня в публичной сфере.

Ответы стали превращаться в развернутые цитаты из пресс-релизов, к которым не придерешься, но и делать с ними уже нечего, потому что они бесплодны в отношении раскрытия мысли. Вспомните, давно ли обсуждалась какая-то яркая фраза политика или бизнесмена, если не брать спонтанные афоризмы нашего премьера.

Почему это случилось? Одергивал ли их кто-то, советовал не высовываться, надеть серый пиджак, скучный галстук и слиться с фоном? Наверняка, нет. Разумеется, за счет стирания индивидуальных черт элиты происходило более яркое и четкое выделение контура единственного героя, который на вершине управленческой пирамиды мог проявлять свою индивидуальность во всем размахе: брутально шутить, скакать с обнаженным торсом, искать древние сосуды на дне морей и взмывать к небесам за стерхом. Концентрация субъектности вокруг одной фигуры давала лидеру неоспоримые политические преимущества, но и наделяла грузом повышенных ожиданий не только со стороны населения, но предпринимательского класса. При этом никаких указаний по поводу собственных публичных имиджей элита не получала, каким-то образом она сама считывала и интерпретировала сигнал времени, меняя свои привычки.

Изменение публичных стратегий совпало с развитием чувства фатальности происходящего, зависшим вопросом: «А что, собственно, от меня здесь зависит?» Личность возникает там, где она может открыто и свободно проявить себя, она связана с собственным выбором и активностью. Бессмысленно требовать проявления личного начала в армейской шеренге. Но она также лишена смысла в ситуации, где игровое пространство сужено до предела, правила формируются автономно от участников и крайне подвижны, роли расписаны. Когда-то мир воспринимался бизнесом как большое игровое пространство со множеством участников, что отразилось и в языке. Например, участников рынка было принято называть игроками (почти вышедший из употребления термин). Игра рождала кураж, от которого у некоторых вообще сносило голову — в переносном, но порой в прямом смысле слова. Но теперь мир стал полигоном. Решения должны быть не элегантными, а максимально функциональными, как камуфляжная форма. Вместо портрета возник функциональный инженерный чертеж.

Кстати, синхронно с этим уходит и личное начало в политике. Исчезает демонстрация политиками своих частных особенностей и своего персонального почерка. Символически это отразилось в смене трех заместителей главы Администрации президента по внутренней политике. Постмодерниста, эстета и игрока Суркова сменяет тяжеловесный идеолог Володин (но любая идеология — это еще различие, момент личной определенности), а на смену Володину приходит технократ Кириенко, который обретает индивидуальность именно за счет своей обезличенности и чистой функциональности: таких еще не было, а вот теперь — будут. Рассуждать сейчас о Кириенко как публичном образе — все равно что рассуждать об операционной системе или машинном интеллекте, у которого, конечно, есть свои достоинства и недостатки, но уж точно нет осознания своего «я».

Есть свои плюсы и минусы в подобной деперсонализации российских элит. Начнем с преимуществ. Первое — это отсечение наиболее уродливых, эксцентричных и социально аллергенных проявлений, которые временами трактовались как особенности русского бизнеса в целом. Например, тот же Прохоров F 13 с девушками в Куршевеле, кокаиновые вечера одного известного девелопера, публичная демонстрация роскоши. Второй — усиление мобилизационного потенциала среды, которая в период «осажденной крепости» должна быть максимально управляема, а значит, унифицирована. Третий — снижение персональных рисков. Как-то спокойней, когда ты меньше заметен, не слишком привлекаешь к себе внимание. Конечно, за яркость никто не наказывает, но бывают времена, когда лучше быть не на виду: проще договариваться, проще демонстрировать лояльность.

Но, как и у всякого комплексного явления, здесь есть свои негативные эффекты. Наверное, когда элегантные решения только цель в себе, они становятся чистым искусством, а не бизнесом. Но настоящее развитие, поиск нового, всегда идет через личностные аспекты, связано с проявлением персональной решимости. Творчество индивидуально, креативный человек должен воспринимать себя в качестве уникального субъекта, он стремится к самопрезентации. Мир, который теряет многообразие, необязательно проигрывает на конкретном историческом отрезке. Например, выиграла же суровая Спарта у артистичных Афин в изнурительной Пелопоннесской войне. Однако в целом у сложно организованных обществ преимуществ больше, как и мобильности, гибкости, социальной привлекательности.

Субъектность, потеряв себя в сущностных моментах, сохранила по крайней мере две компенсации. Первая — сверхпотребление, давно ставшее комичным в западных странах, но сохранившее у нас свой размах. Что здесь поделать? Люди, ментально сформированные в советскую эпоху, продолжают компенсировать тесноту хрущевских квартир размером и количеством недвижимости, длиной яхт и суперджетами. В конце концов, это их способ выразить свое «я» в сверкании мира и преодолеть скрытый страх смерти. Но здесь, скорее, вопросы к психоаналитикам, которые любят сравнивать размер демонстративного богатства с нереализованным либидо.

Вторая компенсация — хайп. Если уже сложно стать уникальным, то можно постараться быть суперактуальным. Цифровым, эджайловым. Здесь ты вроде на гребне волны, хотя и далеко не оригинален в своей оригинальности. Можно бежать внутри стада, но ощущать себя в его передовой части. Само направление задается условным пастухом, который вне поля видимости, но есть ощущение, что именно здесь и сейчас ты на пике прогресса. Чем это отличается от подлинной субъектности? Тем, что направление уже задано и, как часто бывает, движение становится догоняющим, вторичным по отношению к глобальному тренду.

Можно также отметить, что все циклично и за периодом нынешней стерильности рано или поздно наступит период персонального своеобразия и конкуренции личных качеств.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 14 июня 2018 > № 2641911 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 февраля 2018 > № 2502191 Алексей Фирсов

Банкиры за прилавком. Как продажа «Магнита» влияет на восприятие ретейла

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

До сих пор ретейл оставался областью, практически лишенной присутствия государства в роли бизнес-игрока. Теперь ситуация резко изменилась

Переход торговой сети «Магнит» под фактический контроль государственного банка ВТБ может существенно изменить восприятие всей отрасли — российского продуктового ретейла. В результате этой сделки возникает ряд серьезных развилок, выбор внутри которых может вести как в негативную, так и в позитивную для рынка стороны.

Если смотреть на котировки «Магнита», то первоначальное отношение инвесторов к продаже оказалось отрицательным. Акции ретейлера, которые и так последовательно снижались последние месяцы, упали после объявления о сделке еще на 4%. Сама сделка была проведена на высоком конспирологическом уровне: да, слухи о том, что Сергей Галицкий F 18 может продать свой актив, время от времени возникали на рынке, но ВТБ ни разу не фигурировал среди возможных покупателей. Ни одному из деловых изданий не удалось найти хоть какой-то эксклюзив, предвещающий событие. Совсем мало конкретной информации прозвучало и в сам момент его объявления. Но такая таинственность, как и величина проданного пакета, позволяющая банку не делать оферту миноритариям, сыграла против капитализации актива.

При всех падениях в темпах, которые демонстрировала компания до момента сделки, ее основатель оставался лицом отрасли, наиболее заметным выразителем ее интересов. Корпоративный бренд «Магнита» был крепко спаян с личным брендом владельца бизнеса: по большому счету, ни одна другая компания в ретейле не имеет такого сильного персонального идентификатора. В этом и сильная, и слабая сторона бизнеса. Целый пул инвесторов, когда-то поверивших в «Магнит», ориентировался именно на Галицкого — человека, который четверть века назад пришел в этот бизнес, сделав из чистого greenfield отраслевого «единорога». Но этот же пул был крайне разочарован тем, как внезапно основатель компании оставил миноритариев перед крайне туманной перспективой и насколько неопределенно объяснил он свои мотивы.

Рынок и драйв

За несколько докризисных лет Галицкий обеспечил «Магниту» рост по экспоненте, сделав его лидером по ряду позиций и одним из самых привлекательных активов для инвестиций. Что изменилось, почему произошло затухание этого драйва? Как раз судьба «Магнита» позволяет оценить, что значат для российского бизнеса 25 лет истории и как трансформируются контекст, команда, логика развития.

Изменился рынок. Возможности для взрывного роста оказались практически исчерпанными. В середине нулевых ретейл проделал примерно то же, что несколькими годами раньше телекомы, обеспечив серьезный скачок стоимости за счет консолидации, прихода в сектор больших денег и новых технологий. На коротком временном промежутке это дало потрясающий эффект. Однако затем рост с неизбежностью перешел в другую фазу — конкуренцию между федеральными мейджорами, когда дело уже не только в числе магазинов, но в качественной настройке — постоянном контроле за тем, что лежит на прилавке, сопоставлении качества по всей номенклатуре, игре скидками и акциями. А это уже другая модель бизнеса. И хотя «Магниту» перед самой продажей удалось сделать очень перспективный стратегический маневр — войти в плотную кооперацию с «Почтой России» по технологиям доставки продуктов, складывалось ощущение исчерпанности прежней парадигмы.

Скептики неоднократно говорили о том, что запрос потребителей уже превышает качественный уровень сети: магазины застряли в своем образе на уровне 20-летней давности, выглядят слишком провинциальными даже для провинции. Трудно пока судить, насколько эффективной оказалась другая стратегия «Магнита» — построение вертикальной интеграции за счет масштабных вложений в производство продуктов, например, выращивание собственных грибов. У экспертов рынка нет однозначной оценки этой бизнес-идеи. Возможно, сети слишком горизонтальны по своей базовой модели, чтобы создавать вертикальные конструкции. Иными словами, бренд несколько потускнел, хотя репутационный капитал оставался сильным.

Второй фактор — изменилась сама страна, регуляторные условия. 20 лет назад возможности казались практически неограниченными, пространство для разбега было отличным. Теперь мы видим более сложную и более вязкую среду. Отрасль находится под постоянным давлением, что отразилось в ряде ограничительных поправок, инициированных депутатом Ириной Яровой. Периодически возникают сложности в регионах, где местные сети и местные производители требуют ограничить приход федеральных сетей, опасаясь избыточной конкуренции. В этом плане продуктовый ретейл имеет одно из самых серьезных ограничений в стране: конкретная компания не может занимать в регионе более 25% рынка (для других розничных отраслей этот показатель находится на уровне 35%).

И третье, изменился сам Галицкий. Фактор психологической усталости, ощущения исчерпанности прежних идей, сложные внутренние дискуссии, возможные мысли о собственной перезагрузке редко принимаются в расчет при анализе сделок. Внешние наблюдатели могут не видеть, что за бизнесом находится конкретный человек, подверженный настроениям, эмоциям, личным решениям, которые складываются из массы факторов и совсем не обязательно исчерпываются его бизнес-мотивацией. Причем в персонализированных компаниях этот фактор всегда проявляется сильнее.

Как бы то ни было, «Магнит» продан. Что различимо теперь на горизонте? Ключевой фактор — приход на рынок государственной структуры. До сих пор ретейл оставался областью, практически лишенной присутствия государства в роли бизнес-игрока. Теперь ситуация резко изменилась. Станет ли теперь Андрей Костин аналогом Игоря Сечина в нефтяной отрасли?

Зачем сделка ВТБ

Сегодня опрошенные эксперты теряются в предположениях, зачем ВТБ понадобилась эта сделка; при этом они не разделяют конспирологическую версию, по которой банк стал только номинальным держателем акций и «фронтит» реального собственника. Так же не видно каких-либо признаков того, что Галицкий подписал сделку под давлением. Банк, по всей видимости, стал осознанным финансовым инвестором. Остановится ли он на этом или продолжит консолидацию отрасли?

У ВТБ сейчас есть небольшой пакет в «Ленте» (в районе 4%). Теоретически «Лента», как и «Дикси», могут выступить объектами дальнейших поглощений. Помимо хороших активов, «Ленту» хвалят за компетенции менеджмента, что очень ценно с учетом дефицита профессиональных команд. Сеть «Дикси» находится в более сложном положении, но зато у нее хорошая встроенность в рынки Москвы и Петербурга — там, где «Магнит» исторически не имел сильных позиций. Если ВТБ продолжит скупку активов, это может привести к доминированию государства еще в одном секторе экономики. В этом случае ситуация начнет напоминать трансформацию нефтяного или банковского секторов. Причем в финансовом сегменте крупнейшей частной структурой, конкурирующей с госбанками, является Альфа-банк; его же собственники контролируют нынешнего лидера ретейла X5 Retail Group (сети «Перекресток», «Пятерочка», «Карусель»). Такая симметрия становится даже символичной.

Еще одна развилка состоит в том, как поведет себя новый собственник в отношениях с государством: будет ли он лоббировать собственные преференции, усиливая конкурентные преимущества, или станет играть в интересах всей отрасли? История российского рынка не дает однозначного ответа на этот вопрос. Ретейл как целое может серьезно выиграть, если у него появится союзник в лице крупной государственной структуры. Таким оппонентам, как Ирина Яровая, или депутатам от КПРФ будет сложнее апеллировать к тому, что за крупнейшими сетями стоят частные собственники, которые душат производителей, а прибыль выводят в офшоры. Покупка «Магнита» госбанком может подорвать целый пласт мифологии, сложившейся вокруг отрасли. Возникает сильный канал коммуникации между рынком и правительством.

Решение собственника

Однако, с другой стороны, новый собственник может сыграть и на раскол отрасли через выделение в нем государственного сегмента как более привилегированного. Выбор данной стратегии может стать ключевым тестом для определения перспектив рынка. Кроме того, у экономистов возникает сомнение: не будет ли само государство через крупного ретейлера стремиться к более активному влиянию на розничные цены, пусть даже за счет их искусственного сдерживания, что в конечном счете будет вести к потере эффективности бизнеса.

И наконец, еще одна развилка — проблема команды и корпоративной культуры. Сохранит ли ВТБ действующий менеджмент или будет искать новый состав, меняя модель бизнеса. При объявлении о сделке Костин сказал о перспективе качественной трансформации бизнеса, вызванной развитием онлайн-каналов. Кто будет проводником изменений? Готовых команд на рынке нет. Селекционный опыт других ретейлеров показывает, что подбор идет сложно, людей приходится «вынимать» из различных, часто далеко не смежных отраслей и затем подгонять друг под друга. А развитие новых процессов приведет к тому, что все компании пойдут по рынку персонала. Вопрос в том, какие собственные преимущества сформулирует ВТБ в состязании с таким сильным конкурентом, как X5, оставит ли он региональную локацию штаб-квартиры, как будет решать проблему скепсиса креативных IT-специалистов в отношении госструктур?

Вопросов много, поэтому растерянность инвесторов можно понять. И конечно, образцом для них будут не только ближайшие конкуренты, но и прошлое самого «Магнита», в котором были отличная динамика, прорывы и вполне харизматичный руководитель.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 февраля 2018 > № 2502191 Алексей Фирсов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 31 января 2018 > № 2483975 Алексей Фирсов

Капиталы под подозрением. «Кремлевский список» меняет восприятие бизнеса

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Американцы могли сыграть на раскол бизнес-сообщества: создать две группы, участники которых волей-неволей косились бы друг на друга. Одни жались бы к Кремлю, другие парили в глобальном пространстве. Но «гуртовой» подход при составлении списка показал, что здесь все равны

Публикация «кремлевского списка» серьезно меняет восприятие и самоощущение российского бизнеса. Уже было много иронии по поводу создания этого продукта: взяли рейтинг Forbes, объединили с АТС-1 или данными на сайте правительства. Без гибкости, без индивидуального подхода, таргетирования. Словно не учились в бизнес-школах. Хотя возможно, именно в таком пренебрежении к индивидуальности и выразил себя жест презрения со стороны американской администрации: неинтересно копаться в ваших историях. Заработали миллиард и, по логике Сергея Полонского, идите... в пул.

Альтернативой этому простому объяснению служат более изощренные версии. Например: такой обширный список обессмысливает сам себя. Включив в него почти всю российскую бизнес-элиту, Минфин США сделал практически невозможной жесткую санкционирую политику. Не в этом ли и состоит замысел Трампа, недовольного тем, что Конгресс отстранил его от контроля за санкционной политикой в отношении России, — спрашивали эксперты-конспирологи.

И хотя более поздние разъяснения американской стороны дезавуировали эту позицию, все же публичный настрой пока не кажется драматичным. Фигуранты списка хранят стоическое молчание, за них говорят эксперты. Самое страшное не наступило, а значит, возможно, и не наступит.

Но как бы там ни было, какие бы детали ни скрывались в секретной части доклада, мир уже не будет прежним. Какое развитие получат теперь персональные бренды российской бизнес-элиты? Подведем предварительные итоги изменениям в картине делового мира.

Бизнес начинает делиться не только по масштабу, отраслям, качеству брендов и своим лоббистским возможностям, но и по месту в сложной иерархии санкционных рисков.

В западной интерпретации появляется простое объяснение сложному явлению. Что такое близость Путину? Это когда у тебя много денег. Следующий вывод: без Путина создать капитал в стране невозможно.

Крупный капитал априори оказывается под подозрением. Кто еще хочет видеть себя внутри Forbes?

Открытость становится признаком уязвимости. Риск-менеджмент по поводу публичной информации в бизнесе существенно вырастает.

Связи с государством и использование инструментов господдержки перестают казаться однозначным конкурентным преимуществом. Теперь они расцениваются в контексте глобальных рисков.

Но и полная нейтральность, создание бизнесов с нуля, провинциальная локация и другие моменты, казалось бы, снижающие уровень подозрений, в данном случае не сработали. Другое дело, эти факторы могут быть учтены в будущем.

Не сработали также серьезные бизнес-инвестиции ряда фигурантов в зарубежные активы, которые должны были обеспечить позиции в западном истеблишменте. Не дали эффекта серьезные репутационные программы на Западе. Лоббистских ресурсов, созданных на их основе, оказалось недостаточно.

Возможно, у ряда предпринимателей была полноценная иллюзия: мы приняли правила игры, проделали большой путь развития, мы уже практически свои в глобальном мире. «Кремлевский список» немного выравнивает эти гиперболы.

Собственная политическая позиция, либеральная риторика и прогрессивное визионерство предпринимателей имеют минимальное значение. Здесь, правда, надо понимать различие западной и национальной логики. В США принято считать, что если ты не согласен с проявлениями курса, то подаешь в отставку. Российский подход более компромиссный: если я уйду, то лучше не станет, а станет, скорее всего, хуже. Поэтому надо стиснуть зубы, но держаться.

Есть заметные различия между первой санкционной волной (2014 года) и новым «набором». Три года назад произошла определенная героизация попавших под санкции бизнесменов: круг их был крайне узок, а мотивом давления являлась крымская история, находившаяся на волне массового энтузиазма. Кроме того, в публичном поле активно говорили об альтернативном пути — развороте на восток, к Китаю, который стал крайне моден в тот период. Теперь подобная реакция вряд ли возможна.

Списочная история демонстрирует высокий уровень уязвимости, нестабильности российской элиты. Элита не смогла выработать встречную идею, сформулировать собственный запрос, выжидая, собираясь нырнуть под волну или занимаясь тихим и бесполезным лоббизмом. Что мы слышали последние месяцы? Разговоры о несправедливости мирового устройства.

Американцы могли поступить тоньше, сыграв на раскол бизнес-сообщества. Для этого — ограничить свой формальный метод и провести изощренную содержательную границу между теми, кто внутри, и вне круга. Так сказать, создать две группы, участники которых волей-неволей косились бы друг на друга. Одни жались бы к Кремлю, другие парили в глобальном пространстве. Однако «гуртовой» подход показал, что здесь все равны и все разобщены без лишних приемов. Разные нюансы, калибровки, имиджевые тюнинги — все это работает только до определенного уровня.

В российском публичном пространстве была запущена лишь одна компенсаторная идея, суть которой сводилась к тому, что напуганные российские бизнесмены заберут деньги с иностранных счетов и вернут их в Россию. Из этого можно сделать неплохую телевизионную картинку. Но насколько эта надежда отражает реальность?

Теоретически можно было бы также допустить, что санкции могут активировать власть на запуск серьезных институциональных изменений, нацеленных на раскрытие внутреннего потенциала страны. Однако заметная часть экспертов считает более вероятным мобилизационный подход. Возможна и реализация обоих сценариев сразу: с одной стороны, возникнет реформаторская стратегия, с другой — ряд силовых акций, призванных продемонстрировать полный контроль над ситуацией.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 31 января 2018 > № 2483975 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 20 ноября 2017 > № 2393630 Алексей Фирсов

Инженер и эстет. Как Чубайс и Авен спорили о либеральных ценностях

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Бывают периоды истории, когда хорошо работают универсальные модели. Их универсальность всегда условна, но в рамках некой конвенции они признаются как глобальные, имеющие общечеловеческое значение. А есть периоды, когда преобладает тяга к индивидуализации

В опубликованном на прошлой неделе фрагменте из книги Петра Авена «Время Березовского» автор долго и умно спорит с Анатолием Чубайсом о ценностной платформе российского либерализма. Полемика крайне характерная. Дискуссия очерчивает смысловые границы ответа на вопрос: как возможна, если возможна в принципе, либеральная модель в России? Если как-то прогнозировать возможную политическую или экономическую дискуссию в стране в рамках повестки 2018 года, то разбор сюжетных линий этого фрагмента кажется полезным мероприятием.

Обозначим основные развилки. Что, если отвлечься от частностей, предлагает Авен? Есть некая идеальная и универсальная модель устройства общественного пространства, с абсолютным приматом ценности свободы. Задачу, которая стояла перед реформаторами 1990-х, можно коротко описать как движение к этому ориентиру. Методом проб и ошибок страна должна была нащупать этот путь, споткнуться и упасть несколько раз, но снова подняться и в результате приблизиться к цивилизованному миру — например, стать похожей на Польшу, которую автор приводит в качестве образца. Однако реформаторы это задание провалили. Как полагает Авен, команда, отвечающая за реформы (в том числе нынешний визави автора), внесла в движение к этой модели элементы авторитаризма, исказила средства, а искаженные средства привели к замутнению цели. Компас оказался разбит, пришли не туда, куда думали. В итоге остается писать книги, фиксировать ошибки и спорить, вызывать духов прошлого в виде покойного олигарха.

Чубайс внутри этой дискуссии ведет более сложную и рискованную партию, заранее ставя себя в позицию человека, под которым нет устойчивой группы поддержки — именно ввиду сложности мыслительной комбинации. В первую очередь он признает, что команда действительно была не готова работать с задачами такого масштаба, обеспечивать трансфер системы сразу по трем направлениям — политической реформы, создания рынка и перенастройки культурного кода от имперской к национальной логике государства. Несоразмерность команды историческому вызову уже определяла ряд вынужденных коррекций.

Второе: он указывает на проблему разрыва коммуникаций между двумя неравномерными группами — носителями идеи и обществом. Не был найден язык взаимодействия, население не считывало предлагаемые цели, не переводило их на язык внутренней аргументации. И третье, к чему приходит Чубайс: реализация модели в ее чистом виде невозможна в принципе. Необходимо брать в расчет реальную почву, делать очень серьезную поправку на исторические, культурные, ментальные особенности. Причем масштаб модификаций может оказаться драматическим, существенно меняя идеальный контур. Довольно неожиданно для своей ключевой аудитории он говорит о православии русского народа как факторе реформ, о влиянии скрытых культурных доминант.

Таким образом, Чубайс фактически предлагает компромисс: давайте согласимся, что пройдена огромная дистанция, создан как минимум рынок, и это уже фантастический результат. Но при этом признаем, что по двум другим направлениям далеко продвинуться не удалось, реформаторы увязли в реальности, которую не смогли даже правильно описать. Тем, кто не согласен с текущим положением вещей, остается лишь изменить стратегию личного поведения — например, покинуть страну, начать жить в том обществе, которое кажется более комфортным. Или работать внутри сложившегося статус кво. В итоге участники дискуссии ставят сами себя перед экзистенциальным выбором: что важнее — Родина или свобода? Иными словами, что должен принимать участник общественного процесса: комплекс национальных характеристик, внутри которого возможна коррекция ряда либеральных ценностей, либо блеск либеральной идеи, которая всей своей энергией нацелена на изменение среды.

Формулировка вопроса кажется избыточно категоричной, в духе самих 1990-х. Условный гражданин, выбирающий Родину, вовсе не обязан считать ее несвободной, то есть смотреть на нее глазами Авена. Этот вопрос крайне сложен и социологически плохо изучен. Человек ведет себя естественно и свободно внутри той картины мира, которая у него сформирована. Разумеется, эта картина может быть дефективной и одномерной. Однако то, что она вышла именно такой, есть следствие проекций того же населения, его исторического опыта. Эта ситуация не статична. В какой-то момент картина может начать отслаиваться от своей основы, терять связь с реальностью, что, похоже, происходит сегодня. Тогда процессы, которые идут внутри общества, становятся совсем трудноуловимыми. Проблема возникшего диалога в том, что он избыточно ретроспективен. Его участники обживают историческое пространство, которое уже закрыто. И читателям приходится прикладывать усилия, чтобы просто не отцепить этот вагон.

Можно предположить, что для значительной части либералов позиция Авена кажется более выигрышной именно благодаря теоретической чистоте и завершенности именно для этой группы.

Кажется, что он не допускает компромиссов, и такая последовательность дает автору хороший ресурс. Это безопасная, но замкнутая модель. Как заметил один из опрошенных нами крупных медийных экспертов, «задача реформатора — давать чистую идею, а общество само найдет способ, как ее освоить и впустить в себя. Если пойти от обратного, формулировать идеи уже с поправкой на различные специфики, это парализует само движение — мы увязнем в реальности, будем интегрированы в среду, которую хотим изменить. Поэтому реформатору следует задать достаточно высокий и стерильный уровень, который начинает подтягивать реальность под себя». Авен здесь оказывается радикальнее своего оппонента вопреки общественному восприятию последнего.

В этой ситуации Чубайс попал в социологическую ловушку. Потенциальная группа его поддержки, сложившаяся исторически, ценностно ближе к идеализму Авена.

Поэтому, смещаясь в сторону условных почвенников, которым могут быть интересны его идеи, он отрывается от своей базы. Это судьба человека с сильным персональным антирейтингом, наличие которого охотно признает сам реформатор. Получается интересный феномен. Там, где сохраняется позитивное или нейтральное отношение к нему как к личности, возникает скептицизм в отношении идей. В том пространстве, где можно найти поддержку текущим идеям, возрастает критика самой личности. Можно ли выйти из этой ловушки? Можно. Но не за счет рефлексии над прошлым, которая будет только воспроизводить сложившиеся стереотипы, а за счет формирования нового образа в контексте XXI века.

Здесь по-своему важен сам бэкграунд полемистов. Авен — банкир, человек стерильного мира финансовых инструментов, математических расчетов. Кроме того, он известный коллекционер, собиратель картин, привыкший иметь дело с эстетически безупречными формами. Социальная материя, как и холст, представляется ему основой, на которую следует нанести чистые линии. Конечно, где-то рука художника дрогнет, основа окажется небезупречной, какие-то наброски безжалостно отвергнутыми, однако само по себе это никак не меняет красоту замысла.

Чубайс по своему раннему опыту — инженер, его ментальный склад напоминает одержимых процессом изобретателей прошлого, которые из разных подручных средств фанатично собирали различные механизмы. В этом процессе сопротивление материалов значительно жестче, надо брать в расчет свойства веществ, как и массу других моментов — аренду эллинга, закладные, скорость (можно не успеть, проиграть конкуренцию), фабрикантов и подмастерьев, риск прослыть неудачником. Интересно, что работая сегодня в венчурным бизнесе, Чубайс, по сути, на новом этапе своей биографии воспроизводит эту схему. Всегда есть свобода выйти из мастерской, закрыть ее на засов, можно начать сборку чего-то другого, но нет возможности изменить само пространство вокруг.

Эта метафора, возможно, неплохо работает, если говорить о различиях на субъективном уровне. Но есть еще цивилизационный аспект. Бывают периоды истории, когда хорошо работают универсальные модели. По своей природе они, конечно, сформированы одной из культур, их универсальность всегда условна, но в рамках некой конвенции признаются как глобальные, имеющие общечеловеческое значение. Например, американская ценностная платформа. А есть периоды, когда универсализм выходит из моды, преобладает тяга к индивидуализации. Есть ощущение, что Россия и мир оказались сегодня в противофазе. В российской экспертной мысли — накопленная усталость от зажатости в собственной автономности чеканки 2014 года, желание осознать себя в более широком контексте. Делать это сегодня сложно, однако запрос явно существует. В глобальном масштабе — тренд на отказ от универсальных конструкций, стремление к национальной самоидентификации. Поэтому, как ни парадоксально, тезисы Чубайса звучали бы сегодня актуальнее в Англии или Америке (не говоря уже о Каталонии), но Авен воспринимается более свежо в России.

Невероятно при этом, чтобы в России вновь появилась управленческая команда, состоящая из идеалистов. Если вдруг сложится маловероятная ситуация, при которой команда Алексея Кудрина или иного либерального политика сможет запустить новый цикл реформ, уже гораздо более скромного масштаба, она будет исходить из реального положения вещей. По сути, этой команде придется протискиваться через крупные блоки традиционалистских идей, самобытных правил игры, особенностей национальных институтов. Ее участники будут сталкерами, а не кавалеристами. Возможно, психологически многим из них будут ближе идеалы, которые описывает Авен. Однако для реальной ориентировки на местности более полезным окажется подход его товарища.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 20 ноября 2017 > № 2393630 Алексей Фирсов


США. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 7 июля 2017 > № 2235799 Алексей Фирсов

Портрет недели: в ожидании Трампа, Си Цзиньпин Первозванный и хмурое лето

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Население начало уставать от образа агрессивной внешней среды, по мере развития кризиса возник запрос на объяснение внутренних проблем

Повестка уходящей недели, если не считать безнадежные разговоры москвичей о погоде (которая из климатического фактора уверенно дрейфует в область социально-психологического), строилась вокруг внешних поводов. Владимир Путин принимал Си Цзиньпина, в политологических кругах активно обсуждалась встреча с Трампом на полях G20, опять в фокусе оказалась Северная Корея. Как будто июльские дожди смыли не только московское лето, но и мысли о близлежащем пространстве, разделив попутно жителей на две неравные касты: тех, кто может себе позволить уехать в другую климатическую зону, и тех, кто обречен дышать сыростью и ловить лоскутные пятна голубизны в небе.

Из экспертного обзора, который готовится совместно социологическим центром «Платформа» и компанией Avelamedia видно, что по числу упоминаемости отношения с США, Китаем и обсуждение северокорейской проблемы вошли в топ-3 новостного потока российских СМИ. «Индекс Путина» — разработанный нами показатель отношений цитируемости ключевых ньюсмейкеров недели к цитируемости российского президента — звучит так: Дональд Трамп — 55,5%, Си Цзиньпин — 12,7% и отправленный в отставку директор «Почты России» Дмитрий Страшнов — всего 1,8%. Таким образом, Трамп не только уверенно обошел китайского гостя, несмотря на вручение тому высшей российской награды, но и перешел 50-процентный экватор в приближении к Путину. Хотя до осеннего успеха, когда Трамп в течение нескольких недель опережал Путина по цитированию в российских СМИ, американскому президенту еще далеко.

С социологической точки зрения внимание к внешнеполитической проблематике носит циклический характер с некоторым трендом на падение интереса. Если в 2014-2015 годах темы, связанные с внешними факторами, доминировали в информационном пространстве, формируя тревожный эмоциональный фон и явные опасения вооруженного конфликта, то уже в 2016 году возник поворот к внутренним проблемам. Население начало уставать от образа агрессивной внешней среды («Россия в кольце фронтов»), по мере развития кризиса возник запрос на объяснение внутренних проблем не только на основе внешних факторов. Исключение составляли ситуации, которые, по мнению россиян, могли бы существенно изменить унылый мировой расклад — Brexit или американские выборы.

Внешняя политика в медийном преломлении — это всегда идеология, поскольку у населения нет опыта непосредственного контакта с этой областью и поэтому нет возможности вырабатывать самостоятельную позицию. Однако идеология, претендуя на тотальное объяснение мира, никогда не бывает ограничена рамками только одного сегмента. Внешняя и внутренняя картинка всегда накладываются друг на друга, образуя единую композицию. Причем архитекторам идеологических конструкций оперировать внешним миром всегда проще: он всегда медийно более простой и пластичный.

Однако и здесь ресурсы небесконечны, и пример тому — Китай. Начиная с 2014 года шла мощная эксплуатация образа КНР как стратегического союзника России. Оказавшись отрезанной от Запада, элиты выдвинули тезис «разворота на Восток», навстречу новому миру. Увлечение Китаем стало тотальным: Геннадию Тимченко F 4, как давнему товарищу Владимира Путина, доверили руководство Российско-Китайским деловым советом, российский бизнес стали активно мотивировать на сделки с китайскими партнерами, политологи строили планы перекройки мировых центров сил, исходя из наметившегося альянса. Однако по мере того, как близкие и очевидные цели, особенно в области углеводородов, были достигнуты, наступило ощущение вязкой, нединамичной среды. Россия, в силу ряда причин, не захотела войти в китайскую стратегему «Шелкового пути», где КНР принадлежит очевидно доминирующая роль. А китайский бизнес не увидел для себя очевидных преимуществ на российском рынке.

Поэтому один из ведущих российских китаистов Алексей Маслов в нашей беседе отмечает, что июльский диалог Путина и Си Цзиньпина имеет в первую очередь политическое значение, а экономические договоренности скромные — на словах цифры выглядят внушительными, но первый этап предполагает вложение только $1 млрд. Политически встречу капитализировать проще — важно то, что Россия и Китай консолидируют свои позиции по Северной Корее и выходят на G20 совместно.

По мнению Маслова, в экономическом сотрудничестве уже 10 лет повторяется формула: «Наши отношения лучше, чем когда бы то ни было». Постепенно дошло до того, что она почти ничего не отражает в реальности. Проблема в том, что Россия не может обеспечить возврат масштабных китайских инвестиций, потому что на региональном уровне нет проектов. Наши экономические отношения с Китаем проходят переходный период — мы пытаемся диверсифицироваться, уйти от сырьевой модели, но все время во что-то упираемся: в китайские квоты на импорт продовольствия, в то, что наши предприниматели не умеют работать в Китае. Государства все время ищут новые формы для запуска экономического сотрудничества, и прошедшая встреча — тоже поиск форм. Но здесь очень много зависит от регионов, а регионы очень плохо умеют работать с Китаем, вплоть до того, что там нет людей, которые бы этим занимались.

Впрочем, при всех трудностях китайская тема обречена на активное медийное звучание. Общий дефицит союзнических отношений будет подталкивать китайскую тему к дальнейшей виртуализации. Как бы ни обстояло дело в реальности, китайский аргумент всегда будет иметь широкое внешнее и внутренне употребление.

США. Китай. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 7 июля 2017 > № 2235799 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 июня 2017 > № 2207789 Алексей Фирсов

День расходящихся тропок: как праздник переиграл протест

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Сам по себе протест еще не есть оппозиция. Протест — это лишь активное несогласие, выброс негативной энергии с непредсказуемым исходом, улица

В истории 12 июня все стороны играли на грани фола, и каждый шаг содержал ряд развилок. Алексей Навальный проиграл партию. Этот случай, действительно, представляет неплохой кейс для тактического разбора, хотя он ничего не меняет в стратегической позиции игроков.

Решение Навального двинуть свою аудиторию с проспекта Сахарова на Тверскую имело эстетическую аргументацию, но содержало фатальную ошибку — избыточную уверенность в управлении открытыми (неконтролируемыми) ситуациями. Аргументы «за» могли быть примерно таковы: федеральный праздник, гулянье на центральной улице страны — и во все это вклиниваются автозаки, ОМОН, задержания. С учетом того, что в праздничном пространстве Тверской скрещиваются локально-городская и федеральная повестки, эффект мог оказаться нелинейным. Навальный — человек новых медиа, он понимал, что сражаться надо не за клочок земли, а за поле дальнейших интерпретаций и за картинку.

Однако стилистка такого решения выглядела как нервически-спонтанная реакция, срыв. Построить надежные сценарии в такой ситуации невозможно. К каким последствиям могло привести масштабное вклинивание протестантов в толпы гуляющих и расслабленных горожан, как разворачивались бы события при дальнейшей эскалации? И насколько продуктивной в целом была логика: «сначала намечались торжества, потом — аресты, а потом решили совместить»?

Сочувствующая протесту аудитория оказалась дезориентирована. Куда идти? На Сахарова, на Тверскую, вначале на Сахарова, а потом уже на Тверскую или вообще не рисковать? Четкого сценарного плана предложено не было. Идея митинга совершенно потерялась за деталями его организации: ряд участников даже не мог сказать, против чего конкретно проходит акция. Группы, которые все же собрались на Сахарова, оказались без единой повестки: одни выступали против коррупции, другие — против реновации, третьи — просто за Навального. Отсутствие положительной и обновленной идеи сузило базу акции до наиболее последовательных сторонников, а организационные сбои отсекли еще часть. В итоге ощущение массовости было полностью потеряно.

Те, кто попадал на Тверскую вне протестного ядра, сразу подхватывались и абсорбировались расслабленной атмосферой праздника. Сценаристы гуляний традиционно использовали ресурс исторической реконструкции при довольно артистичном исполнении. Звучали военные напевы, бойцы раздавали кашу с тушенкой по 200 рублей порция, девушки в форме стучали по клавишам морзянку, а некие обыватели, одетые в стиле сталинского быта, пили самогон и резались в карты. Даже допетровские стрельцы с мушкетами пошли в дело. Мешки с песком, перегородившие Тверскую, и обилие военной формы, возможно, неплохо легли бы в видеоряд протеста, однако добраться до них у активистов уже не хватило энергии. На отдельных участках возникали характерные перепалки. «Вы мешаете нам протестовать», — говорили одни. «А вы мешаете нам праздновать», — отвечали другие.

То обстоятельство, что Алексей Навальный мог стать единственным центром сборки протестующих, если бы не предварительный арест, подчеркивает зависимость всей структуры от судьбы одного человека. На него, разумеется, играет уникальность положения: после разрушения политического пространства в стране он практически монополизировал протест. Но в структуре Навального практически не видно второго звена. Фокусировка всего общественного внимания только на лидере может быть симпатична ему самому, но делает всю систему неустойчивой. В ситуации, когда любая критика в адрес Навального расценивается как игра на стороне власти, лидер начинает превращаться в вождя.

Конечно, действия московской мэрии (если это было на самом деле), лишившей Навального акустики для разрешенного мероприятия, похожи на иезуитство сельского уровня. Не зная, как работать с протестом, решили просто выключить звук. Но, с другой стороны, можно отметить вот что: многие революции прошлого происходили без средств акустики. У Мирабо и Дантона в Париже, у Ленина на броневике в Петрограде никаких усилителей не было. Да, от штаба Навального требовалась креативность, чтобы выйти из ситуации: переиграть внутри легальной ситуации. Но в итоге стал доминировать образ священника Гапона. В протестном движении исчез драйв, чувство потока. Невеселые люди шли от Сахарова к центру Москвы, словно их лидер потребовал жертвы. А жертвой в этот теплый летний вечер быть не хотелось.

Резюме таково. Сам по себе протест еще не есть оппозиция. Протест — это лишь активное несогласие, выброс негативной энергии с непредсказуемым исходом, улица. Алексей Навальный управляет протестом, но не оппозицией. Оппозиция — построение системы ценностей, стратегий, программ, вовлечение масс не только на спонтанно-эмоциональном уровне, но на уровне рационального выбора. Оппозиции в стране нет. Возможно, такая ситуация удобна власти. Но место оппозиции будет в этом случае заменять бунт, с которым невозможно спорить, вести диалог и находить компромиссы.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 июня 2017 > № 2207789 Алексей Фирсов


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 мая 2017 > № 2191787 Алексей Фирсов

Идеология потребителя: как торговля влияет на политическую стабильность

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Консюмеристская модель общества выгодна политической системе, потому что создает понятные инструменты управления социальной средой. Что делать оппозиции в симбиозе потребления и власти?

Резонансная идея запретить крупным торговым сетям работу в выходные дни натолкнулась на ожидаемое неприятие населения. Замер ВЦИОМ, сделанный для экспертного центра «Платформа» по программе изучения потребительских стереотипов граждан, так описывает отношение к этой инициативе: 15 % опрошенных ее поддерживают, 82 % настроены негативно. При этом 68 % респондентов указывают, что такая инициатива создаст личные неудобства, а 39 % прогнозируют рост цен в небольших магазинах за счет снижения конкуренции.

Напомним, что обоснований у подобного запрета было несколько. Одно из них сформулировал сенатор Лисовский, и по своему существу оно апеллировало к поддержке малого бизнеса и сельхозрынков; по мысли сенатора, они получили бы в этом случае конкурентные преференции. Второй аргумент, выдвинутый митрополитом Илларионом, больше касался духовных аспектов: людям по воскресеньям пристойней молиться и заниматься внутренним развитием, чем торговать или совершать покупки.

Оба этих подхода не учитывают, что за последние десятилетия продуктовый шопинг перестал быть простым этапом в пищевой цепочке населения. Как и торговля не является примитивным посредником между заводом и холодильником. Сформирована «вселенная» потребления, внутри которой люди не просто утоляют голод и не только расширяют линейку вкусовых ощущений. Для них это момент реального выбора, мучительных сомнений и обретения себя; выбор между двумя видами соусов заставляет их рефлексировать не меньше, чем на избирательном участке, — в этом выборе консьюмерист обретает свободу. Он, возможно, потому так легко и отдает право выбора в политике, что ему есть куда этот выбор сублимировать.

Шопинг — это инструмент обретения индивидуальности и социальной маркировки. Как философски заметил мне во время экспертного опроса топ-менеджер крупной ретейловой структуры, «в природе нет двух одинаковых чеков и, тем более, нет одинаково заполненных холодильников». Если супермаркет для потребителя — это большая вселенная, то персональный холодильник — ее отражение в микрокосмосе. Складывая в корзину банки и упаковки, гражданин формирует свой характер, свой стиль и свой химический состав. Члены партии ЗОЖ гордо (пусть и волевым усилием) обходят стороной кондитерские отделы. Ценители грубых, но сильных удовольствий формируют архитектуру из пачек пельменей. Гурманы и эстеты хмуро оглядывают прилавки с российскими сырами. Они помнят то время. Да, то время. Они ничего не забыли и не простили.

Сыры, кстати, любопытный индикатор настроений активной части социума. Потеря импортных поставок европейского сыра в ходе российских контрсанкций болезненно отозвалась в среде креативного класса. Сыр стал символом либерального сопротивления. Конечно, люди не выходили на улицы с требованием вернуть им сыр (это было бы слишком по-мещански), но они понимали, что в этом запрете все коварство власти. Ширилось подозрение, что именно через сыр власть мстит интеллигенции за митинги на Болотной и проспекте Сахарова. Символическая ценность этого продукта определялась через связь с Европой и мировой культурой, в которой голубой рокфор, хорошее вино, европейская премьера, посещение выставки, курорта Форте-дей-Марми и вечерняя беседа интеллектуалов слились в один образ. Но было бы ошибкой думать, что такое влияние на life style касается только элитарного потребления. Подобное происходит во всех классах общества за исключением наиболее бедных слоев, где стоит вопрос физического выживания. Меняются бренды, но не игра ими.

Характерная фигура потребителя: человек пристально вглядывается в мелкий шрифт, который описывает состав продукта. Нет ли там ГМО? Нет ли пальмового масла, иных вредных добавок? Потребитель становится одержим мифом «всего натурального». Задняя часть упаковки с текстом — эта штука посильней «Фауста» Гете, вот где пульсирует интерес к жизни. Отсюда все большая акцентуация на качестве продуктов. Когда социологи спрашивали, на каких вопросах в области продовольствия должна сосредоточиться власть, первую позицию занимает поддержка отечественного производителя (58 % от опрошенных), а на втором месте — контроль качества — 52 %, на третьем — поддержка фермерства. Низкие в качестве ключевого приоритета называют меньше трети — 27 % респондентов.

Консюмеристская модель общества выгодна политической системе, потому что создает понятные инструменты управления социальной средой. Внутри культуры упаковки человек не будет предъявлять избыточных требований на политическом уровне. Потребитель — не человек баррикады. Его протест не нацелен менять строй привычных вещей. Даже экономический кризис сам по себе не создает угрозы для этого универсама потребления. Товары ведь остаются; да, дистанция до них увеличивается, уже не все, что раньше, потребитель может взять с полки. Но пока еще работает настрой: «нужно больше напряжения, надо крутиться». Хуже будет, если регулирование пойдет по венесуэльскому варианту и начнет исчезать сам предмет вожделений. Вот это уже может привести к сильной социальной фрустрации.

Хрупкий мир потребления можно сломать ради быстрой тактической выгоды: например, зафиксировать цены или ценовые надбавки, что приведет к вымыванию целой группы товаров с прилавков. Интуитивно чувствуя это, потребитель скептичен в отношении государственного регулирования. Так, задавая вопрос об отношении к ограничению цен с целью поддержки малообеспеченных слоев, мы получили такую картину: только 14 % являются сторонниками жесткого ценового регулирования, еще 32 % выступают за смешанные меры рыночного и административного характера и 50 % против всякого вмешательства в ценовую политику. Альтернативой, по мнению и населения и экспертов, кажется стимулирование крупных торговых сетей к гибкой социальной политике: расширение системы скидок, специальных акций, развитие инструмента социальной продовольственной карты. Иными словами, негласный социальный договор, который предполагает таргетированную поддержку малообеспеченных социальных групп.

Однако при всем лоялизме потребителя для власти здесь есть свой риск: для консюмериста она тоже становится объектом потребления. Гражданин постепенно начинает относиться к ней как к сервису, а не как к сакральной сущности. При таком восприятии чиновник это уже кто-то вроде продавца, функция по обслуживанию населения, которая оплачивается через налоговую систему. И точно так, как потребитель выставляет требования к сервису в магазине, он начнет выставлять их к институтам власти.

А что делать оппозиции в описанном симбиозе потребления и власти? — Играть на этом же поле. Учиться связывать свою программу с миром повседневности, миром комфорта. Антропологически типаж консюмериста не очень симпатичен, но он состоялся, он доминирует в обществе. Тот слой, который мы называем элитой, является таким же потребителем, только в большом масштабе, а значит, можно говорить о ментальном совпадении всех слоев общества. Все хотят потреблять. Возможно, когда-то мир вернется к эпохе больших мобилизующих идей. Но в его высокой, холодной и разреженной атмосфере прежний мещанский быт может показаться нежным и трогательным воспоминанием.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 мая 2017 > № 2191787 Алексей Фирсов


Россия. ЦФО. СЗФО > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 15 мая 2017 > № 2174307 Алексей Фирсов

Рассерженные горожане: как локальные конфликты меняют общество

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Часто раздражает не само действие, а тональность и способ коммуникации. Потеря контакта с аудиторией — чувство, знакомое людям, которые работают в жанре публичных выступлений

Кем были тысячи людей, которые собрались вчера в Москве на проспекте Сахарова? Оппозицией? Как показывает наш замер, далеко не в основной своей части. Просто оппонентами реновации? Но это скользкое и чужое слово далеко не исчерпывает всей сути протеста. Скорее, участники митинга стремились опрокинуть тот порядок социальной инженерии, который превращает население в объект проектирования, ни финальные цели которого, ни средства и механизмы не понятны. «За нас все решили» — вот это сквозное настроение внутренней обиды определяет логику социального действия. Население (разумеется, не 100%, но весомая доля) чувствует себя объектом манипулирования, которое затрагивает непосредственные жизненные интересы, и на уровне коммуникаций московское правительство не может пока изменить это представление.

В последнее время исследовательская группа, созданная на базе Центра социального проектирования «Платформа», внимательно изучала феномен российских локальных конфликтов — то есть конфликтов, ограниченных местной повесткой. В массовом сознании эти конфликты часто представляются в самом общем виде: возникла общественная коллизия, некие люди вышли на митинги, власть ответила им так-то, те остались неудовлетворенными и т. п. Для социологов интересна механика протеста: кто и как организовал движение, как устроено протестное ядро (мы называем его «резонансная группа»), какие причины ведут к эскалации конфликта и его возможному выходу на федеральный уровень публичности; какие способы блокировки, сдерживания конфликтов наиболее оптимальны.

С разной степенью интенсивности в стране за последние годы были перебраны все возможные типы подобных конфликтов: связанные с жилой застройкой, экологическими проблемами, инфраструктурным строительством, памятниками культурного наследия, региональными политическими коллизиями. В последнее время эти конфликты возникают довольно часто, наслаиваясь друг на друга. Питерский Исакий, дагестанские дальнобойщики, екатеринбургский «храм на воде», московские хрущевки и геттообразная застройка Московской области — целый набор подобных кейсов формирует ощущение пузырящейся конфликтами топкой почвы, реальные процессы внутри которой еще слабо изучены. «Локальность» может казаться смягчающим понятием. Однако именно на местном уровне затрагиваются непосредственные жизненные интересы людей, и на улицы выходит не оппозиция, а население в широком смысле слова, и основной риск заключается в том, что сознание этих людей стало подвижным, вышло из-под контроля. Февральская революция в России, к примеру, началась с вполне локальной истории.

В ходе таких конфликтов появляются альтернативная общественная повестка, альтернативные лидеры, альтернативное видение социальной реальности. Если наложить карту протестной активности в регионах на карту выборов в Государственную думу 2016-го года, то мы увидим, что практически во всех зонах повышенной общественной сейсмики процент явки был крайне невысок. Область реальных интересов перестает совпадать с теми программами и декларациями, которые озвучивают представители системных институтов. Возникают как бы две социальные вселенные. На вчерашнем московском митинге вообще не было политического истеблишмента, но от этого он не утратил своей остроты. Можно утверждать, что именно локальные конфликты будут определять политический ландшафт ближайшего периода.

Характерно, что в нашем экспертном рейтинге локальных конфликтов первая тройка регионов — Москва, Петербург и Московская область — казалось бы, обладает наибольшим потенциалом для снижения напряженности за счет социальных инвестиций, политического ресурса и контролируемых медийных инструментов. Однако картина получается обратной. Здесь сказывается целый комплекс объективных и субъективных причин. Возьмем совсем субъективный фактор — тип руководителей этих регионов. Как правило, эти фигуры выглядят крайне дистантно по отношению к социальной среде своих регионов. Дело не в том, что они пришли со стороны: это не фатальная причина. Проблема в том, что они подчеркнуто сохраняют эту инаковость и в своем самовосприятии они выше своего региона, видят в нем этап политической карьеры. Регион оказывается средством собственной проекции на федеральный экран. Таким руководителям нужны мегапроекты, нужна поддержка ключевых фигур федерального истеблишмента, нужно не просто звучание, а звон колоколов. Ключевой аудиторией является уже не население региона, а несколько фигур политической элиты, вернее даже, одна фигура. Ну а недовольство на местах, так «лес рубят — щепки летят».

Все это приводит к явлению, которое я называю «потерей социальной чувствительности». Есть схема реализации проекта, которая в кабинетном варианте выглядит совершенно убедительной. Однако ее разработчикам не хватает осознания гуманитарных факторов, которые схватывают уникальность и сложность ситуации. Например, учитывают повышенную символичность некоторых объектов. Или позволяют поймать верное чувство стиля для взаимодействия с аудиторией. Ведь часто раздражает не само действие, а тональность и способ коммуникации. Потеря контакта с аудиторией — чувство, знакомое людям, которые работают в жанре публичных выступлений. Но самое плохое, что в окружении руководителя, как правило, нет фигуры, способной сообщить ему об этом сбое. Внутренние взаимодействия в управленческих структурах не предполагают реальной критики происходящего.

Приведу несколько известных примеров. Питерский Исакий. Губернатор Полтавченко, как принято считать, глубоко верующий человек, и поэтому он искренне хочет передать собор в распоряжение РПЦ. Он может принимать данные многочисленных опросов, которые указывают на высокий авторитет института церкви в обществе, а также на естественность положения вещей, при котором культовое строение принадлежит религиозной структуре. Но это слишком простая схема. Она, к примеру, не берет в расчет повышенного символизма собора для городской среды в целом. А если предмет становится символом, его нельзя просто взять и переложить с одного места на другое. Такая позиция не учитывает и менталитета городской интеллигенции, для которой грубое продавливание решений будет вести к упругому и активному сопротивлению. Не учитывает опыта городского сообщества по сопротивлению непопулярным архитектурным проектам вроде «Охта-центра». Не видит, что позитивное отношение к церкви распределено неравномерно: в кругу интеллигенции — той группы, которая задает основное поле интерпретаций, — гораздо более развит критический настрой к церковной администрации.

Похожую ситуацию мы наблюдаем в Москве. Можно привести массу аргументов в пользу реновации даже в ее изначально пещерном варианте. Но качество сообщений, которые исходили от мэрии, оказалось слабым. Какой-либо диалог на уровне человечного, а не бюрократического и не директивного языка с экспертным сообществом и населением не был выстроен. Эксперты «отомстили» своей базовой интерпретацией: реновация связана не с интересами москвичей, а с коммерческими интересами крупных застройщиков. Эта версия была стремительно подхвачена и стала доминирующей на прошедшем митинге. Мэрия совершенно не учла трудноуловимую из кабинетного пространства категорию «уклада жизни», «социальной привычки», исторических связей внутри городского пространства. И одна из наиболее типичных ошибок — не был сформирован образ будущего. Хорошо, хрущевки снесут, а что взамен? Шанхай, набор безвкусных типичных новостроек, разрушающих экологию пространства? Или что-то, отвечающее современной архитектурной стилистике? В итоге тема «Собянин превращает город в Шанхай» стала одной из ключевых в воскресных событиях.

Региональная власть часто видит свое преимущество в наличии подконтрольных медиахолдингов. Однако этот ресурс создает, скорее, ощущение защитного кокона, оболочки, которая экранирует все внешние воздействия, не пропуская их внутрь. Внутри кокона среда кажется совершенно комфортной. Она убеждает его обитателей в отсутствии рисков, в высокой степени лоялизма граждан и контроле за ситуацией. При этом она лишает навыка коммуникации в открытых системах, когда имеешь дело не с одновекторной схемой «власть — население», а со сложными переплетениями различных позиций и комбинациями различных игроков, а исход процесса не поддается точному прогнозированию. Проще говоря, власть лишается навыка публичной полемики, которая предполагает живую стилистику, проработку аргументаций и поиск внешних союзников, эстетику игры, высокую степень мобильности.

Медийная стратегия часто сводит протест к упрощенной схеме. Участники делается на две группы: провокаторы и введенная в заблуждение масса. Природа провокаторов объясняется через различные теневые факторы: хотят власти, работают на гранты, выполняют заказ неведомых олигархов, используют доверчивое население для политических задач, питают ненависть ко всему русскому, не понимают интересов прогресса и тому подобное. И дело не только в осознанном манипулировании. Представители власти часто искренне верят, что такой образ совершенно адекватен реальности. Медиа и чиновники как бы экранируют позиции друг друга. Такая модель описания оппонента, по нашему мнению, уже перестает работать, теряет свою убедительность, хотя PR-менеджеры продолжаю «продавать» ее руководству. Но лишение оппонента субъектности приводит к тому, что диалог становится невозможен, а значит, сторонам не остается ничего другого, как эскалировать ситуацию. Вообще есть два возможных подхода работы с оппонентом: инклюзивный, когда ищутся способы включения всех сторон в переговорный процесс, идет поиск компромисса и понимания, и второй — эксклюзивный, когда вторая сторона воспринимается исключительно как внешний объект, выносится за скобки и расценивается только как угроза. В российской действительности, как правило, преобладает второй подход, который лишает конфликт позитивного потенциала — через полемику, сопоставление позиций запускать мотор социальных инноваций.

Вся архитектура конфликта невозможна без третьего компонента — федерального уровня. Традиционно федеральный центр избегает сильной интеграции в местные истории, балансируя между позицией наблюдателя и арбитра. Однозначные сигналы, как правило, отсутствуют. Поэтому конфликтующие стороны, поймав редкий сигнал из Кремля, начинают схватку за его интерпретацию. Сообщения могут быть при этом совершенно невнятными. Например, что следует из утечки «Полтавченко не согласовывал с Кремлем передачу Исаакиевского собора»? Возможны разные варианты. Например, Кремль против передачи либо Кремль делегирует этот вопрос местной власти, либо простая констатация — разбирайтесь в своих проблемах сами. В истории с реновацией такое же поле догадок создала инициатива Володина по переносу второго чтения закона на более поздний срок. Но внешняя пассивность центра не всегда является нерешительностью; за ней может стоять практика управляемых конфликтов, которая позволяет тестировать и контролировать региональную власть. И, конечно, такие конфликты дают возможность удерживать недовольство на местном уровне, управлять выбросами социальной энергии.

И наконец, о том, что оптимально делать на фоне роста локальных конфликтов. Первое — разрабатывать диалоговые (инклюзивные) формы работы с оппонентами. В большинстве случаев это пойдет только на пользу авторитету местной власти и повысит ее компетентность. Второе — создавать эффективные каналы обратной связи с обществом. Нынешние, как правило, на совершенно устаревшем либо манипулятивном уровне. Третье — менять стилистику и содержание коммуникаций в сторону большей модерновости. Четвертое — расценивать локальные конфликты не только через негативные стороны, но видеть позитивные моменты: формирование ответственного гражданского общества. А изменение оптики восприятия изменит и отношение к процессу в целом.

Россия. ЦФО. СЗФО > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 15 мая 2017 > № 2174307 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 3 апреля 2017 > № 2126741 Алексей Фирсов

«Эффект Навального»: лидер оппозиции как «продукт» социального проектирования

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

У элит не выработан на сегодня эффективный механизм защиты от атак Навального. Защита строится по классической схеме прошлого века, хотя игра идет уже по-новому и на другой доске

Алексей Навальный — «лидер оппозиции», «проект», «инструмент клановых войн», «революционер»... Теперь еще лоялистами вброшено — «поп Гапон». Определений слишком много, образ получается сложным и мотивирует к социологическому разбору этой фигуры.

Тактика Навального опрокидывает классические партийные модели прошлого века. Линейно-иерархичные партии теряют свою эффективность, их лидеры неинтересны. Навальный создает структуру сетевого типа. Он предлагает не программу, не партийную платформу, не набор лозунгов. Он создает сеть сторонников, связанных моральной ценностью — неприятие коррупции. Инструмент развития сети — качественно упакованный информационный продукт, который обеспечивает огромное вирусное распространение (16 млн просмотров ролика о Дмитрии Медведеве на YouTube).

В общих чертах его тактика может быть описана так. Шаг первый — исследовательская часть, которая проводится узким организационным ядром в закрытом режиме. Исследование призвано обнаружить шокирующие факты о представителях власти. Обнажить объект разоблачения. Результат этой фазы упакован в отличную медийную оболочку, становится снарядом. Шаг второй — взрыв-презентация с моментальным распространением в социальных сетях. Волна-дискуссия вокруг продукта с нарастанием эмоционального напряжения. Шаг третий — переход от медийности к чистому действию: выход на улицу, протест. Этот цикл с различными вариациями повторяется не раз, не два, не три. Это уже технология. Работает индустрия по производству компромата.

Для внешнего наблюдателя ключевой эффект такой деятельности — дискредитация элит. Кажется, что Навальный перебирает звенья управленческой цепи и тестирует каждое звено. Это аналог рефлексотерапии, точного иглоукалывания. Если укол чувствителен и весь организм дернулся — эффект достигнут. Насколько случаен выбор звена, почему именно здесь и сейчас? У аудитории нет ответа на этот вопрос.

Навальному интересны личности, а не процессы. Он больше похож на народовольцев и левых эсеров, которые стреляли в царей, губернаторов и министров, чем на большевиков, которые воевали с классами. В среде индивидуальных террористов было много провокаторов, специалистов по двойной игре. Возможно, оппоненты Навального скоро вбросят термин «азефовщина».

Однако компрометация элит ведет к компрометации всей системы, которая всегда персонализирована. Найдя болезненные места, он ставит под сомнение всю цепочку. Но звенья находятся в сложном отношении друг к другу, некоторые из них могут использовать «эффект Навального», чтобы укрепить свои позиции за счет ослабления других. Этот факт рождает гипотезу, что Навальный нужен как инструмент создания искусственных точек напряжения в цепи. Сторонники этой версии спорят: проект «Навальный» изначально создан в качестве такого инструмента или его просто используют в отдельных моментах межклановых войн.

У элит не выработан на сегодня эффективный механизм защиты от атак Навального. Ее представители не мыслят себя как часть общей конструкции и дистанцируются от проблемы «соседа». Они не обладают техническими навыками отражения подобных атак. Защита строится по классической схеме прошлого века, хотя игра идет уже по-новому и на другой доске.

Традиционные методы хороши в условиях контролируемого пространства, где тактика игнорирования может оказаться оправданной и где можно уйти от содержательной стороны вопроса. Но контроля уже нет. Отсутствие ответа — скорее слабость. Однако как отвечать? Здесь слишком много развилок, и каждое решение выглядит ненадежным. Наступает зависание. Навальный — игрок, который умеет создавать зависания системы, в этом его сильная сторона.

Чуть ли не единственный пример реальной полемики с Навальным — теледуэль, которую провел с ним год назад Анатолий Чубайс, выиграв этот раунд. Но довольно слабая линия защиты — привлечение к атаке на Навального таких изношенных «адвокатов», как ведущий Владимир Соловьев, критика которого только усиливает моральные позиции оппонента («Субботний вечер» с Сергеем Брилевым на канале «Россия», впрочем, показал технологически гораздо более умный и тонкий подход. Открытый вопрос, является ли это личной инициативой Брилева или сменой общей линии по отношению к оппозиции, с признанием «перегибов на местах»).

В процессе разрушения морального доверия к элитам Навальный не выдвигает позитивной программы. Это логично. Любая программа есть сужение поля поддержки: здесь всегда есть место для критики. Можно серьезно увязнуть в дискуссии. Зато Навальный предлагает простой ответ на вопрос «кто виноват?». «Да вот он виноват», — говорит политик. Это близкая и понятная значительной части аудитории логика. Российская политическая культура носит очень личностный характер — обратная сторона слабости институтов.

Медийный продукт-снаряд, который запускает Навальный, обладает особой поражающей силой в рамках феномена «клипового сознания». Этот тип сознания предполагает быстрое чередование сообщений, их высокую эмоциональную насыщенность, перескок через логические ступени, концентрированное воздействие и образность. Политический «клип» нельзя опровергнуть рационально, его может вытеснить только другой клип. В свое время таким условным клипом была «Крымская весна» или военная операция в Сирии, но сейчас очевидных идей нет.

Характерна еще одна черта: продукт Навального — это по форме «дорогой клип». Он вызывает устойчивое ощущение — за его автором кто-то стоит, не может ведь команда энтузиастов сделать такой продукт в одиночку. «Ну как могут дроны Навального свободно кружить над резиденциями премьера?» — спрашивает себя обыватель и не находит ответа. Подозрение в серьезном ресурсном обеспечении совсем не обязательно создает негативный эффект у аудитории. Оно демонстрирует, что герой «в большой игре», у него есть «крыша», а это говорит об устойчивости.

Молодежь может стать постоянно растущим активом Навального, его электоральным ресурсом. Связано это не только с сетевым характером его политики. В последнее время, вопреки обывательским настроениям, социологи отмечают рост гражданской позиции среди молодых поколений. Эта позиция неизбежно сталкивается с отсутствием образа будущего или инициирована этим отсутствием. Возникает поколенческая фрустрация — разочарование, которое ищет выхода. Для кого-то киты, для кого-то — Навальный. Он дает сообщение: «Надо прорваться в будущее», рождает романтику уличной борьбы-прогулки. Это фан, это интересно, это тусовка, селфи и чекин.

В новом, облачном типе сознания меняется восприятие социума. Уходит понятие общественного авторитета, жесткие иерархичные связи и привычные ценностные платформы разрушаются. Для молодежной среды не имеет никакого смысла игра против Навального через «брендирование» его сомнительными образами прошлого типа «попа Гапона». Зато у нее обострены требования справедливости, развит идеальный фактор; они еще не прошли через массу компромиссов, которые взрослые часто прячут за словами «опыт» и «с мое поживи». А образ Навального построен по такой же модели — «человек без компромиссов». В этом смысле он для своей целевой группы более ровесник, чем многие ровесники.

Стратегию борьбы с Навальным бессмысленно ограничивать только его фигурой. Он не причина, а симптом проблемы. Какая-либо форма его устранения из общественного поля не решит проблему накопления негативной энергии в обществе. Элита действительно слаба, нет ни одной области (кроме, возможно, армии), где ее представители служат для общества моральными ориентирами.

Понятие общественной элиты сводится сегодня к уровню доступности административного и экономического ресурса; но совершенно упущен основной индикатор — элита должна формировать образцы для населения, выражать на уровне персонального поведения встроенные в общественное сознание идеалы. Ослабление элит формирует в обществе запрос на их ротацию.

Навальный обращается к публике: «Текущее положение вещей несправедливо. Нужна чистка». Справедливость — базовая ценность российского общества. Однако императив справедливости совершенно выпадает из официальной повестки или работает декларативно. «Скромнее надо быть», — говорит Владимир Путин в адрес Игоря Сечина, по сути предлагая всего лишь не выпячиваться. Этого обществу мало. Навальный подхватывает понятие справедливости, потому что никто другой его не держит.

Для власти проектировать встречную по отношению к Навальному стратегию сложно. У различных проектировщиков могут оказаться разные задачи: кому-то он нужен в одном качестве, кому-то в другом. Но вот несколько общих идей, которые могут существенно ослабить «эффект Навального»:

Переформатировать центры, занимающиеся идеологическим обеспечением власти, под реальности новой среды. Уйти от морально устаревших подходов к описанию общества.

Дать обществу реальную дискуссию по стратегии развития страны и образу будущего. Этот уровень — не конек Навального, здесь он будет слабее ряда других игроков.

Выдвинуть серьезную контрфигуру, способную предложить альтернативу: институциональные решения, которые выравнивают общественные перекосы, повышают социальную чувствительность власти и модернизируют правила игры.

Девальвировать исключительность образа Навального путем создания целой серии маленьких «навальных». Иными словами, усилить возможности для общественных расследований.

Вернуть власть к реальному диалогу с обществом по наиболее острым вопросам местной повестки, вроде судьбы Исаакиевского собора или градостроительной политики Москвы. Тупики в локальных решениях выносят общество на уровень федеральной политики.

Изменить медийную ситуацию. Пока государственные СМИ будут существовать в формате, заточенном под контекст событий 3-х летней давности, общество будет развивать альтернативные решения. При этом особенность сетей — отсутствие каких-либо фильтров достоверности, что обеспечивает продуктам Навального наиболее благоприятную среду.

Самое фундаментальное — формирование стратегического образа развития страны, модификация системы, работающей на этот образ и включение механизма ротации элит.

Список можно продолжать, но понятно, что одними технологиями проблема не решается. В структуре поддержки Навального есть три уровня. Есть ядро сектантского плана, преданное своему лидеру. Есть более широкий, но без глубокого вовлечения, круг общей поддержки. И есть ситуативные сторонники, которым сам Навальный не особо важен, но интересны ситуации, которые он создает. Теоретически отсечение третьей и второй группы возможно. Если дать этим людям реальную альтернативу, а не набор симулякров.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 3 апреля 2017 > № 2126741 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 27 марта 2017 > № 2117166 Алексей Фирсов

Общественная полемика в России: разговор глухих и «голос улицы»

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Чем короче дистанция по отношению к президенту, тем мощнее силовое поле вокруг. Возрастает взаимодействие различных центров сил, конкурирующих групп, у каждой из которой есть свой ресурс

Вчерашние несанкционированные митинги и массовые задержания в Москве еще раз показали: одна из характерных черт российского общества — это фатальное отсутствие публичной дискуссии. Как следствие, возникает ощущение клинча. Вроде бы все полемисты давно на сцене. Вот условные консерваторы — суровые и чтущие традицию люди — с тревогой наблюдают за ловушками модернизма. А вот воспрявшие либералы — умные, ироничные и одинокие на этих северных просторах. Костюмы хорошие, но помятые. Или левые, в восхищении озирающие валуны прошлого.

Мизансцена разработана, актеры расставлены. Но разговаривают они только сами с собой, в режиме монолога. Общий сценарий разорван их принципиальным нежеланием слушать и слышать друг друга. Еще меньше удается поговорить с властью, которая с холодным любопытством в бинокль наблюдает за мизансценой, делая короткие режиссерские пометки. Когда тебя не слышат, остается улица.

Деление на три группы условно и морально устарело. Каждая из них обладает повышенной дробностью, и если обстоятельства бросают «событие-провокацию» внутрь каждой из групп, она распадается на конфликтующие фракции уже внутри себя. Недавним примером стало обсуждение недавних выборов нового редактора «Ведомостей».

Эмигрантская попытка Михаила Слободина запустить в этой связи дискуссию об изменении всей структуры медийного поля, перестройке информационных потоков, новых вызовах для СМИ была отвергнута в медийной среде по принципу «не твое дело». Татьяна Лысова, нынешний главред газеты, ответила через РБК, что ей «глубоко по*** мнение Слободина». Полемика была исчерпана. Характерно, что ее фигуранты находятся в одном ценностном поле и совершенно не являются антагонистами. Они просто не умеют разговаривать.

Возникнет ли подобная проблема публичной речи в более значимой ситуации — предстоящей (если до этого дойдет дело) конкуренции двух экономических платформ, которые, по мысли разработчиков, должны вывести страну из тупика роста «#околоноля»? Одна из стратегий готовится внутри Центра стратегических разработок под руководством Алексея Кудрина, другая представлена «Столыпинским клубом» под курированием Бориса Титова.

Социологический центр «Платформа» исследовал, на основании 25 интервью с крупными общественными экспертами, как формируются общественные ожидания к конкурирующим стратегиям. Надо сразу отметить, что программа ЦСР еще не завершена, поэтому общественная реакция проверялась на предварительных идеях и общих подходах разработчиков. Однако собранного материала достаточно, чтобы оценить готовность среды к серьезной экономической дискуссии.

Первое, данная полемика носит ярко выраженный персонализированный характер, спаяна с именем лидера. Соответственно, на стратегию переносится весь репутационный багаж, собранный им к данному моменту. В случае с Кудриным это, с одной стороны, образ финансового суперпрофи, чуть ли не спасителя отечества в кризис 2008 года. Однако он же испытывает давление образа жесткого монетариста и сложность отношений с премьером Дмитрием Медведевым (последнее, впрочем, не поддается сегодня однозначной оценке).

У Бориса Титова сильный отрицательный потенциал провального выступления на выборах 2016 года, отсутствие практики экономического стратегирования и дефицит личных идей, но при этом — более заметная нейтральность фигуры, в целом формально неплохая позиция бизнес-омбудсмена, которая быть выгодно спроецирована на средний и малый бизнес.

Понятно, что такая персонализация является условной. За ЦСР стоит большой блок либеральных экономистов, курирующих отдельные направления внутри программы. За «Столыпинским клубом», помимо Титова, видны фигура Сергея Глазьева (отошедшего, правда, от участия в заседаниях СК в прошлом году) и экономиста Якова Миркина. Но для общественного сознания принципиальны лишь первые лица, образы команд выглядят затертыми.

Важно, что в рамках самопрезентации действующие лица вынуждены проецировать себя не столько на общество, сколько на власть. А власть у нас также крайне персонализирована, что обостряет личностный фактор в конкуренции. Поэтому успех каждой из сторон ставится в зависимость от близости к Владимиру Путину.

Однако здесь не все так линейно. Чем короче дистанция по отношению к президенту, тем мощнее силовое поле вокруг. Возрастает взаимодействие различных центров сил, конкурирующих групп, у каждой из которой есть свой ресурс. Движение становится более сложным, сопротивление среды возрастает. В этом очевидный риск для Кудрина. Находящийся на дистанции и не состоящий в доверительных отношениях с президентом Титов может позволить себе более свободную и в каком-то смысле более безответственную игру.

Второе, это сводимость программ к шаблонным определениям, уходящим в историю прошлого века. В отношении ЦСР полемисты используют выражения типа «фридманианцы», «монетаристы», для СК характерны — «кейнсианцы», «консерваторы-промышленники». Понятно, что вся эта терминология выглядит устаревшей. К примеру, насколько известно, в основе стратегии ЦСР лежат институциональные реформы и технологическая конкуренция, а не жесткие монетарные схемы.

Называть участников «Столыпинского клуба» консерваторами тоже бессмысленно; идеология здесь строится вокруг темы «прорыва», который не предполагает возвращения к традиционному фундаменту. Стилистически мы чувствуем большую разницу между двумя группами: ЦСР — более «хайтековские», модернистские, а СК — ближе к старым индустриальным моделям. Но терминологический аппарат становится все более условным, и для точного описания текущей реальности нужна дополнительная лингвистическая работа.

Третье, в широкой дискуссии, как правило, сталкиваются два психологических начала. Одно — сухое, рациональное, другое — эмоциональное, мифологическое. Так и в этот раз. ЦСР — это институт с рабочими группами, массой экспертов, тестированием идей и всеми процедурами рационального процесса. СК опрокидывает эту «скучную» последовательность, предлагает миф быстрого прорыва, формирует ожидание чуда. Казалось бы, шансов всегда больше у рациональной стороны, левого полушария социального мозга. Но далеко не всегда так.

Миф глубже осознанных моментов, уходит своей основой в архетипическое «коллективное бессознательное». Поэтому его мобилизационный потенциал может оказаться сильнее. Другое дело, насколько «зажигательны» лидеры для активизации этого потенциала и как настроена система по отношению к таким эмоциональным порывам. Вопрос ведь не только в мифе, но способе и стиле его трансляции.

Аудитория, которая вовлекается в обсуждение программ, редко интересуется детализацией предмета полемики. Как правило, происходит вычленение небольшого количества базовых тезисов, которые быстро находят своих симпатизантов. Этот ограниченный набор идей и определяет весь спектр отношений к платформам. Люди спорят не о концепциях, а об универсуме собственной веры, которая появилась на основе их опыта и убеждений.

В случае с ЦСР и «Столыпинским клубом» такой точкой фиксации стал вопрос о денежной массе. «Бизнесу надо больше кислорода (денег), инфляция не так принципиальна», — говорят сторонники СК. «Снижение инфляции до 4% — ключевой момент, принципиально другая реальность, которая последовательно снижает стоимость кредита и позволяет бизнесу заняться долгосрочным планированием», — утверждают сторонники ЦСР.

Остальные пункты в «слепой» зоне. Поэтому задача любого технолога — найти самый эффективный, самый цепляющий момент коммуникации. Как мне кажется, вопрос о денежной накачке оказался здесь не самым удачным решением с точки зрения линейной идеологии. Но он интересен именно для полемики, поскольку демонстрирует интеллектуальный потенциал каждой из сторон.

Характерно, что в ряде случаев мы видим, как позиции сторон начинают сближаться, хотя и без публичного признания этого факта. Так, вначале СК ориентировался на возможность роста ВВП в фантастические 9-10%, а ЦСР считал реалистичным не более 4%. Однако в последнее время столыпинцы существенно снизили свои амбиции и фактически согласились с показателем своих оппонентов.

Насколько готово сегодня общество к диалогу по каждой из стратегий? Как говорилось вначале, каждая среда замкнута. Хотя сегодня стране нужна именно дискуссия, реальное тестирование и профессиональный выбор идей, а не самоутверждение сторон. В ситуации, когда рост ВВП в два раза отстает от среднемирового, иными словами, с каждым годом реальное экономическое, технологическое, социальное пространство страны сжимается, вопрос идет не о PR-позиционировании, а о статусе страны в условиях глобальной конкуренции.

Реальная полемика может произвести из себя стратегический образ будущего, без которого у населения (особенно молодежи) будет оставаться ощущение тупика. И попыткой вырваться из этого тупика будут становиться уличные марши.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 27 марта 2017 > № 2117166 Алексей Фирсов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter