Всего новостей: 2606894, выбрано 9 за 0.027 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Шрайбман Артем в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмАрмия, полициявсе
Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 июня 2018 > № 2678317 Артем Шрайбман

Второй белорусский фронт. Боится ли Лукашенко поглощения Россией?

Артем Шрайбман

В последние пару лет Минск действительно стал использовать аргумент про российскую угрозу, но лишь в непубличных беседах с западными дипломатами. Теперь она пошла в дело и на внутреннем рынке

«Лукашенко не исключил вхождение Белоруссии в состав другого государства» – таким сюрпризом многие российские СМИ огорошили на днях своих читателей. Заявление пришлось прояснять главе белорусского МИДа Владимиру Макею, который однозначно отверг такую трактовку слов своего президента.

Полная версия сенсационной цитаты Лукашенко звучала так: «Мы на фронте. Не выдержим эти годы, провалимся – значит, надо будет в состав какого-то государства идти, или о нас просто будут вытирать ноги. А не дай бог, развяжут еще войну, как в Украине».

Первая реакция стороннего читателя: откуда паника, что за фронт? Кто угрожает белорусской независимости? Очевидно, что из всех соседей реальный потенциал присоединять соседские земли и соответствующий опыт есть только у России. Но почему Лукашенко так озаботился этим сейчас?

Старый стиль, новый фокус

Дьявол, как обычно, в контексте. Громкое заявление Лукашенко сделал не перед солдатами, отправляя их в окопы под Брянск, а перед местными чиновниками Могилевской области. Темой выступления была экономика, и только она. Такой риторический ход – драматизацию рисков и угрожающий тон для мобилизации госаппарата – белорусский президент использует чаще, чем иной реально воюющий лидер.

Например, ежегодный сбор зерновых в Белоруссии официально называется «битвой за урожай». Заседания по контролю за этой битвой, словно собрания штаба офицеров, Лукашенко проводит лично на местах сражений. В эти дни он облетает страну на вертолете, оценивает поле боя с высоты. Дело здесь не только в популизме. Белорусский президент понимает, что грозное присутствие высокого начальства, постоянные пинки и полувоенная атмосфера – лучшие стимулы для местной вертикали в системе с эфемерной обратной связью.

Поэтому в самой Белоруссии никого не удивляет такой стиль общения Лукашенко с подчиненными. Как не удивляет и его любимая и не совсем лишенная логики цепочка аргументов: допустим экономический провал, население взбунтуется, в стране наступит хаос, им воспользуются внешние силы, молодая белорусская независимость падет.

Новинкой последнего заявления стал довольно четкий кивок в сторону России как внешней угрозы. В годы, когда президентов – друзей по СНГ одного за другим сбрасывали цветные революции, пугалом в заявлениях Лукашенко был Запад и его малочисленные союзники внутри Белоруссии. 12–15 лет назад белорусский президент вполне мог сделать такое же заявление, как и сейчас, но пугал бы слушателей не российским поглощением, а беспорядками, инспирированными из Польши или Литвы.

С началом украинского конфликта такой внешней мобилизационной угрозой стал развал системы безопасности в Европе, геополитическая борьба Запада и Востока и попытки «разорвать» страны региона. Мол, нам надо сплотиться и напрячься в это неспокойное время. Лукашенко редко был конкретен, ему не хотелось прицельно показывать пальцем в сторону США, ЕС или России как главного потенциального интервента, чтобы никого не обижать.

В последние пару лет Минск действительно стал использовать аргумент про российскую угрозу, но лишь в непубличных беседах с западными дипломатами. По их рассказам, накануне какого-нибудь очередного большого оппозиционного митинга белорусский МИД превентивно объясняет возможную жесткость силовиков к протестующим желанием предотвратить провокации с Востока.

Здесь вторично, действительно ли белорусская власть считает, что Кремль готовит такие провокации, или это лишь попытка обернуть обычные репрессии в приятную западному уху обертку. Важно, что до сих пор российская угроза суверенитету Белоруссии была тезисом в первую очередь для внешнего потребления. Теперь ее начали использовать на внутреннем рынке.

Здесь есть два возможных объяснения. Первое – что Лукашенко проговорился о своих реальных страхах и действительно всерьез опасается того, что Россия может поглотить Белоруссию. Второе – что ни в какую оккупацию Белоруссии он не верит, а просто посчитал это убедительным и уместным аргументом для своей аудитории здесь и сейчас.

Судя по сумме действий белорусской власти за последние годы, истина где-то посередине. С одной стороны, не похоже, чтобы Минск считал российскую угрозу достаточно серьезной, потому что никакой долгосрочной стратегии по противодействию этой угрозе у него нет. Все шаги в этом направлении точечные и несмелые. Но у Лукашенко и его элит заметна некая нервозность и ощущение, что именно Москва сегодня – главный слон в посудной лавке региона.

Белорусский риск-менеджмент

Рассуждения о том, есть ли в Кремле планы в какой-то форме поглотить Белоруссию, логичнее оставить российским аналитикам. Я же попытаюсь ответить на вопрос, насколько серьезно такой угрозой озабочены в Минске.

Базовым негласным правилом белорусской политики всегда было не допускать появления в стране заметной силы, которая была бы более пророссийской, чем Лукашенко. Опасно давать такой внутренний рычаг давления на белорусскую власть, эдакий план «Б» для Кремля на случай серьезного конфликта. Даже в моменты самых острых ссор поддержка Лукашенко должна выглядеть в глазах Москвы меньшим злом по сравнению со всеми доступными альтернативами.

После начала украинского кризиса в Минске решили, что пора защищаться еще и от наиболее агрессивных элементов идеологии, которую Россия транслирует вовне. Идущий из Москвы имперско-патриотический дискурс стал плохо совместим с образом балансирующей Белоруссии, которая хочет дружить со всеми своими соседями вопреки их вражде между собой.

Первым элементом этой защиты стала так называемая мягкая белорусизация – выросшая лояльность белорусских властей к национальной повестке, неформальный тактический альянс по этим вопросам со своими вчерашними оппонентами внутри страны.

Вторым – борьба с самыми ярыми активистами-русофилами, людьми, которые словами и делами демонстрируют больше лояльности и симпатии к российскому курсу, чем к белорусскому. Тут можно вспомнить более чем годовой арест и обвинительный приговор (правда, без тюремного срока) трем белорусским авторам агентства «Регнум», которых судили за разжигание национальной вражды. Другой пример – реальные тюремные сроки вернувшимся с Украины белорусским добровольцам, воевавшим против Киева. Экс-бойцов украинских батальонов тоже судили, но за контрабанду оружия и хулиганство, а не за само участие в войне.

Наконец, третья и, пожалуй, самая интересная часть этого тренда – плавное вытеснение российского влияния из области исторической памяти, ее обособление.

Только за этот год власть успела сделать несколько шагов в этом русле. Оппозиции разрешили многотысячный митинг-концерт в центре Минска на столетие объявления независимости антибольшевистской Белорусской народной республики (1918). Открыли первый в стране памятник вождю антироссийского восстания конца XVIII века Тадеушу Костюшко. Причем церемонию местные власти провели вместе с оппозиционными активистами – каждый под своими флагами.

На официальных мероприятиях 9 Мая георгиевскую ленту уже несколько лет как заменили на свою, красно-зеленую. «У нас в Беларуси своя идеология. Понимаете?» – ответила недовольному отцу школьницы учительница в Слуцке, когда снимала с его дочери георгиевскую ленту.

Власть берет в свои руки акцию «Бессмертный полк», назвав ее «Беларусь помнит». В этом году активистам, которые хотели провести ее в российском формате, не рекомендовали нести баннеры с изначальным названием и попросили влиться в общую колонну. Разрешили акцию в последний день, только после того, как сменили организаторов шествия со слегка одиозных пророссийских деятелей на своих лоялистов.

По этой же схеме – перехват инициативы – работают с казачьими военно-патриотическими детскими лагерями. После того как в их руководстве замитили людей, связанных с донецкими сепаратистами, за их организацию взялось Минобороны.

Расстановка приоритетов

Значит ли все это, что в Минске действительно серьезно озаботились перспективой поглощения со стороны России и развернули масштабную кампанию по дистанцированию от главного союзника? Пока что нет.

Все перечисленные меры и шаги, притом что они иногда удивляют даже белорусов, в большинстве своем остаются на поверхностном, символическом уровне. Они не настолько глубоки и последовательны, чтобы уменьшить структурную зависимость Белоруссии от России в любом из ее аспектов.

Минск не пытается политически и экономически сблизиться с Западом настолько, как это было бы нужно, если бы он считал зависимость от Москвы чем-то угрожающим. Доминирующая доля России во внешней торговле Белоруссии колеблется на одном уровне с начала 2010-х вопреки десяткам программ и планов властей по диверсификации экспорта.

Да, Лукашенко попросил приехавшего недавно еврокомиссара Йоханнеса Хана облегчить доступ для белорусских товаров на рынок ЕС. Но при этом он не хочет реформировать хоть что-то в своей государственной, заточенной на Россию экономике, чтобы сделать возможной ее переориентацию.

Никто не берется выполнять западные рекомендации по свободе СМИ, собраний и выборов. Даже косметические уступки в этих областях могли бы расширить поле для развития отношений с Европой. Минск не идет и на снятие самого давнего раздражителя – смертной казни. Простой шаг, мораторий, показал бы серьезность намерений и открыл бы новые двери в Брюсселе.

В той же мягкой белорусизации какие-то минимальные шаги власть сделала. Но куда чаще она просто разрешала низовую активность, чем делала что-то сама. Государство не хочет расширять использование белорусского языка в системе образования или выделять деньги на издание законов на обоих языках, а не только на русском.

То же касается и доминирования российского ТВ. На словах Лукашенко призывает делать больше белорусского контента, но на деле новый закон о СМИ ограничивается скромной квотой 30% для национальных передач, потому что на большее у телеканалов ресурсов нет. А выделять им на это деньги белорусское государство не планирует.

Я умышленно не касаюсь шагов вроде выхода из союзов с Россией или сворачивания военного сотрудничества, их действительно можно списать на разумный страх перейти красную черту и разозлить Москву еще больше.

Однако белорусская власть не предпринимает даже относительно безопасных, но при этом значимых мер, чтобы снизить реальную зависимость от России и сопутствующие риски. Инерция или лень, желание сохранить всю полноту контроля в стране, экономия денег – все это становится важнее.

Если бы Лукашенко считал, что суверенитет страны на волоске и поглощение не за горами, логично было бы ждать более решительных шагов по снижению такой угрозы. Пока что белорусская власть на разных уровнях точечно реагирует на отдельные внешние раздражители, без осознания цели этих усилий или какой-то проработанной стратегии.

Поэтому громкое заявление Лукашенко рано трактовать как симптом страха перед грядущей оккупацией, хоть оно и отражает накопленную нервозность из-за непредсказуемой и меняющейся роли России в регионе. Намеки на потерю независимости и войну «как в Украине» из-за экономического кризиса скорее говорят о том, что в окружающей Белоруссию внешней среде Лукашенко не смог найти более актуальной страшилки. Именно этот призрак сегодня бродит по Восточной Европе. В конце концов, нельзя же рассказывать про «арабскую весну» и оранжевую угрозу по десять-пятнадцать лет подряд.

Есть ли у белорусского руководства долгосрочная стратегия в отношениях с Россией – сложный вопрос. Но если тут вообще можно говорить о какой-то последовательной линии поведения, то это некий симбиоз из приспособления к меняющемуся настроению Москвы, ответной суверенизации внешней и внутренней политики, прощупывания запасных вариантов и постоянного стремления не пересечь негласные красные линии, не разозлить Москву до стадии невозврата. Во всем этом нет ни бегства на Запад, ни закапывания в землянки в ожидании русских танков.

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 июня 2018 > № 2678317 Артем Шрайбман


Белоруссия. Украина. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 28 мая 2018 > № 2624335 Артем Шрайбман

В погоне за нишей. Почему Минск сделал миротворчество основой внешней политики

Артем Шрайбман

Миротворческое амплуа дает Лукашенко возможность совмещать ранее несовместимое – признание Запада и авторитаризм, участие в нескольких союзах с Россией и отдельную от нее позицию во внешней политике. Лавирование Минска, которое раньше вызывало раздражение всех вокруг, теперь все больше становится ожидаемой от него линией поведения

На прошлой неделе Александр Лукашенко выступал на необычной для себя площадке – негосударственной экспертной конференции «Минский диалог». Белорусский президент пришел на мероприятие, проспонсированное западными фондами, которые он еще 10–15 лет назад выгонял из страны и обвинял в организации революции против себя. Пришел, чтобы снова предложить Западу и Востоку успокоиться и где-нибудь сесть поговорить в формате Хельсинки-2, например в белорусской столице – уже насиженной переговорной площадке.

Помирим всех

Эта идея не спонтанный экспромт. Уже несколько лет Минск предлагает региону и миру свои миротворческие услуги по любому удобному поводу.

Все началось, разумеется, с минских встреч контактной группы по Украине в 2014 году. Затем были Минские соглашения февраля 2015-го, миротворческий прорыв Лукашенко, усадившего президентов России и Украины за стол, где они хоть что-то подписали. Да еще и вместе с лидерами Франции и Германии, которые и не подумали бы приехать в «последнюю диктатуру Европы» по любому другому поводу.

Сразу после того саммита белорусский МИД выступил с неожиданным заявлением, что готов дать площадку в Минске еще и под переговоры по Нагорному Карабаху. Группа по урегулированию этого конфликта еще с начала 90-х называется минской, и в Белоруссии попробовали сделать реальной свою символическую связь с этим форматом. Но мирный процесс между Баку и Ереваном оказался слишком трудным для реализации белорусских амбиций.

Попутно Лукашенко несколько раз предлагал отправить белорусских миротворцев в Донбасс. В последние месяцы речь шла о тысячах человек, притом что у Минска профессиональных миротворцев лишь несколько сотен. В Киеве прохладно встретили эту идею – речь все же идет о военных из союзной России армии.

Когда в начале 2018 года Нурсултан Назарбаев на встрече с Дональдом Трампом предложил перенести переговоры по Украине из Минска в Астану, чтобы придать им новый импульс, белорусский ответ был резким. Глава МИДа Владимир Макей сказал, что их можно перенести «хоть в Антарктиду», лишь бы от них была польза. Спустя месяц Лукашенко заявил, что у кого-то «руки чешутся получить Нобелевскую премию». Белорусский президент даже намекнул, что Назарбаев приврал, что обсуждал эту тему с Трампом.

Ревность ревностью, но доля истины в словах президента Казахстана была – минские переговоры по Украине выдыхаются. Причина, конечно, не в месте, но факт остается фактом – веры в минские переговоры по Донбассу почти ни у кого не осталось, а вместе с ними могут оказаться забытыми и миротворческие успехи белорусского руководства.

Понимая это, в Минске решили замахнуться на новую высоту. С середины прошлого года Лукашенко и другие представители белорусской власти начали регулярно, буквально на каждом международном форуме предлагать свою следующую идею – «Хельсинки-2».

И рано, и мимо

Задумка простая и на первый взгляд логически стройная. Старый ялтинский миропорядок и правила игры, принятые в Хельсинки в 1975 году, разрушены – нужны новые. Выработать их сегодня могут только крупнейшие державы – США, ЕС, Россия и Китай. Где им собраться? А почему бы не в Минске.

План не учитывает сразу нескольких важных проблем. Запад не признает ни равновеликость ему России, ни легитимность ее притязаний – влиять на соседей в той степени, в которой Москве комфортно. А Россия не готова от этих амбиций отказаться. Внутренняя динамика как в России, так и в западных странах навязывает лидерам такую систему координат, где их патриотизм измеряется способностью дать врагу отпор, а не найти с ним общий язык.

В этой атмосфере сложно не то что сесть совместно переустраивать мир, но даже прекратить эскалацию и начать восстанавливать давно забытое, если вообще когда-то существовавшее доверие. Пока у гипотетических глобальных переговоров нет даже повестки.

Наконец, Минск как площадка может быть хорош для встреч по Украине: всем близко лететь, родная языковая среда, лидеров самопровозглашенных республик Донбасса впустят и не арестуют. Но за пределами региона, особенно в США, Белоруссия по-прежнему воспринимается как не слишком отличимый от России союзник, несмотря на последние годы балансирования. На планете достаточно альтернативных точек, в чьей нейтральности ни у кого не будет сомнений, если понадобится провести важнейший за полвека саммит.

На словах идею Минска о новом хельсинкском процессе поддержали лидеры ОБСЕ. Но кроме этой структуры, вся легитимность которой зависит от способности усаживать Россию и остальную Европу за один стол, ответом на призывы Лукашенко была тишина.

В самом Минске тоже понимают всю нереальность идеи и тем не менее не сбавляют усилий, не боятся выглядеть комично, пытаясь прыгнуть явно выше головы. Зачем? Дело не только в природном белорусском пацифизме и желании всех везде помирить.

Золотая ниша

Минск объясняет свою активность не то чтобы голым альтруизмом, но вполне гуманитарными соображениями. Белоруссия, говорят ее власти, как страна между Западом и Востоком первая попадает под перекрестный огонь, когда они ссорятся. Исторически это всегда было так: армии, ходившие через белорусскую территорию туда-сюда, попутно опустошали страну.

Сейчас же, добавляют солидарные с белорусским МИДом аналитики, при обострении конфликта растет давление на Минск, с тем чтобы он выбрал себе сторону. Можно какое-то время сидеть на двух стульях, но сидеть в двух окопах сложнее. Вывод: нужно работать на сближение сторон, пока тебя не разорвали на части.

Это объяснение не оторвано от реальности, но им причины белорусской инициативности не исчерпываются. Минск не хочет выпускать из рук политический актив, который дает ему ранее недоступную свободу для маневра.

Статус регионального миротворца повышает значимость страны, которую не хочется терять лишь потому, что кто-то другой не способен договориться на твоей площадке. Этот имидж уже помог Минску разморозить связи с Брюсселем и Вашингтоном, несмотря на то что домашний авторитаризм никуда не делся.

Белорусский президент всегда с долей зависти смотрел на коллег из Казахстана или Азербайджана, которых Запад не пинал санкциями и нравоучениями, несмотря на еще более деспотичные порядки, чем в Белоруссии. У них есть нефть и газ, а значит – ресурс регионального влияния, который работает как заслон от внешнего давления. Ситуативный нейтралитет и миротворчество по Украине как раз и стали тем активом, которого Минску не хватало для приглушения правозащитной критики, его билетом в мир двойных стандартов.

К тому же Александр Лукашенко с речами о мире и согласии смотрится в выгодном свете на фоне Владимира Путина с посланиями о новых ракетах и анимацией про их полет во Флориду. Один вроде как создает проблемы, другой пытается помочь их решить. Сама разница в тональности и содержании повестки добавляет Минску субъектности. Специалисты по региону, слыша это разноголосие союзников, все меньше воспринимают Лукашенко как послушного вассала Москвы.

На чуть более глубоком уровне миротворческая риторика открывает не только двери на Запад, но и помогает разговаривать с Москвой. Эта взятая на себя во многом гипотетическая роль позволяет Лукашенко, оставаясь формальным союзником России, не только идти отдельным курсом, но и легитимизирует его в глазах Кремля.

Теперь периодический выход из союзного с Москвой строя – это не предательство и геополитический шпагат, а заход на благородную миссию. Разве можно упрекать посредника в нелояльности? Он на то и посредник, чтобы быть между сторонами в словах и делах. Минск как бы намекает, что если бы он безоговорочно поддержал Москву по всем вопросам, это не принесло бы особой пользы международным позициям России, а так появляется дополнительный канал связи. И с этим доводом Москве сложно поспорить, если она вдруг решила бы указать союзнику на место.

Благодаря такому подходу Белоруссия может позволить себе гораздо больше. На упомянутой конференции в Минске бывший генсек ОДКБ обвиняет в эскалации НАТО, высокий натовский чиновник – Россию, а сидящий между Лукашенко, президент страны – участницы ОДКБ, говорит, что и тот и другой по-своему правы. И никто не замечает логической нестыковки.

Миротворческое амплуа дает Лукашенко возможность совмещать ранее несовместимое – признание Запада и авторитаризм, участие в нескольких союзах с Россией и отдельную от нее позицию во внешней политике. Лавирование Минска, которое раньше вызывало раздражение всех вокруг, теперь все больше становится ожидаемой от него линией поведения.

За эту удачно пойманную нишу белорусская власть будет держаться так долго и крепко, как только сможет. Не стоит исключать, что этот образ Минска, его новая международная идентичность станет постоянным, как маска, которая иногда прирастает к лицу.

Белоруссия. Украина. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 28 мая 2018 > № 2624335 Артем Шрайбман


Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 марта 2018 > № 2545591 Артем Шрайбман

Запрос на свое. Как Лукашенко борется с оппозицией за историю

Артем Шрайбман

Белорусский президент, несмотря на свою советскую ментальность, все яснее осознает, что независимой стране нужен более прочный исторический фундамент, чем БССР. При Лукашенко пересмотр белорусской официальной идентичности будет неспешным. Он не близок ни самому президенту, ни значительной части элит. К тому же у них есть опасения, что резкий крен к национализму разозлит Россию. Но лояльность белорусских властей к досоветской и, как следствие – отдельной от России истории будет с годами только расширяться

25 марта оппоненты белорусской власти традиционно отмечают непризнанный официально праздник – День воли, годовщину провозглашения Белорусской народной республики в 1918 году. Год назад День воли совпал с пиком социальных протестов по всей стране. Акцию в белорусской столице тогда жестко разогнали с сотнями задержанных.

В этом году власть удивила многих тем, что после переговоров с оппозицией разрешила митинг-концерт к столетию БНР на одной из лучших площадок в центре Минска. Оценки числа пришедших разнятся, за шесть часов, по усредненным данным СМИ, на концерте побывало от семи до пятнадцати тысяч человек, организаторы заявили о 40–50 тысячах. В любом случае таких массовых Дней воли в Минске не было с конца 1990-х.

До недавнего времени белорусская власть периодически меняла свой внутриполитический курс только в тех случаях, когда хотела понравиться Западу. Сейчас перемены уже не настолько конъюнктурны. Расширяя границы своей лояльности к национальной повестке вплоть до попыток ее перехватить, администрация Александра Лукашенко делает шаги навстречу не своим оппонентам, а тем идеям, на которые у белорусской оппозиции всегда была монополия.

Выход за советские рамки

Годовщины попыток создать свои государства на обломках Российской империи в 1917–1918 годах на официальном уровне отмечают почти все постсоветские страны: от Литвы и Украины до Армении и Казахстана. Даже Россия, унаследовавшая от СССР ядерный чемоданчик и мавзолей Ленина, вышла в официальном историческом дискурсе на некий симбиоз советской и имперской идентичностей.

Белоруссия выпадала из этого ряда, потому что ее власть до недавнего времени строила свою историческую легитимность лишь как правопреемница БССР. И речь не только об отказе от рыночных и демократических реформ. Даже белорусские флаг и герб с приходом Лукашенко к власти в середине 90-х вернулись к советским образцам. Днем независимости был объявлен день освобождения Минска от немцев в 1944-м, а годовщина Октябрьской революции снова стала государственным праздником.

Отказавшись от национального, несоветского нарратива, власть отдала его своим противникам. С самого начала правления Лукашенко бело-красно-белый флаг и герб «Погоня», которые были символом БНР, органично стали символом оппозиции.

Власть и ее противники жили бы и дальше в своих привычных дискурсах и эстетике, но с советской идентичностью есть одна проблема. Она – слабая подпорка для независимости страны. Если у белорусов до СССР не было своих устремлений к независимости, то получается, что сегодняшняя Республика Беларусь – побочный продукт распада Советского Союза. В Минске особенно остро прочувствовали эту дыру в фундаменте, когда увидели, как легко работается вежливым людям в самых советских и русскоязычных регионах Украины в 2014 году.

Тогда белорусская власть стала дополнять политическое отдаление от Москвы мягкой белорусизацией внутри страны. Процесс шел неспешно и оставался на уровне популяризации вышиванок и первой за много лет речи Лукашенко на белорусском языке. Трех пророссийских публицистов больше года держали в СИЗО за грубость в адрес белорусской нации и языка. Де-факто легализовали до сих пор оппозиционный символ «Погоня», продукцию с ней теперь можно купить даже в государственной торговой сети.

Частью этого процесса не мог не стать пересмотр официальной версии белорусской истории. Столетие событий 1917–1918 годов дало самый подходящий повод. Тогда после Октябрьской революции в Минске прошел Всебелорусский съезд, но его разогнали испугавшиеся сепаратизма большевики. Съезд собрался снова подпольно, избрал из своего состава Раду, та выбрала исполком из 10 человек.

В начале 1918 года большевики эвакуировались из Минска, его заняла немецкая армия. Под оккупацией Рада провозгласила независимость БНР. Кайзер Вильгельм, несмотря на просьбы от белорусского правительства о поддержке, БНР не признал, полноценное государство на оккупированных территориях построить не удалось. К концу года после поражения Германии территорию современной Белоруссии поделили между собой Польша и большевистская Россия.

Во времена Лукашенко БНР стала олицетворением всего, что было чуждо белорусской власти, – оппозиционных символов, антисоветскости и унизительных просьб о помощи у западных оккупантов. Поэтому с приближением круглой даты выяснилось, что включить ее в официальный дискурс без потери лица не так легко. Особенно учитывая прошлогодний шлейф и планы оппозиции проводить традиционные протесты в День воли.

Балансировка ответа

Поведение власти перед 25 марта в зависимости от угла зрения выглядело либо как попытка усидеть сразу на нескольких стульях, либо как изощренный план раскола оппозиции, либо как отсутствие согласованной между разными госорганами линии поведения. Кажется, там были элементы всего перечисленного.

Для начала об исторической роли БНР и необходимости всем вместе без конфликтов отметить ее годовщину начали говорить высшие госчиновники – от главы президентской администрации до министров информации и внутренних дел.

С конца прошлого года администрация президента начала вести непубличные переговоры с одним из лидеров оппозиции Григорием Костусевым. Власти пообещали установить в Минске несколько памятных знаков, помочь организовать конференции и выставки к столетию БНР, а также дать оппозиции провести свой митинг-концерт. Чтобы подтолкнуть к отказу от ежегодного шествия, оппозиционерам предложили даже помочь с аппаратурой и не брать деньги за присутствие на акции милиции и медиков (обычно эти расходы ложатся на плечи заявителей акций).

Казалось, что власть подобрела и дала оппозиции карт-бланш. Но за несколько дней до 25 марта силовики начали превентивно задерживать активистов, которые готовили несанкционированное шествие до места проведения концерта. Одному из крупных спонсоров разрешенной акции посоветовали передумать. В госучреждениях с людей начали брать подписи, что они не пойдут на оппозиционный концерт.

В день акции десятки человек, решивших все-таки пойти на шествие, задержали на месте сбора. Людей, выходящих с площадки разрешенного праздника, просили прятать бело-красно-белые флаги, а если те не слушались – тоже задерживали. На самом месте проведения концерта глушили мобильную связь и интернет и даже специальной аппаратурой перехватывали и угоняли дроны журналистов.

А затем силовики снова подобрели и вечером выпустили почти всех задержанных как до 25 марта, так и по ходу дня, не дав некоторым даже досидеть свои сроки ареста.

Все выглядело так, как будто власть хотела одновременно показать выросшую лояльность к теме БНР, но при этом не создать впечатление, что оппозиции теперь все можно. Правда, прессовали оппозиционеров в этот раз без прошлогодней жесткости, чтобы зря не расстраивать как Запад, так и уже немалое число белорусов, для которых 25 марта стало праздником.

Контуры будущего

Отсутствие однозначной линии поведения власти накануне столетия БНР обнажило редкие для белорусской системной политики противоречия.

Так, абсолютно провластные белорусские коммунисты открыто осудили поблажки оппозиции, на которые пошло государство. Такую же позицию заняли некоторые пророссийские, но при этом лояльные белорусской власти комментаторы в госСМИ. С другой стороны, среди провластных депутатов парламента нашлись те, кто сами дали интервью оппозиционным СМИ с призывами к единству и словами, что без БНР не было бы сегодняшней независимости.

Глава белорусских католиков, которые в основном живут на западе страны, Тадеуш Кондрусевич 25 марта прочитал молитву за БНР. Уроженец России, православный митрополит Павел сделать то же самое отказался. Зато на митинг-концерт пришел пресс-секретарь белорусской православной церкви, закончивший свою речь лозунгом «Жыве Беларусь», который обычно использует оппозиция.

Такой же двоякой, как и поведение властей в связи со столетием БНР, была и риторика Александра Лукашенко. За несколько дней до Дня воли он сказал, что поручил подчиненным «не вмешиваться» в проведение акции в этом году. Президент заявил, что не стоит гордиться событиями столетней давности из-за того, что основатели БНР обратились за поддержкой к оккупантам-немцам. А затем предложил не судить тех политиков строго, но меньше говорить о той «печальной странице» в истории.

И вот здесь прозвучала, пожалуй, самая главная фраза по этой теме: «Подставляться нельзя, как это сделала Украина. Ну зачем было костылять русских, русский язык. Если вы хотите, чтобы все говорили на украинском, читай – на белорусском языке, это надо делать аккуратно… Спокойно это будем делать. Сейчас [националисты] заявляют, что Лукашенко делает то, что мы говорили. Вы только и делали, что говорили и настраивали русских и украинцев против себя. А Лукашенко это делал без гвалта. Я тоже сторонник суверенитета и независимости, больше, чем они все, потому что это моя работа».

Белорусский президент, несмотря на свое советское историческое образование и советскую ментальность, кажется, все яснее осознает, что независимой стране нужен более прочный исторический фундамент, чем БССР. При Лукашенко пересмотр белорусской официальной идентичности будет, насколько это возможно, неспешным. Он не близок как самому президенту, так и значительной части элит. К тому же у них всех есть опасение, что резкий крен к национализму разозлит Россию.

Но лояльность белорусских властей к досоветской и, как следствие – отдельной от России истории будет с годами только расширяться. Смена поколений как в обществе, так и во власти берет свое. Белорусы привыкают к жизни в своем государстве, из этого вырастает запрос на свою, отдельную от всех историю.

Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 марта 2018 > № 2545591 Артем Шрайбман


Белоруссия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > carnegie.ru, 22 декабря 2017 > № 2435890 Артем Шрайбман

Сингапур Лукашенко. Сможет ли Белоруссия перейти на биткоины и английское право

Артем Шрайбман

Белорусские технократы осознают, что им не под силу исправить все авторитарно-советские аспекты ментальности белорусского государства и его лидера. Вместо этого они пытаются строить новое вокруг старого, как бы обтекая его. Государство вроде бы ничего не выпускает из рук, просто в экономике рядом со старыми игроками появляются новые. Рядом, но пока не вместо. Даже слово «реформы» исчезло из лексикона правительственных реформаторов

В ноябре и декабре Александр Лукашенко подписал два декрета, которые должны значительно ускорить либерализацию белорусской экономики и сделать ее более открытой для внешнего мира.

Первый – о раскрепощении деловой инициативы – упраздняет множество бюрократических препятствий для ведения бизнеса. В прошлое отправляются рудименты вроде обязательных печатей и ассортиментных перечней в магазинах. Вводится мораторий на новые налоги до 2020 года, урезаются полномочия контролеров, пожарных и санитарных инспекций. Многие виды бизнеса больше не требуют лицензий и регистраций. Параллельно парламент снижает административные санкции за нарушения в коммерческой сфере, готовится аналогичное смягчение уголовного кодекса.

Второй декрет – о развитии цифровой экономики – выглядит еще более амбициозным. Чтобы понять его важность в белорусском контексте, нужно немного предыстории.

Еще в середине 2000-х в Белоруссии создали особую экономическую зону для IT-компаний – Парк высоких технологий. Государство сделало лучшее, что могло, для этого бизнеса – перестало трогать его руками и снизило налоги. За десять лет термин «айтишник» стал общеупотребительным, синонимом белорусской мечты – доходы в этой сфере почти в пять раз превышают средние по стране. Сам Парк генерирует около миллиарда долларов выручки в год.

Новый президентский декрет призван развить успех. В Парк пускают новые компании, IT-бизнесу еще больше снижают налоги, продлевают льготный режим еще на тридцать лет, вводят институты английского права, упрощают перемещение капитала и наем иностранцев, для которых вводят безвизовый въезд.

Также планируется в несколько раз увеличить число выпускаемых вузами программистов. И в довершение Белоруссия становится первой страной в мире, где государство будет признавать и регулировать расчеты в криптовалютах, освобождая их от налогов. Последнюю меру считают опрометчивой даже некоторые либеральные белорусские экономисты.

Эта предновогодняя активность власти снова ставит вопрос о векторе эволюции белорусского авторитаризма. Появляется ли в Восточной Европе новый Сингапур?

Советский багаж

По внешним признакам среди постсоветских стран Белоруссия одна из самых подходящих для авторитарной модернизации. Небольшое европейское государство, зависящее от внешней торговли, с относительно эффективной бюрократией, невысокой коррупцией, европейскими дорогами и отсутствием этнорелигиозных конфликтов.

Но в белорусской экономике все еще доминирует доставшийся в наследство от СССР промышленный госсектор. Именно многолетняя череда его кризисов привела во власть в 2014–2015 годах когорту более прогрессивных чиновников. Ориентированные на общую либерализацию и открытие страны технократы возглавили экономический блок правительства, Нацбанк и МИД.

Ценой напряженных отношений с Москвой Минск ввел пятидневный безвизовый въезд для граждан восьмидесяти стран, включая ЕС и США. В следующем году планируется увеличить его до десяти дней. Власть перешла на жесткую монетарную политику, перестала печатать деньги для повышения зарплат под выборы, пошла на плавный рост коммунальных тарифов. Лукашенко даже согласился на пару волн сокращения госаппарата.

Пакет предновогодних и готовящихся мер не просто продолжение тренда. Это, пожалуй, первый в современной белорусской истории явный и масштабный результат совместного лоббизма двух сил – правительственных технократов и активной части бизнеса. Этот негласный альянс стал возможен не только благодаря общности мировоззрения его участников, но и потому, что за последние три года рыночники заняли относительно надежные позиции во власти и научились эффективно продвигать свои идеи.

Для успешного лоббизма либеральных мер в Белоруссии нужно аккуратно обходить красные флажки, которые расставляют антирыночные, охранительно-левые взгляды президента. Даже между заседаниями по двум бизнес-декретам Лукашенко проводил совещания, где ставил задачи по средним доходам по стране, скорости уборки урожая и снижению зарплат банкирам, потому что они «жирные коты». Действует табу на распродажу даже убыточных государственных промышленных гигантов и на шаги, влекущие, по мнению президента, потерю контроля власти над частным бизнесом.

Поэтому либерализация экономики при Лукашенко не выльется в необходимые для «сингапуризации» страны неприкосновенность частной собственности, верховенство права над решениями исполнительной вертикали и лично президента, независимость судов и так далее. Такие реформы стали бы покушением на сегодняшнее отсутствие сдержек в белорусской политике. За это Лукашенко будет стоять еще упрямее, чем за монопольный контроль над экономикой.

Окружение новизной

Технократы во власти осознают, что им не под силу исправить все авторитарно-советские аспекты ментальности белорусского государства и его лидера. Вместо этого они пытаются все больше строить новое вокруг старого, как бы обтекая его.

Не можем починить белорусское право – дадим IT-компаниям возможность работать по английскому, чтобы вернуть их из офшоров. Не можем убедить Лукашенко начать реструктуризацию убыточных заводов, пусть умирают своей смертью. А сами будем параллельно выращивать частный бизнес, который абсорбирует высвобождающуюся рабочую силу, когда кончатся деньги на поддержание госсектора на плаву.

Реформы делаются в тех областях и с таким темпом, чтобы президент не увидел в них угрозы своей власти. Государство как бы ничего не выпускает из рук, просто на поле появляются новые экономические игроки. Рядом со старыми, но пока не вместо них. Даже слово «реформы» исчезло из лексикона правительственных реформаторов – оно слишком идеологически заряжено в глазах Лукашенко. Теперь технократы говорят об «оптимизации», «развитии» или «оздоровлении».

У такого креативного пути трансформации системы есть свои плюсы и минусы. С одной стороны, белорусский бизнес рождается не из стихийного передела госсобственности, как в олигархической модели девяностых России и Украины. Этот бизнес выглядит здоровее для будущей устойчивости реформ, он распылен, не сконцентрирован в руках условной «семибанкирщины», людей, которые скорее хотят закрепить сферы влияния, чем добиваться равных правил для всех. Плавность преобразований также может помочь избежать очередного разочарования людей в плодах реформ, как это было в девяностые.

С другой стороны, этот процесс окружения старой экономики новой не может быть быстрым или несбивчивым. Власть будет продлевать жизнь ветхого госсектора всевозможными льготами, перекладывая налоговые и другие издержки на растущий частный бизнес.

Приток западного капитала будет сдерживаться и политико-имиджевыми проблемами Белоруссии. Уменьшение государственного пирога нервирует силовиков, побуждает их к полюбившимся в последние годы посадкам бизнесменов, чтобы вынудить их покупать себе свободу через «возмещение ущерба государству». Это отпугивает инвесторов. Периодически из-за новых кризисов будут просыпаться протесты. Они будут толкать власть на репрессии, которые, в свою очередь, мешают раз и навсегда сменить заголовки в мировых СМИ с «последней диктатуры Европы» на «стабильную IT-гавань».

Но, пожалуй, самый серьезный стратегический риск построения новой экономики по соседству с увядающей старой – неравенство. Растет разрыв между динамичным бизнес-классом Минска и миллионами людей в депрессивной провинции, которые живут на 200 долларов в месяц и держатся за рабочее место на еле живом госпредприятии или в колхозе. Если такое расслоение законсервировать, это создаст плодородную почву для успеха нового популиста после Лукашенко.

А если бедность и недовольство богатеющей столицей сконцентрируется, допустим, в восточных регионах страны, то включается риск, что однажды Россия захочет поиграть в условный «белорусский Донбасс». По мере выхода Минска из изоляции на западном фронте оснований для ссор с Москвой будет все больше.

Но сегодня важно зафиксировать новое качество внутренней эволюции белорусской элиты. Ее прогрессивная часть не в силах запустить трансформацию здесь и сейчас, по факту она занялась отложенной либерализацией.

Негласно и, вероятно, не до конца осознанно рыночники в правительстве пробуют создать новую конфигурацию экономических сил в стране. Такую, чтобы на момент транзита новая власть не смогла проигнорировать выросший и влиятельный частный сектор с его естественными запросами на цивилизованные, равные и предсказуемые правила игры. Сегодняшняя паллиативная либерализация – это выращивание будущего модернизационного лобби, прививка от того, что второй белорусский президент рискнет развернуть страну к советским практикам первого.

Белоруссия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > carnegie.ru, 22 декабря 2017 > № 2435890 Артем Шрайбман


Белоруссия. Россия > Миграция, виза, туризм. Таможня. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 июня 2017 > № 2223374 Артем Шрайбман

Рубеж дружбы. Почему Россия и Белоруссия стали спорить о границе

Артем Шрайбман

Споры вокруг контроля на российско-белорусской границе показывают, что в Москве больше не рассматривают Минск как полностью надежного союзника в вопросах безопасности. Россия обижена, что Минск использует ее ссору с Западом в своих целях: позиционирует себя как более предсказуемого партнера и зарабатывает на всевозможных санкционных барьерах, которые Россия выстраивает вокруг себя

Москва и Минск давно привыкли спорить о газе, нефти, кредитах, продуктах – от молока до креветок, но теперь они нащупали новую грань разногласий. Отсутствие реальной границы между двумя странами работало гладко, пока их визово-миграционные двери наружу были открыты в равной степени. Но в последние годы Россия окапывает свою осажденную крепость, а Белоруссия, наоборот, робко приоткрывается наружу, не особо спрашивая старшего брата. Отсюда новый источник напряженности.

Безвиз и террористы

В начале января Александр Лукашенко подписал давно лежавший на его столе указ об отмене виз для въезда в Белоруссию на пять дней для граждан 80 государств, включая США и страны Евросоюза. По меркам других постсоветских стран, это была запоздалая и очень скромная мера. Более щедрые въездные преференции Западу еще 10 лет назад дали Украина и Грузия, а в последние годы – Казахстан, Армения и Киргизия.

Но ни у кого из них нет открытой границы с Россией, а у Белоруссии есть. Первого февраля в России опубликовали приказ директора ФСБ Бортникова о введении на границе с Белоруссией пограничной зоны. В мае белорусские рейсы перевели из внутренних терминалов в международные.

Если первый шаг Москвы лишь дал российским пограничникам правовую базу для выборочных проверок паспортов, но не привел к реальному восстановлению контроля на границе, то вторая мера оказалась чувствительнее. Теперь пассажиры рейсов из Минска, включая белорусских граждан, должны стоять в общих очередях на паспортный контроль.

Это ударило по белорусскому госмонополисту «Белавиа», которая немалую часть выручки зарабатывала на удобном транзите через Минск (почти 50% всех пассажиров). Теперь такому туристу нужно проходить паспортный контроль дважды – в Белоруссии и в России, потому что белорусские власти по-прежнему отправляют российские рейсы во внутренний терминал. Эти неудобства снижают привлекательность Минска как места для пересадки.

Официально Москва объясняет свои шаги тем, что Белоруссия ввела безвиз тогда, когда в России растет террористическая угроза. Эту аргументацию недавно изложил российский посол в Минске Александр Суриков, объяснивший, что безвизовый режим в минском аэропорту может быть использован боевиками ИГИЛ (запрещено в РФ).

Версия благородная, но слабая. Во-первых, для потенциального террориста с европейским паспортом задача попасть в Россию не стала проще или сложнее после отмены Минском виз. У Белоруссии и России уже пару лет действует общая база невъездных. Там около 1,7 млн имен, около 90% из них – российская часть. Если иностранец в этом списке, то белорусские пограничники как не пропускали его до отмены виз, так и не пропустят сегодня. Если же он не в списке, он спокойно попадал и попадает на территорию Союзного государства. Все, что изменилось в этом году, – отпала нужда получить белорусскую визу в минском аэропорту. Потенциальный террорист теперь лишь экономит 20 минут и 60–100 долларов.

Во-вторых, российские ответные меры никак не мешают нашему условному террористу прилететь в Минск, сесть на ночной поезд или автобус и добраться до Москвы без всяких дополнительных проверок. На российско-белорусской границе по-прежнему нет никаких проверок в поездах, а в большинстве случаев и на автодорогах, несмотря на введенную погранзону.

Наконец, в-третьих, банально не совпадают даты. Приказ о погранзоне был опубликован в феврале 2017 года, но подписан директором ФСБ в декабре 2016-го, то есть до того, как Минск объявил о безвизовом режиме.

Выборочные проверки паспортов на границе – как в аэропортах Москвы, так и на автотрассах – начались еще осенью 2016-го. И уже тогда российские пограничники на трассах стали разворачивать отдельные автобусы с западными туристами, мотивируя это тем, что на границах с Белоруссией нет международных пунктов пропуска, через которые в Россию должны попадать иностранцы. Белорусские турфирмы несли репутационные и финансовые потери, и спор уже в ноябре 2016 года стал темой разговора двух министров иностранных дел.

Решение Минска о безвизе стало для Москвы лишь удобным поводом, чтобы объяснить введение погранзоны и перевод белорусских рейсов в международные терминалы. Эти меры задним числом окончательно легализовали действия российских пограничников, которые до этого Минск не без оснований считал противоречащими договорной базе Союзного государства.

Шенген на двоих

Реальные причины ужесточения пограничных подходов Москвы публично не проговариваются, но следуют из логики ее действий. Во-первых, это растущая тревога по формуле «мы осажденная крепость в кольце врагов». Такое состояние умов элит и значительной части общества побуждает к новым, в буквальном смысле этого слова охранительным мерам, затыканию всех возможных щелей, даже если из них и не течет.

Во-вторых, чувствуется, что Россия в этот ответственный исторический момент не готова доверить свое спокойствие на одном из фронтов белорусским пограничникам. Это, кстати, обижает Александра Лукашенко лично: он сам служил в Пограничных войсках и после прихода к власти всегда с особым энтузиазмом поддерживал их в должной форме.

Действия Москвы демонстрируют, что российские силовые структуры больше не рассматривают Минск как полностью надежного союзника в вопросах безопасности. Еще одним примером этого же тренда стала начавшаяся в 2016 году переброска войск к белорусской границе для воссоздания 144-й мотострелковой дивизии Западного военного округа Российской армии в Смоленской и Брянской областях. «Белорусский щит» на западе России понадобилось подкрепить своим эшелоном.

Здесь интересен еще и стиль полемики, который, как говорил Померанц, порой важнее ее предмета. Во-первых, по словам белорусских дипломатов, которые никто не опроверг, Минск не уведомили о готовящемся введении погранзоны, хотя, по договоренностям об охране госграницы, должны были.

А во-вторых, погранзону на своей территории Россия определила специфически: с привязкой к местности точными координатами. МИД Белоруссии заметил, что единственный другой участок российской границы, где используется такая же степень детализации, находится у Курил и Сахалина. То есть Россия подошла к определению погранзоны с Белоруссией так же, как с Японией, с которой даже не подписан мирный договор.

Судя по всему, эти дипломатические колкости – отражение более общей обиды на Минск за то, что он налаживает отношения с Западом, пока Россия с ним ссорится. К тому же Минск использует эту ссору в своих целях: позиционирует себя как более предсказуемого и цивилизованного регионального игрока и зарабатывает на всех возможных санкционных барьерах, которые Россия выстраивает вокруг себя, – будь то транзит авиапассажиров с Украины или яблок из Польши.

Российский рецепт решения проблемы – ввести единую визу Союзного государства, свой Шенген на двоих. Это предложение звучало на уровне главы российского правительства еще в 2015 году. Вероятно, именно тогда у российского руководства на волне Сирии и Украины обострились переживания о неприкосновенности своих границ.

Но Белоруссии такой вариант не подходит. Во-первых, потому, что у Минска и Москвы разные визовые режимы с третьими странами, особенно после введения белорусского безвиза. И понятно, кому придется под кого подстраиваться. Во-вторых, потому, что собственная визовая политика – вопрос полноты суверенитета, к которой особенно чутки молодые независимые соседи России.

В итоге Минск, судя по всему, смог убедить Москву пойти на более мягкий вариант визового сближения. Сейчас дипломаты, чиновники из миграционных и пограничных служб двух стран ведут переговоры о новом соглашении о взаимном признании виз для целей транзита. По задумке виза одного из двух государств даст право иностранцу транзитом проехать по территории другого.

Такой договор существовал на уровне СНГ, но 15 лет назад Россия из него вышла. Проработка двустороннего соглашения только началась, но белорусы, очевидно, будут продавливать одним из его пунктов облегчение судьбы транзитных пассажиров, на которых в Минске неплохо зарабатывают. В идеале – признание за белорусскими пограничниками права проверять наличие у этих туристов в паспорте российской визы, чтобы спокойно сажать их в Минске на самолеты в Россию. Задача максимум – вернуть белорусские рейсы во внутренние терминалы российских аэропортов.

Скорее всего, стороны постараются избавить визово-пограничный спор от политического налета и придут к какому-то компромиссному бюрократическому решению. Проблема не фатальная, а вполне техническая и даже не измеряется в сотнях миллионов долларов, как обычно бывает в белорусско-российских отношениях.

Этот спор стал лишь еще одним ярким примером разных векторов, по которым движутся два союзных авторитарных режима, несмотря на сближение внутренних практик. Российский сделал ставку на консолидацию через окапывание от внешнего мира, автаркию как в экономике, так и в сфере безопасности. Белорусская власть, отчасти из-за российского выбора, решила искать новые точки опоры и более открытые формы общения с развитым миром. И чем дальше по своему новому пути идет Россия, тем более удобным фоном она становится для белорусских маневров.

Белоруссия. Россия > Миграция, виза, туризм. Таможня. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 июня 2017 > № 2223374 Артем Шрайбман


Белоруссия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 28 марта 2017 > № 2125912 Артем Шрайбман

Оттепель на паузе. Как Минск совмещает разгон протестов и сближение с Западом

Артем Шрайбман

Реакция Запада на разгоны протестов в Белоруссии пока остается сдержанной. В Брюсселе заметили сигнал, что белорусские силовики хоть как-то сдерживают жестокость репрессий, а значит, не все безнадежно. Как любым дипломатам, западным тоже не хочется снова отправлять на свалку годы своей работы по сближению с Минском из-за чего-то, что все еще можно списать на короткую вспышку гнева

Волна экономических протестов, захлестнувшая Белоруссию и особенно ее регионы в феврале – марте, поставила сразу два вопроса: откуда такой всплеск и как долго власть будет его терпеть? О причинах недовольства – в прошлом тексте, а с тех пор выкристаллизовался и ответ государства.

Три недели массовых акций вынудили Александра Лукашенко приостановить на год действие непопулярного декрета о тунеядстве, по которому все неработающие должны были ежегодно выплачивать сбор $190. Но белорусский президент не мог допустить того, что он выглядел уступающим, поэтому по кому-то нужно было нанести контрудар.

Подготовка перед бурей

Официальное белорусское ТВ, а затем и сам Лукашенко пошли в атаку на лидеров оппозиции, которая к тому времени успешно возглавила протесты «нетунеядцев». Общий смысл риторики такой: гнев народа оправдан, президентский декрет – неидеальный, да еще и бояре-исполнители напортачили, но политики, которые хотят оседлать протест, манипулируют болью простого человека и вообще замышляют что-то опасное. Силовикам приказали выяснить, кто стоит за организаторами протестов и какие ужасы они готовят. Понятно, что такие приказы редко отдаются для того, чтобы услышать: «Нет, Александр Григорьевич, все в стране спокойно, вы были не правы».

Оба шага – антиоппозиционный кнут и пронародный пряник – должны были разделить протест, дискредитировав его организаторов и убедив недовольных довериться власти. Но не получилось, следующие акции оказались не менее массовыми. Запас пряников был исчерпан, и власть перешла к полноценному наступлению. На акциях в регионах начались первые аресты лидеров оппозиции и рядовых активистов.

Тут как раз и подоспела реакция силовых структур на приказ разобраться. Сначала пограничники сообщили о попытке прорыва с украинской стороны: якобы джип, набитый оружием, пришлось останавливать со стрельбой. Киев немедленно опроверг эти данные и опубликовал протокол совместного заседания погранслужб, где белорусы признают, что не могут утверждать о пересечении таинственной машиной украинской части границы. Несложно догадаться, какая часть этой истории попала в вечерние выпуски белорусского ТВ.

По разным каналам на повторе крутили наспех сделанный фильм о подготовке Майдана в Минске, половину которого занимали кадры трупов и бомбежек – от Сербии до Донбасса. Это была кампания устрашения и подготовки населения к жесткому ответу власти на сконструированную ею же угрозу.

Затем, посещая один из заводов, Лукашенко рассказал рабочим о задержании десятков боевиков, которые готовили невесть что во время будущих акций протеста. Сообщений об этом ни от спецслужб, ни от родственников якобы задержанных еще не было, но аресты начались в тот же вечер.

Суммарно по свежевозбужденному уголовному делу о подготовке массовых беспорядков задержали около 25 человек. В основном это были члены прекратившей существование 15 лет назад правой организации Белый легион и малочисленного, но активного в уличных протестах Молодого фронта. Каждый вечер белорусское телевидение показывало новые обнаруженные тайники с оружием, иногда – страйкбольным, и кадры обысков квартир, где на книжных полках были аккуратно расставлены боевые гранаты.

Параллельно шли превентивные аресты активистов и политиков по всей стране. Превентивные потому, что момент истины готовился на День воли 25 марта, годовщину провозглашения Белорусской народной республики в 1918 году. Эту дату белорусская оппозиция и национально ориентированная интеллигенция отмечают каждый год почти всегда разрешенным и спокойным шествием в Минске. Сейчас ко Дню воли добавились социальные протесты, оппозиция решила объединить поводы.

Власть пошла на беспрецедентные меры, чтобы снизить массовость готовящейся акции. Кроме запугивания по ТВ и арестов почти всего актива оппозиции, на 25 марта в стране назначили обязательные субботники; школам поручили чем-то занять своих учеников и не выпускать их без расписки от родителей; в одной местной государственной газете дошло до того, что астролог посоветовала людям всех знаков зодиака не участвовать в массовых мероприятиях в субботу.

Через взломанные аккаунты оппозиционеров в соцсетях публиковались объявления об отмене акции. За день до нее центральную площадь Минска начал патрулировать ОМОН с автоматами.

Городские власти пошли на нарушение закона, не дав заявителям акции ответ о ее разрешении или запрете в положенный пятидневный срок до Дня воли. Лишь вечером перед акцией они предложили провести ее в отдаленном парке. Заявители ожидаемо отказались. В вечерних выпусках новостей глава Минска Андрей Шорец объявил, что раз так, то все акции в День воли будут считаться незаконными.

Демонстративная брутальность

К утру Дня воли на свободе не оставалось почти ни одного лидера или известного активиста оппозиции. В районе, где должна была начаться акция, закрыли станции метро, начали проверять и останавливать автомобили.

Затем начались рассеивания и задержания любых групп людей, даже если они стояли без лозунгов и флагов, но отказывались уходить с места. Какие-то группы митингующих в нескольких точках смогли объединиться в стихийные колонны по одной-две тысячи человек. Тогда центральный проспект Минска перекрыли внутренние войска, а милиционеры в шлемах и с дубинками начали задерживать всех, кого успевали догнать. Всего в автозаках оказалось до тысячи человек.

Все выглядело так, будто силовикам наконец дали полную свободу действий, разрешили выпустить все накопившееся недовольство ограничениями, которые накладывала на них оттепель последних лет. Где-то в середине разгона, под камеры еще не задержанных журналистов, как на параде, по перекрытому проспекту проехала колонна милицейской спецтехники – от водометов и до броневиков.

То, что основным смыслом демонстрации силы была именно демонстрация, стало ясно уже вечером 25 марта. Около 80 процентов задержанных выпустили без составления протоколов. На акции протеста в воскресенье из 150–200 человек взяли еще 20–30, грубую силу уже не применяли.

Примерно треть из всех задержанных получили административный арест, большинство наказали штрафами. Сутки в основном давали молодежи (что-то вроде прививки) и превентивно задержанным в последние часы перед акцией активистам и политикам.

Для сравнения: в декабре 2010 года, когда в Минске жестко разогнали многотысячную акцию протеста, на сутки отправились почти все 700 задержанных. Тогда злость власти была сильнее, сегодня реакцию постарались сделать более точечной.

Если протест удастся погасить уже примененными репрессиями, повышать их жесткость просто ради куража не будут. Не станут ее и резко снижать, иначе урок может быть не выучен. Определенный откат от максимального уровня жесткости говорит о том, что власть задним умом еще понимает: оттепель 2015–2017 годов была не бессмысленным занятием, сжигать все мосты на Запад одним махом нельзя.

Вместе с тем в очередной раз подтвердился тезис большинства белорусских политологов: если Лукашенко видит в протестах угрозу устойчивости своей системы, то любые другие соображения, вроде геополитических маневров, отодвигаются на второй план. Нет сомнений, что если протесты не остановятся, то продолжатся и репрессии, но все-таки внешнеполитический аспект на этот раз нельзя списывать полностью.

Игра продолжается?

Запад не спешил с резкой реакцией в первые недели, когда в Белоруссии стали задерживать политиков. Брюссель и несколько государств ЕС заявили, что обеспокоены, и дежурно призвали Минск вернуться на путь демократизации. Лакмусовой бумажкой был ожидаемо назначен День воли.

Казалось бы, Белоруссия провалила этот экзамен. Она снова попала в сводки мировых СМИ как последняя диктатура Европы, грубо разгоняющая протестующих. Но, судя по реакции Запада, красную черту Минск не перешел.

ОБСЕ, ПАСЕ и ЕС осудили разгон и призвали освободить задержанных. Берлин, Лондон и Прага сказали, что у белорусских властей не было причин для такой жесткости. Варшава намекнула, что изменит свой подход к Минску, если репрессии продолжатся. Лишь из Вильнюса прозвучала конкретика: если появятся новые политзаключенные, могут вернуться санкции.

У сдержанной реакции коллективного Запада есть несколько причин. Во-первых, санкции против Минска по традиции привязаны к наличию или отсутствию в Белоруссии политзаключенных. То есть людей, осужденных на уголовные сроки по политическим мотивам. Административные аресты, сколько угодно массовые, конечно, портят атмосферу, но находятся ниже санкционных радаров.

Во-вторых, в Брюсселе заметили сигнал, что белорусские силовики хоть как-то сдерживают жестокость репрессий, а значит, не все безнадежно. Как любым дипломатам, западным тоже не хочется снова отправлять на свалку годы своей работы по сближению с Минском из-за чего-то, что все еще можно списать на короткую вспышку гнева.

Наконец, после Майдана, Крыма и Донбасса, миграционного кризиса, роста популизма с его брекзитами и Трампами у европейских элит серьезно понизилась планка притязаний к своим небольшим соседям. Отличники теперь не те, кто быстро демократизируется, а те, кто не создает головной боли.

В такой системе координат хорошо охраняемая граница с белорусской стороны и отсутствие новых российских баз неподалеку от Варшавы способно до поры до времени компенсировать плохие заголовки про Лукашенко в ленте «Евроньюс».

Значит ли это, что красная линия для Белоруссии сдвинулась? На самом деле этого не знает никто. Такие линии часто чертятся в момент их переступания, а не до него. И не факт, что Минск будет настойчиво подходить к этому рубежу. Очевидно лишь, что для нового раунда изоляции Александру Лукашенко придется расстраивать Запад гораздо дольше и настойчивее, чем раньше.

Белоруссия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 28 марта 2017 > № 2125912 Артем Шрайбман


Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 6 февраля 2017 > № 2105413 Артем Шрайбман

Докричаться до Путина. Как далеко зайдет конфликт с Белоруссией

Артем Шрайбман

Ситуация выглядит так, будто Владимир Путин увлекся глобальной повесткой и просто перестал обращать внимание на мелочи вроде споров с Минском. Отсюда и скандальная тональность пресс-конференции Лукашенко – белорусский президент хочет докричаться до российского, чтобы тот наконец обратил внимание на аховое состояние отношений

Скандальная пресс-конференция Александра Лукашенко в конце прошлой недели заполнила страницы российских СМИ. Но то, что могло показаться внезапной вспышкой гнева, было, пожалуй, самым ожидаемым событием в нисходящей спирали белорусско-российских отношений.

Нынешний спор Минска и Москвы многосторонний, как никогда раньше. Он, как воронка, каждый месяц затягивает в себя все новые сферы отношений – от газа и нефти до пограничных и продуктовых разногласий. Этот кризис питает сам себя: негатив в информационном поле и взаимное раздражение стали порождать новые, необязательные скандалы, вроде ареста пророссийских публицистов, демарша с отказом Лукашенко ехать на саммит ОДКБ и ЕАЭС в Петербурге и решения Минска экстрадировать российско-израильского блогера Александра Лапшина в Азербайджан.

Из последнего – решение ФСБ установить на границе с Белоруссией пограничную зону. Этот шаг в его первой трактовке означает де-факто введение паспортного контроля там, где его практически никогда не было.

Катарсис президента

Не объяви ФСБ о своем решении за пару дней до пресс-конференции Лукашенко, она, может, и не стала бы такой эмоциональной, но все равно была бы разгромной, потому что накипело. В выступлении белорусского президента было больше эмоций, чем политики: он выплеснул раздражение, снял накопившийся стресс.

В начале рекордного, семи с половиной часового общения с прессой и народом Лукашенко избегал даже слова «Россия». Примерно так, как Владимир Путин публично не называет фамилию Алексея Навального. Но когда прозвучал прямой вопрос об отношениях с Москвой, Лукашенко говорил почти полтора часа, начав с «ситуация уже дошла до того, что я имею мало права скрывать». И возвращался к этой теме потом, даже когда вопросы были о другом. Полный список претензий к России, заявленных на этой пресс-конференции, займет несколько страниц. Попробуем тезисно.

Александр Лукашенко обвинил Москву в нарушении международных договоров по нефти, газу и общей границе. Он сказал, что уже подал в суд на Россию из-за нефтегазового спора, отозвал представителей Белоруссии из таможенных органов ЕАЭС. Говоря о затянувшемся подписании Таможенного кодекса Евразийского союза, Лукашенко заявил, что не притронется к документу до решения нефтегазового спора. Он озвучил очевидный, но грубо звучащий из уст союзника упрек о том, что Россия не воспринимает Белоруссию как независимое государство.

Лукашенко поручил главе МВД посмотреть, можно ли завести уголовное дело на главу Россельхознадзора Сергея Данкверта, пригрозив ему минским СИЗО, чтобы тому было неповадно запрещать белорусские продукты. Снова прозвучал отказ разместить российскую авиабазу, хотя за последний год Москва эту тему публично не поднимала.

«Мы летели на одном крыле. Куда прилетели – вы знаете», – программно заявил Лукашенко. Были и рассказы о деталях закрытых переговоров на высшем уровне с колкими подробностями вроде фраз: «Володя, не порти вечер» и «Я говорил про это Путину, когда он еще демократом был».

Нельзя сказать, что Лукашенко полностью потерял контроль над собой. Между десятками скандальных заявлений, которые чаще попадают в заголовки СМИ, было не меньше умиротворяющих. На решение ФСБ об укреплении границы белорусский президент обещал не отвечать взаимностью, чтобы не создавать россиянам проблем. По классической в наших странах формуле «царь хороший, бояре плохие» основную вину за ухудшение отношений Лукашенко возложил не на Путина, а на его окружение: «Действительно, там разные силы. К сожалению, они сегодня разные и в руководстве страны. И что очень плохо, некоторые вещи расходятся с мнением и решениями самого президента».

Лукашенко – опытный переговорщик, и этот риторический ход понятен. Он дает возможность Путину, если тот захочет, пойти на примирение и сохранить при этом лицо, списать существовавшие проблемы на подчиненных. Именно так стороны поступали последние 15–20 лет: когда количество споров на уровне министерств и госкорпораций переходило в качество, в дело вмешивались президенты и во имя многовекового братства решали все полюбовно.

Сейчас этого не происходит. И здесь мы подошли еще к одной причине демонстративного гнева Лукашенко: он хочет вернуть за стол переговоров прежнего Путина вместо всех тех недружественных собеседников, с которыми Минску приходится иметь дело со стороны Москвы в последние месяцы.

Да, между двумя президентами есть личная неприязнь и психологическая несовместимость. Но за последние годы именно Владимир Путин остался едва ли не единственным центром силы внутри российской элиты, который потенциально мог вывести отношения двух государств в позитивное русло.

Ускользающая золотая середина

Традиционно в российской элите существовали три подхода к отношениям с Белоруссией: два крайних и центристский.

Первый из крайних – это подход прагматиков-рыночников из правительства; его выразителями можно назвать Дмитрия Медведева и Аркадия Дворковича, до них – Алексея Кудрина и Анатолия Чубайса. В экспертной сфере с таких позиций выступают комментаторы из Высшей школы экономики. Этим людям достаточно чужда имперская повестка, идея собирания постсоветских земель, их не трогал за живое любимый аргумент Лукашенко – «мы же вместе в окопах воевали». Блок прагматиков, чтимый некоторыми российскими интеллектуалами, для белорусской власти всегда был самым неприятным переговорщиком. Чиновники и эксперты из этой когорты активнее других продвигали мысль, что Минск, в общем-то, нахлебник и хватит его кормить.

Второй крайний подход – имперско-националистический. Он популярен в силовом блоке, а из комментаторов – среди адептов «русского мира», крайних евразийцев и славянофилов. Их повестка проста: игры в независимость северо-западного края – это, конечно, забавно, но их рано или поздно надо сворачивать. Пока Лукашенко идет по пути интеграции, он наш, но как только заигрывает с Западом – ему надо напомнить, кто тут младший брат. Имперский блок российской элиты белорусский президент в душе тоже недолюбливал, понимая, что в их картине мира ему уготован максимум пост губернатора. Но на них хотя бы в дружные времена действовала традиционная риторика Лукашенко про нерушимое славянское братство.

Владимир Путин на внутрироссийском поле зачастую играет роль центристского арбитра между консервативно-силовой и прагматично-либеральной башнями Кремля. Такой же медианный подход у Путина всегда был и по отношению к Минску, что устраивало Лукашенко.

С одной стороны, интеграторский пыл Кремля почти всегда был терпимым, потому что Путин не одержим евразийскими идеями. С другой – закрученные собственным правительством газово-нефтяные вентили Путин периодически раскручивал, потому что не был глух к заклинаниям про славянское братство.

Конфликты между Минском и Москвой случались, когда линия Кремля колебалась в одну из крайностей: от путинского предложения Белоруссии вступить в Россию шестью областями в 2004 году до крена в сторону прагматиков во время формального президентства Дмитрия Медведева. Неслучайно на 2009–2010 годы пришелся предыдущий затяжной кризис в отношениях: молочные, сахарные, нефтяные и информационные войны.

Сегодняшняя проблема Лукашенко в том, что золотая середина начала выпадать из уравнения. Крайние и до сих пор маргинальные подходы теперь стали самостоятельными и равновеликими полушариями российской внешней политики, по крайней мере на белорусском направлении. Ситуация выглядит так, будто Владимир Путин увлекся глобальной повесткой и просто перестал обращать внимание на мелочи вроде споров с Минском. Их решение делегировали силовикам-традиционалистам и прагматикам-технократам. Отсюда и топорное давление на Минск по размещению авиабазы за месяц до перевыборов Лукашенко в 2015 году, и включение на полную катушку энергетического рычага: когда для выбивания из Минска долга по газу Москва, не скрывая этой мотивации, урезает поставки нефти.

Об этом феномене вскользь упомянул и сам Лукашенко, когда рассказывал о затяжных переговорах с Путиным по газу на нашумевшей пресс-конференции: «Поехали к нему, до двух часов ночи обсудили все вопросы, как родные люди. И последний вопрос: он берет свои бумаги, долго пытается мне что-то объяснить. Я говорю: "Подожди, ты хочешь сказать, что вы не можете этим путем идти, как вы мне эту таблицу прислали?" – "Да, у меня мотивация, министры пришли"».

Лукашенко хочет, чтобы Путин, как и раньше, в ответственный момент отодвинул министров от конфликта и решил его сам, а не наоборот – перекладывал проблемы на плечи подчиненных. Отсюда и скандальная тональность пресс-конференции – белорусский президент хочет докричаться до российского, чтобы тот наконец обратил внимание на аховое состояние отношений.

Брачный закат

Как и в ссоре двух супругов, одному иногда нужно прокричаться. Минск выпустил пар. Сейчас маятник конфликта, по крайней мере в публичной плоскости, должен начать медленно двигаться от нервного пика в более спокойное и рутинное русло.

Нефтегазовый спор, если его не получится разрешить на встрече Путина и Лукашенко 9 февраля, отправится в суд Евразийского союза. Белорусский долг полмиллиарда долларов тем временем будет накапливаться и ждать, пока политики его хотя бы частично спишут или найдут механизмы компенсации.

Сергей Данкверт вряд ли станет фигурантом уголовного дела, такие уколы слишком рискованны, речь все же идет о федеральном чиновнике высокого ранга. Но он и не перестанет периодически разворачивать белорусскую говядину с молоком на границе. Блогер Лапшин, скорее всего, будет выдан в Азербайджан, откуда затем передан в одну из стран его гражданства. Специалисты-пограничники сядут и обсудят, как теперь по-новому жить с общей границей. Безвизовый въезд для европейцев и американцев в Белоруссию начнет работать 12 февраля, и Москва поймет, что потоки западных мигрантов не начали штурмовать Смоленскую и Брянскую области.

Но навсегда этот конфликт уже не уйдет. Возвращаясь к брачной аналогии – в отношениях России и Белоруссии быт окончательно убил романтику, с которой все начиналось 20 лет назад. Из сложного союза двух эмоциональных партнеров, со своим авторитарным норовом и склонностью к взаимному шантажу, брак становится фиктивным. У мужа появились другие интересы, жена стала демонстративно заигрывать с соседом. Сначала чтобы позлить и поиграть на ревности, затем с более долгосрочным расчетом: вдруг рано или поздно придется искать новую жилплощадь.

Идем ли мы к формальному разводу? В обозримой перспективе – нет, это не по-славянски. Нынешние элиты, что в Минске, что в Москве, скорее будут держаться за множественные форматы двусторонней интеграции: Союзное государство, ОДКБ, ЕАЭС, СНГ – эдакие «штампы в паспорте». Тем более что от их существования все еще зависят целые отрасли белорусской экономики и образ привлекательного центра притяжения для соседей, который хочет поддерживать Россия.

Но это не меняет сути – привычный формат отношений в тупике. Набивая все новые шишки, стороны осознают, что интеграция настолько разновеликих и при этом авторитарных стран не может быть одновременно и равноправной, и финансово необременительной. Любые попытки Москвы конвертировать свои многолетние вложения в расширение влияния на Минск будут наталкиваться на сопротивление. Как сама Белоруссия привыкла быть независимой, так и ее бессменный президент не умеет делиться с кем-то своей властью. А попытки Минска вернуть Москву к прежней модели кормления, которую в Белоруссии называют «нефть в обмен на поцелуи», тоже становятся бесплодными. Кремлю такая схема больше неинтересна.

Даже если сегодняшнюю ссору с большими усилиями удастся спустить на тормозах, она должна войти в будущие учебники истории, по крайней мере белорусской. После объявления независимости и ее институционального обустройства: появления своей бюрократии, валюты и армии – этот конфликт станет для Белоруссии одним из значимых этапов в ее отпочковании от бывшей метрополии.

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 6 февраля 2017 > № 2105413 Артем Шрайбман


Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 января 2017 > № 2061689 Артем Шрайбман

Подвижные рамки дозволенного. Как Минск ищет новый формат отношений с Москвой

Артем Шрайбман

Раньше подобные демарши Белоруссии были переговорным ходом, повышением ставок. Москва либо уступала, предпочитая не обострять, а проплатить Минску его хотелки, либо, что было реже, продавливала свою позицию. Элемент торга в жестах Александра Лукашенко есть и сейчас, но теперь добавился новый мотив: Минск расширяет для себя пространство допустимого

В декабре белорусские правоохранители по запросу Азербайджана задержали блогера-путешественника Александра Лапшина. Этот человек примечателен географией не только своих поездок – помимо 120 посещенных стран, у него немало паспортов. Лапшин – гражданин России, Израиля и Украины.

Пять лет назад он съездил в Нагорный Карабах и в блоге поддержал стремление непризнанной республики к независимости. Азербайджан внес Лапшина в список невъездных. Но в 2015 году блогер решил нарушить запрет, и благодаря своему украинскому паспорту, где он Олександр, а не Александр, Лапшин приехал в Баку. А затем похвастался своей находчивостью в блоге. Разгневанные азербайджанские власти завели на него уголовные дела за незаконное пересечение границы и антиконституционные призывы и объявили в международный розыск.

В декабре 2016 года Лапшин оказался в минском СИЗО. Азербайджан прислал запрос на экстрадицию. Максимальный срок по предъявленным Лапшину обвинениям – восемь лет тюрьмы.

Азербайджан – особый партнер для Белоруссии. Ильхам Алиев в прошлом несколько раз выручал Александра Лукашенко деньгами и нефтью, когда Минску нужно было заткнуть стихийно возникшие дыры из-за споров с Россией. Лукашенко возлагает надежды на Баку как на альтернативного Москве поставщика углеводородов и в будущем. Недавно азербайджанский президент вручил белорусскому орден имени своего отца Гейдара Алиева. У двух лидеров не просто хорошие, но, что принципиально на постсоветском пространстве, ровные и бесконфликтные личные отношения. Даже несмотря на членство Белоруссии в ОДКБ вместе с Арменией и Россией, позиция Минска по Карабаху всегда воспринималась и в Баку, и в Ереване как мягко проазербайджанская.

Иными словами, только отношения с Арменией не стали бы для Белоруссии препятствием для выдачи блогера в Баку. Но на той же чаше весов у Минска лежали еще три паспорта Лапшина. И если Украина после Крыма не особенно вступается за права посетителей спорных территорий, то российские и израильские дипломаты в Минске активно занялись делом своего гражданина.

Утром 17 января Сергей Лавров публично заявил, что Россия выступает против задержания блогера и уж тем более выдачи его в третью страну. С таким же заявлением выступил и Иерусалим. Пару дней спустя стало известно, что вечером все того же 17 января замгенпрокурора Белоруссии подписал решение об экстрадиции Лапшина в Баку.

Блогер пытается обжаловать свою выдачу в белорусском суде, но в суде первой инстанции он уже получил отказ. Теперь, когда конфликт перешел в политическую плоскость, без экстремального нажима со стороны России в Минске на такую потерю лица пойти не должны. Вероятнее всего, Лапшин будет выдан в Азербайджан под заверения, что там его не посадят, а простят и передадут в одну из стран его гражданства. Под это дело израильтяне уже обеспечили передачу в Баку письма Лапшина с извинениями на имя президента Алиева и просьбу матери блогера о его помиловании.

Случайно ли решение выдать Лапшина совпало с заявлением Лаврова или нет, но этот шаг Минска не был бы возможен без кризиса в белорусско-российских отношениях, который регулярно пробивает все новое дно.

Этот кризис отличается от всех предыдущих комплексным, многосторонним характером. Минск и Москва уже полгода спорят из-за цены на газ, недопоставок нефти, режима пересечения белорусско-российской границы иностранцами, запретов Россельхознадзора на импорт белорусских продуктов. Негативный фон в отношениях дополняет участившаяся критика белорусского руководства в российских федеральных СМИ и непрекращающееся сближение Минска с Евросоюзом.

Этот холодок в отношениях уже стал привычной атмосферой, в Белоруссии его воспринимают как new normal, новую реальность, с которой приходится мириться. Как следствие, Минск снизил свою планку притязаний к Москве и стал меньше бояться ее разозлить.

Среди недавних шагов, укладывающихся в этот тренд, – декабрьский арест в Белоруссии трех колумнистов российских СМИ, предновогодний бойкот Александром Лукашенко саммитов ЕАЭС и ОДКБ в Санкт-Петербурге, затягивание подписания Таможенного кодекса Евразийского союза, неожиданное для многих в России решение Минска ввести безвизовый режим въезда на пять дней для граждан ЕС, США и еще 50 стран, блокировка на территории Белоруссии националистического сайта «Спутник и погром» за экстремизм и, наконец, решение выдать Лапшина в Баку.

Точно неизвестно, стали ли возражения Сергея Лаврова непосредственным триггером последнего шага – мол, «теперь сделаем назло, раз вы на нас публично давите». Но даже если все было не так, а решение об экстрадиции в Минске приняли заранее, показательно, что протест российского министра никак на это не повлиял.

Раньше подобные демарши Белоруссии были переговорным ходом, повышением ставок. Москва либо уступала, предпочитая не обострять, а проплатить Минску его хотелки, либо, что было реже, продавливала свою позицию. Элемент торга в жестах Александра Лукашенко есть и сейчас, но теперь добавился новый мотив: Минск расширяет для себя пространство допустимого. Ведь можно же, например, Казахстану за пару лет, прошедшие после Крыма, посадить на реальные сроки полдюжины жителей русскоязычного севера страны за призывы к сепаратизму в соцсетях. Кто-то что-то слышал о недовольстве Москвы? В Белоруссии подумали: раз другим позволено решать такие дела с оглядкой только на собственные национальные интересы, то чем мы хуже.

Как будет реагировать Москва на новую модель поведения Минска, хороший вопрос. С одной стороны, Сирия, Украина и Трамп занимают явно больший сегмент российского внешнеполитического внимания, чем какие-то мелкие трения с Белоруссией. С другой стороны, в сознании большинства россиян и их правящих элит Белоруссия – это не полноценная заграница, а страна-сателлит, которая ближе и роднее, чем тот же Казахстан и, рискну предположить, Украина даже до последнего Майдана. Отсюда и больше чувствительности к нарочито независимым жестам из Белоруссии.

Но и Минск ведет себя не так резко, как делал это Киев, вырываясь из-под российского крыла. Пространство для маневра расширяется постепенно, каждый новый шаг призван нащупать актуальные рамки дозволенного, помочь понять, где сегодня пределы терпения Москвы, и по возможности расширить их. В этом смысле арест и готовящаяся выдача Лапшина еще и пробный шар. Если и его удастся прокатить без гнева России, эксперимент будет считаться успешным.

Этот процесс приобретает устойчивый характер. Речь все меньше идет о переговорной тактике, а все больше – о контурах новой внешнеполитической стратегии Белоруссии. Она не оформлена ни в одном документе и ни разу не проговаривалась публично, но сформулировать ее можно так: максимально безболезненно снижать реальную зависимость и – что тоже важно – воспринимаемую со стороны привязанность Минска к Москве. Белоруссия начала сознательную эмансипацию, и начала ее не без помощи своего «старшего брата».

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 января 2017 > № 2061689 Артем Шрайбман


Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 декабря 2016 > № 2038358 Артем Шрайбман

Почему Лукашенко полюбил белорусский язык и нацстроительство

Артем Шрайбман

Двадцать лет назад Лукашенко сам громил белорусскоязычную интеллигенцию. Сегодня неуважительные высказывания о белорусском языке становятся поводом для уголовных дел. Это не значит, что Лукашенко стал националистом, просто изменилось его восприятие внешних и внутренних угроз: в 1990-е это был белорусский национализм, сегодня – встающий с колен российский

В Белоруссии всего за три дня арестовали трех публицистов. Вроде бы новость не тянет на сенсацию, но только до тех пор, пока не узнаешь, что все они были авторами российских сайтов. В своих статьях они ставили под сомнение независимость Белоруссии, существование отдельного белорусского народа со своим языком и культурой. Вероятно, ключевым в сюжете с их арестом стало то, что они пошли чуть дальше и начали критиковать белорусские власти и лично Александра Лукашенко – якобы за потворство русофобии, национализму и попытки дрейфа на Запад.

Уголовное дело заведено по статье о разжигании национальной розни, и еще неизвестно, чем оно закончится. Объявлять задержанных политзаключенными белорусские правозащитники и западные дипломаты пока не спешат. Посол России в Минске Александр Суриков также назвал их радикалами и напомнил, что речь идет о белорусских гражданах, которые не работали на белорусско-российскую дружбу.

Но силовое преследование пророссийских критиков белорусского национального проекта – это отголосок более широкого процесса, запущенного в Белоруссии в 2014 году. Начало ему положили Крым и Донбасс. Именно тогда в Минске всерьез задумались о том, что хромающая национальная идентичность – фактор уязвимости белорусского государства как такового.

Реабилитация вышиванки

Здесь нужно коротко погрузиться в историю. Белорусы как народ формировались при культурном и политическом доминировании более влиятельных соседей. Еще в XVI веке Великое княжество Литовское, ядром которого были сегодняшние белорусские земли, а основной частью населения – предки сегодняшних белорусов, попало в унию с более сильной Польшей. Два века полонизации сменились двумя веками в составе сначала Российской империи, а затем – СССР.

Отсутствие полноценного опыта собственной государственности привело к тому, что после 1991 года независимая Белоруссия стала постсоветской республикой с самой слабой национальной идентичностью. Подавляющее большинство населения пользуется русским языком, смотрит российское ТВ, болеет «за нашу» сборную России, знает звезд российской эстрады, кино и политики лучше, чем их отечественные аналоги.

Первые попытки форсированной белорусизации в начале 1990-х разбились об «электоральную революцию» 1994 года – так белорусские политологи называют победу Александра Лукашенко на первых президентских выборах. Его успех предопределили экономические причины – Лукашенко обещал обеспечить народу достаток и порядок, посадить жулье и победить коррупцию. Он был в первую очередь антиэлитным, левым, народным кандидатом-популистом.

Но фоновым фактором его победы стала и недостаточная, по мнению большинства белорусов, ориентация тогдашних властей на восточную соседку, разорванные экономические связи с Россией и отсутствие у русского языка статуса государственного. Лидер националистов Зенон Позняк, белорусский прототип Виктора Ющенко, тогда набрал менее 13% и не смог пройти во второй тур. Вряд ли прошел бы и сейчас, даже на честных выборах.

Два десятка лет власти Лукашенко никому в стране нельзя было быть более пророссийским политиком, чем он. Ни в России, ни внутри страны и особенно у белорусской номенклатуры не должно было быть сомнений, что только Лукашенко – гарант стабильной и выгодной дружбы с Москвой.

Двадцать лет политический раскол в белорусском обществе был предельно четким: если тебе нравится Лукашенко, ты почти наверняка за союз с Москвой и против Запада; если ты оппозиционер – значит, ты за сближение с Европой и экономическую, политическую и культурную отстройку от России.

Сегодня стало очевидно, что эта черно-белая парадигма если еще не окончательно похоронена, то уходит в историю. За пару лет власть сделала несколько нерадикальных, но заметных шагов к сближению позиций по вопросу идентичности с теми, кого еще недавно называла «пятой колонной».

В июле 2014 года Александр Лукашенко впервые за долгие годы выступил с речью на белорусском языке. Позже он анонсировал увеличение числа часов белорусского языка в школах. Белорусского стало больше на телевидении, в рекламе и билбордах на улицах.

Провластные идеологи даже неуклюже попытались оседлать тренд на популяризацию вышиванок. Десятки компаний, в том числе государственных, начали продавать одежду с элементами национального орнамента. Однажды сам Лукашенко с младшим сыном в таких «вышимайках» покатались на тракторе под телекамеры. У белорусской футбольной сборной появилась новая форма с национальным орнаментом. Отдельные сети заправок и магазинов переходят на обслуживание клиентов на белорусском языке.

Власть стала лояльнее относиться к альтернативной символике, которая всегда считалась и во многом продолжает считаться оппозиционной, – бело-красно-белому флагу и гербу Погоня. Эти символы были государственными с 1991 по 1995 год, но на своем первом референдуме Лукашенко вернул слегка видоизмененный герб и флаг БССР.

Мало того, что продукцию – от кружек до толстовок – с этой символикой начали открыто продавать по всей стране, о ней нейтрально или позитивно заговорили ведущие госканалов. Милиция стала существенно реже прессовать тех, кто хочет пронести эти флаги на стадионы и концерты. К слову, белорусскоязычные оппозиционные музыканты, вроде группы Brutto (наследница «Ляписа Трубецкого»), которые до сих пор находились в черном списке и могли выступать только подпольно или в соседних столицах, теперь получают разрешение на концерты на крупнейших площадках страны.

Смена оппозиции

Важно понимать, что все эти перемены остаются почти незаметными для большинства. Как и любое общество, белорусы в массе своей, особенно в кризис, озабочены более приземленными проблемами, чем конструирование национальной идентичности. Но активная часть общества, по любую сторону политических баррикад, чувствует новую атмосферу. Аналитики прозвали этот процесс «мягкой белорусизацией».

Никто во власти не ограничивает, едва ли рискнет и захочет ограничить чьи-то права пользоваться русским языком. «Все мы русские люди, в широком смысле слова», – любит повторять Лукашенко. Это его искренняя позиция. И общество, и правящие элиты остаются глубоко русифицированными.

Важно и то, что большинство страны по-прежнему узнает о событиях в мире из российского телевидения, которое в Белоруссии показывают буквально вперемешку с отечественным: после новостей российского Первого канала там же включают белорусские новости. Перед воскресным ток-шоу Соловьева на «России» белорусская аудитория смотрит свой аналог этой программы. Поэтому постоянные зрители начали разделять два дискурса: экспансионистский и агрессивный к Западу – из Москвы, и нейтральный в политике и все больше пробелорусский – из Минска.

Три арестованных публициста – они из той части белорусского общества, кому оказался ближе российский посыл, кому не нравится налаживание отношений Белоруссии с Западом, кого стала напрягать мягкая белорусизация. Один из них – преподаватель минского вуза Юрий Павловец, второй – охранник из Бреста Дмитрий Алимкин, третий – собкор агентства Regnum Сергей Шиптенко. Публицистов арестовали через две недели после того, как их отдельные тезисы, о «тайном союзе Лукашенко и националистов» и о том, что «Беларусь идет по пути Украины», синхронно прозвучали в двух ток-шоу на российском федеральном ТВ – на Первом и телеканале «Звезда».

Такая резкая реакция Минска показывает, насколько уязвимой стала чувствовать себя белорусская власть после украинского кризиса. Дело в том, что эти публицисты, почти никому не известные до ареста, после него стали, по сути, первыми ласточками пророссийской оппозиции в Белоруссии. Оппозиции не в смысле партий и структур, а в смысле настроений какой-то части общества.

Будущее этого политического феномена, который пока находится в абсолютно зачаточном состоянии, зависит сразу от нескольких процессов: это и мягкая белорусизация, и продолжительность торговых, энергетических споров между Минском и Москвой, и степень отклонения от российской линии, которую будет позволять себе Белоруссия во внешней политике. Учитывая потенциальный риск, который влечет за собой обретение этой группой неких формальных контуров, можно не сомневаться, что власть сделает все, что в ее силах, чтобы полноценная пророссийская оппозиция в стране не появилась.

В первый год своего президентства Александр Лукашенко задел чувства белорусскоязычной интеллигенции, когда заявил: «Люди, которые говорят на белорусском языке, не могут ничего делать, кроме как разговаривать на нем, потому что по-белорусски нельзя выразить ничего великого. Белорусский язык – бедный язык. В мире существует только два великих языка – русский и английский».

Двадцать лет спустя неуважительные публикации по отношению к белорусскому языку и суверенитету становятся, с точки зрения властей, поводом для уголовных дел. Это не значит, что Александр Лукашенко стал националистом. Это значит, что изменилось его восприятие внешних и внутренних угроз: в 1990-е это был белорусский национализм, сегодня – встающий с колен российский.

Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 декабря 2016 > № 2038358 Артем Шрайбман


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter