Всего новостей: 2601317, выбрано 9 за 0.657 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Быков Дмитрий в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 7 августа 2018 > № 2694339 Дмитрий Быков

Сигал начинает. Приготовиться Трампу

Дмитрий Быков

Недавно ставший гражданином России Стивен Сигал получил должность на Смоленской площади. Теперь он — спецпредставитель МИД по гуманитарным связям с США. Есть ли у Москвы шанс с помощью актера переломить негативный тренд в отношениях с Вашингтоном? И каковы перспективы у Дональда Трампа продолжить со временем дело Сигала?

Стивен Сигал — вполне достойный уполномоченный МИДа по улучшению российско-американских отношений, стилистически его назначение так же последовательно, как перемещение Елены Ямпольской во главу думского комитета по культуре, и обе должности имеют чисто символическое значение. Смешно предполагать, что Ямпольская способна уронить образ Думы (и конкретно — ее комитета по культуре), еще смешнее думать, что Сигал способен улучшить российско-американские отношения. Это знак, поданный граду и миру (скорее миру, потому что град давно все понял). Образ Сигала нельзя скорректировать уже ничем — он, как говорил Пастернак, «весь в явленьи», не убавить, не прибавить. Образ России можно еще не то чтобы подкорректировать, — зачем? — но проявить. Сигал в некотором смысле и есть Россия: его лучшие времена в прошлом, но дать по морде и наговорить гадостей и он, и его герой еще вполне способны. Он как бы за справедливость в ее простом, несколько мачистском понимании, у нас сейчас вообще очень любят слово «мужик», каким блатные часто называют весь остальной народ, кроме воров в законе и опущенных. В мужике всегда есть что-то от терпилы, им можно помыкать, и он этим даже гордится, — но очкарику он всегда готов нахамить. Его легко взять на слабо, сказав, что надо быть мужиком и что он ведет себя не по-мужицки. Мужик — выросший пацан со всей присущей ему смесью крутизны, хамства и четкого понимания своего места в иерархии. Он раб с господами, господин с рабами, у него даже есть подобие морального кодекса, хоть и основанного на культе силы. Но мужик — неплохой союзник (ровно до тех пор, пока это ему не угрожает слишком серьезно); в любом случае нынешнему российскому режиму Сигал классово ближе, чем Сноуден, и его назначение — прекрасный имиджевый шаг. Он не звезда первой величины, и никогда ею не был, но его любят отдельные подростки, особенно из числа тех, кто мучает одноклассников, и тех, кого мучают одноклассники. Для первых он — образцовый вожак, для вторых — выдуманный идеальный защитник. Это подчеркивает глубокую соприродность садистов и мазохистов, каковых в России в силу ее уродливой социальной природы большинство; в принципе они есть везде, но большинства не составляют. Составляют его так называемые нормальные люди, которые не помешаны на закрытых субкультурах, не исповедуют тюремную этику и понятия не имеют о Стивене Сигале, пока их интересы каким-нибудь невероятным образом не пересекутся.

Я давно ношусь с идеей банка гражданств, каковая идея позволила бы всем легко и без бюрократического ада получить гражданство той страны, где им самое место. Россия при таком всемирном договоре пользовалась бы серьезной популярностью. У режима Путина за границей громадная поддержка — рискну сказать, большая, чем в России: в мире он кумир всех — ну как бы это сказать? Аутсайдеров? Но это оскорбительно, и тогда получится, что Россия — страна аутсайдеров, тогда как это совсем не так; точней, в ней они составляют большинство, а аутсайдерами представляются как раз люди с традиционной системой приоритетов, они изменники, предатели, они создают львиную долю культурных, да и прочих богатств (включая добычу природных), но они должны Бога молить за своих благодетелей, разрешающих им работать. Подавляющее большинство — это как раз те, кто присваивает ценности и охраняет присвоивших, а также имитируют разнообразную бесполезную деятельность с разрешения паханов (такой имитацией занимаются чиновники или, скажем, идеологи). Вот всем людям этого склада в нынешней России очень комфортно, и пусть бы они в порядке обмена ехали сюда, а все, кому неинтересно постоянно мериться крутизной, могли бы выехать туда, где нужно производить ценности. Оно и так стихийным образом делается, Владимир Путин сильно способствует поляризации мира, именно благодаря его усилиям Россия стала символизировать совершенно определенные ценности и поведение. Сергей Доренко, помнится, в упоении рассказывал мне, как простые американцы, потомки ковбоев, завсегдатаи баров, настоящие реднеки, страстно признавались ему в любви к Путину и в зависти к русским. Им тоже хотелось иметь президента со стальными яйцами, и теперь они его получили. Правда, его яйца против наших оказались несколько в мешочек, чтобы не сказать всмятку.

Стивен Сигал, как уточнили в МИДе, будет координировать совместные проекты в сфере культуры. Это, конечно, чисто ритуальная фраза — потому что где Сигал и где культура? Пока все его потуги сняться в сколько-нибудь серьезном кино заканчивались ничем. У него стандартная биография человека этого типа и склада, практически житие святого этой всемирной церкви высокоморальных силовиков: корни его темны, мать была подкидышем предположительно ирландского происхождения, родители отца были то ли русскими евреями, то ли русскими монголами, что заставило его долго мечтать о роли Чингисхана. В отрочестве он вел жизнь греховную и много дрался на улицах, но встретил Настоящего Учителя Боевых Искусств и увлекся айкидо. Сначала он желал, чтобы его школа айкидо помогала подросткам выжить на злых улицах, но потом пришел к выводу, что высшей ценностью является добро. Один раз в кино он противостоял русской мафии — и, видимо, в процессе понял, что противостоять ей бессмысленно: гораздо органичней дружить. Да и чем он отличается от своих противников — тем, что быстрей стреляет? Писала же одна не очень умная, но чрезвычайно откровенная публицистка, что после российско-украинской войны настоящие пацаны, которые воевали, обязательно помирятся и даже по-пацански побратаются, как белые с красными, а вот пацифисты (и, надо полагать, евреи) останутся их общими врагами. Очень может быть, что она была права, хотя лично я не уверен.

Сигал — последовательный защитник семейных ценностей. Он создавал семью аж пять (или уже более?) раз, но во всех этих семьях был отличным семьянином. Был у него роман с няней детей, которой на тот момент было 16 лет, — и правильно, и мужик! А что ж вы думали, у нас малолеток любят только невротики вроде Романа Полански или Вуди Аллена? Кстати, если бы Вуди Аллен и Роман Полански, даже двое на одного, столкнулись со Стивеном Сигалом в темном переулке, он быстро бы подкорректировал их систему ценностей и показал им, кто тут деятель искусства, а кто дрисня. Небось Вуди Аллен Путина не поддерживает, и правильно, на хрен Путину такая поддержка? Сколько раз отжимается Вуди Аллен? Сколько батальонов у Папы Римского?

Так что все правильно, логично и, пожалуй, даже слишком наглядно. Как только деятель культуры выходит в тираж, как Депардье (в его случае это сопровождается признаками алкогольной деменции, но нельзя же ставить заочные диагнозы!), он испытывает мощную тягу к сильной, неотразимо мохнатой руке. Для таких деятелей Россия — сущий рай: возможно, в пенсионном смысле она и не оптимальна для стариков, но то ведь для своих. Все, кто считает старость добродетелью, а традицию источником вечной мудрости, могли бы найти здесь своего рода Мекку. Раньше Россия была идеалом авангардистов и представителей левого искусства — теперь она может стать (и даже уже становится) идеальным приютом для престарелой крутизны и высокоморального консерватизма с богатыми криминальными связями. Любовь к Богу, сиротам и матерям (чисто теоретическая, ибо реальная есть признак слабости), публичная благотворительность, брутальный юмор, неодолимая вера в кулак как последний аргумент, культ прошлого и любовь к вертикалям, плюс соответствующие эстетические требования, — все это может стать главной духовной скрепой для всех людей, которые не хотят в будущее. И чтобы они не отравляли жизнь согражданам, которых в это будущее возьмут, — их самое время поместить в безопасный отстойник, по-прогрессорски забрав из него взамен всех, кого здесь не надо.

Подозреваю, что следующим кандидатом на российское гражданство станет как раз нынешний американский президент. Он-то, в отличие от нашего, рано или поздно сменит работу — и в качестве девелопера или топ-менеджера какой-нибудь «БигНефти» будет смотреться куда органичней, нежели на нынешнем своем посту.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 7 августа 2018 > № 2694339 Дмитрий Быков


Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 11 августа 2017 > № 2272840 Дмитрий Быков

Инициаторами трагедии 2 мая стали те, кто хотел присоединить Одессу к «Новороссии»

Лариса Козовая, УНИАН, Украина

Российский поэт и телеведущий Дмитрий Быков в интервью УНИАН сравнил события 2 мая 2014 года с Бесланом, рассказал, почему считает Одессу городом трагической судьбы и с кем из украинских поэтов хотел бы пообщаться.

Дмитрий Быков часто бывает на Украине, и в Одессе, в частности. Однако от интервью и пресс-конференций поэт-оппозиционер, как правило, отказывался. Но — не в этот раз. В интервью УНИАН он рассказал, как трагическая судьба Одессы уживается с вечным одесским праздником, почему свою преподавательскую работу любит больше журналистской, и из каких соображений пришлось избегать встречи с Путиным в его день рождения.

УНИАН: Как-то в «Новой газете» вы опубликовали разгромную статью на предмет одесского мифа, заявив, что город пребывает в духовном упадке, живет на проценты с капитала, эксплуатируя пять рассказов и одну пьесу Исаака Бабеля, два романа Ильфа и Петрова, что от одесского юмора давно тошнит, так как он ужасно однообразен и прочее…

Дмитрий Быков: Да, писал там о том, что одесский миф нельзя эксплуатировать бесконечно. Тогда многие одесситы обиделись, сейчас многие одесситы соглашаются. Я уже пришел к выводу: для того, чтобы какая-то моя мысль стала очевидной, должен пройти период в четыре-пять лет. Это не значит, что соображаю быстрее всех, это значит, что я не отказываю себе иногда высказываться напрямую. Да — одесский миф закончился, нужно творить новый и сейчас его, по мере сил, создают.

— И в чем же вы видите новый одесский миф?

— В том, что Одесса — богатый, космополитичный, открытый миру приморский город, курортный и торговый, с необыкновенно трагическим прошлым. Это трагическое прошлое каким-то образом входит как составляющая в непрерывный одесский праздник. Прошлое — это и гражданская война (в начале 20 века — прим. ред.), которая прокатилась по Одессе туда-сюда разными волнами, это и оккупация (во время Второй мировой войны — прим. ред.), с уничтожением почти всего еврейского населения, когда его осталось меньше десятой доли… Это невероятное по жестокости уничтожение, после чего Одесса, конечно, прежней не стала бы никогда.

Как и после пожара в Доме профсоюзов, который также черной тенью лежит на прошлом города… Хотя всем понятен сценарий того, как все происходило, суда до сих пор не было, и окончательная правда до сих пор не сказана. Ее реконструируют по кадрам немногочисленные профессионалы, а главные виновники трагедии, как мы знаем, благополучно сбежали. Поэтому очень много непонятного.

Одесса — город с трагическим прошлым и, все-таки, с неувядаемым духом. Город, что очень важно, очень отдельный от всей Украины, в целом. Город-государство, приморская столица, симметричная, в свое время, Петербургу — как южной центр империи, построенный, кстати, по тем же геометрическим канонам. Как бы очень удачная попытка Екатерины встать вровень с Петром. Поэтому для меня Одесса — город, находящийся, во всяком случае, сейчас, в процессе активного выстраивания нового облика. И мне кажется, что молодая Одесса, которая за это время родилась — великолепная, умная талантливая местная молодежь — она быстро этот образ достроит, дорисует.

— Вы упомянули пожар в одесском Доме профсоюзов 2 мая 2014 года. Но в тот день массовые беспорядки, которые привели к гибели 48 человек, начинались в другом месте… Что вы знаете обо всем этом?

— Достаточно. Поверьте мне, я много и серьезно изучал вопрос, потому что спекуляций на данную тему огромное количество. Все, что можно прочесть в Интернете, я об этом прочел. Для меня совершенно очевидно, что здесь произошла трагедия, которую никто не предусматривал. Потому что действительно, как складывается у меня версия из чтения большинства источников, местные власти определенным образом договорились: кто-то будет находиться в лагере на Куликовом поле, а кто-то его за деньги незначительно погромит. Но ситуация вышла из-под контроля. Она не могла не выйти из-под контроля, потому что началась стрельба…

Здесь произошло, как в Беслане, когда договорились с террористами, которые вышли из рамок [договоренностей]. В Одессе, произошла аналогичная ситуация. Эта история горькая, трагическая и вины нельзя снимать ни с одной, ни с другой стороны. Хотя Майдан будут всегда обвинять в случившемся, совершенно очевидно — инициаторами стали люди, которые хотели присоединить Одессу к «Новороссии». Этого, к счастью, не получилось, но какой ценой. Вот об этом надо помнить. Еще раз повторю: Одесса — город с трагической тенью на лице. И эту трагическую тень мы не смоем.

— Во время своего прошлого визита в Одессу на творческом вечере вы, говоря о кандидатуре в президенты США Дональде Трампе, сказали, мол, желаете его победы, чтобы устранить «подобный прецедент на ближайшие 2 тысячи лет»… Ну, как видите, пожелания поэта учитываются. А как насчет будущего президента Российской Федерации?

— Прецедент создан. Я думаю, что надолго хватит.

— Уйдем от политики. Вы занимаетесь исследованиями творчества гениальных литераторов, написали несколько книг, в том числе, о Маяковском, Пастернаке, Окуджаве, какие выводы сделали для себя? Как сказано в не самом моем любимом романе «Мастер и Маргарита» (но это — важные слова): «Самый страшный грех — это страх». Со страхом нужно бороться. Худший из человеческих грехов — трусость. Как боретесь со своими страхами?

— Всех посторонних людей должен интересовать не процесс, а результат. Результат достигнут, а каков был процесс — мои интимные тайны.

— А что наиболее неприемлемо лично для вас в человеке?

— Злорадство.

— Говорят, вы дважды отказались от встречи с президентом РФ. Это — результат?

— Я не отказывался ни от каких встреч. Один раз меня пригласили, когда я физически не мог там быть — находился в Воронеже с выступлениями, а встреча была в Перми. В другой раз ее перенесли. Встреча пришлась на день рождения президента, а я так устроен, что в день рождения не могу говорить президенту неприятные вещи. Подошел бы и сказал: «Добрый день, желаю вам здоровья». Это сразу попало бы в прессу, и меня бы обвинили в подхалимстве. Так что нет, я вовсе не такой храбрый, как вам кажется, и это — очень хорошо.

— Почему свою преподавательскую работу считаете делом более полезным, чем журналистику?

— Журналистика действует на очень узкий спектр людей. И самое главное, информируя, она не заставляет их меняться, а педагогика заставляет. То есть, люди, читая книжки, обретают какие-то новые качества. Вообще литература действует на умы гораздо сильнее, чем журналистика. Поэтому посильное объяснение литературы или ее сочинений, чем я, в основном, занимаюсь, это лучше. Журналистика очень хорошая вещь для меня лично. Это замечательный способ смотреть мир и общаться с умными людьми. Но преподавание — способ быть всегда с молодыми, с людьми, которым интересны действительно серьезные вещи. Нам уже интересны «бабки» и здоровье, а им — любовь, смерть, смысл жизни. И я стараюсь быть больше с ними, а не с ровесниками, потому что с ровесниками я старый, а с ними — молодой.

— То есть, вы не разделяете, например, расхожее мнение о том, что современные подростки имеют эдакое «тупенькое» чувство юмора?

— Чувство юмора не бывает тупеньким. Современные подростки имеют прекрасное чувство юмора и много других прекрасных чувств. Современные подростки — результат эволюции, и я был бы счастлив, если бы они взяли меня с собой в свое прекрасное будущее.

— Если дать им нужные книги, это позволит улучшить развитие и вкус?

— К сожалению, человек от прочитанных книг зависит не больше, чем от количества съеденной еды. Человек зависит даже не от добра и зла, которые он видит. Человек зависит ровно от одного параметра — от того, сталкивался он с чудом или нет. Потому что чудо показывает ему относительность его понятий и ограниченность его сознания. Если он может быть как-то направленным к добру, вообще к эволюции, то только одним путем — столкновением с непонятным, что братья Стругацкие показали очень явно. Но это знали и до них — Иисус Христос показал наглядно. Можно сколько угодно обучать учеников, но, если ты один раз перед ними пройдешь по воде и воскресишь мертвого, то это — подействует. Это не значит, что они ловятся только на чудо. Они ловятся еще и на жертву, на самопожертвование. Об, этом, собственно, фильм Алексея Германа «Трудно быть Богом» (поставлен по научно-фантастической повести Стругацких о событиях на другой планете в государстве Арканар, где существует цивилизация с уровнем развития, соответствующего земному позднему Средневековью — прим. ред.).

— Что сделать, чтобы спасти Арканар?

— Умереть на глазах у Арканара. Другого варианта нет. Здесь ответ более жесток, чем у Стругацких. Он более точен. Я вообще очень люблю эту картину, когда бы ее не начал смотреть, уже не могу оторваться.

— Вы что-то когда-то запрещали своим детям?

— Сыну Андрею я не позволял никогда учиться езде на автомобиле, и много на нем проводить времени. В результате, он выучился, отправляется ночами в дальние поездки и катает девочек. В общем, проводит в машине гораздо больше времени, чем я бы хотел. Запрещал ему приходить домой позже 8 вечера, а он никогда не приходил раньше 24:00. Всю жизнь запрещал ему приводить кого-то ночевать, и все равно все ночевали, и ночуют, и будут ночевать. Когда Андрею было лет двенадцать, спросил: «Почему ты мне никогда ничего не рассказываешь про школу? Ты меня боишься?» — «Нет. Это ты меня боишься», — сказал он. С тех пор я не пытался никак его воспитывать. Дочери запрещал устраивать бардак в ее комнате. Периодически я туда входил, сгребал весь мусор в мешок и уносил. Дочь ходила за мной в слезах, исхищая из этого мешка разные предметы. И понял, наконец, что это — не бардак, а тонко организованный порядок, в котором я ничего не понимаю. Тогда плюнул на это дело и сейчас она устраивает этот бардак уже в квартире своего жениха. И дай ей Бог здоровья.

— Как привить ребенку любовь к поэзии?

— Зачем? Совершенно это не нужно. Это элитарное занятие. Оно не для всех.

— А можно ли взрастить поэтический талант?

— Конечно, нельзя. С ним надо родиться.

— С какого возраста вы пишите?

— С шестилетнего.

— Ваши произведения всегда с глубоким смыслом, но легки при чтении, что скрывается за этой легкостью?

— Просто очень много работаю, многому научился. Поэтому мои тексты, надеюсь, не оставляют запаха трудового пота. Впечатление легкости мне очень приятны. Если бы было наоборот — писал бы легко, а впечатление создавалось натужливости, вот это было бы чудовищно.

— Где вы черпаете вдохновение?

— Это совершенно не зависит ни от состояния, ни от эпохи, а больше — от погоды и от географии. Есть несколько мест, в которых всегда придумываю стихи. В их числе — один пляж в Одессе, рядом с дельфинарием.

— С кем из известных украинцев, живым или усопшим, вы бы желали встретиться?

— Из ушедших, конечно, с Лесей Украинкой, которая — мой любимый украинский поэт. Мне было бы интересно о многом поговорить с Михаилом Коцюбинским. Из живых — очень трудно сказать, наверное, с Сергеем Жаданом. Насколько знаю, мы с ним в октябре должны делать совместный вечер. Вот тогда, вероятно, наконец-то, поговорим. Он хороший очень поэт и мне интересно будет с ним пообщаться.

Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 11 августа 2017 > № 2272840 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 26 сентября 2013 > № 905701 Дмитрий Быков

ДОЙТИ ДО КАЖДОГО

ДМИТРИЙ БЫКОВ

Лишить свободы мало - охота еще и помучить

Письмо Надежды Толоконниковой из колонии в поселке Парца, а в особенности его обсуждение и отзывы ньюсмейкеров навели меня на весьма неожиданные мысли. Да, Андрей Кураев назвал поведение Толоконниковой героическим. Да, Мария Гайдар на "Эхе" подчеркнула, что речь на сей раз идет не только и не столько о Pussy Riot, но и о ситуации в целом, и эта ситуация позорна для России вне зависимости от того, законно или незаконно посажены российские заключенные, подвергаемые пыткам.

Но, увы, подобные отзывы в меньшинстве. Подавляющее большинство говорящих и пишущих замечает: зона не курорт. Знать надо было, на что идешь. Да и вранье все это, наверное.

О вранье: практически ничто из того, о чем пишет Толоконникова, не является новостью для тех, кто хоть поверхностно знаком с проблемой. Ольга Романова и активисты "Росузника" обо всем этом говорили многажды. Писатель и правозащитник Наум Ним практически в одиночку, на ничтожные средства издает альманах "Неволя" - приложение к "Досье на цензуру", но он практически недоступен даже в сети, а в рознице вовсе не появляется. Все, о чем пишет Толоконникова, в этом альманахе освещалось не раз, публиковались там и более жуткие истории.

О том, что в российских тюрьмах и на зонах построен полноценный ад, до которого не додумалась бы никакая инквизиция, российское общество знает, хотя знает явно недостаточно. Оно вообще теперь слышит только то, что хочет слышать, и боится слезть с телевизионной иглы, не то пыточная повседневность российских колоний, интернатов и домов престарелых давно сделалась бы общеизвестна.

Но теперь у этого общества образовался мощный психологический барьер: все, кто страдает, страдают заслуженно. Так и надо. Лишения свободы недостаточно - нужно еще и лишение всех прав, включая права на огласку, лишение сна, еды, элементарное право на личную гигиену.

Защитить от всего этого - и то лишь в малой степени - способно либо международное внимание, привлекаемое к отдельным случаям вроде толоконниковского, либо все та же взятка. Толоконникову не спасает и международная известность, но она, что особенно ценно, поднимает голос не только в собственную защиту.

Самое страшное сегодня не то, что в российских тюрьмах пытают, в полиции выбивают показания, а на зонах за попытку отстоять свои права прессуют с утроенной жесткостью (Толоконниковой, например, уже угрожают ответственностью за клевету, и тогда ее выход на свободу после "двушечки" может оказаться под сомнением). Самое страшное то, что сегодня все это считается нормой. Врагам Отечества так и надо. Преступники, конечно, не так провинились, как плясуньи в храме, но им тоже так и надо.

Общество, не сплоченное никакими принципами, не занятое никаким общим делом, имеет единственное развлечение - садомазохизм. И пусть Запад не смеет нам мешать развлекаться! У нас сегодня одна радость - сознание, что кого-то насилуют, пытают, не отпускают на похороны матери или доводят до слепоты. У неразвитого, пещерного сознания взаимное мучительство - любимое хобби, а по сути - единственное занятие. Именно этому занятию предаются в замкнутых сообществах, где собраны люди низкого развития. Сегодня в такое общество стремительно превращается вся Россия, стремящаяся закрыться от прочего мира по возможности наглухо. Уважать себя тут можно только за то, что ты еще не попал туда, куда попали другие, - ты лучше, чем они. И уж конечно они томятся там заслуженно.

И вот о чем я подумал. Нельзя жить тут после Сталина - и вообще после тотального террора - и не пытаться понять Сталина, как-то даже, прости Господи, оправдать его. Нельзя жить в стране, которая беспричинно, за здорово живешь гнобила себя, и не какой-то там цвет нации (цвета и мозга нации у нас нет, им Ленин уже поставил честный диагноз), а самых простых, обычных, ни в чем не повинных граждан. Токаря, слесаря, крестьянина, билетного контролера, пьянчугу, рассказавшего анекдот. Надо как-то себе это объяснить: ведь не с одной же ленинской гвардией рассчитывался вождь, не было в стране столько ленинской гвардии. Не только евреев сажали и не одних чеченцев высылали. Всех. Эпидемия разбирательств, счетов и взаимного доносительства началась наверху, а снизу была горячо подхвачена, и Сталин не препятствовал - еще и натравливал: посмотрите, вот аборты, вот опоздания, вот колоски, а есть ведь еще и безродные космополиты! Зачем ему была эта вакханалия - только ли для страха, ради того единственного стимула, который еще заставлял кого-то шевелиться? Но ведь страх не самый сильный и не самый долгоиграющий стимул, он хорош на коротких дистанциях. В чем дело? Как жить с мыслью, что все это просто так?

И вот я догадываюсь: не просто.

В свое время в романе "Оправдание" я заставил героя - не самого симпатичного, кстати, - высказать версию о том, что таким образом формировалась элитная гвардия, спасшая страну. Из тех, кто выдержал пытки и ничего не подписал, сбивали железные отряды будущих защитников Москвы и победителей разрухи. Но поверить в эту версию мог только сумасшедший, что и происходило в романе.

Сегодня я думаю, что мотивировка у Сталина все же была: это злорадство. А, ты думаешь, что у нас неправильно не сажают? Что "там разберутся"? Хорошо, мой законопослушный, убедись, мой добропорядочный. И не говори потом, гадина, что всем им так и надо. Так и надо прежде всего тебе.

Очень может быть, что подобная мысль и не посещала его низколобую голову. Но кому-то из его прихвостней она наверняка приходила. Да и не могли же они равнодушно смотреть на то, как вчерашние митинговые ораторы - "Никакого прощения бешеным шакалам, лисицам, тарантулам!" - сами умоляют о пощаде на окровавленном полу. Как почувствовать себя живым богом без этого палаческого высокомерия? Ведь для живого бога людей нет - он правит "людишками". Уж он-то, конечно, вел бы себя иначе. Он никогда бы не сказал: "У нас просто так не сажают". У нас сажают именно просто так, ибо иррациональное страшнее объяснимого. "Я бы сумел защитить своего друга", - сказал он Пастернаку. А людишки - не умеют. Они искренне верят, что у нас абы кого не возьмут, не расстреляют, не запытают.

И вот какая штука, добился он все-таки того, что говорить вслух: "У нас кого попало не берут" - стало неприлично. Потому что у всех кого-нибудь взяли, а каждый пятый лично хоть ненадолго соприкоснулся. Не с НКВД, так со Смершем. Не с посадкой, так с доносом. Как тут не поверить Томасу Манну насчет нравственной благотворности абсолютного зла и пагубности половинчатого?

Эх, товарищ Чаплин, повторивший тут давеча, что "там не курорт". Сталина на вас нет. Никогда я прежде не оскоромился такой фразой, а вы заставили. Все вы, пишущие "так и надо", "по заслугам" и т. д.

Случись сегодня большой террор - ох как это будет по заслугам. Всем. Каждому. Сегодня невиноватых нет.

ИЗ ЗОНЫ

Надежда Толоконникова, отбывающая наказание в ИК-14 (Мордовия), 23 сентября начала голодовку в связи с массовым нарушением прав осужденных женщин. Ее заявление, опубликованное на портале lenta.ru и перепечатанное в российских и зарубежных СМИ, содержит подробное описание нарушений трудового законодательства ("вся моя бригада в швейном цехе работает по 16-17 часов в день... сон - в лучшем случае часа четыре в день. Выходной случается раз в полтора месяца"); санитарно-бытовых условий колонии ("хотя в отрядах есть комнаты гигиены, в воспитательно-карательных целях в колонии создана единая "общая гигиена", то есть комната вместимостью в пять человек, куда со всей колонии должны приходить, чтобы подмыться... "). Администрация колонии заявила о том, что данные в письме Надежды Толоконниковой не соответствуют действительности. Президентский совет по правам человека принял решение провести проверку ИК-14.

Общество, не сплоченное никакими принципами, не занятое никаким общим делом, имеет единственное развлечение - садомазохизм

***

Толоконникову не спасает и международная известность, но она, что особенно ценно, поднимает голос не только в собственную защиту

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 26 сентября 2013 > № 905701 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 17 мая 2013 > № 846520 Дмитрий Быков

АНАТОМИЯ КОНТЕКСТА

Быков Дмитрий Львович

С русской оппозицией случилось примерно то же, что и с русской интеллигенцией: ее обвиняют во всех смертных грехах, но без нее не могут жить

Давайте договоримся, что никакой оппозиции в России нет и никогда не было. Она проиграла все, что могла проиграть, она выродилась в клоунаду, она скомпрометировала себя общением с либералами (в глазах патриотов) и с левыми (в глазах либералов), она не предложила внятной программы и конкретного плана действий, она не нашла общего языка с народом, с властью, с Западом и патриотами. У нее нет целей, установок и принципов. Договорились: забыли, в землю закопали и надпись написали.

Оппозиции от этого ни жарко ни холодно, поскольку у нее сейчас совсем другие проблемы. Может, ей бы и легче признать, что ее нет и не было, - тогда наконец прекратятся провокации, "Анатомии протеста", травля, шельмование и запреты на профессию. На нет и реакции нет. Но что будут делать все российские колумнисты, в диапазоне от совершенной непотребности, более всего озабоченной поиском спонсоров, до Леонида Радзиховского, трогательно сочетающего мудрый скепсис с подростковой взвинченностью и большим количеством ЗАГЛАВНЫХ БУКВ?

Что будет с Аркадием Мамонтовым и прочими властными жанрами? Что будет, наконец, с самой властью, так и не выдумавшей ни лозунга на ближайшие годы, ни программы, кроме борьбы с оппозицией? Чем будет жить литература - ведь во всех новых русских романах, от реалистичнейших до фэнтезийных, белая лента сделалась красной нитью? О чем вообще можно говорить в России, кроме оппозиции. Не о шпионах же?

С русской оппозицией случилось примерно то же, что и с русской интеллигенцией: ее обвиняют во всех смертных грехах, но без нее не могут жить, потому что ничего другого нет. Пролетариат и крестьянство давно превратились во что-то совсем другое - частью, кстати, в ту же интеллигенцию, - а она вот она, и можно валить на нее, как на мертвую. Если честно, то и с Богом примерно та же ситуация. Двадцать раз все сказали, что его нет, что его бытие недоказуемо, что он один во всем виноват, - и в результате лозунг "Бога нет" превращается в формулу "Нет ничего, кроме Бога".

Интеллигенция давно уже, при всем своем пресловутом белоручестве, кормит Россию, обеспечивает ее оборону и все, что в ней есть конкурентоспособного, начиная с культуры и кончая физикой. Оппозиция - единственная тема для всех российских разговоров, потому что больше говорить не о чем. Нет ничего проще, чем исключить ее из политического поля, уничтожить морально и физически, прекратить беспрерывно напоминать о ней, раздувая тем самым ее рейтинг. Но вот беда: у реакции вообще никогда нет программы, кроме репрессивной, а значит, оппозиция необходима как воздух. Можно предъявлять любые взаимоисключающие претензии, особенно если учесть, что никаких прав и возможностей у этой оппозиции не было изначально. В эпоху упомянутой реакции оппозиционеры и интеллигенты завсегда виноваты во всем: и на улицу-то они зовут, а у самих дома не метено; и смирения-то в них нет; и на Кремль-то они не пошли - а если бы пошли, были бы виноваты в том, что повлекли своих сторонников на убой.

Но поскольку доминирующим содержанием эпохи становится расправа с ними - в которой, кстати, трогательно едины государственники, антигосударственники, почвенники, радикалы, престарелые нонконформисты и молодогвардейские кремлевцы, - то окончательно похоронить оппозицию никак не мыслимо, даже если сама она пылко этого желает. Сурков в отставке? Это он оппозицию поддерживал, не иначе. "Роснано" проверяют? Это Чубайс у себя под крылом при участии американских спецслужб оппозицию растил. Лето обещают жаркое? Оппозиции это на руку!

Такое преувеличенное внимание никак не сочетается с беспрестанными разговорами о жалкости, ничтожности и безопасности. Если бы оппозиции не было, ее, как и Бога, следовало бы выдумать. Иное дело, что наши представления об оппозиции так же приблизительны и поверхностны, как и мнения о Боге: судить об оппозиционном движении по тем, кто мелькает на митинговых трибунах, так же неверно, как судить о Боге по иконам. Бог везде, он разлит в воздухе - и оппозиция тоже везде; Бог - то, что возникает из нашей жажды понять, спросить, поблагодарить, даже и сорвать злость, и свалить любую вину - и у оппозиции ровно та же миссия. Атеисты пинают Бога как только могут, ломают иконы, измываются над Писанием - и тем самым делают для веры больше, чем самый ретивый проповедник: с отсутствующими так не борются.

Бога нет, но он будет: сделаем, полагал богостроитель Горький. Оппозиции нет, но шквалом поношений, воплями ужаса, восхвалениями власти ее неустанно созидают - и в результате она становится поистине вездесущей: любой провинциальный студент, любой продавец, любой таксист спрашивает вас "когда все кончится". Весь громадный - в том числе по употребленным деньгам - массив современной российской идеологии, вся пропаганда, все жупелы, пугалки и утопии держатся на горстке ни на что не способных шоуменов, литераторов и леваков. В этом смысле оппозиция немного похожа еще и на Аллу Пугачеву, которую так сильно ненавидят - и без которой не мыслят собственной жизни. Без нее и Новый год не наступит. Алла Пугачева тоже похожа на Бога: миф устарел, но без него мир рухнет. Не останется ни этических, ни эстетических критериев, ни даже сплетен. Впрочем, еще Бродский замечал: интересны только сплетни да метафизика, а в сущности это одно и то же.

Как Бог ушел с облака и превратился в идею, так и оппозиция ушла с улицы (там ее осталось очень мало) и превратилась в общее напряженное ожидание, раздражение, тайную недоброжелательность. И чем громче уверения, что ситуация снова почти докризисная, - тем слышнее смех населения в ответ на любую властную инициативу. Чем громче и топорнее антирелигиозная пропаганда - тем сплоченнее ряды истинно верующих. Чем ядовитее клевета в адрес конкретных лиц - тем больше безликой, массовой, тихо-злорадной катакомбной оппозиции, которая знает, что будущее за ней.

Разумеется, эта скрытная оппозиционность не особенно мне любезна, ведь она до поры до времени безответственна и толку от нее ноль. Но ведь и Бога вечно упрекают в том, что его не видно, а между тем сомневаться в его присутствии сколько-нибудь чуткому человеку почти невозможно.

Люди говорят о футболе, а интересно ведь только о Боге, недоумевал Честертон. В современной России люди говорят о чем угодно - от "Евровидения" до скандала вокруг Росбанка, - но интересно только об оппозиции, и только ее ругают в очередях или хвалят на кухнях. "Бог - это объективная реальность, данная нам в ощущении", - сказал Пьецух, и тут не поспоришь. Оппозиция сегодня - единственная реальность, данная нам в ощущении. Все прочее - фикция. И чем громче будет топотать власть, тем бесспорнее будет эта реальность - единственное содержание жизни огромной страны, которая, похоже, утратила иные свои бренды, скомпрометировала иные свои смыслы и доедает свои ресурсы.

"Или Бога нет, или все - Бог", - записал Толстой незадолго до смерти. И эти шесть слов, по-моему, - лучшее, что он написал.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 17 мая 2013 > № 846520 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 15 февраля 2013 > № 927765 Дмитрий Быков

Диктатура челяди

Эдвард Радзинский завершил трилогию о Сталине

Трилогия Эдварда Радзинского «Апокалипсис от Кобы» наконец издана полностью: публикация растянулась на год с лишним, а работа над широко анонсированным романом — на десять лет. Помню, Радзинский в интервью примерно пятилетней давности говорил, что книга закончена, но переписывается и не отпускает. Она, сказал он тогда с обычной своей загадочностью, главным образом не о Сталине, это скорее семейный роман сталинской эпохи. Мне повезло это услышать заранее и читать книгу именно под этим углом зрения, не требуя от нее ни исторической достоверности, ни разоблачения сталинизма как феномена.

Она, строго говоря, действительно про другое — но не в том смысле, в каком Окуджава ответил однажды Владимиру Дагурову: «Черный кот», мол, не про кота, а про жильцов. Роман действительно не о Кобе, хотя он присутствует там на каждой странице, а о его двойнике Фудзи, принадлежащем к совершенно особому классу существ, о котором у нас прежде толком не писали.

Вообще обидно, что эта сложная, ажурно сплетенная, явно не один раз переписанная книга не удостоится подробного разбора (рад буду ошибиться): Радзинский слишком давно оказался заложником своего эстрадного образа, а ведь образ этот выстроен именно с намерением запутать читателя. Советские поколения — мое в том числе — помнят Радзинского острым, интеллектуальным, полузапретным драматургом, автором «Турбазы» и «Обольстителя Колобашкина», не говоря уж о «Театре времен».

О Сталине Радзинский уже высказался. Теперь его интересуют те, без кого Сталин невозможен. Это соратники и посредники между ним и народом, его уменьшенные копии, двойники, зеркальные отражения, копирующие его по большей части бессознательно.

В третьей части Радзинский взрывает обещанную бомбу, но это вовсе не версия об убийстве Сталина: она высказывалась десятки раз — и профессионалами, и дилетантами, начиная с Авторханова. Да, в третьем томе «Апокалипсиса» приведены новые доказательства, обнаруженные лично Радзинским в беседе с охранниками Ближней дачи, и гипотеза о яде, который вызвал инсульт, — но и это не такая уж неожиданность для читателя. А вот происхождение верного соратника, Фудзи, который в старости сделался карикатурой на Кобу, — этого мы никак не ожидали. По всей вероятности, он действительно брат Сталина — по крайней мере сам Сталин в это, оказывается, верил. И тут сама конструкция книги, главная цель которой — двойничество, приобретает архитектурную завершенность. Фудзи не жертва, он тень, а без тени, как известно, не обходится никто. Сталин не главный герой, с ним все более или менее понятно: Радзинский аккуратно, без лобовых выводов и социологических отступлений, развенчивает миф о Сталине-прозорливце, Сталине — эффективном менеджере. Эффективным менеджерством тут и не пахнет. Его дурят Троцкий, Гитлер, Берия, его далеко идущие планы и стратегические многоходовки неизменно срываются, интуиция ему изменяет все чаще, сплести интригу он способен, уловить дух истории — нет.

Сталин — образ типичного русского самодержца. Распутин — представитель народа при самодержце, мост между властью и массой. Фудзи — «человек свиты», и именно он, а не народ и не самодержец — главное условие существования всех русских режимов

Хитрость, насилие, отсутствие моральных ограничений — хорошие союзники на коротких дистанциях, когда зло эффективно, и ненадежные союзники на длинных, когда все решается иррациональными, этическими либо эстетическими правилами. Этих правил Сталин не знает и потому проигрывает — и коллективизацию, и начало войны, и собственную старость. Сталина не просто играет, но делает свита — тот самый слой, о котором мы мало знаем: люди, которые перевалили на него всю историческую ответственность, а сами радостно осуществили собственными руками все его злодейства. Люди, которые панически его боятся, а вместе с тем чувствуют главное: они с ним одной крови. Они его тени, копии, двойники, всегда готовые исчезнуть — и все-таки бессмертные.

Он держит их в вечном страхе, не понимая главного: будущее все равно за ними. Он уйдет — они останутся, и построят новую пирамиду, и будут точно так же служить ему. У них свои риски — по мере надобности их низвергают, как балласт, а потом возвращают, потому что без них никуда. Гибнут те, кто в пирамиду не встраивается, а Фудзи бессмертен: его дважды сажают — и заботливо берегут; регулярно подвергают издевательствам и разжалованиям — но не выпускают из поля зрения. И когда Фудзи возвращается в Москву и занимает чужие квартиры, откуда накануне увели людей, он ни словом не протестует. Он никогда не предаст своего Кобу, потому что Коба — главное условие его существования. Фудзи — та самая челядь, которая всегда кормится около власти и люто ненавидит ее, а все-таки никогда ее не покинет: из пирамиды выхода нет.

Если бы челядь взбунтовалась, не было бы никакого Сталина. Если бы челядь умела договариваться и объединяться, с ней ничего не сделал бы никакой тиран. Будь у челяди хоть один принцип, кроме инстинкта выживания, пирамида не воспроизводилась бы с такой буквальностью. Но Фудзи всегда прощает Кобу, и внутренний монолог Фудзи с его осторожными, скрытыми самооправданиями прописан у Радзинского с драматургической точностью.

В книге «Сталин» автор говорил своим голосом — и к тем пятнадцатилетней давности развенчаниям Сталина сегодня ничего не надо добавлять. Не стоило бы писать трехтомник, чтобы разобраться с конкретным Кобой, грубым, мстительным, циничным, одержимым манией величия — и вечно обманутым. Трилогия Радзинского шире нынешнего замысла: три главных героя его исторической эпопеи — Сталин, Фудзи и Распутин. Сталин — образ типичного русского самодержца. Распутин — представитель народа при самодержце, мост между властью и массой. Фудзи — «человек свиты», и именно он, а не народ и не самодержец — главное условие существования всех русских режимов. Можно спорить о том, насколько добровольна его участь, — Радзинский подробно останавливается на всех эпизодах, когда у героя есть шанс «соскочить», но сам Фудзи предпочитает этого шанса не видеть. Бесспорно одно: все понимающий, все знающий разведчик Фудзи ни на секунду не заблуждается относительно собственных действий. Он сознает их безграничный цинизм и полную аморальность — но виноват у него всегда Коба.

Фудзи отнюдь не зверь, он любит жену и дочь, жалеет Бухарина и даже Каменева с Зиновьевым, понимает трагедию народа, хоть и относится к этому народу без любви и доверия (что, может быть, и справедливо). Но он главный соучастник зверства, и, может быть, пробудившееся сознание этого соучастия приводит его к самоубийству в финале. (Кстати, если Сталин мертв окончательно и несомненно, то самоубийство Фудзи не более чем авторская гипотеза.) Почему такие, как Фудзи, терпят все? Ответ дан еще в первом томе, в реплике учителя: «Потому что вы все знаете, за что». Все виноваты, и никто эту круговую поруку не порвет.

Эту книгу будут много ругать, особенно профессиональные историки, которые, впрочем, на Радзинского давно рукой махнули (а в «Апокалипсисе» автор не позволяет себе особых вольностей — архивист по первому образованию, он славно поработал с источниками). Кого-то будет раздражать мелодраматизм, но соучастники, рассказывая о себе потомкам, всегда бьют на жалость, и здесь драматургия безупречна. Кому-то наверняка будет мешать телевизионный образ Радзинского, любителя тайн, сенсаций и оглушительных эффектов, но это и к лучшему: кому надо, прочтут и все поймут.

От этого понимания, конечно, ничего не изменится. Но, может быть, вместо раскалывающих страну и совершенно бессмысленных споров о Сталине мы обратим наконец свой взор к тем, кто таится в его тени и до сих пор никуда не делся. Может быть, мы поймем наконец, что такое власть теней.

«Апокалипсис от Кобы»

Трилогия состоит из следующих частей: «Иосиф Сталин. Начало», «Иосиф Сталин. Гибель богов», «Иосиф Сталин. Последняя загадка». Первые две книги трилогии, которую Эдвард Радзинский сочинял более десяти лет, вышли в издательстве АСТ в 2012 году, третья — в конце января 2013 года. Повествование в романе ведется от лица Фудзи — друга детства и соратника Сталина, который был с ним рядом и в революционные, и во все последующие годы, исключая то время, когда по приказу своего друга находился в лагерях. При выходе первого тома «легенда» его была такова, что Радзинский получил текст в 1976 году в Париже, куда приехал на премьеру своей пьесы, — неизвестный доставил пакет с мемуарной рукописью в отель. Но писатель не стал долго мистифицировать публику и вскоре объяснил, что Фудзи — «это собирательный образ товарищей по партии Сталина». Если бы челядь умела договариваться и объединяться, с ней ничего не сделал бы никакой тиран Эту книгу будут много ругать, особенно профессиональные историки, которые, впрочем, на Радзинского давно рукой махнул.

Дмитрий Быков

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 15 февраля 2013 > № 927765 Дмитрий Быков


Грузия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 5 октября 2012 > № 659228 Дмитрий Быков

Последнее искушение Грузии

Михаил Саакашвили согласился на роль Юлиана Отступника

 Дмитрий Быков 

Кажется, в Грузии впервые удалось то, что широко обсуждалось в России 1996 года и в Киеве времен майдана: иногда отступление оказывается кратчайшим путем к победе. Вообще появление своего Юлиана Отступника — временного, обреченного реставратора — почти неизбежный этап в истории всякой революции, религиозной, социальной или культурной; о чем-то подобном писала Эмили Дикинсон в знаменитом стихотворении про перелетных птиц, которые возвращаются «прощальный бросить взгляд». Потом, конечно, они все равно улетят — но без краткого рецидива прощание будет неокончательным. 

Если бы в 1996 году победил Зюганов, это могло оказаться для русской свободы роковым, а могло — спасительным. Тогда, возможно, не пришлось бы «нажать и сломать», то есть легитимность российской власти была бы менее сомнительна; однако и Зюганов в первые месяцы правления мог наворотить такого, что Путин был бы признан святым. На вопрос о последствиях тогдашней зюгановской победы нет однозначного ответа, но люди весьма неглупые, Андрей Синявский и Марья Розанова например, полагали тогдашнюю зюгановскую победу предпочтительным вариантом: личности могли пострадать, но уцелели бы институты. Да и вряд ли Зюганов смог бы стать полноценным диктатором: не ему было повернуть историю вспять. Особенно если учесть, что население России было тогда не столь инертно и не столь патерналистски настроено, как сегодня, так что зайти слишком далеко ему бы, может, и не дали.

Относительно победы Януковича в 2004 году тоже существуют разные мнения: очень возможно, что если бы в шаткой предмайданной ситуации победил ставленник Кучмы, Юлия Тимошенко была бы сегодня не узницей харьковской колонии, а президентом либо премьером Украины. Победа Януковича после четырех лет «оранжевой» власти куда более легитимна и, боюсь, долговременна, чем его вероятное сомнительное торжество в 2004 году: тогдашняя его победа была бы уж точно последней, хотя четыре года растления могли не пройти для страны даром. Однако Янукович, пришедший после Ющенко, — президент, воспринимаемый многими как отмститель, исцеляющий нацию от «оранжевой» чумы, и серость, пришедшая к власти на всех уровнях вместе с ним, — это всерьез и надолго. А реабилитация «оранжевой» идеи на Украине столь же маловероятна, сколь всероссийская любовь к либерализму: какие-то позиции он отвоевал, но до трезвого разговора о девяностых все еще далеко.

Я весьма далек от идеализации той Грузии, какой она стала в новом веке, — она никогда не будет прежней, ибо могла быть островком счастья только в составе огромной железобетонной империи

То, что произошло в Грузии, — именно явление Юлиана Отступника. Очень возможно, что Бидзина Иванишвили, как предполагает Юлия Латынина, погубит все достижения Саакашвили, но куда вероятнее, что никакого решительного поворота не будет. Пространство для маневра не так уж велико. Сближение с Россией окажется столь же иллюзорным, как и в случае Януковича, — денег на щедрую социальную политику негде взять, а что настанет свобода и подлинная демократия, так какой же вам еще демократии после таких выборов? Российские критики Саакашвили, упирающие на то, что при нем было построено полицейское государство, упорно не видят бревна в собственном глазу. Я общался со многими представителями грузинской оппозиции, все они правы в своих претензиях к Саакашвили, и все-таки их шельмуют в прессе и очерняют по телевизору куда умереннее, чем российских белоленточников. Саакашвили спасся — не знаю уж, в силу личной мудрости или по прямому совету западных покровителей — от самого опасного шага: не признай он победу «Грузинской мечты», политический кризис мог приобрести непредсказуемые очертания, вплоть до прямого военного вмешательства. И даже если бы этот крайний вариант не осуществился, сакральные жертвы с обеих сторон были бы неизбежны. Саакашвили ушел, чтобы вернуться — неважно, в каком качестве; важно, что вписать его в грузинскую историю под кличкой кровавого тирана уже не получится. Он поступил в полном согласии с национальной матрицей — как царь Ростеван в первой песне «Витязя в тигровой шкуре», признающий победу Автандила.

Я намеренно не касаюсь здесь собственного отношения к Саакашвили — мягко говоря, критического. Мы родились с ним почти в один день, с разницей в несколько часов, однако я не чувствую с ним ни малейшей поколенческой близости, не говоря уж о возможных мировоззренческих сходствах. Привлекает меня в нем разве что его любовь к лирике Цветаевой. Как бы ни бесили меня пропагандистские методы российских федеральных каналов, грузинская пропаганда заставляет утешиться, ибо мы еще далеко не худшие. Оппозицию, может, и не гнобят — или гнобят не так, как у нас, — но тон, в котором говорят о России, способен сделать патриота из самого безнадежного русофоба. При всем том последний жест Михаила Саакашвили — откровенное признание своего поражения и отказ от любых силовых мер по удержанию власти — разом реабилитирует его по множеству пунктов, и в этом заключен важный политический урок.

«По прочтении передается из рук в руки»

«Кто-то громко кричит в мегафон, аплодисменты: митинг начался. Парень, похожий на Че Гевару, начинает читать текст «манифеста»: читает по строчке и призывает толпу каждую строчку повторять. Телеведущий и фотограф Александр Багратион переводит мне текст: «Готовы ли мы к совместным переживаниям?» — «Если мы готовы — хорошо». — «Объединим-ка усилия для наиболее точного обозначения данного момента». — «Разве мы не отдаем себе отчета в том, что попытка найти ритмообразующий фактор данного момента есть процесс более чем мучительный?» Человек с мегафоном медленно зачитывает по одной фразе, толпа повторяет слова. Это — текст поэта Льва Рубинштейна «Программа совместных действий», написанный в 1981 году*. Спустя тридцать лет его кто-то перевел на грузинский. Теперь это текст протеста грузинской молодой публики против нынешней системы».

Филипп Дзядко, статья о студенческом митинге в Тбилиси 24 сентября (The New Times от 1 октября 2012 года).

* Текст поэта и эссеиста Льва Рубинштейна, передававшийся в самиздате, написан в экспериментальном жанре «картотеки» — каждое предложение было написано на отдельной карточке. Подзаголовок «Программы...» — «По прочтении передается из рук в руки»

Я отчасти даже рад тому, что у российской оппозиции есть целых пять лет, до ближайших думских выборов, чтобы создать, зарегистрировать и привести к победе партию политической свободы, независимых судов, социальных гарантий. Правление Путина следует рассматривать именно как последнее искушение, как триумф Юлиана Отступника, и хотя восемнадцати лет многовато для этого урока, хотя бы последние пять надо использовать с умом. Просто если бы в 1996-м страх коммунистического реванша не был так тотален и, главное, безрассуден, никаких восемнадцати лет Путина не было бы. Почти наверняка удалось бы отделаться чисто косметическим возвращением к советской риторике и символике, после чего Геннадий Андреевич либо пал бы жертвой дворцового заговора, либо начал бы под давлением объективных обстоятельств делать все те же единственные ходы, какие делало позднеельцинское правительство. И тогда ходить по пустыне пришлось бы не сорок лет, а четыре года.

Я опять же весьма далек от идеализации той Грузии, какой она стала в новом веке, — она никогда не будет прежней, ибо могла быть островком счастья только в составе огромной железобетонной империи, а вне ее будет долго еще скатываться то в мафиозные, то в тоталитарные, то в латиноамериканские, перманентно-переворотные стадии. Но если ей так больше нравится — пускай, по крайней мере никто уже не будет вести высокомерных разговоров о том, что грузинская государственность марионеточна и слаба. 2 октября она доказала свою силу. И никакой Бидзина Иванишвили уже не уничтожит этого факта, да, думается, и не захочет.

Иное дело, скажи кто-нибудь все это мне, двадцативосьмилетнему, летом 1996 года, я бы все равно не поверил и делал все возможное не для зюгановской, а для ельцинской победы. Потому что тогда мне казалось слишком нерасчетливым отдать четыре года — во многих отношениях лучших, молодых и плодотворных — на последнее искушение России, после которого она уже бесповоротно встала бы на демократический путь. Боюсь, меня не убедил бы даже тот аргумент, что в противном случае на это последнее искушение может уйти вся моя жизнь.

Грузия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 5 октября 2012 > № 659228 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 21 сентября 2012 > № 648429 Дмитрий Быков

Новое вино в старые «Вехи»

Стоит русскому общественному движению получить по носу, все дружно начинают ругать интеллигенцию

 Дмитрий Быков 

Клеймить интеллигенцию после очередного исторического отката (наконец-то это слово вернуло себе подлинный, а не финансовый смысл) невыносимо дурной тон: если интеллигенция и далека от народа, то виновата в этом не она, а народ. 

Мы сегодня живем внутри сборника «Вехи» — то есть внутри реакции писательской на реакцию общественную. Никакой революции в 1905–1907 годах, конечно, не случилось, но буза вышла большая. Сравнительная маломасштабность нынешнего общественного подъема, длившегося всего-то с декабря 2011 по май 2012 года, объясняется тем, что события пятого-седьмого годов были спровоцированы всей пятивековой историей русского самодержавия, тогда как митинги и шествия зимы-весны стали всего лишь откликом на путинское двенадцатилетие, которое вдруг продлилось еще на столько же. Впрочем, у маломасштабности свои преимущества — не было у нас, слава богу, ни Кровавого воскресенья, ни московского восстания, и даже никто из потенциальных Горьких не сбежал в Штаты. Правда, Захар Прилепин, насколько я знаю, работает сейчас над романом «Аминь» — что в контексте ситуации звучит столь же выразительно, как «Мать». Во всяком случае оба этих слова в разговоре о протестном движении мелькают с одинаковой частотой.

Количество разочарованных горожан, интеллигентов и простых обывателей, страстно мстивших русскому протестному движению за то, что оно не сразу опрокинуло ненавистное самодержавие, в пору так называемой реакции зашкаливало. Мстили они, конечно, не только за отсутствие результатов, но и за собственные прекраснодушные иллюзии, а потом и за собственный, глубоко эгоистический страх. Нет сомнений, что в 1905–1906 годах протест был в большой моде: Брюсов, Сологуб, Андреев, Минский — все сочиняли что-то очень такое социальное, проникнутое восторгом и надеждой. Очень быстро все это накрылось и сменилось тем, что Саша Черный, тогдашний наш Игорь Иртеньев, обозначил с предельной ясностью: «Отречемся от старого мира и полезем гуськом под кровать», «Ах, политика узка и притом опасна, ах, партийность так резка и притом пристрастна».

«Штыками и тюрьмами ограждает»

Тогда-то и появились «Вехи» — составленный Гершензоном сборник статей, который придется политкорректности ради назвать неоднозначным, а хочется позорным; просто очень уж неохота совпадать с Лениным, которого эта книжечка из семи манифестов с предисловием взбесила вообще до визга. Позорность, разумеется, состояла не в том, что несколько русских мыслителей решили высказаться о заблуждениях интеллигенции, а в том, что они себя от нее отделили, в том, что они предложили, и в том, когда и как они высказали свои, быть может, вполне здравые мысли.

Покаянный сборник

В 1908 году известный литературовед, публицист и философ М.О. Гершензон предложил нескольким русским философам высказаться о русской интеллигенции и ее роли в современной истории России. В марте 1909-го «Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции» вышли в печать, вызвав широкий общественный резонанс, — в крахе первой русской революции, как утверждали веховцы, обнажилось бессилие радикальной интеллигенции, пытавшейся, временами не без успеха, эту революцию возглавить. В сборник вошли статьи Н.А. Бердяева, С.Н. Булгакова, самого Гершензона, А.С. Изгоева, Б.А. Кистяковского, П.Б. Струве, С.Л. Франка.

«Россия пережила революцию. Эта революция не дала того, чего от нее ожидали… Русское общество, истощенное предыдущим напряжением и неудачами, находится в каком-то оцепенении, апатии, духовном разброде, унынии. Русская государственность не обнаруживает пока признаков обновления и укрепления, которые для нее так необходимы, и, как будто в сонном царстве, все опять в ней застыло, скованное неодолимой дремой» — это Сергей Булгаков, и что тут возразишь? И претензии те же самые: «Интеллигенция, страдающая «якобинизмом», стремящаяся к «захвату власти», к «диктатуре» во имя спасения народа, неизбежно разбивается и распыляется на враждующие между собою фракции», «Кому приходилось иметь дело с интеллигентами на работе, тому известно, как дорого обходится эта интеллигентская «принципиальная» непрактичность». Гершензон не отстает: «Сказать, что народ нас не понимает и ненавидит, — значит не все сказать», «Сонмище больных, изолированное в родной стране, — вот что такое русская интеллигенция». И уж конечно, конечно, всеми подхваченное, так что автору пришлось даже давать дополнительные разъяснения: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».

Яхта вместо парохода?

И вот так, братцы, каждый раз.

Стоит русскому общественному движению получить по носу — в результате реакции ли, застоя ли, третьего ли путинского срока, — все дружно начинают ругать интеллигенцию, потому что, кроме интеллигенции, давно уже ничего действующего, мыслящего, шевелящегося попросту нет. Ее начинают объявлять оторванной от народа, тогда как она не какой-то отдельный класс, а всего лишь самая умная и активная часть этого самого народа. Ей начинают прописывать в лошадиных дозах смирение, самоограничение. Солженицын в сборнике «Из-под глыб» целую статью «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни» посвятил этому вопросу, и это тоже была реакция на реакцию, ответ на поражение оттепели, и тоже у него образованщина была во всем виновата. Между тем клеймить интеллигенцию после очередного исторического отката (наконец-то это слово вернуло себе подлинный, а не финансовый смысл) невыносимо дурной тон: если интеллигенция и далека от народа, то виновата в этом не она, а народ. Давайте еще вспомним «массам непонятно». Увы, всякий авангард далек от арьергарда; стоит ли это считать гордыней? Ругают в России того, кто что-то делает; судя по тому, что ругаемой всегда оказывается интеллигенция, остальные бездействуют либо расправляются с этой самой интеллигенцией. Легче всего сейчас предъявлять претензии, но отчего надо вечно оставлять эту интеллигенцию одну? Одна она немного навоюет. Но ее благонравные критики либо недолгие и легкомысленные попутчики, разбегающиеся при первом заморозке, гораздо комфортнее чувствуют себя на диване. Рекомендовать соборность и покаяние, внутреннее самосовершенствование и смирение, в то время как главной повесткой власти становится месть всем, кто посмел открыть рот, — это очень выгодно и элегантно, но поразительно глупо и неблагородно. Если бы у России был выбор — она не досталась бы большевизму, но суть в том, что 90% образованной России либо вовсе не думали о будущем, либо думали о репутации. Следствием чего и стали «Вехи», все авторы которых впоследствии покинули страну на «философском пароходе».

У них были варианты. Они могли меньше брюзжать, больше действовать, не оставлять Россию наедине с решительными и небрезгливыми прагматиками, но им приходилось заботиться об имидже, а это последнее дело. «Вехи» с изумительной точностью предсказали все сегодняшние настроения благонравных критиков протестного движения; конечно, тут разница масштабов особенно очевидна, потому что тогда у нас были Гершензон с Бердяевым, а теперь Ольшанский с Радзиховским, тоже, между прочим, милейшие люди, одно удовольствие с ними чаю попить. Но это как раз и есть главное основание для оптимизма — ведь колонка у нас, как известно, оптимистическая: если это соотношение сработает у нас и впредь, то вместо грандиозного февральского краха и октябрьского взрыва мы получим так себе пук, без человеческих жертв. А вместо «философского парохода» будет чья-нибудь прогулочная яхта, на которой они и порадуются в очередной раз своей белоснежной правоте.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 21 сентября 2012 > № 648429 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 24 августа 2012 > № 626400 Дмитрий Быков

Чернь — это еще не народ

Писатель Дмитрий Быков о том, кто выдает себя за народ

 Дмитрий Быков

Борис Акунин опубликовал в своем блоге чрезвычайно интересную заметку. «Как же меня раздражают, — пишет он, — гуляющие по интернету обзывалки-оскорблялки в адрес Путина. Дамы и господа, позвольте вас спросить: что же мы с вами, такие умные, величественные и прекрасные, не можем двенадцать лет справиться со столь ничтожным неприятелем? Тут два варианта: либо мы еще ничтожнее, либо он не такое уж ничтожество.

Лично я без колебаний выбираю второй вариант. Я думаю, что ранний Путин был весьма способный манипулятор с хорошими лидерскими качествами и прекрасной реакцией... Гражданскому обществу будет очень непросто одолеть путинскую систему».

Это здравая постановка вопроса. Но, думаю, нужны уточнения. Разумеется, кто-то поспешит увидеть в этом призыве к корректности отступление и чуть ли не капитуляцию, однако, на мой взгляд, речь идет лишь о корректировке мишени. Проблема России действительно не в Путине. Более того, если бы Путин пришел к власти не в 1999-м, а в 1991 году, он делал бы диаметрально противоположные вещи. Путин — грамотный (хотя не идеальный) управленец, действительно хороший манипулятор (его этому учили), и другой на его месте — что сейчас, что двадцать лет назад — мог бы наломать гораздо больше дров.

Но проблема нашей системы именно в том, что любой лидер, если у него нет крепких убеждений и внятной программы, становится заложником ситуации, то есть начинает играть в той же самой изрядно надоевшей пьесе. Если там стоит ремарка «входит реформатор» — перед нами реформатор, каковым оказался сугубо авторитарный по своей природе Борис Ельцин. Если там написано «входит тиран» — тираном становится образцовый исполнитель, который дополнительно злобится еще и потому, что занят не своим делом и отлично понимает это. Скажу больше: российский народ в зависимости от этой пьесы ведет себя в точном соответствии с теми же ремарками, что Пушкин зафиксировал еще в «Борисе Годунове». Вообще большинство диагнозов поставлены этой системе еще двести лет назад, в эпоху Карамзина и Пушкина, уточнены и доведены до блеска они во времена Тургенева и Салтыкова-Щедрина. Добавить к ним нечего, жевать эту жвачку смертельно надоело, в этом-то и заключается главная сегодняшняя проблема: пьеса играется все хуже, спустя рукава, с постмодернистской насмешкой над устаревшим сюжетом и картонными персонажами.

Беда в том, что жить и умирать в этой пьесе приходится по-настоящему. Люди, рожденные для вертикального роста, обречены участвовать в циклической истории, не поднимаясь над архаичной, давно надоевшей проблематикой. Смотреть на православные дружины, имитирующие черную сотню, не столько противно или страшно, сколько скучно. Читать филиппики Аркадия Мамонтова против врагов Руси и веры не столько тошно, сколько утомительно. Наблюдать за появлением новой генерации радикальной молодежи не столько горько, сколько жалко — силы этих огнеглазых отроков и отроковиц могли бы расходоваться на куда более осмысленную деятельность.

Ведь что такое пресловутый российский народ, которым столько клянутся слева и справа? Он не богоносец и не рогоносец, не защитник веры и не кощунник — он лишь мажет глаза луком, когда надо плакать, и кричит: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович», когда сила на стороне самозванца. В лучшем случае он безмолвствует, в худшем немедленно перебегает на побеждающую сторону. Привлечь его в союзники можно лишь тогда, когда ты уже победил, — в этом и заключается основная особенность российского населения.

Это было отлично доказано в сравнительно недавнем опросе насчет отношения москвичей к Лужкову: за день до отставки мэра его поддерживало 75%, а недолюбливала четверть. Через день после отставки соотношение изменилось на противоположное. Ни Лужков, ни Москва, ни москвичи за эти два дня ничуть не изменились.

Фазиль Искандер в интервью автору этих строк сказал однажды: есть класс черни, не предусмотренный никаким марксизмом. Добавлю: отличительная черта этого класса — абсолютный конформизм, то есть готовность поучаствовать в борьбе лишь после того, как определился победитель. Определяется он чаще всего по календарю: осенью приходят заморозки, зимой начинается оттепель. На борьбу с внешним противником этот закон не распространяется, но у нее вообще другие особенности — когда дело доходит до внешнего врага, народ словно подменяют. В борьбе за собственные права он куда более инертен: слава богу, не убили, а если есть еще пивко и периодически Анталья, то и чего же вам еще.

Российский народ почти поголовно поддерживал Ельцина в 1991 году, колебался и не предпринимал ничего решительного в 1993 году (ибо неясно, на чьей стороне была сила), присягал на верность Романовым в юбилейном 1913-м и вытирал о них ноги в 1917-м, и все это без малейших угрызений совести, без трудностей выбора, без сколько-нибудь серьезного отношения к нему.

Прогресс в российском понимании — это не полет в космос и даже не поголовное овладение планшетниками, а количественный рост нонконформистов, увеличение числа россиян, которым не все равно, перед какой силой прогибаться. В этом смысле Владимир Путин не только не мишень, но и не герой русской истории вообще: его единственная вина состоит в том, что у него не хватает ни воли, ни ресурса переломить ход вещей. Если после революционного брожения должен наступить заморозок или застой — нужна поистине титаническая фигура, чтобы этого избежать; такой фигурой был в русской истории, может быть, только Петр I, но и он в конце жизни не сладил с собственной пирамидой. Была попытка эту пирамиду разрушить — однако место Горбачева тотчас занял Ельцин, которому как раз пирамида и подходила по складу личности и привычкам. Вина Путина только в том, что он не исключительная личность, но это, чего уж там, грех подавляющего большинства живых. Дай бог следующему правителю России первым делом демонтировать систему, которую он возглавит, — но, положа руку на сердце, кто на это способен?

Поэтому не станем сегодня клеветать на свой народ, якобы косный, якобы ненавидящий все новое и живое, якобы патрулирующий улицы в поисках несогласных: пройдет время — и тот же самый народ будет патрулировать их в поисках православных, такое уже бывало, и это ничуть не лучше. Острие протеста должно быть направлено не против так называемого национального лидера: это острие следует направить против... ну да. Вы все поняли правильно. Против черни, которая тщетно выдает себя за народ: народом она бывала очень редко, лишь в минуты исключительного вдохновения. Пока же перед нами инертная масса, с одинаковой готовностью кричащая: «Осанна!» и «Распни его!» Весь мир благодаря христианству этот этап благополучно миновал или по крайней мере признал неприличным; те, кто христианства еще толком не знает, как, например, Россия с ее государственным язычеством, культом державной мощи и идолопоклонством, нуждаются в воспитании, катехизации, впоследствии в реформации и многих других замечательных вещах.

В чем же источник моего оптимизма? А в том, что, как показали декабрьские события, народ устал от этого своего состояния. В том, что, как показали августовские события, христианство уже пришло в Россию и подало голос против языческой инквизиции. В том, наконец, что умнейшие представители русской оппозиции отлично все понимают — и, стало быть, есть шанс остановиться между февралем и октябрем, как бы они ни сместились в нашем грядущем календаре.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 24 августа 2012 > № 626400 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 2 июля 2012 > № 587852 Дмитрий Быков

ДМИТРИЙ БЫКОВ: СВОБОДА - ЭТО ОТСУТСТВИЕ СТРАХА, КОТОРЫЙ Я СЧИТАЮ ОТВРАТИТЕЛЬНЕЙШИМ ИЗ СОСТОЯНИЙ ( ДЕНЬ , УКРАИНА )

Автор: ДМИТРИЙ ДЕСЯТЕРИК

Москва - Киев - Поэта, публициста, критика и учителя литературы Дмитрия Быкова особо представлять не надо. Нашу беседу я разделил на части по тем темам, которых мы касались.

Политика

- Протестные акции продолжаются в крупных городах России уже довольно долго, и начались они еще задолго до последних парламентских и президентских выборов (та же "Стратегия-31"). Почему вы раньше воздерживались от участия в демонстрациях и что побудило вас перейти к более активным действиям?

- Да не было этих протестных акций, в том-то и дело. Были несогласованные выходы на Триумфальную 31 числа - я много писал о том, почему, при всем уважении к участникам, считаю эти акции бесперспективными. Массовый легальный протест начался после думских выборов, в декабре прошлого года. Я пришел 5 декабря на чистопрудный митинг как журналист. Шел дикий ледяной дождь, я был уверен, что соберется максимум 300 человек - а их было несколько тысяч. Я стоял у ограждения, и кто-то из полицейских вдруг меня спросил, не хочули я выступить. Я сказал, что не против, он пропустил меня к сцене - с тех пор я и стал выступать, по возможности коротко и весело.

- В 2006 году в интервью нашей газете (я буду и далее на него ссылаться) вы сказали: "Оранжевая - и любая другая - революция больше всего похожа на пьянку, которая проблем не снимает, но заставляет о них ненадолго забыть". Вы участвуете в протестном движении, которое вполне может завершиться ненасильственным, будем надеяться, смещением власти. Признаков сходства между украинским 2004-м и российским 2012-м очень много. Вы изменили свою точку зрения на мирные революции?

- Признаков сходства между Майданом и белоленточным движением в России очень мало, это типологически совершенно разные вещи, но я не вижу особого смысла об этом говорить, тем более с украинским журналистом. Вы обязательно станете доказывать - поверьте, опыт есть, - что у вас было лучше, что мы отстали на восемь лет, что у нас теперь то же самое, что нам следует у вас учиться (хотя повторять ваши результаты лично мне хотелось бы меньше всего), - словом, это будет еще одна бессмысленная и многословная дискуссия, каких у меня с киевскими друзьями - и, что самое обидное, подругами - были уже десятки. Коротко: в Киеве происходила не революция, не смена строя, а борьба за власть с широким применением улицы. В Киеве были конкретные лидеры, на которых предполагалось поменять человека Кучмы. В Киеве был взрыв самоуважения, переходящего временами в прямое презрение к менее продвинутым соседям. Все это было очень мило, заразительно и соблазнительно, но то, что происходит в России, гораздо медленнее и масштабнее. В России происходит не революция (тем более не цветная - слово "цветной" вообще имеет в русском языке не самый симпатичный ореол, если речь не идет о кино или капусте). У нас сегодня идет чрезвычайно долгая и трудоемкая смена парадигмы - поскольку предыдущая схема государственного устройства в новом веке оказалась неэффективной. В России долго делегировали во власть наиболее бездарных людей по принципу отрицательной селекции - а сами занимались чем-то серьезным; в результате вся государственная система представляла собою, как у Пушкина в "Медном всаднике", гранитный город на зыбком болоте. Раз в сто лет болото бунтовало, после чего его вновь оковывали. Эту историософскую схему я много раз излагал в разных публицистических и художественных текстах, повторяться не хочу. В последнее время российское население стало качественно меняться: процент мыслящих, образованных и независимых людей в нем стал таков, что терпеть эту схему, предполагающую совершенную пассивность населения и полную отвязанность для властей, стало уже невозможно. Вот этот качественный поворот от византийской пирамидальной государственности, с ее несносной фальшью, фарисейской церковностью и тотально репрессивной юриспруденцией, сейчас, наконец, с огромным опозданием у нас будет. Сопротивление ему огромно - не на уровне убежденных государственников, которых в России всегда мало, а на уровне посредственностей, которым очень уютно жить в вечных сумерках. Но остановить это движение, начатое в последние советские годы, когда интеллигенция постепенно становилась народом или наоборот, - невозможно, как нельзя остановить роды. Ничего общего с цветным переворотом, с его довольно простыми и узнаваемыми технологиями, это не имеет.

Разумеется, вас все это не убедит. Более того, вы почти наверняка скажете, что вот в Украине был настоящий масштабный переворот, а у нас - разовая точечная активность. Вам будет скучно это говорить, а мне слушать, и давайте обойдемся без этой формальности. Мой опыт общения с киевскими друзьями подтверждает, что можно иметь отличные отношения при прямо противоположных убеждениях, да у меня и с собственной женой масса теоретических разногласий.

- Какова судьба "Гражданина поэта" сейчас? Он будет продолжаться как цикл стихов? Возможен ли какой-либо иной проект злободневной видеопоэзии?

- Во-первых, мы продолжаем концертировать. Во-вторых, как раз сейчас приобретает форму новый проект, давно придуманный коллективными усилиями. И само собой, ниша политической поэзии никуда не девалась - просто сейчас общество особенно нуждается в этом витамине. Тут отлично работает пионер правдорубского комментария Иртеньев, которого я считаю большим мастером; нравится мне также то, что делает Лео Каганов, я очень люблю некоторые стихи Емелина и т. д.

- Расскажите немного о создаваемом вами журнале "Советский Союз". Это научный журнал или все-таки научно-популярный? Какова его цель?

- Это журнал типа "Вестника античной культуры", но в глянцевом формате: научно-популярным я бы его не назвал, поскольку там преобладают довольно сложные тексты, но к доступности и увлекательности изложения мы стремимся. Современности там не будет никакой, поскольку это сугубо исторический проект с единственной целью: разобраться, что же это все-таки было, вне каких-либо идеологических шор. СССР ведь, при всей своей умозрительности, был - как и все в России - не столько идеологией, сколько образом жизни. У нас вообще не очень политическая (до последнего времени) и совсем не идеологическая страна. Это была такая сверхчеловечность, рахметовщина - словно какой-то спор 80-х годов XIX века продолжился, как писал Пастернак. Вот с этим антропологическим переворотом мы и должны разобраться, просто чтобы огромная территория не оставалась неосвоенной. Сейчас это уже Атлантида, но я уверен, что так или иначе возвращаться к советскому опыту придется - мы ушли от него не вперед, а назад. Первый номер, надеюсь, выйдет осенью, он практически собран, но сделать предстоит еще очень много - главная проблема в отсутствии квалифицированных авторов, и если есть желающие, то, как говорится, ласкаво просимо.

- В упомянутом интервью вы сказали об обстановке в Москве и в целом в России: "У нас человека угнетает все: климат, транспорт, власть, милиция". Сейчас это изменилось?

- Милиция теперь называется полицией, а в остальном - все то же. Но, слава Богу, система противодействия всему этому тоже совершенствуется, развиваются компенсаторные механизмы, ширится взаимопомощь и т. д.

- Скажите, а Россия все так же обречена двигаться по описанному вами четырехтактному кругу диктатур, оттепелей, застоев и революций? Есть ли из этого выход?

- Я попытался обрисовать его выше: это качественные сдвиги во всей системе. Поезд слишком долго бегал по кругу и растерял половину вагонов, а остальные проржавели, не говоря уж об отсутствии связи с машинистом. Неизбежность смены этой семивековой модели, насколько я понимаю ее устройство, обоснована в одной из глав моего романа "Остромов, или Ученик чародея" - при помощи довольно грубой, но, кажется, справедливой метафоры. Повторять ее не буду.

Проблема в том, что, как справедливо писали ваши великие земляки Марина и Сергей Дяченко в лучшем своем романе "Армагед-дом", нас регулярно отбрасывают назад - вероятно, чтобы мы не достигли нужного уровня и так никогда и не сделали качественного скачка. Если сейчас в России опять случится революция - даже мирная, - регресс и разруха на первых порах неизбежны, а нам этого совершенно не нужно. Никаких радикальных перемен - только обеспечить поступательное движение, но как раз поступательного движения Путин и боится. Он делает для революции все, что в его силах, но, к счастью, силы эти ограничены. Обидно лишь, что его правление приучает нацию к двойной морали - у этого есть и полезные стороны, вроде независимости от власти, и вредные, вроде цинизма.

Педагогика

- Помните ваш первый урок как учителя, один на один с классом? Страшно было?

- Я часто заменял учителей еще в школе, да и потом - это у нас потомственная профессия, так что она в генах. Нет, страха не было. Есть всякие наработки, да и вообще - с тем, чтобы заставить себя слушать, у меня обычно проблем нет. С тем, чтобы заставить детей говорить, - бывает. Но педагогика как-никак существует почти столько же, сколько человечество, и успела накопить множество хитрых методик.

- Тогда немного о методике: как вы устанавливаете контакт с классом, есть ли у вас какие-то особые подходы?

- Особых - нет. Я стараюсь говорить о том, что мне интересно, и получать удовольствие от общения. Дети кажутся мне во многих отношениях более взрослыми, чем мы, их мир более серьезен, что ли, масштабен. Так что я не вижу в них ни подчиненных, ни младших. Скорей они те немногие, кому я могу быть действительно интересен - и кто может быть интересен мне.

- Разделяете ли вы точку зрения, что плохая оценка - это оценка не только ученику, но и учителю?

- Я обычно троек не ставлю, стараясь убедить детей, что тройка по литературе или тем более по родному языку, т. е. по тому, что дано от рождения, - это позор, унижение, этого мы с ними не можем себе позволить. Та же практика у меня в МГИМО. Тройка по литературе?! Это надо быть совсем идиотом. К счастью, они быстро это понимают.

- Но вы суровый учитель или нет?

- Требовательный в смысле знания текста. Остальное - строгость, дисциплина, почтение - мне обычно не требуется: у нас скорее дискуссионный клуб с элементами интеллектуального соревнования, а не зубрежка или натаскивание. Я могу себе позволить сыграть с ними в игру типа викторины, посвятить урок разговорам о любви или последних событиях, рассказать о том, что интересно мне, - скажем, о наро довольцах, - а не о том, чего требует программа. Так получается, что мой класс усваивает обычно программные тексты очень быстро, и у нас остается время на разговоры о писателях второго ряда, об истории, о журнальной борьбе и т. д. Мотивировать детей к хорошей учебе очень просто - достаточно им внушить, что они очень умны. Они сразу начинают подтягиваться к этому уровню, будучи реактивнее нас. Можно сказать "Опять ты, болван, ничего не понял!", а можно "Петр, с вашими мозгами не понять такую ерунду... это даже не смешно, Петя, это пошло!" Ну и так далее.

- Хорошо, но нашли ли вы конкретный рецепт, чтобы преодолеть отвращение учеников к литературе в рамках школьной программы?

- Долгая история. Я не думаю, что речь здесь об отвращении. Скорее надо объяснить, что литература - живое дело. То есть она их касается непосредственно. Читая Тургенева, вы можете избежать серьезнейших проблем в общении со сверстниками; читая Толстого, вы осваиваете русские правила жизни; читая Гончарова, вы побеждаете инерцию, лень, учитесь вставать по утрам, в конце концов... Русская литература вообще молодая, дерзкая, в некотором смысле наглая - читатель у нее грубый, неопытный, часто разночинный, его надо брать за шкирку и тащить, как делает Достоевский, увлекать, как умеет Толстой, эпатировать кажущимся цинизмом, как сплошь и рядом поступает Чехов, - так что она для чтения-то нетрудна. Надо просто объяснить, зачем она, какую роль играет, почему вообще люди писали все это - не от нечего же делать? Потом: дети обожают конспиративные, таинственные темы - прочесть зашифрованный слой полемики между "Что делать" и "Преступлением и наказанием" всегда интересно, расшифровать намеки Чернышевского, додуматься до пушкинских подтекстов в "Онегине" - это вообще детектив. Случаются роскошные догадки.

- В чем вообще проблема преподавания литературы в постсоветской школе?

- В отсутствии концепций. Лично я думаю, что русская литература XIX-XX веков нанизана на проблему сверхчеловека, проблему Рахметова, Долохова, Базарова, Раскольникова, фон Корена и т. д. Эволюция человека не закончена, она в самом начале, это отдельный, постбиологический ее этап. Об этой эволюции, об отношении нового человека к религии, о чисто человеческих чертах этого "людена", как называют его Стругацкие, стоило бы поговорить крайне серьезно, и не только с детьми, но - "до того ль, голубчик, было". Очевидно, что человек XIX века исчерпан, а мы все еще живем и мыслим в этой тесной, лопающейся по швам парадигме. То, от чего Ницше сходил с ума, для сегодняшнего землянина будни, стартовые условия. Куда люден - или человек нового века, если угодно - пойдет дальше, не знает никто. Будет ли это превращение человечества в человейник, в соединенную Интернетом единую ризому, или, напротив, усилится индивидуальное начало? Закономерен ли был самоуничтожительный ХХ век? Возможна ли новая серьезность - или мы обречены на облегченно-постмодернистское отношение к жизни? Все это вытекает из русской литературы последних двух веков, но, конечно, не исчерпывается ею.

- Знаю, что вы давали детям достаточно необычные задания, например, написать продолжение "Преступления и наказания". Какой-нибудь из ваших учеников пошел дальше по литературной части?

- Да, но я не уверен, что это хорошо. Я в таких случаях ощущаю себя немного крысоловом. К счастью, эти дети сочиняли и до знакомства со мной.

Поэтика

- Вы пишете много стихов на злобу дня, не говоря уже о публицистике. Но есть у вас творчество и более эстетическое. Разделяете ли вы эти разные роды письма?

- Стихи для газеты либо для "Гражданина поэта" бывают похожи на лирику, но они рациональней, конкретней, и я стараюсь не придавать им особой серьезности. Лирика все-таки делается по другим побуждениям и принципам. Я легко могу ввести себя в состояние, нужное для сочинения писем счастья, но состояние лирическое приходит само, без спросу. В принципе, думаю, писатель должен уметь писать все - нет же у меня принципиальной границы между прозой и журналистикой. Литература - все, что написано буквами. Журналистика, может, еще и потрудней - надо уметь писать убедительно, точно и быстро.

- И все-таки вы верите в искусство ради искусства, сколь бы старомодно это ни звучало?

- Эта формула некорректна, по-моему. Я верю, что "поэтическая речь есть скрещенный процесс" - вы наверняка узнали цитату (Осип Мандельштам, "Разговор о Данте". - Д.Д.) - и что развитие формы ничуть не второстепенней развития темы, но ограничиваться лабораторными задачами, по-моему, просто скучно.

- Что вы делаете, когда строка не идет? Если не секрет, конечно.

- Я, в общем, неоплатоник и верю в то, что мы ничего не выдумываем, а лишь расчищаем высшие образцы, доискиваемся готовых, уже существующих формул. Если строка не идет, значит, в стихотворении нет такой строки. Есть другая. Надо уточнить мысль или вообще перескочить эту строфу.

- Бывает ли у вас страх исписаться?

- Есть страх повести себя так, что исчезнет внутреннее, очень интимное право писать. Этот страх столь сильный, что иногда даже сильней совести.

- У поэта в России когда-нибудь будет возможность стать просто поэтом, не больше и не меньше?

- А что в этом хорошего? У миллиардера всегда есть возможность стать миллионером, но стоит ли к этому стремиться?

Свобода

- Вы как-то сказали: "Мне нужна МОЯ несвобода". А что такое для вас свобода?

- Имеется в виду существование в рамках, которые я сам себе назначу. Свобода - это мое право устанавливать эти рамки самому, а вовсе не жизнь вне рамок. Свобода - мое право ставить себе великие задачи, а не отказ от этих задач. Свобода - отсутствие страха, который я считаю отвратительнейшим из состояний. Я хочу преодолевать, а не побеждать, - и работать, не отвлекаясь на садо-мазо. Садо-мазо мне вообще неинтересно. Грубо говоря, мне интересней заниматься сексом, чем кричать всем: "Вы не умеете заниматься сексом!", или запрещать другим совокупляться, или делать им замечания с точки зрения общественной морали.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 2 июля 2012 > № 587852 Дмитрий Быков


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter