Всего новостей: 2601216, выбрано 5 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Фукуяма Фрэнсис в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценывсе
США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892022 Фрэнсис Фукуяма

Политический закат или обновление Америки?

Значение выборов 2016 года

Фрэнсис Фукуяма – старший научный сотрудник Института международных исследований Фримана Спогли и директор Центра демократии, развития и власти закона при Стэнфордском университете.

Резюме: Избирательная кампания продемонстрировала, что американская демократия в лучшем состоянии, чем ожидалось. Избиратели дружно приходили на участки, чтобы вырвать политический контроль из рук олигархов и организованных групп по интересам.

Два года назад я доказывал, что Америка страдает от политического загнивания. Конституционная система сдержек и противовесов в сочетании с партийной поляризацией и появлением хорошо финансируемых групп интересов привели к возникновению того, что я называю «ветократией». Это ситуация, при которой легче не дать правительству что-то делать, чем использовать его для общего блага. Повторяющиеся бюджетные кризисы, закосневшая бюрократия и отсутствие политических инноваций – признаки нездоровья политической модели.

На первый взгляд, президентская кампания-2016 подтверждает справедливость подобного анализа. Некогда гордая Республиканская партия, ныне раздираемая глубокими внутренними противоречиями, потеряла контроль над процессом выдвижения кандидатов, уступив агрессивному напору Дональда Трампа. У демократов же ультраинсайдер Хиллари Клинтон столкнулась с неожиданно сильным конкурентом в лице Берни Сандерса, 74-летнего самопровозглашенного демократического социалиста. По любым вопросам – от иммиграции до финансовой реформы, от торговли до стагнации доходов – большинство избирателей по обе стороны политического спектра восстали против того, что им представляется коррумпированным, своекорыстным истеблишментом, и сделали ставку на радикальных аутсайдеров в надежде на капитальную чистку.

Однако на самом деле эта неспокойная избирательная кампания продемонстрировала, что американская демократия в каком-то смысле находится в лучшем состоянии, чем ожидалось. Как бы ни расценивать выбор избирателей, они дружно приходили на участки разных штатов, чтобы вырвать контроль над политическим процессом из рук олигархов и организованных групп по интересам. Джеб Буш, сын и брат президентов, который казался неизбежным выбором республиканцев, бесславно вылетел из кампании в феврале, пустив по ветру более 130 млн долларов (вместе со своим специальным комитетом политических действий). Тем временем Сандерс, ограничившись скромными пожертвованиями и пообещав отстранить от власти финансовую элиту, поддерживающую его конкурентку, собрал на кампанию даже больше средств, чем Буш, и преследовал Клинтон по пятам на протяжении всего выборного процесса.

Суть в том, что после нескольких десятилетий американская демократия, наконец, реагирует на усугубление неравенства и экономического застоя, с которым сталкивается большая часть населения. Социальное положение снова в центре американской политики – оно важнее других водоразделов, таких как расово-этнические, проблемы гендерного равенства, сексуальной ориентации, географии, доминировавших на последних выборах.

Разрыв в доходах между элитами и остальным обществом увеличивался на протяжении двух поколений, но только теперь это стало центральной темой национальной политики. Нет нужды объяснять, почему популисты сумели извлечь для себя такие выгоды в нынешнем электоральном цикле – странно, что им понадобилось столько времени, чтобы завладеть умами избирателей. Конечно, хорошо, что американская политическая система не настолько окостенела и не до такой степени порабощена денежными элитами, как многие полагали, но рецепты, яростно пропагандируемые популистами, будучи приняты, усугубят болезнь и ухудшат, а не улучшат ситуацию. Поэтому теперь, когда элиты испытали шок и лишились самодовольного благодушия, пришла пора подумать о более действенном решении проблем, которые они больше не могут отрицать или игнорировать.

Социальная база популизма

В последние годы намного труднее отрицать, что доходы большинства граждан США не повышаются, тогда как элиты живут лучше, чем когда-либо; неравенство в американском обществе растет. Некоторые факты – например, непропорционально гигантская доля национального богатства, оказывающаяся в карманах 1% богачей, а точнее, в карманах 0,1% американского населения – все более неоспоримы. Что нового в этом политическом цикле, так это то, что внимание людей начало переключаться с излишеств олигархии на стесненные обстоятельства остальных. В недавно изданных книгах Чарльза Мюррея «Потеря самообладания» (Coming Apart) и Роберта Патнэма «Наши дети» (Our Kids) описывается новая социальная реальность во всех ее мучительных подробностях. Мюррей и Патнам находятся на противоположных концах политического спектра: один – консерватор-либертарианец, а другой – типичный либерал. Однако данные, о которых они сообщают, практически идентичны. Доходы рабочего класса снижались на протяжении последнего поколения – особенно резко для белых мужчин без высшего образования, окончивших среднюю школу или школу и колледж. Для этой группы лозунг Трампа «Вернем Америке величие!» имеет реальный смысл. Но патологии, от которых они страдают, уходят корнями гораздо глубже и обнаруживаются в данных о преступности, злоупотреблении наркотиками и неполных семьях.

В 1980-е гг. велась широкая общенациональная дискуссия о возникновении афроамериканского подкласса – то есть массы безработных без какой-либо квалификации, бедность которых самовоспроизводилась, поскольку приводила к разбитым семьям, не способным передать потомству социальные нормы и поведение, необходимые для конкуренции на рынке труда. Сегодня белый рабочий класс, по сути, находится в том же положении, что и подкласс чернокожих в те годы.

В преддверии праймериз в штате Нью-Гемпшир, где преобладает белое население, как и в некоторых других сельских штатах, многие американцы с удивлением узнали, что избирателей больше всего беспокоит пристрастие к героину. На самом деле зависимость от метамфетамина и опиумных препаратов стала такой же эпидемией в сельских белых общинах штатов Индиана и Кентукки, какой кокаин был в центре больших городов поколением ранее. В недавнем исследовании экономисты Анна Кейс и Ангус Дейтон доказали, что с 1999 по 2013 гг. смертность среди белых жителей среднего возраста нелатинского происхождения в Соединенных Штатах выросла, тогда как практически во всех других группах населения и во всех других богатых странах она упала. Причины тревожной статистики – самоубийства, наркотики и алкоголь. Они увеличивают количество преждевременных смертей почти на полмиллиона человек в сравнении с прогнозной нормой. Преступность среди этой группы населения также взлетела до небес.

Однако все более безрадостная действительность едва ли затронула жизнь американских элит – не в последнюю очередь потому, что в тот же период дела у них шли вполне прилично. Люди, получившие образование как минимум в колледже, увеличили состояние в последние десятилетия. В этой группе снизился процент разводов и неполных семей; неуклонно снижалась преступность в районах компактного проживания людей из этой категории. Города активно заселяются урбанизированной молодежью, а такие технологии, как Интернет, социальные медиа и сети, питают доверие в обществе и порождают новые формы взаимодействия. Для этой группы населения родители, чрезмерно опекающие детей – куда более серьезная проблема, чем безнадзорное детство.

Крах политики

С учетом гигантского социального сдвига, произошедшего в последние годы, вопрос не в том, почему США столкнулись с популизмом сегодня, а в том, почему этого не случилось гораздо раньше. И здесь на первый план выходит проблема представительства в американских институтах: ни одна из политических партий не служила верой и правдой группе населения, которая переживает упадок.

В последние десятилетия Республиканская партия представляла собой сложную коалицию деловых элит и социальных консерваторов: первые дают деньги, вторые обеспечивают голоса на выборах. Деловые элиты, представленные на полосе комментариев The Wall Street Journal, всегда были принципиальными сторонниками экономического либерализма: свободных рынков, свободной торговли и открытой иммиграции. Именно республиканцы продавили своими голосами торговое законодательство, такое как Североамериканский договор о свободной торговле (НАФТА)и недавно созданное управление по защите торговли (больше известное как «ускоренная реализация» или fast track). Сторонники республиканцев из деловых кругов, понятное дело, выигрывают от импорта иностранной рабочей силы, как квалифицированной, так и неквалифицированной, а также от системы мировой торговли, позволяющей экспортировать товары и инвестировать капитал по всему земному шару. Республиканцы выступали за демонтаж системы банковского регулирования времен Великой депрессии, что заложило основу для краха рискованных ипотечных ценных бумаг, спровоцировавшего финансовый кризис 2008 года. Они идейные приверженцы снижения налогов для богатых, подрыва власти и влияния профсоюзов и сокращения социальных льгот и пособий для малоимущих.

Эта повестка прямо противоречит интересам рабочего класса. Существует множество причин его упадка – от технологических перемен до факторов публичной политики. Но нельзя отрицать, что прорыночный сдвиг, отстаиваемый республиканскими элитами в последние десятилетия, привел к снижению доходов трудящихся. Он обрек рабочих на более беспощадную технологическую и глобальную конкуренцию, а также лишил их различных механизмов защиты и социальных благ, ставших следствием «Нового курса» Рузвельта. (Такие страны, как Германия и Нидерланды, больше сделавшие для защиты своих рабочих, смогли избежать роста неравенства в доходах.) Поэтому не следует удивляться, что самая грандиозная и эмоциональная битва этого года развернулась в рядах Республиканской партии, поскольку ее сторонники из рабочего класса отдают явное предпочтение большему национализму в экономике.

Со своей стороны, демократы традиционно видят себя защитниками простого человека и могут по-прежнему рассчитывать на сокращающуюся электоральную поддержку членов профсоюзов в качестве подспорья на выборах. Но и они не оправдали надежд этой группы. После появления «третьего пути» Билла Клинтона элиты в Демократической партии приняли консенсус, предложенный в эпоху, последовавшую за президентством Рейгана, о выгодах свободной торговли и иммиграции. Они стали соучастниками демонтажа системы регулирования банковской деятельности в 1990-е гг. и пытались скорее откупиться от рабочего движения, чем поддержать его возражения против соглашений о свободной торговле.

Но еще более серьезной проблемой демократов стало избрание ими политики идентичности в качестве своей главной ценности. Партия одержала победу на последних выборах, создав коалицию таких социальных групп, как женщины, афроамериканцы, городская молодежь, «зеленые» и представители сексуальных меньшинств. Единственная группа населения, с которой демократы полностью утратили связь, – белый рабочий класс, ставший в свое время краеугольным камнем коалиции «Нового курса» Франклина Рузвельта. Белый рабочий класс начал голосовать за республиканцев в 1980-е гг. из-за культурных проблем, таких как патриотизм, право на ношение оружия, аборты и религия. Клинтон завоевал доверие достаточного числа этих избирателей в 1990-е гг., чтобы два раза победить на президентских выборах (оба раза с абсолютным большинством голосов). Но с тех пор эти люди были более надежной электоральной базой для Республиканской партии, несмотря на то что элитарная экономическая политика республиканцев идет вразрез с их интересами. Вот почему в опросе Квиннипэкского университета, опубликованном в апреле, 80% опрошенных сторонников Трампа высказали мнение, что «правительство зашло слишком далеко, помогая меньшинствам», и 85% согласились с утверждением, что Америка утратила свою идентичность.

Фиксация демократов на идентичности объясняет одну из величайших загадок современной американской политики: почему белые сельхозпроизводители, особенно из южных штатов с ограниченным социальным обслуживанием, встали под знамена республиканцев, хотя относились к числу главных бенефициаров программ, направленных против республиканских принципов. Одной из таких программ был закон Барака Обамы о доступном медицинском обслуживании. Однако их восприятие отчасти объяснялось следующим: они считали, что закон принят на благо других групп населения, отличных от них – в том числе из-за того, что демократы утратили способность разговаривать с данной группой избирателей. Нынешняя ситуация контрастирует с 1930-ми гг., когда белые труженики села из южных штатов были главным электоратом Демократической партии и поддерживали их инициативы по созданию государства всеобщего благоденствия, такие как «Энергоуправление долины реки Теннесси».

Конец эпохи?

Политические заявления Трампа путаны и противоречивы, поскольку исходят от самовлюбленного манипулятора СМИ, не имеющего ясной платформы, программы или идеологии. Но общая тема, сделавшая его привлекательным для многих простых избирателей-республиканцев, – позиция, которую он в какой-то мере разделяет с Сандерсом: националистическая повестка дня в экономике, призванная защитить и восстановить рабочие места для американцев. Этим объясняется его отторжение иммиграции – не только нелегальной, но и приезда квалифицированных кадров по визам H1B. Отсюда же и осуждение американских компаний, которые переводят производство за рубеж, чтобы сэкономить на стоимости рабочей силы. Он критикует не только Китай за манипулирование валютным курсом, но и дружественные страны, такие как Япония и Южная Корея, за то, что они подрывают производственную базу США. И, конечно, он непримиримый противник дальнейшей либерализации торговли через такие инструменты, как Транстихоокеанское партнерство в Азии и Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство с Европой.

Все это покажется страшной ересью для тех, кто прошел полноценный курс теории торговли в колледже и знает, в чем рикардианские модели превосходят теорию обеспеченности ресурсами Хекшера–Олина. Они понимают, что свободная торговля – беспроигрышный вариант для любых торговых партнеров, поскольку способствует увеличению совокупного дохода всех стран. И за последние два поколения мы действительно увидели взрыв мирового производства и потребления после либерализации глобальной торговли и инвестиций под эгидой Генерального соглашения по тарифам и торговле, а затем Всемирной торговой организации. С 1997 по 2008 гг. мировой продукт вырос вчетверо. Глобализация освободила сотни миллионов людей в таких странах, как Китай и Индия, от унизительной бедности и способствовала накоплению немыслимого богатства в Соединенных Штатах. Вместе с тем консенсус по поводу выгод экономической либерализации, который разделяют элиты обеих политических партий, также подвергается критике. Все существующие модели торговли приводят к выводу, что либерализация, хотя и содействует росту совокупного дохода, чревата неблагоприятными последствиями в смысле распределения богатства. Иными словами, кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. По оценке авторов недавно проведенного исследования, в результате конкуренции, создаваемой импортом китайских товаров, США с 1999 по 2011 гг. потеряли от 2 до 2,4 млн рабочих мест.

Стандартный ответ экономистов заключается в том, что торговля приносит достаточную выгоду, чтобы более чем адекватно компенсировать возможные потери тех, кто оказывается в проигрыше – в идеале через обучение, благодаря которому у людей появятся новые навыки. Таким образом, все части торгового законодательства сопровождаются множеством мер, направленных на сохранение рабочих мест, а также поэтапное внедрение новых правил, дающих рабочим время приспособиться к изменившимся условиям.

Однако на практике адаптироваться удается редко. Американское правительство осуществило 47 не связанных между собой программ по сохранению рабочих мест (впоследствии укрупнив их до 12), помимо бесчисленных инициатив на уровне отдельных штатов. Но все они не выполнили поставленной задачи, и большинство рабочих не получили более квалифицированную работу. Отчасти это провал реализации, но и крах самой идеи: непонятно, как и чему учить 55-летнего человека, проработавшего большую часть жизни на конвейере, чтобы из него получился программист или веб-дизайнер. В стандартной теории торговли также не учитывается политэкономия инвестиций. У капитала всегда были преимущества коллективных действий над трудом, потому что он более концентрирован и им легче управлять. Это стало одним из первых аргументов в пользу профсоюзного движения, которое заметно размывалось в США с 1980-х годов. Преимущества капитала лишь увеличиваются с ростом его мобильности в глобализированном мире. Рабочая сила тоже стала более мобильной, но у нее гораздо больше ограничений. Возможности профсоюзов при ведении переговоров быстро подрываются работодателями, которые могут угрожать переносом производства не только в другой штат, более дружественный к предпринимателям, но и в другую страну.

Разница в стоимости рабочей силы между Соединенными Штатами и многими развивающимися странами настолько велика, что трудно себе представить, какая политика могла бы защитить массу рабочих мест, не требующих высокой квалификации. Наверно, даже Трамп не верит в то, что ботинки и рубашки должны производиться в Америке. Любая промышленно развитая держава, включая страны, которые куда больше привержены идее защиты своей производственной базы (например, Германия и Япония), в течение нескольких десятилетий переживают снижение относительной доли производства в ВВП. И даже Китай начинает терять рабочие места из-за автоматизации и производителей с более низкой себестоимостью продукции в таких странах, как Бангладеш и Вьетнам.

Вместе с тем опыт Германии говорит о том, что путь, на который встали США, не был неизбежным. Немецкие бизнес-элиты никогда не стремились подорвать силу и влияние профсоюзов. В итоге стоимость рабочей силы в Германии примерно на 25% выше, чем в Соединенных Штатах. Тем не менее Германия остается третьим по величине экспортером в мире, и доля занятости в производственном секторе, хотя и сокращается по сравнению с другими сферами экономики, выше, чем в США. В отличие от французов и итальянцев, немцы не пытались защитить рабочие места частоколом трудовых норм и законов – при канцлере Герхарде Шрёдере в 2010 г. была проведена реформа, упрощающая увольнение избыточной рабочей силы. Но страна вложила большие деньги в повышение квалификации рабочих и другие меры активного вмешательства в ситуацию на рынке труда. Немцы также изыскивали возможности защищать собственную цепь поставок от неограниченного аутсорсинга, наладив тесные связи между малым и средним бизнесом и крупными работодателями.

В отличие от немецких теоретиков, экономисты и социальные мыслители в США изображали сдвиг от производственной экономики к постиндустриальной, основанной на услугах, как неизбежность. Более того, они призывали приветствовать наступление новой эры и ускорять этот процесс. Предполагалось, что, например, рабочие, занятые изготовлением автомобильных антенн, после переобучения найдут работу в новой экономике, основанной на аутсорсинге и неполной занятости, и будут зарабатывать больше благодаря вновь обретенным навыкам. Но, несмотря на отдельные меры, ни одна из политических партий не воспринимала всерьез программу переквалификации рабочих в качестве краеугольного камня процесса необходимой адаптации. Они также не инвестировали в социальные программы, призванные стать амортизатором для рабочего класса на время его приспособления к новым реалиям. И белые рабочие, как и их афроамериканские собратья в предыдущие десятилетия, оказались предоставлены самим себе.

В первом десятилетии XXI века все могло сложиться иначе. Сегодня китайцы не манипулируют курсом валюты для поддержки экспорта. Скорее, напротив: в последнее время они пытаются поддержать курс юаня, чтобы предотвратить бегство капитала. Но после финансового кризиса в Азии 1997–1998 гг. и после того, как лопнул доткомовский пузырь в 2000–2001 гг., они, конечно, манипулировали своей валютой. Вашингтон вполне мог пригрозить или фактически ввести заградительные пошлины против китайского импорта в качестве ответной реакции. Это повлекло бы за собой известные риски: китайцы могли перестать скупать американские долговые бумаги, и тогда потребительские цены, а вместе с ними и процентные ставки поднялись бы. Однако элиты в Америке не относились всерьез к такой возможности из-за опасений, что это толкнет их страну на скользкий путь протекционизма. В итоге в течение следующего десятилетия было потеряно более двух миллионов рабочих мест.

Путь вперед?

Возможно, Трамп нащупал реальную проблему, но он предложил на редкость неподходящий инструмент для проведения реформ, необходимость которых обнаружилась в этом электоральном цикле. Нельзя отмотать обратно 50-летнюю историю либерализации торговли, навязав односторонние пошлины или добившись осуждения в судах многонациональных американских корпораций, прибегающих к аутсорсингу. На этом этапе экономика Соединенных Штатов настолько тесно переплетена с остальным миром, что риски глобального скатывания к протекционизму слишком велики. Предложение Трампа упразднить реформу здравоохранения, проведенную Обамой, будет означать, что миллионы представителей рабочего класса останутся без медицинской страховки, а предлагаемое им снижение налогов увеличит дефицит бюджета еще на 10 трлн долларов в течение следующего десятилетия, тогда как выгоду получат только богатые. Стране действительно нужен сильный лидер, но это должен быть институциональный реформатор, который сделает правительство по-настоящему дееспособным, а не самовлюбленный демагог, готовый отменить устоявшиеся правила. Если элиты искренне обеспокоены углубляющимся неравенством и ухудшением положения рабочего класса, им нужно переосмыслить некоторые устоявшиеся представления об иммиграции, торговле и инвестициях. Интеллектуальный вызов состоит в осмыслении – возможно ли ради уменьшения неравенства в доходах внутри страны за счет снижения совокупного национального дохода отступить от глобализации, не разрушив при этом национальную и мировую экономику.

Понятно, что некоторые перемены более действенны, чем другие. В первой строке списка теоретически осуществимых реформ находится иммиграция. Всеобъемлющая реформа в этой сфере прорабатывается уже более десятилетия, но она до сих пор не проведена по двум причинам. Во-первых, ее противники возражают против «амнистии» – то есть предоставления нынешним иммигрантам, не имеющим необходимых документов, возможности получения американского гражданства. Вторая причина касается правоприменения: критики указывают, что нынешние законы не исполняются, а данные ранее обещания их соблюдать не выполнены.

Идея депортировать из страны 11 млн человек, у многих из которых есть дети, родившиеся в США и соответственно получившие американское гражданство, представляется абсолютно фантастической, поэтому в каком-то виде амнистию придется осуществить. Однако критики иммиграционных законов правы в том, что Соединенные Штаты не добиваются их выполнения. Чтобы управлять процессом иммиграции, нужно не стены заградительные строить, а разработать что-то вроде национальной биометрической карты, инвестировать немалые средства в суды и полицию. Но прежде всего требуется политическая воля для наказания работодателей, нарушающих правила. Переход к более строгим ограничениям в области легальной иммиграции и обмен амнистии в отношении существующих иммигрантов на энергичные усилия по введению новых и более строгих норм не приведет к экономической катастрофе. Когда страна прибегла к аналогичным мерам в 1924 г., это в каком-то смысле проложило путь для золотого века американского равенства в 1940-х и 1950-х годах.

Гораздо труднее понять, как добиться прогресса в области торговли и инвестиций, если не ратифицировать уже существующие договоренности, такие как Транстихоокеанское партнерство. Это слишком рискованный путь. В мире все больше экономических националистов, и если Вашингтон повернет вспять с избранного им пути (ведь именно США выстраивали и поддерживали нынешнюю либеральную систему международных отношений), вполне вероятна ответная волна репрессий. Наверное, для начала нужно подумать о том, как убедить многонациональные американские корпорации, которые накопили более 2 трлн долларов наличности за пределами страны, вернуть этот капитал на родину и инвестировать в Америке. Американские ставки налога на корпорации – одни из самых высоких в Организации по экономическому сотрудничеству и развитию (ОЭСР). Их резкое снижение при одновременной отмене множества налоговых вычетов и льгот, которые корпорации выторговали для себя в свое время, – политика, которую способны поддержать обе партии.

Другой инициативой могла бы быть крупномасштабная кампания по обновлению американской инфраструктуры. По оценке Американского общества гражданских инженеров, чтобы надлежащим образом сделать это к 2020 г., потребуется 3,6 трлн долларов. Соединенные Штаты могли бы взять взаймы 1 трлн долларов, пока процентные ставки держатся на низком уровне, и использовать их для финансирования крупномасштабной инициативы в сфере инфраструктуры. Это создаст огромное число рабочих мест и повысит производительность труда в долгосрочной перспективе. Хиллари Клинтон предложила потратить на эти цели 275 млрд долларов, но цифра слишком скромна.

Однако попытки добиться любой из обозначенных целей столкнутся с противодействием все более нефункциональной политической системы, где ветократия не дает проводить налоговые реформы или инвестировать крупные средства в инфраструктуру. Американская система позволяет организованным группам интересов блокировать принятие новых законов и направлять новые инициативы на достижение собственных целей. Поэтому коррекция системы с целью снижения возможностей наложения вето на важные решения и обеспечения более гладкого процесса принятия решений должна стать частью внутренней американской реформы. Необходимо избавиться от практики задержек в Сенате и привычного использования пиратских методов, а также делегировать задачу составления бюджета и разработки сложных законов большему числу экспертных групп, которые могли бы затем передавать в Конгресс свои разработки на утверждение.

Вот почему неожиданное появление Трампа и Сандерса на политическом Олимпе сулит новые большие возможности. Несмотря на свои чудачества, Трамп порвал с республиканскими ортодоксами, которые доминировали в партии со времен Рональда Рейгана и выступали за снижение налогов и социальных льгот, что было гораздо выгоднее корпорациям, нежели их работникам. Сандерс аналогичным образом мобилизовал голоса недовольных слева, которых не было с 2008 года.

«Популизм» – ярлык, который элиты навешивают на политику, поддерживаемую простыми гражданами, но неприятную истеблишменту. Конечно, нет оснований ожидать, чтобы демократические избиратели всегда делали мудрый выбор – особенно в наш век, когда глобализация до такой степени запутывает набор вариантов в сфере политики. Но и элиты не принимают верных решений, а их пренебрежение гласом народа нередко маскирует тот факт, что «король-то голый». Мобилизация народных масс сама по себе не плоха и не хороша. Она может приводить к великим свершениям, как это было в Эру прогрессизма и в эпоху «Нового курса» Рузвельта, но также и к ужасным фиаско, как это случилось в Европе 1930-х годов. Американская политическая система на самом деле переживает существенный упадок, и положение дел не выправится, если народный гнев не сольется с мудрым руководством и хорошей политикой. Пока еще не поздно!

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 4, 2016 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892022 Фрэнсис Фукуяма


Китай. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 15 января 2016 > № 1631009 Фрэнсис Фукуяма

Экспорт китайской модели

Фрэнсис Фукуяма (Francis Fukuyama), Project Syndicate, США

Начинается 2016 год, а с ним набирает обороты историческое соревнование конкурирующих моделей развития (то есть стратегий содействия экономическому росту) между Китаем, с одной стороны, и США и остальными странами Запада, с другой. Хотя этот спор ведётся, как правило, незаметно для широкой публики, его результаты определят судьбу большей части Евразии на десятилетия вперёд.

Большинство жителей Запада знают, что в Китае существенно замедлился рост экономики — в течение последних десятилетий он превышал 10% в год, а сегодня не достигает и 7% (а, может быть, он ещё ниже). Впрочем, руководители страны не сидят сложа руки, а пытаются ускорить переход от экспортно-ориентированной, вредной для окружающей среды модели роста, опирающейся на тяжёлую промышленность, к модели, которая опирается на внутреннее потребление и сектор услуг.

Однако в китайских планах есть и более широкий, внешний аспект. В 2013 году президент Си Цзиньпин объявил о масштабной инициативе под названием «Один пояс, один путь», которая призвана преобразить экономический центр Евразии. Компонент «Один пояс» составляют железные дороги, которые свяжут западный Китай с Центральной Азией и далее с Европой, Ближним Востоком и Южной Азией. Странно названный компонент «Один Путь» составляют порты и терминалы, которые увеличат морские перевозки из стран Восточной Азии и свяжут эти страны с инфраструктурой компонента «Один Пояс», предоставив им возможность транспортировки товаров по земле, а не через два океана, как это происходит сейчас.

Возглавляемый Китаем Азиатский банк инфраструктурный инвестиций (AIIB), к которому в прошлом году США отказались присоединиться, предназначен, в частности, для финансирования проекта «Один пояс, один путь». Однако инвестиционные потребности этого проекта намного превышают ресурсы создаваемого банка.

Более того, проект «Один пояс, один путь» стал свидетельством разительных изменений в китайской политике. Впервые Китай стремится экспортировать в другие страны свою модель экономического развития. Конечно, в течение последнего десятилетия китайские компании были невероятно активны в странах Латинской Америки и Африки южнее Сахары, инвестируя в сырьевые и добывающие отрасли, а также в инфраструктуру, необходимую для доставки сырья в Китай. Однако проект «Один пояс, один путь» совсем другой: его цель — создать промышленные мощности и потребительский спрос в странах за пределами Китая. Китай пытается не добывать сырьё, а перенести свою тяжёлую промышленность в менее развитые страны, делая их богаче и стимулируя спрос на китайскую продукцию.

Китайская модель развития отличается от модели, которая сейчас в моде на Западе. Она основана на масштабных государственных инвестициях в инфраструктуру (дороги, порты, электроэнергетика, железные дороги и аэропорты), которая способствует промышленному развитию. Американские экономисты осуждают такой путь развития, соответствующий принципу «построй это, и они сами придут», так как опасаются коррупции и конфликта интересов в условиях настолько активного участия государства. Напротив, в последние годы американская и европейская стратегия развития фокусировалась на крупных инвестициях в здравоохранение, расширение прав женщин, поддержку глобального гражданского общества и антикоррупционных мер.

Хотя данные цели Запада являются похвальными, ни одна страна, ни разу не становилась богатой, инвестируя только в эти направления. Здоровье населения является важным фоновым условием для устойчивого роста экономики, но если больница не обеспечена надёжным энерго- и водоснабжением, если нет хороших дорог, которые ведут к ней, тогда от неё будет мало пользы. Китайская стратегия, опирающаяся на инфраструктуру, замечательно сработала в самом Китае; инфраструктура была также важным компонентом в стратегиях, применявшихся другими странами Восточной Азии — от Японии до Южной Кореи и Сингапура.

Ключевой вопрос для будущего глобальной политики предельно прост: Чья модель победит? Если проект «Один пояс, один путь» оправдает ожидания китайских плановиков, вся Евразия — от Индонезии до Польши — преобразится в течение жизни одного поколения. Китайская модель будет процветать вне Китая, повышая доходы, а значит, и спрос на китайскую продукцию на новых рынках, которые заменят стагнирующие рынки в других частях света. Экологические грязные отрасли также будут перемещены в другие страны. Центральная Азия перестанет быть периферией глобальной экономики, превратившись в её центр. А китайская форма авторитарного правления завоюет огромный престиж, что окажет крайне негативное влияние на демократию во всем мире.

Впрочем, есть важные факторы, ставящие под сомнение возможный успех проекта «Один пояс, один путь». Экономический рост с опорой на инфраструктурные проекты до сих пор был успешным в Китае, поскольку китайское правительство могло контролировать политическую жизнь в стране. Это будет невозможно в зарубежных государствах, где нестабильность, конфликты и коррупция вступят в противоречие с китайскими планами.

Действительно, Китай уже оказался в состоянии конфликта с недовольными акционерами, националистически настроенными парламентариями и ненадёжными друзьями в таких странах, как Эквадор и Венесуэла, куда страна уже много инвестировала. С беспокойным мусульманским населением в собственной провинции Синьцзян Китай управляется главным образом запретами и репрессиями, но аналогичная тактика не сработает в Пакистане или Казахстане.

Это, впрочем, не означает, что американскому и другим западным правительствам надо умиротворённо расслабиться в ожидании неудачи Китая. Стратегия масштабного инфраструктурного развития, возможно, достигла своих пределов внутри Китая, и, возможно, она не сработает в зарубежных странах, но она остаётся критически важной для мирового экономического роста.

Когда-то, в 1950-х и 1960-х годах, США активно строили крупные плотины и сети дорог, но затем эти проекты вышли из моды. Сегодня США сравнительно немногое могут предложить развивающимся странам в этом направлении. Инициатива президента Барака Обамы «Энергия Африки» хороша, но она медленно набирает обороты, а попытка построить порт Фор-Либерте в Гаити обернулась фиаско.

США следовало войти в числе основателей банка AIIB, и они всё ещё могут к нему присоединиться, подтолкнув Китай к более активному соблюдению международных стандартов в сфере окружающей среды, безопасности и труда. В то же время США и другим странам Запада стоит спросить себя, почему так трудно стало строить инфраструктуру, причём не только в развивающихся странах, но и в их собственных. Если мы этого не сделаем, мы рискуем уступить в споре за будущее Евразии и других ключевых регионов мира Китаю и его модели развития.

Фрэнсис Фукуяма — старший научный сотрудник в Стэнфордском университете и директор Центра демократии, развития и верховенства закона. Его последняя книга — «Политический порядок и политический упадок».

Китай. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 15 января 2016 > № 1631009 Фрэнсис Фукуяма


Россия. Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 28 августа 2014 > № 1159962 Фрэнсис Фукуяма

ФРЕНСИС ФУКУЯМА: ПУТИН ДЕЛАЕТ РОВНО ТО, ЧТО ДЕЛАЛ ГИТЛЕР (" УКРАIНСЬКА ПРАВДА ", УКРАИНА )

МУСТАФА НАЙЕМ

В этом году исполняется ровно двадцать пять лет со дня выхода в свет книги Френсиса Фукуямы "Конец истории и последний человек", где ученый фактически провозгласил победу либеральной демократии, которая, по его мнению, и должна стать окончательной формой организации общества. При этом Фукуяма утверждал, что установление демократии поставит точку в военных конфликтах, и единственной формой взаимодействия между странами станет экономика.

Очевидно, реальность доказывает, что такой прогноз был преждевременным. Эта беседа была записана во время очередной волны заявлений со стороны Киева и западных стран о возможном полномасштабном вторжении России на Украину. Тем не менее, Фукуяма предсказывает неизбежную стагнацию российской экономики и последующее падение режима Владимира Путина.

Френсис Фукуяма достаточно внимательно следит за событиями на Украине еще со времен Оранжевой революции. В сентябре прошлого года он был в Киеве и во время одной из своих лекций с глубоким разочарованием говорил о провале демократических преобразований на Украине, следствием которых стало президентство Виктора Януковича. Это было за два месяца до Евромайдана.

Сегодня ученый говорит об Украине с большим воодушевлением, но по-прежнему опасается, что социальная мобилизация без реальных изменений и попыток активистов гражданского общества стать политиками, взять на себя ответственность за реформы, может привести к очередному провалу.

- В сентябре прошлого года в Киеве вы сказали, что с точки зрения демократических преобразований Украина - ваше самое большое разочарование. Это было за два месяца до революции. Поменялось ли ваше отношение к Украине сейчас?

- Тогда я исходил из очень конкретных выводов о причинах провала Оранжевой революции, главная из которых, как мне кажется, заключалась в неспособности оранжевой коалиции эффективно управлять страной. Они добились проведения третьего тура выборов, Виктор Янукович проиграл, но потом коалиция использовала все свое время, чтобы бороться друг против друга.

При этом в стране по-прежнему был высокий уровень коррупции, не было предпринято никаких усилий для реформирования госслужбы и государственного аппарата, экономика по-прежнему управлялась теневыми олигархами, и не было никакой прозрачности в их взаимоотношениях с политическими группами. Все это и привело к провалу революции и возвращению Виктора Януковича в 2010 году.

Но особенно трагично в этом то, что на тот момент Владимир Путин был достаточно слабым, и если бы тогда оранжевая коалиция оказалась успешной, это бы существенно поменяло баланс в регионе. К сожалению сегодня, в 2014 году Путин намного сильнее и у него намного больше возможностей ослабить Украину внешними факторами.

- Что, по вашему мнению, произошло на Украине?

- В первую очередь, я был поражен тем, что гражданское общество на Украине не сдалось после провала Оранжевой революции. Вы сохранили и усилили свою способность к самоорганизации и оказанию давления на власть. Люди в стране не утратили стремления к лучшей власти.

Это бесконечно важно, потому что вы не можете иметь демократию, если люди не хотят демократии. И это желание, в том числе означает готовность выходить на улицы, рисковать жизнью и требовать изменений.

Украинцы один раз уже удивили мир своим стремлением к переменам в 2004 году, а когда случился провал, они удивили мир еще раз в 2014 году. В этом смысле, это огромный потенциал, который теперь нужно направить на то, чтобы заставить чиновников и политиков работать как единая политическая система.

- Если бы активисты украинского гражданского общества попросили у вас совета, что делать после революции, чтобы не повторился провал 2004 года, чтобы вы ответили?

- Я думаю, что вам нужно перейти от критики власти и изнутри заставить правительство управлять страной. Это очень важный момент, потому что вы не можете делать все, оставаясь исключительно в гражданском обществе. Гражданское общество может быть сторожевой собакой, может заставить правительство быть подотчетным, но не может управлять страной. Я уверен, что для этого активисты гражданского общества должны сделать этот шаг и стать инсайдерами.

- Вы имеете в виду, что они должны стать политиками?

- Да. Вы должны пойти в политику. Вы должны быть готовы, что ваши руки будут грязными, что вы будете вынуждены идти на компромиссы и делать многие вещи, которые делают люди во всех правительствах во всем мире.

Я понимаю, что у гражданского общества существует устойчивое мнение, что все политики плохие, что правительство плохое, и мы единственные, кто должен соблюдать нашу чистоту, чтобы присматривать за ними. Но с таким подходом вы никогда не получите успешное правительство. И если есть люди, которые хотят что-то изменить, они должны пойти в политику и сделать это сами.

- Но для многих людей, которые хотят перемен, путь в политику сложен сам по себе. Люди на Украине традиционно ненавидят политиков, и для многих страх осуждения - ключевой фактор, останавливающий от перехода из гражданского общества в политику.

- Ну, смотрите, это не уникальный случай. Это путь, который прошли многие страны восточной Европы в 90-е годы. В Чешской республике был Гражданский форум, в Польше - Солидарность. И они вынуждены были пройти через достаточно болезненный путь из наблюдателей, критикующих правительство, в людей, которые в итоге возглавили правительство.

В результате Вацлав Гавел и Лех Валенса стали президентами своих стран. Люди должны быть готовы взять на себя этот риск, потому что этого требует их поколение, которое им доверяет. Вы должны понимать, что если в политике не появится новое поколение, шансов на перемены нет вообще. Это приведет к очередному провалу.

- Если бы у вас была возможность поговорить с новым руководством Украины, чтобы вы им посоветовали?

- Я не знаю всех руководителей страны на сегодняшний день. Единственный человек, с кем я успел познакомиться лично во время пребывания в Киеве - это ваш премьер-министр Арсений Яценюк, с которым у нас была очень интересная беседа.

Я бы не стал им давать советы, но хотел бы дать простой сигнал. Главный вопрос нового руководства страны - это эффективное, прозрачное и понятное управление с одной стороны, и избавление от коррупции с другой.

И сейчас для меня очевидно, что если качество управления страной на Украине не будет отвечать требованиям ожиданиям людей, это приведет к очередному упадку, который теперь уже может оказаться критическим.

- Вы в своих работах используете два термина для новых демократий - "переходной период" и "период консолидации". Десятилетие между 2004 и 2014 вы указывали, как переходной этап развития для Украины. Каковы шансы, что сейчас в стране начнется период консолидации?

- Сейчас вся ситуация приобрела международное измерение и это очень меняет ситуацию. Я уже говорил, что Путин, который всегда вмешивался во внутреннюю политику Украины, сейчас настроен куда более решительно, чтобы помешать Украине стать успешным обществом.

Сейчас это самый важный фактор в становлении Украины, и многое зависит от того, готово ли мировое сообщество предпринять все усилия, чтобы заставить Владимира Путина отступить. И, к сожалению, в этом смысле, многое в руках игроков вне Украины, а не самих украинцев.

- Означает ли это, что, учитывая стремление самих украинцев к изменениям в обществе, разгоревшаяся война с Россией была неотвратимой? Или же это ошибка нового правительства страны?

- Я думаю, то война была неизбежна. В том смысле, что независимо ни от чего Россия готова была сделать все возможное, чтобы не позволить Украине реализовать свое право на свободный выбор европейского пути развития.

Конечно, мы можем предположить, что все могло быть иначе, если бы на Украине не было революции - прошли бы президентские выборы, и страна получила бы другого, лучшего президента, чем Янукович. Но я думаю, что это не имеет никакого значения, потому что если бы новое правительство решило подписать Соглашение об Ассоциации с ЕС, Путин действовал бы точно также.

- Как вы думаете, насколько искренне желание ЕС И США сейчас помочь Украине? Многие считают, что запад рассматривает этот конфликт в первую очередь как угрозу для своих интересов, и что на самом деле это всего лишь следствие противостояния запада и России.

- Я думаю, что во многом это всего лишь вопрос экономических интересов. Не секрет, что британцы, немцы и французы - все они имеют вполне конкретные экономические интересы, которые останавливают их при применении санкций против России.

Германия находится в несколько более сложном положении, потому что испытывает некоторые пророссийские сантименты, что я нахожу немного странным. К тому же западная Европа в принципе подвержена некоторым антиамериканским настроениям.

Но я думаю, что переломным моментом стало падение малоазийского лайнера МН-17. Я думаю, эта трагедия отодвинула чисто экономический интерес на второй план, и главным стал все же моральный аспект этого противостояния.

Сегодня Россия бросила всем вызов

- Многие люди уверены, что сегодняшние события - это финишная прямая для Владимира Путина. Вы согласны с таким мнением или это заблуждение западных аналитиков?

- Вы знаете, я уверен, что вопреки всему Путин не хочет превратиться в неприкасаемого правителя, к которому бы относились, так как к Северной Корее или Ирану. Это означает, что в какой-то мере поведение Путина будет зависеть от Европейского союза и США. И сейчас мировое сообщество делает все возможное, чтобы нынешнее положение обходилось ему дорого. В этом смысле санкции могут оказаться эффективными, чтобы заставить его, скажем так, вести себя лучше.

Я думаю, что в дальнесрочной перспективе Путин слаб, и он сам это понимает. У России одномерная экономика, привязанная к нефти. С учетом сланцевой революции, российские энергоносители потеряют монополии. А экономических возможностей диверсифицировать эти риски в стране нет. И есть уже много признаков того, что люди рано или поздно осознают, что страна управляется группой коррумпированных клептократов.

- Возможно, вы правы, но сейчас очевидно, что Путин использует санкции против России для укрепления собственной власти перед лицом внешнего врага. И многие наблюдатели утверждают, что подобное усиление - это часть подготовки к дальнейшим шагам, возможно к войне.

- Мы с вами не можем знать, к чему готовится Владимир Путин. Но некоторые вещи мне кажутся очень тревожными. Путин сейчас очень динамичен, и в случае каких-то шагов, контролировать его будет невозможно.

Все 90-е годы после распада СССР свидетельствовали о том, что Россия не собирается брать реванш и выходить за пределы своих границ. И международное сообщество в это верило. Вообще, мир в Европе был основан в том числе на том, что Россия не вела себя так как Сербия в бывшей Югославии.

А сегодня Россия бросила всем вызов. Это началось с Грузии, но совершенно очевидным стало с аннексией Крыма. Ведь по сути, таким образом Россия дала понять этническим русским на территории Казахстана, Узбекистана, Эстонии, Молдовы и других стран, что если вам что-то не нравится, просто обратитесь к нам и пожалуйтесь, и мы вам поможем.

Но что самое опасное, что Владимир Путин уже перестал контролировать ситуацию. Трагедия с малазийским лайнером - красноречивое свидетельство этому. Я уверен, что он не хотел сбивать этот самолет, это создавало ему только проблемы. Но он не может контролировать, каким образом сепаратисты будут использовать вооружение, которое он же им поставил.

- Вы наверняка читали множество статей и мнений, сравнивающих Владимира Путина с Адольфом Гитлером. Как вы думаете, насколько оправданно такое сравнение?

- Большая доля правды в подобном сравнении состоит в том, что Путин использует этнический вопрос во внешней политике. Вторая мировая война началась под предлогом того, что Гитлер хотел защитить немецкоязычное население в Судетах, в Польше и других частях восточной Европы. Он считал, что это дает ему право использовать агрессию против этих стран. И в этом смысле Путин делает ровно то, что делал Гитлер.

В то же время, я не думаю, что у Путина есть дьявольский план уничтожения целых народов, подобный геноциду евреев нацистской Германией. Также как я не думаю, что он планирует завоевать целые страны и заселить их русскими. Но учитывая, как он использует фактор русского меньшинства в этих странах, он очень похож на Гитлера.

Эта ситуация в первую очередь изменит политику стран, прилегающих к самой России. Некоторые их них достаточно близки к Европе. К примеру, Эстония имеет большое количество русскоговорящего населения, и это страна-член НАТО и ЕС. И если эта политика России напрямую коснется Эстонии, это вовлечет в конфликт ЕС и США, как члена НАТО. И в этом смысле, внешняя политика России уже перестала носить только региональный характер.

- Можете ли вы себе представить сценарий, при котором Владимир Путин отступит, и это поменяет исторический путь развития России в целом?

- Я могу представить себе такое в дальней перспективе. В России происходят поколенческие перемены. С другой стороны я бы ожидал замедления роста российской экономики, за которым последует длительный период стагнации, потеря рабочих мест и т.д.

И в этом смысле аннексия Крыма будет выглядеть уже не таким успехом. Я понимаю, что сразу после захвата полуострова многие люди в России были воодушевлены, но ведь в конечном итоге это не дает вам рабочих мест.

- В этом году исполняется двадцать пять лет со дня публикации вашей статьи "Конец истории". Уверены ли вы в своих прогнозах, сделанных четверть века назад?

- Я думаю, что существует большое недопонимание, о чем именно была эта статья. Слово "история" было использовано в марксистском понимании эволюции человеческого общества, которое движется по определенному пути. И в течение 150 лет самые прогрессивные умы человечества, в особенности марксисты утверждали, что история движется к коммунизму. И концом этой истории станет коммунистическое общество.

И в 1989 году я всего лишь сказал, что такое развитие вряд ли случится, и "мир, движущийся к коммунизму", в действительности движется к тому, что марксисты называют "капиталистическим обществом". Это и есть конец истории, за которым последуют капитализм и демократия.

И я до сих пор убежден в том, что демократия стремится к рыночной экономике. И я не вижу другой формы организации человеческого общества, которая бы позволила людям стать богаче и счастливее. С этой точки зрения, мой главный довод все еще корректен.

- Не кажется ли вам, что такие выводы вы делали под впечатлением обстоятельств того времени, и реальность сегодня во многом противоречат вашей теории?

- Возможно. 1989-й год был многообещающим годом - упала Берлинская стена, коммунизм терпел поражение в ряде стран восточной Европы, многие из которых освободились от российской оккупации...

И с этой точки зрения 2014 год выглядит достаточно пессимистическим. Потому что мы видим аннексию Крыма Россией, нестабильность на Ближнем востоке, наблюдаем, как быстро развивается коммунистический Китай....

И все это, конечно свидетельствует о некотором отступлении от демократического развития мира. И, тем не менее, я не вижу появления какой-либо другой формы организации общества, которая была бы лучше демократии.

- Давайте посмотрим на это с другой точки зрения. Мир сейчас очевидно движется к поляризации, и многие ваши оппоненты тоже утверждают, что живут в демократическом обществе. К примеру, Владимир Путин ведь тоже говорит о преимуществе демократии, ссылаясь на некоторые национальные традиции российского общества. Как в этом случае определить, существует ли вообще та демократия, о которой вы говорите?

- Вы знаете, я не могу сказать, что все формы демократии равны и одинаково хороши. В одних странах президентская модель государства, в других - парламентская республика, одни страны - бедные, другие - богатые. Но существуют базовые требования, необходимые для становления современной демократии, которые не зависят от культуры, менталитета или национальных традиций. Для осуществления демократии необходимо наличие трех базовых условия.

Во-первых, должно быть государство, которое может использовать власть, сохранять мир и обеспечивать исполнение законов. Но эта власть должна быть ограничена вторым институтом - верховенством закона, который определяют правила применения власти. И третье - должен существовать механизм подотчетности, который позволяет убедиться, что власть и государство действуют в интересах всего общества, а не отдельных заинтересованных руководителей.

И если исходить из этих стандартов, очевидно, что в России есть лишь некоторые признаки демократии. У них сравнительно сильное государство, есть выборы.... Но я думаю, что большая часть элиты российской власти не руководствуются законом. Они действуют без оглядки на ограничения власти. И то, как они контролируют медиа и политическую оппозицию, не позволяет осуществлять подотчетность власти.

- Но кто судьи? Ведь оценку недемократическим обществам дают не ученые, а, к примеру, правительство США. И самый сильный аргумент того же Путина заключается в том, что посмотрите, что творится в этих демократических странах - там тоже нарушаются права человека, существует коррупция и т.д.

- Можно конечно и так рассуждать, и, в конце концов, действительно судить демократию можно по-разному.

Но в конечном итоге вы все равно приходите к одному простому вопросу: какое общество более успешно? И успех в данном случае - это не только экономический рост или стабильность. Ведь наличие еды или жилья - это всего лишь базовые необходимые условия для существования.

Успешность - это в первую очередь вопрос возможности человека полноценно развиваться и реализовываться в том или ином обществе. Есть ли у них свобода выбора делать то, что они считают для себя важным и нужным.

И еще один важный момент - это устойчивость. Многие страны выглядят успешными на протяжении десятилетия или даже больше. Но настоящие проблемы общества, которые не видны с первого взгляда, в конце концов, приводят к упадку.

Я думаю, это то, что случилось с коммунизмом. Ведь он выглядел чрезвычайно сильным и устойчивым, но сама система была неспособна к экономической модернизации.

И я думаю, что то же самое можно сказать и о системе господина Путина, которая во многом держится на энергоресурсах, без которых Россия выглядела бы намного менее успешной. И очевидно, что монополия энергоресурсов закончится, появятся альтернативные источники энергии и это поменяет всю карту мировой экономики и торговли.

И Россия уже не будет иметь таких преимуществ, потому что она не создала разнообразную и интегрированную экономику, которая может взаимодействовать с международной экономикой.

Россия. Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 28 августа 2014 > № 1159962 Фрэнсис Фукуяма


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2012 > № 735573 Фрэнсис Фукуяма

Будущее истории

Сможет ли либеральная демократия пережить упадок среднего класса

Резюме: Всему миру необходима серьезная интеллектуальная дискуссия о социально-экономическом устройстве. Ведь нынешняя форма глобализированного капитализма разрушает базу среднего класса, на котором держится либеральная демократия.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 1, 2012 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

Что-то странное происходит в мире. И глобальный финансовый кризис, начавшийся в 2008 г., и текущий кризис евро стали следствием функционирования модели слабо регулируемого финансового капитализма, которая сформировалась за последние 30 лет. Тем не менее, несмотря на широко распространенное раздражение мерами по спасению Уолл-стрит, существенного роста левого американского популизма не произошло. Вполне понятно, что движение «Захвати Уолл-стрит» будет набирать силу, однако самым динамичным популистским движением на сегодняшний день является правая Партия чаепития, основная мишень которой – регулирующее государство, стремящееся защитить простых граждан от финансовых спекулянтов. Нечто похожее происходит и в Европе, где левые слабы, а активность правых популистских партий, наоборот, растет.

Можно назвать несколько причин отсутствия мобилизации левых, но главная из них – это провал в сфере идей. Для прошлого поколения идеология базировалась на экономике, поддержанной либертарианским правом. Нынешние левые не смогли предложить ничего, кроме возврата к старой социал-демократии. Отсутствие убедительного прогрессивного контрнарратива – опасно, поскольку конкуренция оказывает на интеллектуальные дебаты столь же благоприятное воздействие, как и на экономическую деятельность. А серьезная интеллектуальная дискуссия совершенно необходима, поскольку нынешняя форма глобализированного капитализма разрушает социальную базу среднего класса, на котором держится либеральная демократия.

Демократическая волна

Общественные силы и условия не просто «определяют» идеологии, как утверждал когда-то Карл Маркс, идеи не способны обрести силу, если они не обращены к нуждам большого количества обычных людей. Либеральная демократия является сегодня основной идеологией практически во всем мире, отчасти потому, что она отвечает потребностям тех или иных социально-экономических структур и продвигается ими. Изменения в этих структурах могут иметь идеологические последствия, точно так же идеологические изменения – привести к социально-экономическим переменам.

Почти все влиятельные идеи, формировавшие человеческое общество до последних 300 лет, были по своей природе религиозными, кроме одного важного исключения – конфуцианства в Китае. Первой крупной светской идеологией, имевшей долгосрочное воздействие на общемировое развитие, стал либерализм, доктрина, связанная с ростом в XVII веке сначала торгового, а затем промышленного среднего класса в определенных частях Европы. (Под «средним классом» я имею в виду людей, которые по своим доходам не находятся на вершине или на дне общества, получили хотя бы среднее образование и владеют недвижимостью, товарами длительного пользования или собственным бизнесом.)

Как утверждали мыслители-классики – Локк, Монтескье, Милль, – либерализм предполагает, что легитимность государства основывается на его способности защищать индивидуальные права граждан, при этом государственная власть должна ограничиваться законом. Одно из основополагающих прав, которые должны быть защищены, – это право на частную собственность. «Славная революция» 1688–1689 гг. в Англии имела ключевое значение для развития современного либерализма. Тогда впервые был закреплен конституционный принцип – государство не может на законных основаниях облагать налогом граждан без их согласия.

Вначале либерализм необязательно подразумевал демократию. Виги, поддерживавшие конституционное уложение 1689 г., преимущественно были самыми богатыми собственниками Англии, парламент того периода представлял менее 10% населения. Многие классические либералы, включая Милля, очень скептически относились к добродетелям демократии: они считали, что ответственное политическое участие требует образования и определенного статуса в обществе, т.е. наличия собственности. До конца XIX века практически во всех странах Европы избирательное право ограничивалось имущественным и образовательным цензом. Избрание Эндрю Джексона президентом США в 1828 г. и его решение об отмене имущественного ценза при голосовании, по крайней мере для белых мужчин, стало первой важной победой на пути к устойчивым принципам демократии.

В Европе исключение значительного большинства населения из политического процесса и рост рабочего класса подготовили почву для появления марксизма. «Коммунистический манифест» был издан в 1848 г., когда революции полыхали почти во всех крупных странах Европы, кроме Великобритании. Так начался век борьбы за лидерство в демократическом движении между коммунистами, готовыми отказаться от процедурной демократии (многопартийные выборы) в пользу того, что считали содержательной демократией (экономическое перераспределение), и либеральными демократами, которые верили в расширенное политическое участие при обеспечении верховенства закона, защищающего индивидуальные права, включая право частной собственности.

На кону стояла поддержка нового промышленного рабочего класса. Ранние марксисты считали, что смогут победить благодаря численному превосходству: когда избирательное право было расширено в конце XIX века, такие партии, как британские лейбористы и немецкие социал-демократы, начали стремительно расти, представляя угрозу гегемонии консерваторов и традиционных либералов. Подъем рабочего класса вызвал ожесточенное сопротивление, часто с применением недемократических средств, в ответ коммунисты и многие социалисты отказались от формальной демократии, выбрав путь прямого захвата власти.

В первой половине XX века среди прогрессивных левых существовал прочный консенсус. Они единодушно полагали, что некая форма социализма – государственный контроль основных отраслей экономики в целях обеспечения равного распределения богатства – неизбежна для всех развитых стран. Даже экономист-консерватор Йозеф Шумпетер мог написать в своей книге «Капитализм, социализм и демократия» в 1942 г., что социализм в конечном итоге одержит победу, потому что капиталистическое общество в культурном плане подрывает само себя. Подразумевалось, что социализм в современном обществе представляет волю и интересы подавляющего большинства.

Но даже когда на политическом и военном уровне разыгрывались великие идеологические конфликты XX столетия, в социальной сфере происходили важнейшие изменения, подрывавшие марксистский сценарий.

Во-первых, реальный уровень жизни рабочего класса продолжал повышаться, в итоге многие рабочие или их дети смогли перейти в средний класс. Во-вторых, в относительном измерении численность рабочего класса перестала расти и даже начала сокращаться, особенно во второй половине XX века, когда сфера услуг стала вытеснять промышленное производство в так называемых постиндустриальных экономиках. Наконец, появилась новая группа бедных или обездоленных, располагающаяся ниже рабочего класса – неоднородная смесь расовых или этнических меньшинств, недавние иммигранты, а также такие социально изолированные группы, как женщины, гомосексуалисты или инвалиды. В результате этих изменений старый рабочий класс большинства индустриально развитых обществ превратился в еще одну группу интересов, использующую политическую власть профсоюзов для защиты с таким трудом достигнутых ранее благ.

Кроме того, экономический класс не стал тем знаменем, под которым можно было бы мобилизовать на политические действия население индустриально развитых стран. Второй Интернационал получил тревожный сигнал в 1914 г., когда рабочие Европы отвергли призывы к классовой борьбе, сплотившись вокруг консервативных лидеров, выкрикивавших националистические лозунги; такая схема работает и сегодня.

Многие марксисты пытались объяснить это так называемой теорией неправильной адресации в терминологии философа Эрнеста Геллнера: «Точно так же как радикальные мусульмане-шииты полагают, что архангел Джабраил сделал ошибку, передав Мухаммеду послание, предназначавшееся Али, так и марксисты предпочитают думать, что дух истории или человеческое сознание совершило ужасный промах. Тревожный призыв был направлен классам, но по какой-то страшной почтовой ошибке его получили нации».

Геллнер считает, что на современном Ближнем Востоке религия выполняет функцию, сходную с национализмом: она эффективно мобилизует людей, поскольку, в отличие от классового сознания, имеет духовное и эмоциональное содержание. Так же как в конце XIX века европейский национализм был обусловлен перемещением населения из сельской местности в города, так и исламизм – это реакция на урбанизацию в современном обществе на Ближнем Востоке. Письмо Маркса никогда не будет доставлено адресату под именем «класс».

Маркс полагал, что средний класс или по крайней мере слой, владеющий капиталом, который он называл «буржуазией», всегда будет оставаться небольшим, привилегированным меньшинством в современном обществе. Вместо этого буржуазия и средний класс в целом в итоге стали представлять собой подавляющее большинство населения наиболее развитых стран, что стало серьезной проблемой для социализма. Со времен Аристотеля мыслители считали, что стабильная демократия основывается на широком среднем классе, а общества, разделенные на богатых и бедных, подвержены олигархическому доминированию и популистским революциям.

Когда большинству развитых стран удалось создать общество, основывающееся на среднем классе, привлекательность марксизма начала таять. Среди немногих мест, где левый радикализм остается влиятельной силой, – районы с высоким уровнем неравенства, такие как Латинская Америка, Непал и бедные регионы Восточной Индии.

То, что политолог Самюэль Хантингтон назвал «третьей волной» глобальной демократизации, которая началась на юге Европы в 1970-х гг. и достигла кульминации с падением коммунистических режимов в Восточной Европе в 1989 г., увеличило число выборных демократий в мире с почти 45 в 1970 г. до более чем 120 в конце 1990-х годов. Экономический рост привел к возникновению нового среднего класса в таких странах, как Бразилия, Индия, Индонезия, ЮАР и Турция. Как отмечал экономист Мойзес Наим, этот средний класс относительно хорошо образован, владеет собственностью и технологически связан с внешним миром. Он предъявляет требования к правительству и легко мобилизуется благодаря доступу к технологиям. Поэтому неудивительно, что главными активистами «арабской весны» стали образованные тунисцы и египтяне, чьи ожидания, связанные с рабочими местами и политическим участием, не могли быть реализованы при существовавших диктаторских режимах.

Представители среднего класса необязательно поддерживают демократию в принципе: как и все остальные, они являются акторами, движимыми личными интересами, они хотят защищать свою собственность и положение. В таких странах, как Китай и Таиланд, представители среднего класса опасаются требований бедного населения о перераспределении благ, и поэтому поддерживают авторитарные правительства, которые защищают их классовые интересы. Кроме того, демократия не всегда удовлетворяет ожидания среднего класса, и, если этого не происходит, в среднем классе могут произойти волнения.

Не худшая альтернатива?

Сегодня существует глобальный консенсус по поводу легитимности либеральной демократии, по крайней мере в принципе. Как пишет экономист Амартия Сен, «хотя демократия не практикуется повсеместно и далеко не везде принимается, согласно общемировой точке зрения, демократическая форма правления сейчас достигла статуса, когда ее считают в целом правильной». В наибольшей степени ее принимают в странах, достигших того уровня материального благополучия, когда большинство граждан может считать себя представителями среднего класса, поэтому наблюдается корреляция между высоким уровнем развития и стабильностью демократии.

Некоторые общества, такие как Иран и Саудовская Аравия, отвергают либеральную демократию, отдавая предпочтение исламской теократии. Однако эти режимы – тупиковый путь развития и поддерживаются только благодаря огромным запасам нефти. В свое время арабский мир стал исключением из третьей волны демократизации, но «арабская весна» показала, что и там общество может быть мобилизовано против диктатуры точно так же, как это произошло в Восточной Европе и Латинской Америке. Разумеется, это не означает, что в Тунисе, Египте или Ливии путь к правильно функционирующей демократии будет простым или идеально прямым, но позволяет предположить, что стремление к политической свободе не является характерной особенностью культуры европейцев и американцев.

Самый серьезный вызов либеральной демократии в сегодняшнем мире бросает Китай, который сочетает авторитарную форму правления с частично рыночной экономикой. Китай унаследовал длительную и гордую традицию бюрократического правления высокого качества, которая насчитывает два тысячелетия. Китайским лидерам удалось совершить очень сложный переход от централизованного, планового хозяйства советского типа к динамичной и открытой экономике, и, нужно отметить, они справились с этой задачей достаточно компетентно – честно говоря, с большей компетентностью, чем демонстрируют сейчас американские лидеры в осуществлении своей макроэкономической политики. Многие сегодня восхищаются китайской системой не только из-за экономических показателей, но и потому, что она позволяет принимать масштабные, сложные решения достаточно быстро по сравнению с агонией и политическим параличом, от которых в последние несколько лет страдают Соединенные Штаты и Европа. После недавнего финансового кризиса сами китайцы начали пропагандировать «китайскую модель» в качестве альтернативы либеральной демократии.

Однако китайский путь вряд ли станет серьезной альтернативой либеральной демократии за пределами Восточной Азии. В первую очередь он имеет определенную культурную специфику: китайская форма правления строится на основе длительной традиции меритократического рекрутирования, экзаменов для приема на государственную службу, особой роли образования и уважения к авторитету технократов. Немногие развивающиеся страны могут успешно перенять эту модель, те, кому это удалось, например Сингапур и Южная Корея (по крайней мере в ранний период), уже находились в китайской культурной зоне. Сами китайцы скептически относятся к экспорту своей модели, так называемый пекинский консенсус – это скорее западное изобретение, чем китайское.

Также неясно, насколько устойчива эта модель. Ни обеспечиваемый экспортом рост, ни принятие решений сверху вниз не будут вечно приносить результаты. Тот факт, что китайское правительство не разрешило открыто обсуждать катастрофу на высокоскоростной железной дороге прошлым летом и не смогло привлечь к ответственности Министерство путей сообщения, позволяет предположить, что существуют и другие бомбы замедленного действия, скрытые за фасадом эффективного принятия решений.

Наконец, Пекин уязвим с моральной стороны. От руководителей на разных уровнях не требуется уважения достоинства граждан. Еженедельно происходят протесты против отъема земель, экологических нарушений или коррупции со стороны какого-нибудь чиновника. Пока наблюдается стремительный рост, эти злоупотребления удается скрывать. Но он не будет продолжаться всегда, и властям придется заплатить высокую цену за накопившееся недовольство. У режима больше нет идеала, вокруг которого можно объединить людей, Компартия, якобы придерживающаяся принципов равенства, управляет обществом, где процветает неравенство.

Поэтому стабильность китайской системы ни в коей мере не может восприниматься как аксиома. Китайское правительство утверждает, что в силу культурных особенностей граждане всегда отдадут предпочтение благополучной, обеспечивающей рост диктатуре, отказавшись от неспокойной демократии, которая угрожает социальной стабильности. Но вряд ли растущий средний класс в Китае будет вести себя совершенно иначе, чем в других регионах мира. Другие авторитарные режимы могут попытаться повторить успех Пекина, но маловероятно, что большая часть мира через 50 лет будет выглядеть как сегодняшний Китай.

Будущее демократии

Сегодня в мире существует взаимосвязь между экономическим ростом, социальными изменениями и главенством либерально-демократической идеологии. И при этом конкурентоспособная идеологическая альтернатива не вырисовывается. Однако некоторые тревожные экономические и социальные тенденции, если они сохранятся, могут поставить под угрозу стабильность современных либеральных демократий и развенчать демократическую идеологию в ее нынешнем понимании.

Социолог Баррингтон Мур когда-то категорически заявил: «Нет буржуа – нет демократии». Марксисты не осуществили свою коммунистическую утопию, потому что зрелый капитализм создал общество, основой которого был средний, а не рабочий класс. Но что если дальнейшее развитие технологий и глобализации подорвет средний класс и сделает невозможным достижение статуса среднего класса для большинства граждан развитой страны?

Многочисленные признаки того, что эта фаза развития началась, уже видны. С 1970-х гг. в США средние доходы в реальном измерении переживают стагнацию. Ее экономическое воздействие до определенной степени смягчалось благодаря тому, что в большинстве американских семей за последнее поколение доходы стали получать два человека. Кроме того, как убедительно отмечает экономист Рагурам Раджан, поскольку американцы не хотят участвовать в прямом перераспределении благ, Соединенные Штаты в последние годы используют очень опасную и неэффективную форму перераспределения, субсидируя ипотеку для семей с низкими доходами. Эта тенденция, которой способствовал приток ликвидности из Китая и других стран, за последние 10 лет дала многим простым американцам иллюзию постоянного повышения уровня жизни. Прорыв ипотечного пузыря в 2008–2009 гг. стал жестоким возвращением к среднему уровню. Сегодня американцы пользуются дешевыми мобильными телефонами, недорогой одеждой и Facebook, но все большее число людей не может позволить себе собственный дом, медицинскую страховку или достаточный размер пенсии.

Более тревожный феномен отметили финансист Питер Тиль и экономист Тайлер Коуэн – блага последних волн технологических инноваций непропорционально распределились среди наиболее талантливых и хорошо образованных членов общества. Этот феномен способствовал существенному увеличению неравенства в США за последнее поколение. В 1974 г. 1% самых богатых семей получил доход в 9% от ВВП, в 2007 г. эта доля увеличилась до 23,5%.

Торговая и налоговая политика, возможно, ускорили эту тенденцию, но главным «злом» стали технологии. На ранних этапах индустриализации – в эпоху текстиля, угля, стали и двигателей внутреннего сгорания – блага технологических изменений практически всегда различными путями достигали остальных слоев общества благодаря занятости. Но это не закон природы. Сегодня мы живем в эпоху, которую Шошана Зубофф назвала «эрой умных машин», когда технологии способны заменить многие функции человека, в том числе сложные. Любой большой прорыв в Кремниевой долине означает упразднение низкоквалифицированных рабочих мест в других сферах экономики, и этот тренд вряд ли исчезнет в ближайшее время.

Неравенство существовало всегда как результат природных различий в таланте и характере. Но технологичный мир существенно усугубляет эти различия. В аграрном обществе XIX века люди с математическими способностями не имели особых возможностей зарабатывать на своем таланте. Сегодня они могут стать финансовыми кудесниками или создателями программного обеспечения, получая при этом все большую долю национального богатства.

Другим фактором, подрывающим доходы среднего класса в развитых странах, является глобализация. Со снижением транспортных расходов и расходов на связь, а также с присоединением к глобальным трудовым ресурсам сотен миллионов работников в развивающихся странах, работа, которую прежде в развитом мире выполнял старый средний класс, теперь обходится гораздо дешевле в других местах. При экономической модели, приоритетом которой является максимизация совокупного дохода, аутсорсинг неизбежен.

Разумные идеи и здравая политика могли бы снизить ущерб. Германия проводит успешный протекционистский курс для сохранения значительной части производственной базы и промышленных трудовых ресурсов, при этом ее компании остаются конкурентоспособными в мире. США и Великобритания, напротив, с радостью ухватились за переход к постиндустриальной экономике услуг. Свободная торговля стала уже не теорией, а идеологией: когда члены американского Конгресса попытались ввести торговые санкции против Китая в ответ на заниженный курс юаня, их с негодованием обвинили в протекционизме, как будто игровое поле уже выровнено. Было много радостных разговоров об экономике знаний, о том, что грязная, опасная работа на производстве будет неминуемо вытеснена, а высокообразованные работники займутся интересными креативными вещами. Это оказалось лишь тонкой завесой, скрывающей суровую реальность деиндустриализации. При этом незамеченным остался тот факт, что блага нового порядка сконцентрированы у очень небольшой группы людей в сфере финансов и высоких технологий, интересы которых доминируют в СМИ и общеполитических дискуссиях.

Отсутствующие левые

Одним из самых удивительных явлений после финансового кризиса стало то, что пока популизм принимает преимущественно правые, а не левые формы.

Хотя американская Партия чаепития является антиэлитной по своей риторике, ее члены голосуют за консервативных политиков, действующих в интересах той самой финансовой и корпоративной верхушки, о презрении к которой заявляют. Этому феномену можно найти несколько объяснений, включая глубоко укоренившуюся веру в равенство возможностей, а не равенство результатов, а также то, что культурные вопросы, такие как аборты и право на оружие, пересекаются с экономическими.

Однако главная причина отсутствия левой популистской силы лежит в интеллектуальной сфере. Прошло уже несколько десятилетий с тех пор, как кто-то из левых был способен, во-первых, провести детальный анализ того, что происходит со структурой развитых обществ на фоне экономических изменений, и, во-вторых, предложить реалистичную программу действий, которая имела бы шансы защитить общество, основанное на среднем классе.

Основные направления левой политической мысли последних двух поколений были, честно говоря, провальными как концептуально, так и в качестве инструментов для мобилизации. Марксизм давно умер, а немногие оставшиеся его сторонники уже стоят на пороге домов престарелых. В академических левых кругах его заменили постмодернизмом, мультикультурализмом, феминизмом, критической теорией и другими разрозненными интеллектуальными течениями, которые скорее были сфокусированы на культуре, чем на экономике. Постмодернизм начинается с отрицания возможности какого-либо господствующего нарратива в истории или в обществе, что подрывает его собственный авторитет как рупора большинства, ощущающего предательство элит. Мультикультурализм обосновывает жертвенность практически любой группы чужаков. Невозможно создать массовое движение на базе такой разношерстной коалиции: большинство представителей рабочего класса и низших слоев среднего класса, принесенных в жертву системе, являются консерваторами в культурном плане и не захотят, чтобы их увидели в компании подобных союзников.

Какие бы теоретические обоснования ни использовались в программах левых, их главная проблема – отсутствие доверия. В последние два поколения основная часть левых придерживалась программы социальной демократии, которая сконцентрирована на обеспечении государством ряда социальных благ – пенсий, здравоохранения и образования. Сегодня эта модель себя изжила: социальные системы разрослись, стали бюрократизированными и негибкими; через структуры госсектора они часто на деле контролируются теми самыми организациями, которые по идее должны выполнять чисто служебную административную функцию. И, что еще более важно, они финансово неустойчивы, учитывая старение населения практически везде в развитом мире. Таким образом, когда существующие социал-демократические партии приходят к власти, они уже не стремятся быть чем-то большим, чем просто хранители социального государства, построенного десятилетия назад, ни у кого нет новой, интересной программы, вокруг которой можно объединить массы.

Идеология будущего

Представьте на мгновение неизвестного сочинителя, который, ютясь где-нибудь на чердаке, пытается сформулировать идеологию будущего, способную обеспечить реалистичный путь к миру со здоровым обществом среднего класса и прочной демократией. Какой была бы эта идеология?

Она содержала бы по крайней мере два компонента, политический и экономический. В политическом отношении новая идеология должна подтвердить превосходство демократической политики над экономикой, а также вновь закрепить легитимность государства как выразителя общественных интересов. Но программы, которые она должна продвигать для защиты жизни среднего класса, не могут опираться только на существующий механизм государства всеобщего благоденствия. Эта идеология должна как-то изменить госсектор, сделав его независимым от нынешних заинтересованных лиц и используя при этом новые, базирующиеся на технологиях подходы для предоставления услуг. Она также должна решительно заявить о необходимости перераспределения благ и представить реалистичный путь к прекращению доминирования групп интересов в политике.

В экономическом отношении идеология не может начинаться с осуждения капитализма, как если бы старый социализм по-прежнему являлся жизнеспособной альтернативой. Речь должна идти о коррекции капитализма и о том, в какой степени государство должно помогать обществу приспособиться к изменениям.

Глобализацию нужно рассматривать не как неотвратимый факт, а как вызов и возможность, которые необходимо тщательно контролировать политически. Новая идеология не будет считать рынок самоцелью, скорее она должна оценивать мировую торговлю и инвестиции с точки зрения не только накопления национального богатства, но и вклада в процветание среднего класса.

Однако добиться этой цели невозможно без серьезной и последовательной критики основ современной неоклассической экономики, начиная с таких фундаментальных положений, как суверенность индивидуальных предпочтений, а также представление о совокупном доходе как о точном показателе национального благосостояния. Следует отметить, что доходы людей необязательно отражают их реальный вклад в общество. Но нужно идти дальше, признавая, что даже если рынок труда работает эффективно, природное распределение талантов необязательно справедливо, поэтому человек – не суверенная единица, а существо, которое в значительной степени формируется окружающим его обществом.

Многие из этих идей уже частично высказывались, нашему автору остается только собрать их воедино. Ему также важно избежать проблемы «неправильной адресации». Поэтому критика глобализации должна быть связана с национальными интересами в качестве стратегии мобилизации, при этом последние не должны определяться так упрощенно, как, например, в профсоюзной кампании «Покупайте американское». Продукт станет синтезом идей, как левых, так и правых, отделенных от программы маргинализированных групп, которые сегодня представляют прогрессивное движение. Идеология обречена быть популистской; ее посыл будет начинаться с критики элит, которые позволили пожертвовать благополучием многих ради процветания небольшой группы, а также с осуждения денежной политики, особенно в Вашингтоне, которая приносит выгоду только состоятельным людям.

Опасности, которые подразумевает такое движение, очевидны: отход Соединенных Штатов, в частности, от продвижения более открытой глобальной системы может вызвать протекционистскую реакцию других стран. Во многих отношениях революция Рейгана–Тэтчер увенчалась успехом, как и надеялись ее сторонники, в результате мир стал намного более конкурентоспособным, глобализированным и стабильным. Накоплено огромное богатство, и практически везде в развивающемся мире появился растущий средний класс, что способствовало распространению демократии. Возможно, развитый мир стоит на пороге ряда технологических прорывов, которые не только увеличат производительность, но и обеспечат большое количество рабочих мест для среднего класса.

Но это скорее вопрос веры, а не рефлексии относительно эмпирической реальности последних 30 лет, которая указывает абсолютно противоположное направление. На самом деле есть множество оснований считать, что неравенство сохранится и даже усугубится. Нынешняя система концентрации богатства в США уже работает на собственное укрепление: как отмечает экономист Саймон Джонсон, финансовый сектор использует своих лоббистов, чтобы избежать обременительных и неудобных форм регулирования. Школы для детей из состоятельных семей сейчас лучше, чем когда-либо, а уровень общедоступных школ продолжает ухудшаться. Элиты во всех обществах используют недосягаемые для других возможности доступа к политической системе, чтобы защищать свои интересы, при этом отсутствует уравновешивающая демократическая мобилизация, способная исправить ситуацию. Американская элита отнюдь не исключение.

Однако мобилизации не произойдет до тех пор, пока средний класс в развитых странах останется приверженцем идей прошлого поколения, то есть пока он будет считать, что его интересы лучше обеспечивают более свободные рынки и малые по размеру государственные системы. Альтернативная идея уже на поверхности и должна вот-вот появиться.

Фрэнсис Фукуяма – ведущий научный сотрудник Института международных исследований Фримена Спольи при Стэнфордском университете.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2012 > № 735573 Фрэнсис Фукуяма


США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 апреля 2011 > № 739765 Фрэнсис Фукуяма

Консенсус после вашингтонского

Как кризис повлиял на развитие

Резюме: Американская версия капитализма если и не потеряла репутацию, то, по крайней мере, больше не является доминирующей. Запад, и в особенности США, впредь не будет рассматриваться как единственный центр инновационной социально-политической мысли. А когда дело касается международных организаций, голоса и идеи Соединенных Штатов и Европы доминируют все меньше.

Авторы являются редакторами книги «Новые идеи развития после финансового кризиса» (Johns Hopkins University Press, 2011), на основе которой написано это эссе. Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 2 за 2011 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

Начавшийся в США глобальный кризис на этот раз не только потряс мировую экономику, но и отрицательно сказался на мировой политике. В свое время Великая депрессия 1929–1933 гг. положила начало переходу от жесткого монетаризма и политики невмешательства государства к кейнсианскому регулированию спроса. Более того, в глазах многих людей капиталистическая система лишилась легитимности, были заложены основы для роста радикальных и антилиберальных движений по всему миру.

В наши дни столь явного отторжения капитализма не наблюдается даже в развивающемся мире. В начале 2009 г., в самый разгар глобальной финансовой паники, Китай и Россия, две бывшие некапиталистические державы, ясно дали понять отечественным и зарубежным инвесторам, что не намерены отказываться от капиталистической модели. Ни один из лидеров крупных развивающихся стран не отступил от приверженности принципам свободной торговли и глобальной капиталистической системы. Напротив, именно развитые западные демократии подчеркивали, как опасно чрезмерно полагаться на рыночную глобализацию, и призывали к большему регулированию мировой финансовой системы.

Почему нынешний кризис вызвал гораздо менее экстремальную реакцию в развивающихся странах по сравнению с временами Великой депрессии? Во-первых, в развивающемся мире обвиняют в кризисе Соединенные Штаты. Многие в этих странах готовы согласиться с президентом Бразилии Луисом Инасиу Лула да Силвой, что «этот кризис вызвали белые люди с голубыми глазами». Если мировой финансовой кризис и стал проверкой на прочность какой-либо модели развития, то именно рыночной, неолиберальной модели, которая отводит государству скромную роль в экономике, но делает акцент на дерегулировании, частной собственности и низких налогах. Немногие развивающиеся страны могут считаться полностью принявшими эту концепцию.

На самом деле до кризиса в течение многих лет они дистанцировались от данного подхода. Финансовый кризис конца 1990-х гг. в Восточной Азии и Латинской Америке дискредитировал целый ряд идей, ассоциирующихся с так называемым «вашингтонским консенсусом», в особенности те из них, которые касаются прямой зависимости от иностранного капитала. К 2008 г. многие страны с развивающейся экономикой прикрыли двери перед иностранными финансовыми рынками, накопив значительные валютные резервы и создав систему регулирования своего банковского сектора. Подобная политика обеспечила защиту от глобальной экономической волатильности. Это подтвердил впечатляющий подъем соответствующих стран после недавнего кризиса: развивающиеся экономики демонстрировали лучшие показатели роста, чем страны развитого капитализма.

Таким образом, американская версия капитализма если и не потеряла репутацию, то по крайней мере больше не является доминирующей. В ближайшие 10 лет страны с развивающимся рынком и низким доходом, скорее всего, продолжат вносить изменения в свой подход к экономической политике. Они будут жертвовать гибкостью и продуктивностью, ассоциирующимися с моделью свободного рынка, ради внутренней политики противостояния конкурентному давлению и глобальным экономическим потрясениям. Их станет заботить не столько свободный поток капитала, сколько минимизация социальной нестабильности посредством программ социальной защиты и более активная поддержка национальной промышленности. И еще меньше, чем раньше, они будут склонны полагаться на опыт развитых стран, считая – вполне справедливо, – что не только экономическая, но и интеллектуальная мощь начинает распределяться более равномерно.

Фетиш иностранных финансов

Одна из главных особенностей старого, докризисного экономического консенсуса воплощалась в тезисе о том, что развитые страны могут рассчитывать на значительную выгоду от увеличения притока иностранного капитала. Экономист Арвинд Субраманиан назвал это «фетишем иностранных финансов». Идея о том, что беспрепятственное движение капитала по всему миру, как и свободное обращение товаров и услуг, делает рынки более эффективными, в целом воспринималась в политических кругах как должное. В 1990-х гг. США и такие международные финансовые институты, как Международный валютный фонд, подталкивали заемщиков из развивающихся стран открывать свои рынки капиталов для иностранных банков и отказываться контролировать курс валют.

В то время как выгоды от свободной торговли подтверждались документально, преимущества полномасштабной мобильности капитала не столь очевидны. Причины кроются в фундаментальных различиях между финансовым сектором и «реальной» экономикой. Свободные рынки капитала действительно добиваются эффективного распределения капитала. Но крупные взаимосвязанные финансовые институты в отличие от крупных производственных фирм сталкиваются с рисками, которые способны оказывать огромное негативное воздействие на остальную экономику.

Одним из парадоксальных следствий финансового кризиса 2008–2009 гг., возможно, станет то, что американцы и британцы наконец осознают простую истину, известную в Восточной Азии уже более 10 лет. А именно, что открытый рынок капитала в сочетании с нерегулируемым финансовым сектором – это бомба замедленного действия. По завершении финансового кризиса в Азии многие американские политики и экономисты стали вновь акцентировать внимание на быстротечной либерализации и продвигать идею «последовательности», т.е. либерализации только после того, как будет создана мощная система регулирования с адекватным надзором за банками. Но они не задумывались о том, способны ли некоторые развивающиеся страны быстро ввести в действие такую систему или как будет выглядеть оптимальный режим регулирования. Они упустили из виду взаимосвязь между их новой идеей и их собственным случаем, а также забыли предупредить об огромном нерегулируемом теневом финансовом секторе, грозящем избыточной задолженностью, который возник в Соединенных Штатах.

Первым очевидным следствием кризиса, таким образом, стало падение фетиша иностранных финансов. Такие страны, как Исландия, Ирландия и государства Восточной Европы, с большим энтузиазмом принявшие на себя бремя данного фетишизма, пострадали особенно сильно, и их ожидает очень трудный период восстановления. Как и для Уолл-стрит, уверенный рост, который демонстрировали эти страны с 2002 по 2007 г., отчасти оказался иллюзорным. Он свидетельствовал о доступности кредитов и высокой доле заемных средств, а не о наличии прочного фундамента.

Забота о социальной защите

Второе следствие финансового кризиса 2008–2009 гг. – новая привязанность развивающихся стран к преимуществам разумной социальной политики. До кризиса те, от кого зависит принятие политических решений, были склонны приуменьшать значение социального обеспечения и программ социальной защиты, отдавая предпочтение стратегиям, нацеленным на экономическую эффективность.

Американский президент Рональд Рейган и британский премьер-министр Маргарет Тэтчер пришли к власти в конце 1970-х и начале 1980-х гг. на волне критики современного социального государства. Многие их критические замечания вполне обоснованы: государственный бюрократический аппарат во многих странах был раздутым и неэффективным, а в менталитете населения закрепился расчет на получение положенной социальной помощи. Вашингтонский консенсус не обязательно отвергал применение социальной политики, но его сосредоточенность на эффективности и бюджетной дисциплине часто вела к сокращению социальных расходов.

Однако кризис выявил нестабильность, свойственную капиталистическим системам – даже таким развитым и передовым, как в США. Капитализм – динамичный процесс, невинными жертвами которого регулярно становятся люди, теряющие работу или лишающиеся источника дохода. В период кризиса и после него граждане ожидали, что их правительства обеспечат им определенный уровень стабильности на фоне общей экономической неопределенности. Политические деятели в развивающихся странах вряд ли забудут этот урок; консолидация и легитимность их хрупких демократических систем будет зависеть от способности обеспечить более высокий уровень социальной защиты.

Рассмотрим реакцию континентальной Европы в сравнении с Соединенными Штатами. До сих пор с учетом кризиса в еврозоне Западная Европа переживала менее болезненное восстановление благодаря более развитой системе действующих автоматически антициклических социальных расходов, включая страхование на случай безработицы. Восстановление экономики без создания новых рабочих мест в США, напротив, делает американскую модель еще менее привлекательной для тех, кто принимает стратегические решения в развивающемся мире. Особенно для тех, кто подвержен политическому давлению и вынужден уделять внимание нуждам среднего класса.

Яркий пример нового акцентирования социальной политики можно обнаружить в Китае. Реагируя на быстрое старение населения, китайское руководство борется за создание современной пенсионной системы, что знаменует собой переход от традиционной тактики, сосредоточенной только на создании новых рабочих мест, к поддержанию социальной и политической стабильности. В Латинской Америке те же проблемы решаются иначе. С началом нового столетия регион полевел, устав от либеральных реформ 1990-х гг., и новые правительства увеличили социальные расходы, чтобы сократить бедность и неравенство. Многие страны, последовав успешному примеру Бразилии и Мексики, ввели схемы перевода денежных средств, предназначенных для бедных семей (при этом получатели помощи должны отправлять детей в школу или выполнять другие условия). В Бразилии и Мексике этот подход впервые за многие годы способствовал заметному сокращению неравенства доходов и помог защитить беднейшие семьи от недавнего кризиса.

Разумеется, вопрос в том, смогут ли подобные программы, адресованные бедным (и потому не требующие значительных бюджетных затрат), с легкостью привлечь долгосрочную поддержку растущего в регионе среднего класса. А также как эти и другие развивающиеся экономики, в том числе Китай, справятся с финансовыми затратами на более универсальные программы социального обеспечения, включая здравоохранение и пенсии. Преуспеют ли они в решении проблем, связанных с недофинансированием универсальных социальных программ, – проблем, которые сейчас стоят перед Европой и Соединенными Штатами из-за старения населения.

Видимая рука

Третьим следствием кризиса стало начало нового раунда дискуссий об индустриальной политике – стратегии страны по развитию определенных секторов промышленности, традиционно получающих такие виды поддержки, как дешевые кредиты, прямые субсидии или государственное управление банками развития. Подобная политика была признана опасной и несостоятельной в 1980-е и 1990-е гг. из-за поддержки неэффективных отраслей промышленности путем огромных бюджетных затрат. Но кризис и адекватная реакция на него некоторых стран могут укрепить уверенность о том, что компетентные технократы в развивающихся странах способны эффективно управлять участием государства в производственном секторе. Бразилия, например, использовала финансируемый правительством банк развития, чтобы быстро направить кредиты в определенные сектора в рамках первоначальной антикризисной программы, а Китай сделал то же самое с помощью государственных банков.

Однако эта новая индустриальная политика не связана с выявлением победителей или осуществлением крупных секторных сдвигов в производстве. Ее задача – координация решения проблем и устранения барьеров, которые мешают притоку частных инвестиций в новые отрасли и технологии, трудностей, с которыми рыночные силы не могут справиться в одиночку. Например, для развития инновационного производства по пошиву одежды в Западной Африке правительства могли бы обеспечить постоянные поставки текстиля или субсидировать строительство портов, чтобы избежать затруднений с экспортом. Тем самым, взяв на себя часть первоначальных финансовых и других рисков и более системно развивая государственную инфраструктуру, правительства помогут частным инвесторам справиться с высокими затратами при налаживании производства и внедрении инноваций во вновь возникающих секторах.

На протяжении последних 30 лет базирующиеся в Вашингтоне институты развития придерживались точки зрения, согласно которой некомпетентность правительства и коррупция представляют для роста гораздо большую угрозу, чем крах рынка. Изменится ли эта точка зрения сейчас, когда капитализм американского стиля рухнул со своего пьедестала? Возобладает ли идея о том, что государство способно принять на себя более активную роль? Для каждой в отдельности развивающейся страны ответ зависит от оценки возможностей государства и общего уровня управления. Самая строгая критика промышленной политики всегда касалась политических, а не экономических аспектов, поскольку подчеркивалось, что принятие экономических решений в развивающихся странах не может быть защищено от политического давления. Критики заявляли, что политики будут придерживаться протекционистских мер даже после того, как они выполнят свою первоначальную задачу по обеспечению резкого рывка национальной промышленности. Такие виды индустриальной политики, как сокращение зависимости от импорта и продвижение новых отраслей, хотя и критиковались позже в Вашингтоне, действительно способствовали достижению впечатляющего уровня экономического роста в 1950-е и 1960-е гг. в Восточной Азии и Латинской Америке. Проблема, однако, заключалась в том, что правительства в странах Латинской Америки были политически неспособны расширить этот протекционизм, поэтому их промышленность не смогла стать конкурентоспособной на мировом уровне.

Поэтому технократы в развивающемся мире должны учитывать политические аспекты своего намерения проводить промышленную политику. Существует ли достаточно компетентная и независимая от политического давления бюрократия? Хватит ли средств, чтобы поддерживать такой курс? Хватит ли сил для принятия жестких решений, например, чтобы отказаться от утративших свою эффективность политических решений? Большинство успешных примеров промышленной политики приходится на Восточную Азию, где традиционно существует мощная технократическая бюрократия. Странам, у которых отсутствует такое наследие, следует быть более осторожными.

Заставить бюрократию работать

Правительствам, вознамерившимся продвигать индустриальное развитие и обеспечивать социальную защиту населения, придется реформировать госсектор. Дело в том, что четвертым следствием финансового кризиса 2008–2009 гг. стало болезненное напоминание о том, что произойдет, если этого не сделать. В США регулирующие органы не получали достаточного финансирования, не могли привлечь высококвалифицированных сотрудников и сталкивались с политическим противодействием. И это неудивительно: доктрина Рейгана и Тэтчер подразумевала, что рынки являются приемлемой заменой эффективного правительства. Кризис продемонстрировал, что нерегулируемые или плохо регулируемые рынки могут обойтись очень дорого.

Правительства как развивающегося, так и развитого мира с восхищением наблюдали за удивительной способностью Китая оправиться от кризиса, в основе которой лежит жестко управляемый, выстроенный сверху вниз механизм принятия решений. Он позволяет избежать задержек, характерных для сложного демократического процесса. Следствием явилось то, что политические лидеры развивающегося мира сейчас связывают эффективность и возможности с автократическими политическими системами. При этом существует множество некомпетентных автократических режимов, на фоне которых Китай выделяется тем, что представляет собой бюрократию, которая, по крайней мере на высшем уровне, способна осуществлять управление и координацию продуманной политикой. Среди стран с низким уровнем доходов это делает КНР исключением.

Создание и поддержание эффективного госсектора – одна из самых сложных проблем мирового развития. Такие институты, как Всемирный банк и британский Департамент международного развития, осуществляли программы по укреплению госсектора, продвижению ответственного госуправления и борьбе с коррупцией на протяжении последних 15 лет, но не добились особых успехов. Тот факт, что даже финансовые регуляторы в Соединенных Штатах и Великобритании не смогли использовать свои полномочия, чтобы идти в ногу с быстро меняющимися рынками, лишний раз доказал: эффективный госсектор остается актуальным вызовом даже для наиболее развитых стран.

Почему в укреплении госсектора в развивающихся странах удалось добиться лишь незначительного прогресса? Первая проблема – бюрократия часто служит правительствам, которые, в отличие от идеального, обезличенного государственного аппарата представляют собой коалиции взяточников, действующих в личных интересах. Зарубежные доноры обычно не обладают необходимыми рычагами, чтобы заставить их измениться. В некоторых случаях исключением служат такие механизмы, как процесс вступления в Евросоюз. Вторая проблема состоит в том, что эффективные институты должны развиваться естественным путем, отражая политические, социальные и культурные реалии страны. Развитие обезличенной бюрократии на Западе было продуктом длительного и болезненного процесса, при этом внешние факторы (такие как необходимость военной мобилизации) сыграли значительную роль в создании сильных государственных институтов (например, знаменитой прусской бюрократии). Такие институты, как верховенство закона, редко становятся работоспособны, если просто копируют зарубежный опыт, общество должно вникнуть в их суть. Наконец, реформа госаппарата должна происходить параллельно с процессом построения нации. Если у общества нет четкого осознания национальной идентичности и общих государственных интересов, каждый отдельный человек будет демонстрировать большую принадлежность своей этнической группе, племени или приверженность своим покровителям.

Движение к многополярности

Спустя много лет историки вполне смогут назвать нынешний финансовый кризис окончанием американского экономического доминирования в мировой политике. Но тенденция движения к многополярному миру возникла гораздо раньше, а крах западных финансовых рынков и их неторопливое восстановление лишь ускорили процесс. Даже до кризиса международные институты, созданные после Второй мировой войны для разрешения проблем в сфере экономики и безопасности, находились на пределе своих возможностей и нуждались в реформировании. МВФ и Всемирный банк страдали от недостатков структуры управления, которая отражала устаревшие экономические реалии. Начиная с 1990-х гг. и далее в наступившем столетии, институты Бреттон-Вудской системы оказались вынуждены предоставить больше прав голоса странам с развивающейся экономикой, таким как Бразилия и Китай. В то же время «Большая семерка» – элитная группа, состоящая из шести наиболее экономически значимых западных демократий и Японии, оставалась неформальным мировым лидером, когда дело касалось глобальной экономической координации, несмотря на появление других центров силы.

Финансовый кризис в конце концов привел к тому, что G7 утратила роль основного координатора глобальной экономической политики и к ее замене «Большой двадцаткой». В ноябре 2008 г. главы государств G20 собрались в Вашингтоне, чтобы выработать глобальную программу стимулирования экономики – встреча с тех пор переросла в официальный международный институт. Поскольку G20, в отличие от G7, включает развивающиеся страны, такие как Бразилия, Китай и Индия, подобное расширение экономической координации представляет собой запоздалое признание новой группы глобальных экономических игроков.

Кризис также вдохнул новую жизнь в МВФ и Всемирный банк, подтвердил их легитимность. До кризиса создавалось впечатление, что МВФ быстрыми темпами превращается в отжившую структуру. Рынки частного капитала обеспечивали страны финансовыми средствами на выгодных условиях, не обставляя их требованиями, которыми часто сопровождались кредиты МВФ. Фонд с трудом финансировал собственную деятельность и находился в процессе сокращения персонала.

Ситуация изменилась в 2009 г., когда лидеры «двадцатки» договорились обеспечить институты Бреттон-Вудской системы дополнительными средствами в размере 1 трлн долларов, чтобы помочь странам пережить будущий финансовый дефицит. Бразилия и Китай вошли в число доноров специальных фондов, которые в итоге помогли поддержать Грецию, Венгрию, Исландию, Ирландию, Латвию, Пакистан и Украину.

Попросив развивающиеся рынки взять на себя более ответственную роль в международной экономической политике, западные демократии косвенно признали, что сами они уже не в состоянии справиться с мировыми экономическими проблемами в одиночку. Но то, что назвали «подъемом остальных» (в отличие от «упадка Запада». – Ред.), касается не только экономической и политической мощи. Подразумевается также глобальная конкуренция идей и моделей. Запад, и в особенности США, больше не рассматривается как единственный центр инновационной социально-политической мысли. Схемы оказания денежной помощи на определенных условиях, например, впервые были разработаны и введены в Латинской Америке. За последние 30 лет Запад внес скромный вклад в инновационное мышление в промышленной политике. Чтобы увидеть успешные модели на практике, стоит обратиться к примеру развивающихся стран, а не развитого мира. А когда дело касается международных организаций, голоса и идеи Соединенных Штатов и Европы доминируют все меньше. При этом страны с развивающейся экономикой, ставшие крупными донорами международных финансовых институтов, приобретают более значительный вес.

Все это говорит о конкретных изменениях в программе развития. Традиционно эта программа разрабатывалась развитым миром и затем вводилась (или, в действительности, часто навязывалась) в развивающемся мире. США, Европа и Япония по-прежнему останутся бесспорными источниками экономических ресурсов и идей, но развивающиеся экономики выходят на эту арену и станут крупными игроками. Бразилия, Китай, Индия и ЮАР будут одновременно донорами и реципиентами ресурсов для развития и способов их наилучшего использования. Значительная доля бедного населения планеты живет на территории этих стран, однако им удалось добиться уважения на мировой арене в экономической, политической и интеллектуальной областях. На самом деле развитие никогда не являлось чем-то, что богатые даруют бедным, скорее, бедные достигают этого самостоятельно. Видимо, западные державы, наконец, осознали эту истину в свете финансового кризиса, который для них отнюдь не окончен.

Фрэнсис Фукуяма – ведущий научный сотрудник Института международных исследований Фримена Спольи при Стэнфордском университете.

Нэнси Бердсолл – президент Центра глобального развития.

США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 апреля 2011 > № 739765 Фрэнсис Фукуяма


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter