Всего новостей: 2602782, выбрано 22 за 0.039 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Гаазе Константин в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольСМИ, ИТОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 августа 2018 > № 2715869 Константин Гаазе

Пустой трон. Зачем президент Путин создает политическую неопределенность

Константин Гаазе

Чем меньше конкретных указаний дает президент, тем больше суета, связанная с желанием угадать, чего он хочет на самом деле. И тем яснее для президента новые расклады, тот реальный политический материал, с которым ему придется иметь дело ближайшие шесть лет

Сразу после инаугурации и назначения правительства мы вошли в период «пустого трона», типологически близкий к тому, что происходило в российской власти в конце 2012 года. У «пустого трона» есть две главные особенности. Первую трудно описать в терминах регулярной политики, но самым правильным будет сказать, что президент осознанно и систематически повышает степень политической неопределенности для правящей элиты. Вторая особенность вытекает из первой: президент стал фактически недоступен даже для руководства страны и крупнейших бизнесменов.

«Согласен»

Идеальный пример такой намеренной генерации неопределенности – атака на сверхдоходы металлургов, которую инициировал помощник президента Андрей Белоусов. Он предложил изъять у бизнесменов, занятых производством металлов и удобрений, прибыль, полученную в последний год из-за аномально высоких цен на их продукцию. То есть те деньги, которые они заработали не благодаря уму и сметке, а благодаря удачной рыночной конъюнктуре.

Предложение опасное и, более того, нереалистичное, так как подобное изъятие в целом ничем не отличается от принудительной национализации выручки частных компаний. Но президент тем не менее нанес на письмо Белоусова (оно было опубликовано в телеграм-канале «Незыгарь») лаконичную резолюцию «Согласен».

На бюрократическом языке резолюция «Согласен» без указания того, с чем именно согласен президент, как надлежит действовать, без сроков исполнения, без указания фамилий ответственных, не значит ничего. Или, вернее, может означать что угодно. Риски предложения Белоусова очевидны, но зачем же тогда президент это сделал? Зачем напугал бизнес и общественность, при этом дав понять правительству, что пока не принял никаких решений?

Резолюция «Согласен» позволяет создать на пустом месте огромную зону повышенного политического давления. Одни металлурги побежали советоваться к покровителям и партнерам из окружения президента. Другие начали пиар-кампанию против Белоусова. Третьи стали интересоваться в правительстве, нельзя ли вместо большого кровопускания ограничиться малым. В теории они понимают, что президент не может вот так взять и забрать их деньги, это будет слишком по-венесуэльски. Но на практике выдают себя с головой, суетясь и показывая президенту, кто с кем дружит, кто на кого ориентируется и кто насколько сильно его боится.

Чиновники же – кремлевские и правительственные, понимая, что резолюция «Согласен» может значить все что угодно, пытаются угадать, чего именно хочет президент. Забрать у бизнеса деньги именно так, сломав хребет последним крупным частникам в стране? Или же он ждет, когда они – чиновники – предложат ему более приличные и более креативные способы пополнения казны и финансирования майских указов и инфраструктурных проектов?

В реальности никто, конечно, не собирается национализировать выручку металлургов, отбирая деньги, которых у них уже нет. Речь идет о небольшой спецоперации. Она, с одной стороны, напомнит, кто здесь царь зверей. А с другой – заставит элиту вскрыться, показать реальные расклады, реальные силовые линии коалиций и альянсов, складывающиеся после назначения нового правительства. Пока эти линии еще очень слабы, а значит, не потребуется много сил, чтобы их скорректировать.

Но будет польза и для казны. Бизнес, напуганный перспективой тотального изъятия сверхприбыли, станет сговорчивее в вопросах, скажем, покупки инфраструктурных облигаций или согласования с правительством своих инвестпрограмм. Не хотите договариваться с помощником президента Белоусовым, который, как все знают, не берет пленных и не любит компромиссы? Тогда добро пожаловать в объятия договороспособных и разумных вице-премьеров Силуанова и Акимова.

Гайки и репосты

Другой хороший пример того, как работает президентский генератор неопределенности, – нагнетаемая силовиками последние месяцы волна политических дел. Речь и про статьи за репосты, и про нелепые шпионские дела, и про дело «Нового величия».

Накануне выборов из Кремля, конкретно из ведомства Сергея Кириенко во все стороны пошли осторожные сигналы о возможных переменах на фронте полицейской борьбы с инакомыслием. У замглавы администрации говорили о возможной отмене 282-й статьи, о либерализации регулирования СМИ в интернете и так далее.

Силовики прислушались к этим разговорам и стали понемногу сбавлять обороты по экстремистским и иным политическим делам. Если в 2016 и 2017 годах МВД, СК и ФСБ явно соревновались, пытаясь возбудить как можно больше и коррупционных, и политических (экстремистских прежде всего) дел, то в первой половине 2018 года соревнование по экстремизму пошло на спад, а по коррупции продолжилось.

Весной президент стал нагнетать неопределенность в вопросе о полицейской борьбе с инакомыслием. Пару раз, в том числе на мартовской коллегии ФСБ, намекнул, что может полностью отдать экстремизм МВД и СК. После инаугурации заморозил несколько небольших реформ и реорганизаций внутри МВД и ФСБ. В то же время в начале июня на прямой линии дал поручение подготовить предложения по реформе антиэкстремистского законодательства, очевидно, имея в виду его смягчение.

Здесь умолчания, паузы, намеки привели к такому же результату, как и в деле металлургов. Никто из руководителей спецслужб сейчас не понимает, будет ли с осени взят курс на гуманизацию или, наоборот, на закручивание гаек. На всякий случай они шлют президенту сигналы, что могут устроить и то и другое. Лишь бы появилась определенность.

Кому нужен пустой трон

Чем меньше конкретных указаний дает президент, тем больше суета, связанная с желанием угадать, чего он хочет на самом деле. И тем яснее для президента новые расклады, тот реальный политический материал, с которым ему придется иметь дело ближайшие шесть лет. Но неопределенность – это только одна сторона медали. Другая сторона – сознательные усилия, которые президент прикладывает, чтобы стать максимально недоступным, буквально отсутствующим для элиты, министров и даже высших кремлевских сановников.

До президента трудно, почти невозможно дозвониться – такие разговоры ходят в Кремле и Белом доме. Члены правительства и олигархи просят вмешательства президента, хотят доложить об успехах, но не удостаиваются даже звонка. Чтобы все были готовы ко всему, к любым новым веяниям, президент стал абсолютно недоступным для всех. Вернее, почти для всех.

Пока элита пытается угадать желания недоступного президента, он стремительно расширяет масштабы использования посредников – фигур из своего ближнего круга – для связи с теми, для кого стал недоступен: с членами правительства, губернаторами и другими нобилями.

Посредники, с одной стороны, блокируют прямой доступ к президенту. Говорят, что оберегают таким образом его комфорт и не дают «отвлекать от более важных дел». С другой – почти как советские комиссары, эти посредники проводят в доверенных им средах президентскую линию: объясняют, подсказывают, намекают.

Они не просто передают поручения президента, они создают вокруг него особое пространство, транзитную зону, в которой государственные политики переводятся на язык личных интересов и наоборот, при этом сам президент как бы остается вне этого процесса. Он не ограничивает себя интерпретациями и посредничеством. Масштаб деловых интересов посредников, прежде всего предпринимателей из окружения президента (Ротенберг, Ковальчук, Чемезов, Костин), этим летом стал воистину макроэкономическим.

Еще не существующие или существующие только на бумаге отрасли экономики прямо сейчас распределяются между этими капитанами государственно-частного партнерства. Расходы из казны на программы, о которых идет речь – инфраструктурные, финансовые, цифровые, оцениваются в триллионы рублей ежегодно.

Друзей и придворных президента, сеть доверия, в которую входит примерно дюжина предпринимателей, госкапиталистов и чиновников, еще до выборов называли главными выгодоприобретателями четвертого срока. В конце лета эти выгоды стали конкретизироваться. Пока «пустой трон» генерирует неопределенность, посредники, ближний круг президента буквально на наших глазах меняют экономическую и управленческую модель в стране. От государственного капитализма Россия движется в сторону капитализма откупного, а персоналистская диктатура медленно превращается в диктатуру ближнего круга.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 августа 2018 > № 2715869 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 21 мая 2018 > № 2617363 Константин Гаазе

Перевернутый кабмин. О чем говорит способ формирования нового правительства

Константин Гаазе

Трехэтажная структура нового правительства получилась перевернутой. Министры стали политическими назначенцами и будут теперь слать политические сигналы. Некоторые из них даже получили личное благословение от президента. А вице-премьеры, назначенные Медведевым, как бы опустились на нижний этаж кабмина, превратившись в рабочих лошадок, в технические аппаратные фигуры, задача которых сводится теперь к тому, чтобы министры-политики и министры-придворные не наломали дров

Спустя сутки после того как премьер Медведев 7 мая назвал в Госдуме фамилии своих будущих замов, стало понятно, что оглашать состав нового правительства по частям и при этом не утверждать его официально – не самая лучшая идея. В России на некоторое время появилось два правительства: уходящее, но все еще действующее, и приходящее, но официально еще не назначенное.

Скандалы не заставили себя ждать. Вице-премьеры Голодец и Мутко тут же поспорили, кому лететь в Калининград проверять готовность к ЧМ-2018. Мутко, которого премьер решил перебросить со спорта на строительство, уверял, что ЧМ – это дело его жизни. Голодец, которой были обещаны культура и спорт, сопротивлялась напору, ссылаясь на свои новые – названные, но еще не переданные ей официально полномочия. Мирить их и уговаривать Мутко не ехать по просьбе Медведева пришлось вице-премьеру Дворковичу, хотя он уже паковал вещи в своем кабинете, перед тем как покинуть Белый дом.

Но теперь с бардаком переходного периода наконец покончено – в пятницу в России появилось новое правительство. Правда, радикально «новым» его можно назвать, лишь изрядно преувеличив, скорее оно получилось немного обновленным. Из десяти вице-премьеров в прошлом кабмине эту должность занимали четверо (всего, с учетом Алексея Гордеева, вице-премьерский опыт есть ровно у половины замов Медведева), из 21 министра – 11. Чем является это «новое» правительство? Какие сигналы мы должны уловить из того, что известно о целях этого кабинета, процедуре его формирования, его составе?

Уже высказанные по этому поводу мнения можно разделить на два больших лагеря. В первом говорят, что это правительство – так или иначе – все же отражает ситуацию грядущего транзита власти. В виде ли команды кронпринца Медведева или штрафбата, призванного расчистить авгиевы конюшни в экономике перед провозглашением Владимира Путина пожизненным президентом, – не так важно. Эти вице-премьеры и министры тем или иным образом уже включены в некий план (или метаплан) по передаче власти.

В другом лагере полагают, что это правительство «транзита перед транзитом» – его политический смысл заключается в том, чтобы не иметь никакого политического смысла, по крайней мере в контексте проблемы 2024 года.

Чтобы разобраться, как обстоят дела на самом деле, стоит отказаться (хотя бы на некоторое время) от раскладывания пасьянса с фамилиями членов кабинета по мастям и сосредоточиться на контексте, обстоятельствах формирования кабинета, а не на его составе.

Ограниченно самостоятельный премьер

Форма в российской политике давно заменила содержание. То, как нечто делается, говорит о политической ситуации намного больше, чем то, что именно делается. В нашем случае это означает, что способы формирования кабмина – подбор и согласование кандидатур, обстоятельства переговоров и собеседований и так далее – скажут намного больше, чем гадание на фамилиях избранных министрами и вице-премьерами. Грубо, вопрос, чей человек вице-премьер Голодец, победу какого клана она репрезентирует, не имеет смысла. Вопрос, как назначали Голодец – имеет.

Важнейшее обстоятельство, связанное с новым кабмином, состоит в том, что никаких предварительных переговоров с большинством уволенных и вновь назначенных вице-премьеров не было. Их не вызывал в Кремль на чашку чая глава администрации президента Антон Вайно, им не строил глазки руководитель аппарата правительства Сергей Приходько, премьер Медведев не делал им тонких намеков. Разговоров о будущих назначениях не было и на позднем приеме, который устроил для старого состава правительства президент Путин в ночь с 6 на 7 мая.

Все случилось разом: утром 7 мая одного за другим новых вице-премьеров прогнали через кабинет председателя правительства. С кем им придется работать, они могли лишь догадываться исходя из того, с кем пришлось столкнуться в дверях приемной. Собеседование не заняло много времени – не больше 10 минут каждое: премьер сообщал о принятом решении и выражал надежду на самоотдачу и преданность общему делу.

Затем руки дошли до тех, чьи полномочия не продлили на новый сезон. С Дворковичем Медведев говорил около часа, с Шуваловым разговора не было вовсе, так как отношения двух царедворцев, никогда не питавших друг к другу особых симпатий, за шесть лет совместной работы окончательно испортились. Переговорив с будущими замами, премьер отправился в Думу, где рассказал о принятых кадровых решениях парламентариям.

Ни президент, ни глава его администрации в процесс формирования вице-премьерского этажа новой, третьей по счету «команды Медведева» подчеркнуто не вмешивались. Так что две недели назад со стороны могло показаться, что речь действительно идет о новом качестве премьерства в России, о новом градусе самостоятельности, которую получит Медведев на четвертом президентском сроке Путина. Но почти тут же эта гипотеза начала сбоить: ровно в тот момент, когда от назначения вице-премьеров перешли к назначению министров.

Перевернутый кабмин

Судя по всему, список «президентских» министров (силовики, МЧС и МИД) был готов еще до инаугурации, тем более что новых лиц в нем оказалось не так уж и много – телохранитель Путина Евгений Зиничев возглавил МЧС, вот и все. А по поводу остальных портфелей сразу после Дня Победы начался большой торг. Премьер, только что демонстрировавший самостоятельность, как бы устранился от этого процесса, выполняя функцию посредника между своими замами и группой президентских царедворцев, которые доводили пожелания президента до премьера и вице-премьеров, получали от них ответную реакцию, и так несколько раундов кряду.

Где торговля, там и обман. В Думе премьер Медведев обещал, что аграрный вице-премьер Гордеев получит заодно и портфель министра сельского хозяйства. В компетенциях Гордеева, фактически создавшего предпосылки для нынешнего аграрного бума, не сомневаются даже коммунисты, поэтому никаких вопросов по его кандидатуре не было. Скажи премьер, что пост министра займет сорокалетний сын секретаря Совбеза Николая Патрушева Дмитрий, и вопросов было бы намного больше. Россельхозбанк, которым Патрушев руководил с 2010 года, так и не стал успешным кредитным институтом, в прошлом году министр финансов Антон Силуанов назвал работу банка «малоэффективной».

Примерно то же вышло и с министром культуры. Якобы и Медведев, и Голодец были полны решимости заменить Владимира Мединского более нейтральной фигурой, но кремлевские посредники, не доводя дело до прямого конфликта премьера с президентом, настояли на своем: Мединский сохранил свой пост. То же – с министром науки Котюковым, который вызывает у академического сообщества сильную изжогу. То же – с министром просвещения Васильевой.

Эти «придворные» назначения, проведенные и согласованные по теневым, непубличным каналам, не только торпедировали образ самостоятельного премьера, но и расставили политические акценты в его правительстве на несколько лет вперед. Трехэтажная конструкция кабмина – премьер/дублер президента, вице-премьеры как лидеры метаотраслей и министры – по идее предполагает, что вице-премьеры должны выполнять политические функции представительства, отправлять сигналы и проводить большую «политику». А министры должны работать как пахари на своем этаже, внося вклад в общее дело.

Но в реальности все получилось ровно наоборот. Министры (особенно вышеперечисленные, хотя не только они) стали политическими назначенцами и будут теперь слать политические сигналы. Некоторые из них даже получили личное благословение от президента. А вице-премьеры, назначенные Медведевым, как бы опустились на нижний этаж кабмина, превратившись в рабочих лошадок, в технические аппаратные фигуры, задача которых сводится теперь к тому, чтобы министры-политики и министры-придворные не наломали дров. Бонус – придворные посредники, с согласия президента, показали новому составу кабинета, кто здесь власть.

Кажется, именно здесь можно найти объяснение и тому печальному факту, что Алексей Кудрин не вернулся в правительство, хотя ему это и предлагалось. Обладая весьма развитой аппаратной интуицией, Кудрин еще к концу позапрошлой недели понял, что самостоятельным этот кабинет будет только в техническом смысле слова, и выбрал Счетную палату, а не пост первого вице-премьера.

Доживем до понедельника

Возвращаясь к вопросу, чем является таким образом сформированный кабинет министров, мы можем заключить, что он является политическим высказыванием, но только в той его части, которая выражает не транзит или, говоря шире, какое-либо движение вообще, а статику, неизменность, монолитность президентского курса. И не является во всех остальных смыслах. Если сильные вице-премьеры и сильные министры и будут проводить какие-либо реформы (пенсионную, цифровую и т.д.), то эти реформы не будут и не должны быть связаны с транзитом, проблемой 2024 года и так далее. Это техника, а не политика.

Политика же сегодня творится в других местах. Во-первых, там, где нынешний политический курс президента – реакционный, реактивный, противоречивый и изоляционистский – сохраняется, консервируется и воспроизводится. Во-вторых, там, где за счет закулисного торга, обмана, умолчаний и прямых нарушений договоренностей президент сохраняет баланс сил в своем окружении: внутри своего двора и в большом правительстве, включающем в себя собственно кабмин, госкомпании и госбанки, администрацию и так далее.

Сохраняя этот баланс, президент как бы продолжает воспитывать премьера Медведева, которому до 2024 года предстоит еще многому научиться. Прежде всего – понять, что следующий президент России не может быть реформатором, либералом или, говоря шире, лидером какой-либо придворной партии. Он должен быть «Путиным» буквально или аллегорически, то есть лидером всех партий, человеком, не имеющим собственного мнения по большинству вопросов и полагающим, что главное – это не достижение каких-либо задач или результатов развития, а поддержание правящего класса в состоянии вяло тлеющей и полностью управляемой войны всех против всех.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 21 мая 2018 > № 2617363 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 мая 2018 > № 2598621 Константин Гаазе

Такого, как Путин. Почему России нужен независимый премьер

Константин Гаазе

Президента устраивает слабое правительство с сильными министрами. Или, говоря иначе, президента устраивает модель коллективного премьера. Но такая схема не приближает ни нас, ни президента Путина к формально неизбежному, но все более сомнительному транзиту. Еще несколько лет без правительства приведут к распаду верхнего этажа исполнительной власти. Часть реальных функций правительства утечет к спецслужбам, другая – к Банку России, кое-что достанется Госдуме и экспертным институтам. Но правительства как такового уже не будет

События, происходящие с российским правительством в эти дни, – ключ к пониманию новой путинской шестилетки. Мы видим, как власть буквально истекает из здания на Краснопресненской набережной. Премьера Медведева из Кремля попросили помолчать в майские праздники, чтобы не сбивать нацию с торжественной ноты накануне инаугурации президента Путина.

Антисанкционный пакет, придуманный в Госдуме и погрузивший правительство в состояние глубокого шока, имеет все шансы стать законом, хотя две недели назад казалось, что это попросту невозможно: Россия сама себя выкидывает с перспективных экспортных рынков. Общие контуры и конкретные детали грядущих реформ и преобразований обсуждают где угодно – в Кремле, Центре стратегических разработок, Высшей школе экономики, но не в правительстве.

Дело не только в том, что правительство перестало быть центром власти, оставаясь формально центром управления. В конце концов, это началось не вчера. «Парадокс правительства» заключается в том, что для транзита власти Владимиру Путину, заступающему на последний законный президентский срок, не нужно ничего изобретать, не нужно переписывать Конституцию, не нужно вообще совершать лишние движения – достаточно назначить сильного и независимого премьера в 2018 году, чтобы через несколько лет уступить ему власть.

Но речь об этом не идет. И именно это делает сомнительной саму возможность какого бы то ни было транзита. Формулируя немного иначе, можно сказать, что до тех пор, пока идея назначения сильного премьера по той или иной причине вытесняется Путиным и его окружением, любые разговоры о транзите будут ложными целями или операцией прикрытия перед финальным актом ориентализации российской политической системы по центральноазиатским образцам.

Премьер на все сто

Никто не знает, на что способен председатель правительства России, лучше, чем Владимир Путин. Можно сказать, что Путин, сидя в Белом доме с 2008 по 2012 год, использовал потенциал своего поста на 120%. А Медведев, сидя там же с 2012 по 2018-й, примерно на 50%.

Оглашение списка идей президента Медведева, которые премьер Путин не захотел и не стал воплощать в жизнь, займет целый день. Не соглашаясь с идеей масштабной приватизации, Путин трижды – в 2010, 2011 и марте 2012 года – выносил пакет документов о приватизации из правительства. Сначала руками перепуганных министров, затем руками Игоря Сечина.

Премьеру Путину не нравилась идея президента Медведева подчинить внешнюю политику интересам экономического развития страны, вменить МИДу KPI по экономической эффективности. Путин поручил заниматься написанной с подачи Кремля «Программой эффективного использования на системной основе внешнеполитических факторов в целях долгосрочного развития Российской Федерации» первому вице-премьеру Зубкову, который успешно эту программу саботировал, а затем и похоронил.

Переворачивая вопрос, можно сказать, что Медведев за время президентства всего трижды одерживал верх на Путиным. Путин, одобрив секвестр бюджетных расходов, предложенный Алексеем Кудриным в декабре 2008 года, в конце концов отозвал свое согласие и поддержал Медведева, предлагавшего расходы увеличить. Путин согласился с идеей Медведева (и его помощника Дворковича) увеличить пенсии в 2009–2010 годах, чтобы ускорить посткризисное восстановление экономики, хотя Кудрин сначала уговорил Путина этого не делать. И Путин не стал мешать Медведеву, когда тот помог Владимиру Евтушенкову приобрести лицензии на последние крупные нефтяные месторождения Западной Сибири. В 2016 году все это у Евтушенкова забрал Игорь Сечин.

Но почему 120%, а не просто 100%? Премьер Путин позволял себе такое, чего не позволял ни один премьер до него. Те самые 20% – это истории, когда Путин, возможно, выходил за рамки своих конституционных полномочий. От имени РФ премьер Путин подписал гарантии ФИФА, связанные с проведением чемпионата мира по футболу, который стартует через несколько недель. Среди прочего Путин гарантировал особые условия обеспечения безопасности во время ЧМ, хотя безопасность, по Конституции, находится в исключительном ведении президента.

В ноябре 2010 года президент Медведев начал атаку на «переобеспеченные», по мнению Кремля, запасами нефти и газа государственные «Роснефть» и «Газпром». Президент собрал расширенный Совбез, где министр природных ресурсов Юрий Трутнев на пальцах объяснил, почему обе компании сидят на российском шельфе, как собака на сене, почему они не могут освоить арктический шельф и почему их лицензии нужно передать частным компаниям, в том числе иностранным. По итогам Совбеза президент дал несколько недвусмысленных поручений, которые премьер просто отказался выполнять, отправив в Кремль на имя Медведева соответствующее официальное письмо.

Медведев и пустота

Миф о зависимости, слабости поста председателя российского правительства ни на чем не основан, как можно убедиться, разбирая историю путинского премьерства. Об этом же говорит и вся новейшая история страны. Ни одна из «терминальных» статей Конституции, связанных с конфликтами вокруг правительства (ст. 111, п. 4; ст. 117, п. 3), ни разу не применялась на практике. Вотум недоверия правительству удалось вынести всего один раз – летом 1995 года в связи с терактом в Буденновске, но повторное голосование, необходимое для отставки правительства, не состоялось.

Потенциально премьер – не более слабый политический игрок, чем президент, как ни парадоксально это звучит. И гарантии премьерской силы состоят не только в поддержке курса правительства парламентским большинством, как принято считать с 2007 года. Конструкция, созданная тогда по случаю транзита власти от Путина к Медведеву, вовсе не является единственным возможным вариантом квазиконституционного дизайна, обеспечивающего гарантии как премьеру, так и президенту.

Пресловутое право законодательной инициативы, которое якобы правительство не сможет реализовывать, если его главой не будет лидер парламентского большинства, не так уж и необходимо для реформ и проведения нужных стране политик. В России переизбыток, а не дефицит законов; по большому счету, правительству нужно лишь уметь проводить через парламент бюджет.

Если говорить о надзорной реформе, то для отмены значительной части контрольных полномочий ведомств согласие Госдумы не требуется, достаточно переписать положения о министерствах, агентствах и службах. То же касается и финансово-экономической политики: чем меньше правительство, а значит, и Госдума будут вмешиваться в нее, тем более последовательной она будет, тем свободнее будет ЦБ в реализации своих полномочий.

Без разрыва связки «правительство – Госдума» не выйдет и пенсионная реформа. Кремль и правительство, если мы правильно понимаем слова премьера Медведева, будут форсировать эту реформу, действуя в логике «окна возможностей», сформулированной недавно Кудриным. Госдуме выгодно, напротив, ее оттягивать, это укладывается в логику автономизации парламента, избранную спикером Володиным. От такой партии все могут получить солидную выгоду, но при одном условии: премьеру больше не нужно быть лидером «Единой России».

Речь не идет о том, что Дмитрий Медведев не станет или не должен стать следующим премьером. Хотя это могло бы помочь политической системе, почти до основания разрушенной триумфальной победой Путина в марте 2018 года. Но это, к сожалению, маловероятно. И не обязательно. Речь о другом. Правительство, как Госдума ранее, может и должно взять курс на автономизацию, иначе оно просто прекратит свое существование, превратившись в площадку для встреч ростовых кукол, которыми тем или иным способом манипулируют силовики и путинское окружение. Понятно, что это одновременно и наиболее вероятный, и наиболее пессимистический сценарий развития событий, но он вовсе не неизбежен.

Транзит реальный и мнимый

В течение ближайших нескольких лет президент Путин будет убеждать нас (и себя), что готов уйти в 2024 году, что собирается уйти, что ищет преемника. Но, к сожалению, все эти разговоры, слухи, многозначительные намеки будут лишь дымовой завесой. Это уже понятно по тому, как президент ведет себя с членами правительства во время обсуждения реформ и сценариев развития страны.

Президент буквально противоречит сам себе. С одной стороны, он требует от министра финансов, министра экономики и вице-премьеров «консолидированной» позиции по вопросу повышения налогов или повышения пенсионного возраста. Зачем вы здесь спорите, как бы говорит чиновникам президент. С другой – он собирает министров в отсутствие их непосредственного начальника, того самого «консолидатора», который один может говорить от имени правительства, – в отсутствие премьера.

Из этого прямо следует, что разговоры о «консолидированной» позиции – не более чем блеф. Президент мог бы дать поручение премьеру прийти к нему и доложить эту позицию от имени правительства, а не собирать у себя плохо подготовленные совещания. Но именно этого президент и не хочет – ему не нужно правительство, от имени которого может и должен говорить только сильный и независимый премьер, связанный с президентом набором четких договоренностей и автономный как на словах, так и на деле от парламентского большинства.

Президента устраивает слабое правительство с сильными министрами. Или, говоря иначе, президента устраивает модель коллективного премьера. С 2012 по 2018 год таким премьером был Минфин, монопольно определявший курс развития экономики страны. Вероятно, после 2018 года таким премьером станет ВПК или, шире, большое «министерство промышленности», включающее в себя и Минпром, и Ростехнологии, и губернаторов промышленных регионов, и инноваторов из технокластеров со всей страны.

Понятно, что такая схема не приближает ни нас, ни президента Путина к формально неизбежному, но все более сомнительному транзиту. Но это не единственная проблема слабого и зависимого премьера. Еще несколько лет без правительства приведут к распаду верхнего этажа исполнительной власти. Часть реальных функций правительства утечет к спецслужбам, другая – к Банку России, кое-что достанется Госдуме и экспертным институтам. Но правительства как такового уже не будет. Будет ли страна жить без исполнительной власти – вот вопрос, на который президент Путин ответит нам в ближайшие недели.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 мая 2018 > № 2598621 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 апреля 2018 > № 2568975 Константин Гаазе

Сценарии репрессий и политические развилки российского авторитаризма

Константин Гаазе

Чем успешнее модернизационная диктатура, тем терпимее становится элита к насилию по отношению к протестующим «с обратной стороны Луны». Речь не только о политической оппозиции, но и о притеснениях мигрантов, коренного населения, граждан, выселяемых для целей инфраструктурного строительства. Одновременно растет толерантность правящего класса к репрессиям по отношению к собратьям. Дело министра Улюкаева и братьев Магомедовых – иллюстрация верности этого тезиса

Каждая следующая санкционная кампания Запада против России ставит перед аналитиками вопрос о пределах устойчивости российской модели авторитаризма. Устойчивости экономической, политической, общественной. Чтобы ответить на этот и подобные ему вопросы, обычно говорят о слабостях и несовершенствах режима, часто преувеличивая их или даже выдумывая. Главное искушение здесь состоит в желании прямо связать интересующие нас эффекты и сценарии с так называемой природой режима или с его так называемым секретом выживания.

В первом случае дело быстро заканчивается мистикой. Выделенные аналитически типы режимов – военная хунта, персональная диктатура и так далее, являющиеся по сути просто классификационными категориями, наделяются каузальной силой, схожей по мощи и неотвратимости с силой судьбы у древних греков. Грубо получается буквально так: как правил, так и погибнешь.

Во втором случае все сводится к проблеме секрета выживания авторитарного режима: если с его эксплуатацией начнутся проблемы, тут и конец режиму. Режим держался на штыках? Ждем, пока кончатся деньги на штыки. При помощи телевидения 24 часа в сутки промывал подданным мозги? Конец наступит от освободительной силы интернета, которая уполовинит телеаудиторию.

Ощущение недостоверности возникает на уровне здравого смысла. Режим в таких моделях не просто действует, но действует холодно, рационально и умно (нашумевшая статья Дэниэла Трейсмана – яркое и приятное исключение), мотивации правителей всегда ясны и непротиворечивы. Режим к тому же способен осознавать возникающие дилеммы и может принимать относительно сложные решения. Это уже не номинальная «совокупность формальных правил и практик», а редко ошибающаяся мыслящая машина в духе искусственного разума сэра Эдварда Коука.

В реальности авторитарные режимы обычно иррациональны, никогда не монолитны и не всегда отдают себе отчет в собственных действиях. Это вовсе не могучие разумные Левиафаны, олицетворенные той или иной персоной. Коалиции поддержки, благодаря которым такие режимы выживают, гетерогенны и часто появляются на свет благодаря случаю, а не в соответствии с заранее продуманным планом.

Наша коалиция, показавшая себя 18 марта этого года, появилась на свет благодаря кризису 2008 года, который с технической точки зрения, хотя, разумеется, не по своей природе, был полностью синонимичен волнам санкционной кампании Запада. Отток капитала, необходимость замещения западных кредитов отечественными, необходимость наращивать господдержку отечественных промышленных кампаний, перекладывать их долги на баланс отечественной банковской системы и так далее.

Фундамент экономических и политических механизмов использования внешних рисков для укрепления режима был заложен тогда. Сегодня, когда чиновники в голос радуются падению курса рубля, речь идет именно об этом: единственное, чему научился российский авторитаризм за 10 лет, это монетизировать геополитические риски. Экономически, за счет роста рублевого эквивалента экспортной выручки, зачисляемой в бюджет. И политически. За счет риторики осажденной крепости и расширения коалиции поддержки путем наращивания государственной помощи отдельным предприятиям и целым отраслям экономики.

Не умаляя значения моделей и исследований, посвященных слабостям и дефектам авторитарных режимов, кажется, сегодня пришло время пойти и в другую сторону: вывести сценарии развития событий в России из посылки об относительной эффективности политик, которые сформировали текущую модель российского авторитаризма.

Головокружение от успехов

У этого успеха три слагаемых: воспроизводство дискретной коалиции поддержки в обществе, мобилизация государственного аппарата для решения задач режима и способность продолжать перестройку социальной и экономической реальности таким образом, чтобы эта перестройка могла восприниматься и элитой, и простыми гражданами как модернизация, осуществляемая и в их интересах тоже. Схожие рецепты успеха авторитарных режимов в Аргентине и Бразилии еще в середине 70-х годов описал Гильермо О’Доннелл.

Он рассмотрел два модельных сценария: политики, проводимые режимом, оказываются успешными или неуспешными, соответственно, поддержка режима растет или сокращается. По мысли О’Доннелла, достижения для авторитарных режимов в каком-то смысле опаснее неудач. Чем успешнее авторитарный режим, чем крепче узы, связывающие его с коалицией поддержки. Чем гомогеннее элита, тем хуже этот режим адаптирован к будущему, которое создает собственными руками.

Это объясняется так. Чем больше разных политик проводит власть, чем больше политик успешно внедряются и встречают поддержку (реальную, перформативную или вообще номинальную), тем сильнее меняется социальный и экономический пейзаж. Режим и его база с какого-то момента видят только свои достижения, а издержки вмешательств выдавливаются в иные измерения, их попросту больше не нужно различать.

Пострадавшие слои общества, которые стали жертвой государственного вмешательства и теперь несут бремя издержек этого вмешательства, напротив, не различают ничего, кроме издержек, им не видны достижения. В отношения режима и коалиции, таким образом, зашит системный дефект: неснимаемый конфликт между ними и пострадавшими слоями, между лицом и изнанкой правительственных политик.

Слепота режима по отношению к собственным неудачам прогрессирует в том числе за счет того, что госаппарат начинает использовать специфические техники фальсификаций, чтобы задобрить и обдурить авторитарный режим, сделать вид, что его политики успешны и поддержка у него – огого. Речь идет о множестве форм лести, обмана и очковтирательства: от полностью липовых отчетов о любви к вождю, которыми заирское Национальное бюро документации заваливало Сесе Секо, до советских приписок.

Есть и другой важный эффект успешности авторитарных режимов. Чрезвычайные ситуации, такие, как драма вокруг свалки в Волоколамске, начинают работать как средство доставки части граждан из региона успехов, согласия, поддержки режима в регион издержек, несогласия и протестов. В этом смысле ЧП становится переключателем: комплиментарный схизмогенез, когда режим получает тем больше поддержки, чем громче кричит о своих победах, в результате ЧП мгновенно превращается в симметричный, когда растущая интенсивность победных рапортов встречает все больший и больший протест и несогласие.

Сценарии посадок

Репрессии в такой оптике – это не скальное основание авторитаризма, как полагают некоторые школы сравнительной политологии, а дериватив управленческой успешности или неуспешности того или иного авторитарного режима. Тот же О’Доннелл особо отмечает, что толерантность элиты к репрессиям и прочим нарушениям закона в отношении тех, кто сопротивляется установлению режимом «рая на земле», растет по мере достижения все новых и новых управленческих успехов.

Чем успешнее модернизационная диктатура с точки зрения масштаба вмешательства в общественную жизнь, тем терпимее становится элита (и вся гетерогенная коалиция поддержки режима) к насилию по отношению к протестующим «с обратной стороны Луны». Речь не только о политической оппозиции, но и о притеснениях мигрантов, малых народов, коренного населения, граждан, выселяемых из мест проживания для целей инфраструктурного строительства, и так далее. Также речь идет и о росте толерантности правящего класса к репрессиям по отношению к собратьям.

Дело министра Улюкаева – иллюстрация верности этого тезиса. Правящий класс не оказал Улюкаеву практически никакой поддержки, даже словесные интервенции были крайне сдержанными. При этом количество версий, так или иначе рационализирующих арест и посадку министра, росло в геометрической прогрессии: элита буквально горела желанием придумать, почему Улюкаев виноват по понятиям, даже если он невиновен по закону. Бывший министр почти четыре месяца сидит в тюрьме, но конвейер по производству таких версий продолжает работать. Из новинок: версия об импортных офшорах, которые Улюкаев, ослушавшись Путина, не закрыл, и версия о побеге к американцам, который якобы замышлял экс-министр.

Почти то же самое мы наблюдаем в разворачивающемся деле братьев Магомедовых. Внутри элиты это дело стремительно рационализируется вне контекста чрезмерно жесткого и слабо доказанного, насколько пока можно судить, обвинения в создании ОПГ. Вот основные векторы этой рационализации: слишком много попросили у «Транснефти» за пакет акций «Суммы», не поделились «Трансконтейнером», посмели купить билеты в Майами и так далее.

Фиксация новых и все более причудливых осей конфликтов, объясняющих и одновременно рационализирующих арест Магомедовых: «Путин и Токарев против Магомедова и Медведева», «Чемезов руками Алиханова через фигуру Магомедова против Дворковича, чтобы продвинуть Мантурова и ударить по Медведеву» и так далее – показывает две вещи. Наверху теперь у всех конфликт со всеми – это раз. И элита свыклась с тем, что в результате этих конфликтов кто-то оказывается на нарах, – это два.

Именно поэтому версия «вернут капиталы, и обвинение в создании ОПГ снимут» выглядит не вполне достоверно. Нужды в таких обменах больше нет. Репрессии стали для режима и элиты нормой, особой жестокостью там больше никого не напугаешь, элита ждет репрессий и стремительно научается игнорировать их природу, рационализируя репрессивные акты посредством логики нарушения «понятий».

Существует несколько моделей, описывающих сценарии и возможные векторы репрессий в авторитарных режимах. Одни исследователи утверждают, что чем богаче авторитарный режим, тем выше его склонность сдерживать репрессии в отношении элиты и, наоборот, усиливать репрессивное давление на простых граждан. Но, кажется, более верного подхода придерживаются Асемоглу и Робинсон, утверждая, что элита выбирает репрессии (не уточняя, какие именно) после достижения критического неравенства, так как издержки демократизации как альтернативы репрессий для элиты неприемлемы. В нашем случае это означает, что и внутри элиты, и в отношении тех, кто оказался «на изнанке» успехов российского авторитаризма, репрессии будут нарастать.

Две политики

Вчерне обрисовав возможные эффекты успешности российского авторитаризма и репрессивную изнанку этой успешности, следует хотя бы в самых общих чертах сформулировать и возможные сценарии эволюции режима. Каким трансформациям подвергается авторитарный режим, когда он в целом перестраивает всю социальную реальность вокруг себя? Каков коридор возможностей для трансформации режима, когда его окружает только пространство побед, пространство поддержки со стороны всех общественных сил, которые режим способен различить?

Самый значимый эффект состоит в том, что успехи российского авторитаризма привели к расколу российской политики на два несвязанных друг с другом региона. Первый регион – это политика, возникающая в связи с кристаллизацией тех или иных слоев российского общества, ставших выгодополучателями или, наоборот, жертвами действий властей всех уровней. Это политика последствий модернизации, предпринятой режимом в разных областях экономической и социальной жизни. Волоколамск, «Платон», дольщики, горожане против реновации и так далее – вот первые «партии» этой политики.

Второй регион – это политика внутри и вокруг двора президента Владимира Путина. Это политика сведения счетов, коалиций и усобиц, перераспределения крупнейших активов российской экономики и борьбы за командные высоты в системе управления. Такая политика становится объектом маскировок и умолчаний, сам факт ее наличия постоянно отрицается, но в то же время именно эта политика является для элиты единственной политической реальностью.

Между двумя этими регионами давно возникла токсичная серая зона транзита, зона нелегальных обменов, передачи контрабанды и постоянных провокаций, нечто вроде политической свалки, отравляющей обе политики – и дворцовую, и стихийно-уличную – своим зловонием.

Сколько-нибудь длительное (двадцать или хотя бы десять лет) мирное сосуществование этих двух регионов политического невозможно. Опубличивание зоны транзита через превращение декоративных политических институтов (Дума, ОНФ и так далее) обмена в реальные также невозможно: чтобы укрепиться, эти институты должны быть независимыми брокерами между двумя политиками, но их независимость может стать только деривативом их силы, это безвыходная ситуация, дело Слуцкого – яркое этому подтверждение.

Российская версия «пакта Монклоа», когда придворные фракции под давлением уличной политики подпишут «пункты», которые ограничат их право на войну всех против всех, поставят точку в их беспредельном обогащении и обяжут их каким-то образом служить российскому обществу, также невозможна. Эту точку мы прошли еще в 2011 году. Успешный авторитарный режим просто не может прозреть, у него уже нет тех оптических инструментов, которые позволят увидеть собственные несовершенства.

Остается два сценария. Политика двора может стать публичной, а придворные партии могут превратиться в партии парламентские, предложив свои услуги общественным группам, пострадавшим от действий или бездействий властей, которые сегодня выходят на площади. Или это же сделает объединенная политическая оппозиция режиму, созданная по знаменитому принципу «движемся порознь, бьем вместе».

Первый сценарий маловероятен: вытащить в публичное пространство конфликты, которые внутри двора и элиты уже привыкли решать посадками и репрессиями, очень сложно. Второй сценарий, таким образом, остается единственным нереволюционным сценарием эволюции режима. Сегодня в Кремле полагают, что отсутствие у российской оппозиции агентности, воли бороться за власть – это гигантский плюс для всей системы власти. А квазиполитические коллективные действия граждан – это главный для системы вызов.

На самом деле все обстоит ровно наоборот. Способность граждан к коллективным действиям – это гарантия того, что режим и завтра сможет возобновить коалицию своей поддержки, ведь полная апатия граждан будет означать и смерть этой модели авторитаризма. А вот отсутствие агентности у оппозиции – это главный вызов для режима. Спустя какое-то время походы на переговоры с толпой станут невозможны, и тогда в толпу, возникшую по поводу того или иного ЧП, придется стрелять. Или дать сложившейся и признаваемой режимом оппозиции возможность говорить от ее имени.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 апреля 2018 > № 2568975 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 16 марта 2018 > № 2531112 Константин Гаазе

Как может выглядеть новый курс президента Путина

Константин Гаазе

Сущностный конфликт четвертого срока состоит не в противостоянии между коллективным «Алексеем Кудриным» и коллективным «Сергеем Шойгу», между голубями и ястребами. А в конфликте сверхидей двух экономических школ: «индустриалистов», считающих, что экономика состоит из станков, и «либералов», уверенных, что она состоит из денег. Ни один технократ не сможет создать эффективную команду из людей, которые по-разному видят экономику как таковую

Смысл завершающейся на этой неделе избирательной кампании состоит вовсе не в том, чтобы сагитировать кого-либо за кандидатуру президента Владимира Путина. А в том, чтобы продемонстрировать гражданам страны тотальное превосходство главного героя кампании над российской политической системой, его всемогущество, его несоразмерность убогому политическому пейзажу.

Сотрудник Кремля описал это в приватном разговоре так: есть Эверест, это вся политическая система страны, элита, правительство, олигархи. А над Эверестом, на недосягаемой высоте летит самолет – это президент Путин. По большому счету, наша – менеджеров кампании – задача состоит в том, чтобы следить за высотой полета, и точка. Здесь не с кем соревноваться или конкурировать, не перед кем отчитываться, не о чем договариваться, нужно лишь сделать так, чтобы воздушное судно не клевало носом.

И хотя судно все же клюнуло – Путин, по данным ФОМ, потерял около 3% рейтинга с начала февраля, а прогнозы по явке еще на прошлой неделе прокремлевские эксперты, как по команде, снизили с 70% до более реалистичных и математически более безопасных 65%, – вряд ли эта кампания закончится большими сюрпризами. Выиграет президент Путин, победу назовут сокрушительной, счет – разгромным, выборы – демократическими.

Правда, сразу после этого станет понятно, что триумфальная кампания была дымовой завесой. Возможно, президент Путин действительно считает себя кем-то вроде творца современной России. Но утром 19 марта 2018 года творец превратится в политического брокера. Как и в 2012 году, Путину придется оплачивать предвыборные векселя, мирить врагов и сочетать несочетаемое. Но в отличие от 2012 года коридор возможностей стал уже, претензий к нему появилось больше, а сил у него – меньше.

Руины победы

Напугавшее многих внутри страны и за рубежом президентское послание было одной большой нестыковкой. Даже на уровне здравого смысла понятно, что можно требовать или сохранения высоких расходов на оборону, или роста социальных и инфраструктурных расходов, или не повышения налогов, но не всего вместе и сразу.

На уровне макроэкономического планирования понятно, что рекомендации ЦСР Алексея Кудрина – сократить долю бюджетных расходов к ВВП, а внутри самого бюджета перераспределить часть расходов на оборону в пользу расходов на человеческий капитал – несовместимы с таким посланием. Что-то должно оказаться блефом: или ядерная гонка, или обещание разогнать экономический рост.

Но важно и то, о чем не было сказано. Экономисты, чиновники, профессионалы финансового рынка давно сошлись в одном пункте: для развития российской экономики критической является пенсионная реформа. Или, грубо, государство сократит размер ежегодного транша в пенсионную систему, или вся казна скоро станет придатком Пенсионного фонда. В 2020 году его бюджет по закону должен составить рекордные 9 трлн рублей. Но повышать пенсионный возраст президент не хочет, тянет время.

Пенсионная реформа – самый болезненный для президента пункт повестки четвертого срока, это подтверждает, например, анекдотическая история с прогнозом развития российской экономики от Внешэкономбанка, обнародованным на этой неделе. Прогноз, где были обрисованы контуры одного из возможных сценариев пенсионной реформы, отозвали почти сразу после публикации.

Пока время тянется, проблема становится хронической. В декабре, то есть в начале предвыборной кампании, правительство официально перенесло старт обсуждения пенсионной реформы на конец 2018 года. Фактически, учитывая масштаб проблемы, это означает, что до середины 2019 года реформа не станет законом, а до 2020 года не начнет воплощаться в жизнь.

А это, в свою очередь, означает, что как минимум до середины 2020 года любой экономический курс, каким бы он ни был, будет временным, переходным. Будет, по сути, технической отсрочкой перед началом реализации настоящего экономического курса. Выход из стагнации за счет бюджетных стимулов, обещанный уже в этом году, таким образом, откладывается еще на два года, а 50%-ный рост ВВП придется обеспечить не за шесть лет четвертого президентского срока Путина, а всего за три – с 2021 по 2024-й.

Пока мы разбираем нестыковки послания, за кремлевскими стенами и внутри Дома правительства все ярче проявляется новая кадровая тенденция. Списки сановников высшего ранга, намеренных покинуть госслужбу, пользуясь формальным правом на отставку во время переходного периода, растут. «Наш договорился, отпустят» – такую формулировку использовали подчиненные нескольких сановников кабинета Медведева, отвечая на вопросы о кадровых перспективах своих патронов.

Это «отпустят», то есть разрешат уйти в бизнес, госкорпорацию, на общественную работу или в науку, превращается чуть ли не в единственную желанную награду для многих из тех, кто составляет костяк центрального аппарата российской власти. Даже игроки кремлевского штаба Путина, судя по обмолвкам и слухам, не очень хотят повышения внутри администрации, а хотят уйти (или вернуться) в госкорпорации и бизнес.

На этом фоне особенно интересно наблюдать, как становятся публичными челобитные мастодонтов политической системы – куртье двора президента Путина. Вот президент обещает вложить 11 трлн рублей в дорожное строительство, часть из этих программ, по слухам, активно лоббировал в прошлом году Аркадий Ротенберг. Вот Игорь Сечин просит дать «Роснефти» новые налоговые льготы. А вот Сергей Чемезов, опять же по слухам, не оставляет попыток поглотить ОАК и тоже пишет об этом президенту.

Союз мышей и лягушек

Если понимать разлом между первой и второй частями послания буквально, то позволительно заключить, что главным конфликтом четвертого срока будет противостояние между коллективным «Алексеем Кудриным» (Минфин, часть правительственных экономистов) и коллективным «Сергеем Шойгу». Но это поверхностная и неадекватная оценка. Шойгу и Кудрин – старые товарищи и опытные царедворцы.

В стремлении Минобороны увеличить свой бюджет, а Минфина – его сократить нет ничего нового, этой игре столько же лет, сколько президентству Владимира Путина. Здесь нет ничего сущностного, только опытные джентльмены, привычно идущие на сложные компромиссы. Да, наследник Кудрина министр финансов Силуанов, говорят, чуть не поседел, когда президент потребовал найти 700 млрд рублей живых денег на выплаты банкам по кредитам оборонных предприятий, причем не в следующем, а в текущем бюджетном году. Но это была частность, а не конфликт.

Сущностный конфликт четвертого срока состоит в другом. Две части послания представляют собой слепки сверхидей двух экономических школ, находящихся в клинче с конца 80-х годов прошлого столетия. Невозможная коалиция четвертого срока – это не союз ястребов и голубей. Это коалиция учеников академика Юрия Яременко и завсегдатаев экономических семинаров Егора Гайдара и Анатолия Чубайса. Невозможна эта коалиция потому, что представители двух вышеупомянутых школ в принципе по-разному видят экономику как таковую.

Для одних, учеников Яременко, экономика – это, очень грубо, большой завод. Чтобы развивать так понятую экономику, нужно стимулировать выпуск, вкладывать в модернизацию производства, инвестировать НИОКР. Оборонная часть послания как раз сигнализирует не только и не столько о повышении ударной мощи, сколько об успешных инвестициях в НИОКР, о достижениях в крайне важной в позднесоветской мифологии области – в управлении научными открытиями. Нооскоп главы администрации президента Антона Вайно – продукт той же мифологии, просто от управления научно-техническими открытиями, производством и техническим прогрессом мостки здесь переброшены к управлению объективной реальностью как таковой.

К этой группе можно отнести самого Вайно, помощника президента Андрея Белоусова, которого называют главным кандидатом на должность первого вице-премьера вместо Игоря Шувалова, вице-президента ВЭБа Андрея Клепача, несколько фигур масштабом поменьше. Частные и государственные банки, бизнес олигархов и госкомпании для них – это просто заводские цеха, которые должны производить, производить, производить. Организационный статус цехов, способы поощрения бригадиров и рабочих – это частности, которые сегодня могут выглядеть так, а завтра совершенно иначе.

Для других, условных «либералов», экономика как раз эти самые частности: а) рынок, б) деньги, в) инвестиционная активность бизнеса. Экономикой, соответственно, управляют не через госвложения в производство и НИОКР, а через учетную ставку, таргетирование инфляции, денежную массу, инвестиционный климат и так далее. Выпуск промышленной продукции и научные изобретения, с такой точки зрения, сами по себе важны, но вовсе не они определяют облик экономики. Видные представители этой группы – Алексей Кудрин, Эльвира Набиуллина, Антон Силуанов, те, кого ошибочно называют монетаристами.

Последний раз создать коалицию представителей двух этих школ пытались перед самым крахом СССР. Но ничего не вышло. «Индустриалисты» требовали наращивать инвестиции в производство и покупать станки с ЧПУ, обучать рабочих промышленных предприятий японской системе производственного менеджмента. «Либералы», еще только набиравшие силу, говорили о денежных реформах, лоббировали законы о госпредприятиях и кооперации, намекали на либерализацию цен.

Ни один технократ или даже интегратор не сможет создать эффективную команду из людей, которые считают, что экономика сделана из денег, и людей, которые считают, что экономика сделана из станков. Говоря образно, можно примирить Шойгу и Кудрина и впрячь их в одну повозку, но нельзя сделать это с Кудриным и академиками-экономистами из РАН.

А что Медведев?

Является ли правительство ставкой в игре «президентские выборы 2018 года»? Это вопрос, который в ходе кампании было как-то не принято задавать. Есть сильные аргументы в пользу того, что премьер Медведев сохранит свою работу после инаугурации президента в мае этого года. И дело тут вовсе не в его деловых качествах.

Медведев – важная часть конституционного пейзажа, причем в двух смыслах. Как лидер партии «Единая Россия», он олицетворяет конституционную смычку Кремля, Думы и правительства. И он же, как формальный преемник Путина на случай экстраординарных событий, является гарантом, что в случае, если эти события все же наступят, сохранится хотя бы некоторая преемственность политического курса.

Но послание Путина и общий пафос его кампании окончательно «унасекомили», как иногда теперь говорят, не только политическую систему, то есть дерущихся на дебатах кандидатов, но и премьера Медведева. Продолжая игру в аналогии, немного обострим: сохранив работу, Медведев рискует превратиться в Михаила Фрадкова в 2007 году или Виктора Черномырдина в 1997-м. В стремительно слабеющего премьера при очень сильных вице-премьерах, стань ими, например, Белоусов и Кудрин.

Добавим пикантности. Одна из почти согласованных в Кремле послевыборных управленческих реформ состоит в переформатировании полпредств. Кремль заберет у полпредов силовые функции и уничтожит как класс окружной уровень силовых структур: управления ФСБ, СК, Генпрокуратуры в федеральных округах. Но полпреды получат компенсацию – должности вице-премьеров и кабинеты в Доме правительства, сегодня такая двойная должность есть только у Юрия Трутнева. Смысл в том, чтобы сделать полпредов «менеджерами развития», ответственными не за антитеррористическую безопасность и мобилизацию, а за экономическое развитие конкретных территорий.

Это значит, что количество вице-премьеров в правительстве может увеличиться почти в два раза – сегодня их девять, а станет шестнадцать, больше, чем у Черномырдина с лета 1996 по весну 1997 года. Согласен ли Медведев возглавить огромный и малоуправляемый кабинет, в котором к тому же, скорее всего, будет не один, а два первых вице-премьера? Привилегированные позиции Сечина, Чемезова, Костина, Миллера – ресурсы и влияние есть, а ограничений, головной боли и публичной политической ответственности нет – выглядят сегодня чуть ли не более привлекательно, нежели пост премьера с шестнадцатью заместителями.

На одной чаше весов «унасекомленный» премьер с перспективой превратиться в Михаила Фрадкова и, возможно, не желающий для себя такой судьбы. На другой – риски для самого Путина: поменять Медведева – значит, во-первых, сломать важную конституционную шестеренку, во-вторых, предложить своему окружению некоего нового гаранта их будущего на случай непредвиденных событий, а ведь окружение может и не согласиться с этим новым гарантом. Как президент выйдет из этой ситуации, пока совершенно непонятно.

«Вмешатели»

Есть и еще одна деталь в «ничтожной» политической системе, которую не удастся замести под ковер во время переходного периода между 19 марта и 7 мая. Речь о людях, персонально ответственных за события на востоке Украины в 2014–2015 годах. А также о людях, возможно, ответственных за события в США летом 2016 года или, скажем по-другому, людях, на которых американским правосудием может быть возложена ответственность за эти события.

В высшей российской бюрократии, среди армейского руководства и руководства спецслужб есть целая прослойка «вмешателей». Тех, кто координировал участие «отпускников» в войне на востоке Украины. Тех, кто организовывал и координировал информационные кампании, связанные с этой войной. Тех, кто занимается устройством нормальной жизни в Крыму в обход санкций. Тех, кто, возможно, пытался выйти на штаб президента Трампа и «помочь» в объявленной им Хиллари Клинтон войне на уничтожение.

Та часть списка «вмешателей», которая связана с Украиной, теоретически уязвима для преследования Международным уголовным судом. Другая его часть уязвима – и уже не теоретически, а практически – для глобального уголовного преследования, которое, несомненно, устроят американские власти, сегодня или через год – не так важно. Этим людям нужны железобетонные гарантии безопасности. Гарантии, которые выходят за рамки и четвертого и пятого президентского сроков Путина.

По сути, им, как самому президенту Путину, нужны пожизненные гарантии безопасности, гарантии того, что родина не забудет, почему и зачем они нарушали законы, в том числе российские. В случае с президентом иммунитет идет в комплекте с должностью. В случае с «вмешателями» – нет. Вероятность того, что пожизненные гарантии для них будут обеспечены пожизненным президентством самого Путина, будет расти с каждым новым днем его четвертого президентского срока.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 16 марта 2018 > № 2531112 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 марта 2018 > № 2527258 Александр Баунов, Константин Гаазе, Андрей Перцев

«Все у нас получится». Баунов, Гаазе и Перцев о предвыборной кампании

Александр Баунов, Константин Гаазе, Андрей Перцев

«Кириенко дал понять, что не будет прикрывать тех, кто будет фальсифицировать выборы и будет пойман. Но он точно так же дал понять, что не будет наказывать тех, кто будет фальсифицировать результаты и пойман не будет. Если он заложил мину замедленного действия под эту кампанию, то именно этим своим амбивалентным отношением к роли губернаторов в результатах»

Президентская кампания 2018 года подходит к концу. Подводя ее итоги, главный редактор Carnegie.ru Александр Баунов, политолог Константин Гаазе и корреспондент издательского дома «Коммерсантъ» Андрей Перцев собрались обсудить, как была устроена эта кампания под руководством Сергея Кириенко и можно ли назвать ее удачной.

Александр Баунов: Пока все дружно обсуждают тело избирательной кампании, вернее, ее тела, кандидатов, вне поля зрения осталась душа кампании – ее режиссеры, сценаристы и, можно сказать, реальные руководители. Недавно я писал, что внешне все выборы Путина одинаковые, потому что все они неконкурентны, а соперники иллюзорны. С точки зрения того, кого Путин собирается победить, все выборы похожи друг на друга. С точки зрения того, что именно – какую идею, какой концепт, в каком контексте Путин побеждает, – выборы существенно разные. И это может быть потому, что все выборы проводят разные замглавы администрации президента по внутренней политике? По крайней мере, почти все. Сначала это был Волошин, это была победа, одержанная Путиным вместе с «семьей» Ельцина над сторонниками передела собственности, приватизированной в девяностые. Потом это был Сурков, потом Володин, который, как я понимаю, не собирался покидать свой пост, а собирался продолжить руководить внутренней политикой России. Но вместо этого неожиданно возник Сергей Кириенко, который ассоциируется с теми самыми девяностыми отчасти, которые Путин побеждает на каждых выборах и не в меньшей степени на этих выборах, чем на любых других. Сейчас в лице Грудинина ему надо победить русского Лукашенко, такой советский колхозный строй без СССР, который мог быть в России, а в лице Собчак – девяностые, которые могли бы продолжаться и сейчас. А Кириенко, он же ассоциируется с девяностыми, с дефолтом. Разумеется, он был эффективным главой «Росатома». Но про эту сторону жизнедеятельности Кириенко широкий избиратель не знает. Другое дело, что, наверное, избирателю не надо знать про деятельность замглавы администрации по внутренней политике. В общем, почему под следующие выборы был сменен (явно против собственной воли) глава управления внутренней политики и под какую идею, под победу над чем и ради достижения каких следующих целей возник Сергей Владиленович Кириенко, ассоциирующийся с этими самыми девяностыми?

Андрей Перцев: Вчера Константин прислал мне очень хороший ролик из 1990-х, называется «Все у нас получится». Он мне показался очень хорошей метафорой того, что происходит сейчас в избирательной кампании. Содержание его вкратце такое: мужики сидят на лесопилке, скучают. Думают, что им делать. Покурить, в шашки поиграть – все уже они делали. И тут замечают снегоходы современные и берутся их догнать и обогнать на старом ЗИЛе – большом, допотопном и неповоротливом. У них сначала получается, ЗИЛ поднимается на горку, а потом мы видим, что он лежит в снегу по кабину и по кузов и не может двигаться. А мужики говорят: «Все у нас получится»; ну получится у них вытащить машину, которая в принципе до этого спокойно стояла и ни в каком снегу не завязала, и в общем головной боли и проблемы никакой не было. Зачем-то им потребовалось вот эту неповоротливую махину поднимать на горку, гнаться за какой-то такой странной целью ну и, в общем, эту машину погружать в хаос, снег и недвижимое состояние. Кажется, именно такое происходит в избирательных кампаниях. По крайней мере, до падения этой машины в снег сценарий воспроизводится достаточно точно. Скучают вот они на своей лесопилке эти люди кремлевские, ничего не происходит, ничего опасного для выборов не было, и в принципе на володинской инерции это все бы хорошо прошло. Но зачем-то им понадобилось тянуть эту машину на горку «70/70». То есть цели они себе обозначили очень красивые и взялись их достигать. В итоге сейчас, как сказать, то ли машина большая, то ли горка крутая, как бы не за тем они погнались. В общем, получается, что просто сейчас происходит уничтожение последних структурных, системных элементов, которые все это держали. Очень хочется спросить, зачем вы это сделали? Зачем сделали Собчак? Зачем сделали Грудинина? Зачем все это происходит?

Ладно, они выдвигаются, эти люди: образ батьки Лукашенко в лице Грудинина, хаос девяностых в лице Собчак. Мы видим эти картины, которые, кстати, должны зачем-то повышать явку. Вроде как это и разнообразие, и символические победы, и все что угодно в одном наборе. Но потом все вот это символическое и технологическое наполнение кандидатов начинает уничтожаться черным пиаром. Плюс попутно начинают им же уничтожаться некие былые табу, такие как, например, распространение чернухи. В большом издании «Газета.ру» мы наблюдаем колонку политолога Олега Матвейчева, запрещенного в свое время самой же властью за резкие высказывания в адрес оппозиции, что ее надо на танки намотать. А тут в «Газете.ру» Матвейчев сообщает, что компромат – это хорошо, что люди должны знать, откуда берутся деньги у кандидатов, что они вообще делают, насколько законно зарабатывают, что перетряхивать грязное белье хорошо. Невеселое это зрелище.

Константин Гаазе: Сложно это все как-то охватить, чтобы начать свою линию аргументации, но я попробую. В логике Андрея есть одна непроговоренная гипотеза, которая является фундаментом всего его рассуждения. И эта гипотеза выглядит так: «Существуют некоторые осознанно создававшиеся, запланированные институты этого режима, этой диктатуры, которые последовательно, через трех кураторов внутренней политики в течение 12–14 лет развивались, укреплялись и которые пришедший на смену системному Володину пан Кириенко начал ломать». Это вменение логики задним числом. Никакой логики у строительства политических институтов в России не было и нет. Партия «Единая Россия» в любой момент могла бы быть социал-демократической, или левой, или правой, какой угодно. А губернаторы могли подбираться и подбирались по абсолютно разным классификационным признакам. Кириенко не разламывает то, что строилось, Кириенко работает с тем, что наросло. Оно наросло случайно. Оно могло быть абсолютно другим. Давайте просто вспомним чехарду с назначением выборов губернатора. Это же цирк! О какой логике развития политических институтов можно говорить, когда мы каждые четыре года меняем онтологию региональной власти, меняем просто ее источник: то это население региона, то правящая партия, то президент, то снова население. Никакого строительства политических институтов нет, есть их случайное, стихийное нарастание.

Дальше мне представляется важным другое различение, от которого нужно отказаться, – это условно различение на реальную и нереальную политику. Различение, смысл которого заключается в следующем: есть какие-то реальные политические процессы, а есть какой-то перформанс. Перформанс – это, простите, президент в проруби, а реальные политические процессы – это когда Грудинина мочат? Это абсолютно фиктивное, ложное различение, его нет. И то и другое – это политика перформативности. А Кириенко не брался за обслуживание, за опубличивание той «реальной политики», которая осуществляется при дворе Владимира Путина. Кириенко не имеет никакого отношения ни к освещению процесса над Улюкаевым в СМИ, ни к процессу передела государственных подрядов, ни к процессу борьбы за пост председателя правительства, за посты вице-премьеров и так далее. Выстраивая картинку опять же задним числом, мы говорим о том, что этот человек был нанят на работу в ситуации ожидаемого кризиса, внешнеполитического в связи с приходом к власти в Америке госпожи Клинтон. Это была команда кризис-менеджеров, которые были наняты заранее, в ожидании того, что в январе 2017 года Кремлю придется иметь дело с крайне враждебным (с его точки зрения) режимом в Вашингтоне. Этого не случилось. Дальше, как мне представляется, Кириенко начал сам выдумывать себе задачу. Учитывая, что у нас президент в общем вернулся во внутреннюю политику только осенью 2017 года. Поэтому оценивать работу Кириенко нужно исходя не из логики развиваемых им институтов или из логики его неумения справиться с реальной политикой, которой на самом деле нет. О чем можно говорить? Мне кажется, можно говорить о некотором жанровом возвращении того, что было в политике в самом начале 2000-х: выкуп новостных блоков на сотнях региональных радиостанций. Действительно, абсолютно пустая перформативность: тулуп, валенки на президенте. Возвращение медиатизированной, пустой кампании. Такая кампания у нас в истории была только одна, в 2004 году.

Добьется ли Кириенко той задачи, которую сам себе поставил, 70/70, – вот это вопрос хороший, но мы ответ на него раньше 18 марта не узнаем. Как мне представляется, с точки зрения создания окружающей среды избирательной кампании (имея в виду, что заказчиком создания этой среды является не Российская Федерация, а президент Путин), с созданием этой окружающей среды для президента Путина Кириенко справляется блестяще. Есть нерв кампании, есть довольно серьезное напряжение, есть конкурентные кандидаты, они очень громкие, более того, власти даже приходится с ними бороться. Власти приходится лить компромат на Грудинина, которого она сама же утвердила. Если вам кажется, что это шизофрения, то ничего подобного. Это создание препятствий, которые должны показать заказчику кампании, то есть президенту Путину, что это реальный политический процесс. В этом смысле Кириенко успешен. А если говорить о «реальности реальности», то о ней мы сможем говорить только после 18 марта, когда получим результаты выборов.

Перцев: Я ведь говорил не об институтах, которые наросли. Я о выборах президента как о маркетинговом проекте. У любого проекта, а не института есть цели и задачи. Цели и задачи зачем-то они опубличили. Они зачем-то вбросили «70/70», а в голове у них другое. Появляется Собчак, откуда-то и зачем-то. Собчак играют. Появился зачем-то проект «Грудинин». Зачем понятно: популист, предприниматель, повышает явку. Хорошо, цель понятна. Результаты и задачи примерно понятны. Грудинин заработал, его показали первые пару раз благосклонно по ТВ. И его начинают мочить. Зачем? В сторону изначальных целей это работает? Нет, не работает. В какую сторону это работает? В сторону понижения результата Грудинина. Но ведь повышение результата Грудинина автоматически повышает явку. А понижение результата Грудинина явку снижает. Зачем это нужно?

Гаазе: Давайте посмотрим. Если явка мобилизует протестный электорат, то Грудинин работает на повышение явки. Если Грудинина мочат, то его мочат совершенно для другого. Не для того, чтобы протестный электорат не пошел на выборы, а для того, не дай бог, чтобы электорат вполне пропутинский, потенциально смущенный этим обострением политической борьбы в верхах, вдруг не потерял ориентиры и случайно не проголосовал за Грудинина. Я приведу пример: в 2007-м во время думской кампании «Единая Россия», с одной стороны, активно продвигала аграрную повестку; с другой стороны, именно в этот же момент происходило слияние Аграрной партии с «Единой Россией». Никакого противоречия в инкрустации кампании Грудининым и сбросом на Грудинина компромата я не вижу. Это попытка провести очень четкую грань между мобилизацией протестного электората, которая нужна для явки, и недопущением голосования электората провластного, который часто любит одинаково и коммунистов, и единороссов, поскольку и риторика у них примерно одинаковая. Чтобы не наступила путаница, его мочат. Это логично.

Что еще мне представляется важным в контексте «явка / результат Путина», так это, конечно, – и в этом новация этой кампании, – попытка выстроить две абсолютно не связанные параллельные структуры управления выборами. Одна структура чисто перформативная: общественники, штаб, Собчак, Грудинин. Другая – старые добрые, можно назвать их володинскими, можно сурковскими, совещания с замгубернаторами по внутренней политике. Старые добрые накачки, в отношении которых весь этот штаб, общественники, волонтеры, Грудинин и Собчак, – вот это все действительно является дымовой завесой. Володин любил напустить дымку, но Кириенко включил дым-машину! Он привез на сцену в «Лужники» тонну сухого льда, и теперь вся кампания не только в стробоскопах и диско-свете, она еще и в дыму. И штабы Путина на местах очень четко разделены пополам на штаб в кабинете замгубернатора по внутренней политике и перформативный штаб, который состоит из «ломов», лидеров общественного мнения. И пока штабы, созданные из «ломов», не начнут, простите за жаргон, косячить, мы можем сказать, что все работает вполне успешно, потому что одна кампания является дымовой завесой для другой. Еще и повышает явку.

Баунов: А вот Навальный. Почему бы Кириенко не продавить, и как либералу, и как человеку, которому поручено сделать кампанию живой и политической, регистрацию кандидата Навального, обреченного на поражение? Думал ли он об этом? Советовался ли он об этом с кем-нибудь в Кремле? Хотел ли он этого? И почему он этого не добился, если хотел? А если не хотел, то почему не пытался использовать такой очевидный прием, хорошо сработавший бы и на явку, и на борьбу, и на внешнюю легитимацию итогов выборов. Участие Навального он заменил участием Собчак, которая не работает ни на то, ни на другое. Она не подняла волну, не случился, как говорят, хайп вокруг Собчак. Ее телевизионность и узнаваемость не перешла в набор скорости и высоты. Движение есть, но тяга слабая.

Перцев: Я бы удивился, если бы кандидат, имя которого Путин по каким-то магическим причинам не произносит, оказался в бюллетене. Насколько я себе представляю, своей социологии они не очень верят. На примере Грудинина это тоже можно хорошо показать. Что произошло? Появился на выборах популист, с которыми система не очень умеет бороться. Выдвинулся Грудинин, пошел в соцсетях. И так много было, еще больше стало. Возникла реакция отторжения. Вот тут я не соглашусь, что он привлечет протестный электорат. После такого утюга, которым по нему прошлись, кого он привлечет, я не знаю. Это будут очень странные люди, либо обратная реакция: уж сильно человека обижают, наверное, зря, и он хороший. У Навального ситуация чем-то похожа. У Навального есть некие вполне понятные структуры в регионах, которые могут за него агитировать. Были тысячные митинги в городах. То есть что-то у него есть. Своей социологии в Кремле не верят, но что-то видят. Что это и куда это пойдет? Этого они не знают, и, конечно, проще его не пускать. Проще пустить Собчак, про которую все понятно.

Гаазе: Давайте отметим все-таки на секунду, что и реконструкция логики избирателя, и реконструкция логик Кремля – это такие занятия спекулятивные. И здесь, собственно, переходя к Навальному, нужно держать в голове три вещи. Первая: «Он вам не Димон» и тот факт, что объектом для самой сильной политической атаки минувшего сезона был выбран другой лидер, федеральный лидер из окружения президента Путина, премьер Медведев. И допущение Навального означало бы еще один конфликт между президентом и премьером. А как я понимаю, с какого-то момента был взят курс на минимизацию всяких возможных конфликтов. В том смысле, что премьер был бы просто обижен. Это означало бы, что те политические аргументы, которые Кремлем были названы негодными, а затем премьером были названы компотом, что они как бы легитимизируются фактом, что этот политик допускается в бюллетень.

Баунов: То есть это не авторитарный Путин не пустил Навального, а внешне более либеральный Медведев?

Гаазе: Просто тандем есть. У него одно большое колесо, которое крутит Путин, и маленькое, все дальше уменьшающееся колесико, которое продолжает крутить Медведев, но он есть и продолжает работать. По крайней мере, конституционно он продолжает работать. Премьер – лидер правящей партии. Эта смычка хотя бы на бумаге, но существует. Это важное обстоятельство. Другое важное обстоятельство, я здесь полностью с Андреем согласен, – это очень нерешительные отношения с молодой генерацией популистов. Такой вот подход в русле ленинского «Шаг вперед, два шага назад». С одной стороны, мы видим, что Кремль, очевидно, хотел бы выдвинуть новую генерацию политиков-популистов в контексте Думы 2021 года, имея в виду и Собчак ту же самую. С другой стороны, есть популизм и «популизм». И Навальный в корзине плохих популистов. Собчак пока в корзине хороших.

Вот это как раз связано не с деятельностью Кириенко как политического менеджера, а с деятельностью Кириенко как политического стратега. Потому что с начала прошлого года структуры Кириенко вроде Экспертного института социальных исследований говорили, что за популизмом будущее, это политическая форма завтрашнего дня. И понятно, что не играть в нее означает выпадать из тренда. А, поверьте, нет сейчас хуже для путинского чиновника обвинения, чем обвинение в том, что он недостаточно современен или недостаточно следит за актуальными политическими трендами. Как найти грань между популизмом плохим и популизмом хорошим? Вот они ее опытным путем ищут.

Третий момент, связанный с недоверием социологии. Здесь бы я все-таки сказал следующее: социология – это единственный способ объективации того, что все они делают. И, конечно, социология – это главная форма отчетности перед президентом. Поэтому если таким образом выстроено обсуждение кампании с президентом, что Грудинин конкурент, то, следовательно, падение рейтинга Грудинина или рост антирейтинга Грудинина является показателем вашей эффективности, если вы работаете на команду действующего президента. При этом понятно, что у этого разговора всегда есть двойное дно. Потому что был до этого, в другом фрейме, в другом кабинете, при других обстоятельствах, был разговор о допуске Грудинина, где было сказано, что, конечно, он сыграет на повышение явки. Здесь тоже нужно эту двойственность учитывать и понимать, что эта двойственность не расшивается. В одном случае мы будем показывать рост антирейтинга Грудинина, в другом случае мы будем показывать рост явки и кивать в сторону того же самого Грудинина. Это абсолютно привычная практика двоемыслия кремлевского. Сошлюсь тут тоже на свой текст: это нормальная практика скачка из дневного в ночное государство. Есть государство формальных процедур, где вы, собственно, работаете, где ваш президент победил, а его конкуренты получили меньше. И государство ночное, где вы управляете уже не только своим президентом, где вы должны управлять всей поляной, не признаваясь при этом, что вы это делаете. И, возвращаясь к Навальному: вопрос о том, брать ли его в следующий цикл, вопрос о том, брать ли Навального в Думу 2021 года, мне кажется, до сих пор не решен. И будет решаться в зависимости от президентских выборов в марте 2018 года.

Баунов: Ну чем больше они сейчас бьют Навального и сравнивают его с Саакашвили, тем, очевидно, меньше вероятность, что его возьмут. Просто народ не поймет.

Гаазе: Тем не менее такие ставки тоже есть, как мне кажется. И опять же это возвращает нас к вопросу о том, кто и какие ставки делает в придворных партиях.

Перцев: Только Навальный сам своими действиями все дальше начинает отпугивать и систему, и общественное мнение. Когда он, например, упрямо обзывает тех, кто собирается идти голосовать за Явлинского. Это же обычные ортодоксальные, искренние или, может, не очень искренние люди. Когда он прямо в блоге пишет: «Если вы идете на выборы, вы идиоты». Он прямо оскорбляет своих же потенциальных сторонников. А про Собчак... Да, есть, наверное, люди, которые, может быть, искренне верят, что Собчак – это какой-то мостик, что она действительно несет какие-то ценности, проговаривает их, ну и хорошо. А когда их Навальный их обзывает еще хуже, чем идиоты, они могут подумать: «Я ведь хороший человек, зачем он так обо мне?»

С другой стороны, есть люди, о которых мало что известно. Например, Навальный набрал в Москве 27% – непредсказуемо много, но это еще ладно. А вот что Собянин набрал 51% – это для власти совсем нехорошо. Потом, в Иркутске выиграл коммунист. Неожиданно. Направили десант всех кремлевских политтехнологов во второй тур, но все равно выиграл коммунист. Марий Эл чуть не выиграл неизвестный коммунист из Кировской области, привезенный так, для декорации. Там тоже этот один процент решающий. В Москве мы хотя бы можем надеяться, что он какой-то более-менее честный, а в Марий Эл понятно уже, что этот один или сколько там процентов накидали. В общем, люди есть. Надо каким-то образом взаимодействовать.

Гаазе: Столкновение с реальностью как столкновение с бездной. Но имя этой реальности все-таки не Навальный. И если мы про эту реальность что-то знаем, то мы знаем про нее только то, что мы про нее ничего не знаем. Это, кстати, ход сторонников Навального – когда на социальную реальность, на то, что происходит каждый день в регионах, навешивается Навальный. Он кандидат того, что там происходит по правде, поистине. А не кандидат от всего кремлевского, всех этих танцев и перформативных мероприятий и плясок. Вопрос на самом деле в том, насколько путинское большинство, эти 86% представляются Кириенко, Путину, Кремлю, режиму уязвимой позицией. Позицией, которая может быть атакована, и позицией, которая может быть отвоевана. И второй вопрос, важный в связи с этим: как далеко придворные партии могут зайти в игре вокруг этих 86%, вокруг идеи, что президент Путин является президентом национального консенсуса? Почему мочат Грудинина? Вот потому и мочат. Именно потому и мочат. Иначе говоря: допускают ли на капитанском мостике «Титаника» появление айсберга? Да, допускают. Но этот айсберг всегда появляется неожиданно. Поэтому они его не прогнозируют, скажем так.

Баунов: Тут мы как раз все согласны, потому что сплошь и рядом в дряхлеющих режимах, не то чтобы в дряхлых и разваливающихся, а просто в режимах, где рутинизировался политический процесс, где кажется, что все под контролем, вдруг действительно выплывает айсберг. Причем этот айсберг не то чтобы из темноты появляется. Айсберг даже иногда появляется контролируемый, рукотворный. То есть это кусок льда из морозилки, его достают, запускают в воду, и вдруг он пробивает обшивку, и корабль начинает тонуть. Например, в Бирме военные, когда решили переутвердиться как гражданская хунта. То есть те же люди, которые просто сняли мундиры, даже не все сняли, надели костюмы и переименовались. Следующая генерация, военные технократы. Они-то были уверены, что они победят. Другой-то партии нет. Они проиграли на первых же выборах! Или мексиканская институционально-революционная партия. Она в 1988-м проиграла точно так же. Будучи у власти, вместе с предшественниками, с 1920-х годов. Причем она намного тоньше управляла политическим процессом. Там всегда менялись первые лица, всегда была оппозиция на выборах, всегда были представители нормальной, реальной оппозиции. И декоративная оппозиция, но и реальная оппозиция была в нижней палате парламента. И вдруг в 1988-м ей пришлось отменять результаты и делать вид, что машины сломались, и досчитывать вручную. И насчитать своему кандидату этот самый один процент. Но уже этому кандидату пришлось начинать политическую революцию и политический транзит, потому что стало ясно, что так можно в последний раз. И в этом смысле я понимаю и нежелание разморозить систему, и страх того, что льдинка, которая откалывается, и она маленькая, она может пробить обшивку, и все потонет.

Но, кстати говоря, мы рассуждаем так, как будто голоса на выборах считают честно: нужно замочить кандидата, нужно увеличить явку, но при этом не размыть долю. Но все эти технологии имеют смысл, если голоса считаются честно. Я понимаю, что, в частности, появление Кириенко, а также Памфиловой – это тоже инструмент легитимации, внешней и внутренней, легитимации результата. Хотя я считаю, что отсутствие Навального их внешнюю легитимацию подрывает довольно сильно, внутреннюю, может быть, не очень.

Давайте напоследок это проясним. Вот есть Кириенко, позванный не только для того, чтобы повысить явку, не только для того, чтобы оживить процедуру, но и для того, чтобы стать совестью этой процедуры. Кириенко, он же из девяностых, он же либерал, он же современный человек, он руководитель большой глобальной корпорации. Вот при нем подсчитают честно. Подсчитают?

Гаазе: Подсчитают так, как сочтут нужным в регионах. Я бы сказал, что главный риск для Кириенко, причем он такой, амбивалентный, заключается в следующем: риск, связанный с тем, что каждый губернатор будет принимать решения самостоятельно. Кириенко дал понять, что он не будет прикрывать тех, кто будет фальсифицировать выборы и будет пойман. Но он точно так же дал понять, что не будет наказывать тех, кто будет фальсифицировать результаты и пойман не будет. А поэтому риск в данном случае двойной. Это риск и того, что губернатор самоустранится и подсчитают так, как проголосовали. И того, что губернатор не самоустранится и подсчитают так, как, он считает, его попросили в Кремле, и потом Кремлю придется за него краснеть и от него отказываться. И в этом смысле да, Кириенко создает некую зону напряженности, связанную с тем, как губернатор должен вести себя в отношении результатов выборов.

Ты можешь подсчитать так, как есть, – у тебя, например, будет хороший результат за Путина, но низкая явка. Или ты можешь докинуть явку, а дальше нужно будет принимать довольно такое гамлетовское решение: тебе эту явку докидывать в пользу одного кандидата или гармонично распределять по всем? Там есть уже абсолютно инструментальные, технические проблемы, очень серьезные, которые очень сложно решить. Это сложная модель: ты должен докидывать в чей адрес? Конечно, если Кириенко заложил мину замедленного действия под эту кампанию, то он заложил ее именно этим своим амбивалентным отношением к роли губернаторов в результатах. Уже не в ходе кампании, а уже относительно роли губернаторов в контексте результата. Там, где губернаторы достаточно сильны для фронды, они будут делать то, что считают нужным. А вот там, где сидят новые губернаторы, не имеющие никакого политического веса, просто бывшие замминистры из Москвы... Конечно, большинство их них сидит в регионах, не представляющих какой-то большой электоральной значимости, но там еще Пермь, Нижний, это уже не просто миллионник среднерусский. Вот как они будут решать этот вопрос? Если говорить про реальное затруднение, то это вот оно. Это не Грудинин, не Собчак, не «сломал то, что Володин построил», не «придумал излишнюю театрализацию». Нет. Мне кажется, что главный риск это вот это.

Перцев: Там же еще есть бедствие. При Володине были эмиссары, политтехнологи, их отправляли в регионы, они мониторили ситуацию по определенным критериями, им давали какие-то установки и советы. При Кириенко такого нет. Причем политтехнологи были формально имеющие какой-то статус, либо в экспертной среде, либо «говорящие головы», а установки спускались сверху. А сейчас, насколько я могу судить из моих бесед с вице-губернаторами, я делаю вывод, что никаких таких эмиссаров нет. Каждый понимает как хочет.

Баунов: Давайте тогда два коротких вопроса и коротких ответа: что будет считаться успехом для Кириенко в этой кампании? И останется ли он на этой должности после нее?

Гаазе: Результат работы Кириенко – это удовлетворенность заказчика. Причем удовлетворенность не только формальная результатами выборов, но и было ли это комфортно, интересно, азартно. И Кириенко, конечно, не останется на своем посту. В случае, если он будет успешен, он пойдет туда, куда может пойти. В случае, если он будет неуспешен, – на этом его карьера закончится, и он уедет послом в богатую страну.

Что касается политической системы в целом, есть два варианта развития. Или окружение Путина согласится с мыслью, что они и есть политика и им нужно себя начинать опубличивать, не как фигуры дворцовые, а как фигуры политические. Либо политикой станет то, что ею является за закрытыми дверями, то есть придворные войны. И эти придворные войны станут войной партий. И эти партии должны будут определиться. И Сечин должен будет определиться: правый он или левый, консерватор он или прогрессист, либерал он или коммунист. И Ротенберг должен будет определиться. Либо этот режим будет изображать политику сколько угодно долго, и всегда найдутся желающие, которые будут готовы делать это после Кириенко вместо Кириенко, но просто в какой-то момент появится та банановая шкурка, на которой этот режим расшибет себе башню.

Перцев: Тут я с Константином согласен. Все зависит от успеха проекта. Точнее, от интерпретации результатов проекта, которую представит сам Кириенко. Будет красивая презентация, яркая – будет, наверное, у него все хорошо. Хотя допустить, что он останется, я тоже могу. А если другого не предложат? Но для того, кто будет следующим, эксперименты Кириенко, наверное, вредны. Потому что, когда ты делаешь ОДИ (организационно-деятельностная игра, элемент методологии, приверженцем которой считается Кириенко. – Ред.) на основе людей, которые не понимают, что они в ней участвуют, то вряд ли это можно считать успешной организационной деятельностью, методологической игрой.

Кириенко досталась в наследство от Володина очень гнилая, разрушенная партийная система. Подотделы Кремля. Руины декораций. При нем они еще больше руинировались. Можно вырастить нового политика из коммуниста – наверное, можно. Можно было бы. Но сейчас этого человека облили помоями, что он олигарх, сталинист и вообще никто. Наверное, эту страничку можно вычеркнуть. Можно было встроить Навального в систему. Можно было бы что-то сделать с Собчак. Но получился с ней и кампанией против нее одноразовый проект. Очень много игровых одноразовых проектов, которые построению каких-то основ, новых декораций, точек опор для непубличных игроков явно не способствуют.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 марта 2018 > № 2527258 Александр Баунов, Константин Гаазе, Андрей Перцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 февраля 2018 > № 2494581 Константин Гаазе

Спасти Дерипаску. Кто выиграет от скандала с участием олигарха и вице-премьера

Константин Гаазе

Первый скандал, связанный с отношениями Дерипаски и Манафорта, разразившийся весной прошлого года, не только не повредил Дерипаске, но и принес ему определенные дивиденды. Подобным образом, кроме ожидаемого ущерба, герои нового скандала могут получить от него ощутимую выгоду

В 2012 году авторитетный предприниматель из девяностых Михаил Черной решил, что имеет право на долю в алюминиевом бизнесе своего бывшего топ-менеджера Олега Дерипаски. Черной пошел по стопам Бориса Березовского: подал против Дерипаски иск в Высокий суд Лондона. Слушания по делу начались в июле. Линия защиты Дерипаски сводилась к следующему. Черной был «крышей» – мафиозным покровителем бизнеса Дерипаски, но не его партнером.

Среди прочего защита Дерипаски ссылалась на показания бывшего менеджера УГМК Джалала Хайдарова, данные в полиции Штутгарта в 2007 году. Хайдаров, работавший на партнера Дерипаски Искандара Махмудова, утверждал, что Черной, Махмудов и покойный Антон Малевский в 90-е годы руководили измайловской ОПГ, заказывали убийства людей и совершали иные тяжкие преступления. Дерипаску Хайдаров в показаниях назвал одним из руководителей этой банды и утверждал, что он был в курсе всех злодейств. Дерипаску это не смутило: он попросил суд принять показания Хайдарова как свидетельство против Черного, но не учитывать их как свидетельство против него самого.

31 августа 2012 года судья Высокого суда Лондона Элизабет Глостер постановила, что Абрамович ничего не должен Березовскому. Этот суд фактически уничтожил Березовского, через несколько месяцев он покончил с собой. Черной и Дерипаска, отношения которых в 90-е годы были, по слухам, много драматичнее отношений Березовского и Абрамовича, решили не доводить дело до крайностей и той же осенью подписали мировую, условия которой стали известны «Ведомостям». Махмудов и Дерипаска в обмен на отказ от любых исков в их адрес согласились выплатить Черному $400 млн в течение шести лет. Если у Дерипаски и есть смертные грехи, то искать их нужно именно там, между строк его соглашения с Михаилом Черным, а не на страницах книги Анастасии Вашукевич «Дневник по соблазнению Миллиардера».

Поэтому, с одной стороны, история про отдых вице-премьера Сергея Приходько на яхте олигарха Олега Дерипаски в обществе студенток-моделей, ставшая публичной благодаря фильму Алексея Навального и книжке Вашукевич, не сказала нам ничего нового ни про Дерипаску, ни про российскую элиту. Приходько не первый и далеко не последний вице-премьер, воспользовавшийся гостеприимством Дерипаски. Если вспомнить про вечеринки олигарха в Давосе и Санкт-Петербурге, приуроченные к проходящим там экономическим форумам, то выйдет, что взятку услугами от Дерипаски хоть раз, да получили чуть ли не все члены российского правительства и половина руководителей Кремля в придачу. И это только российские чиновники, а ведь есть еще и иностранные, например африканские, которые также регулярно посещают вечеринки Дерипаски и тусуются там в сопровождении нанятых структурами Дерипаски гражданок РФ.

Но, с другой стороны, в этой истории все же есть нечто достойное обсуждения. Навальный подал скандал с Дерипаской как историю из двух частей: аморалка и внешняя политика. В фильме, кроме прочего, утверждается, что якобы Дерипаска и Приходько говорили на яхте о предложении Пола Манафорта, менеджера президентской кампании Трампа и партнера Дерипаски, регулярно рассказывать Дерипаске (а через него – Кремлю), как там у Трампа идут дела. Если моральная составляющая фильма не наделала и не наделает большого шума, то вмешательство РФ в американские выборы – может.

Однако последствия могут оказаться совсем не такими, которых ожидает публика. Кроме ущерба, автоматически сопровождающего любой публичный скандал, его герои могут получить от него ощутимую выгоду. Репутация в политическом режиме, чья борьба за изменение мирового порядка связана с ежедневными репутационными издержками, относительна. Совсем не само собой разумеется, что падение в глазах сторонников Навального или западных журналистов приводит к потерям в глазах большинства населения или политического руководства, которое видит себя очередной потенциальной жертвой нападок и расследований или уже побывало в этой роли. Скорее мы можем утверждать обратное. Фильм о Медведеве во многих отношениях укрепил аппаратное положение Медведева, а первый скандал, связанный с отношениями Дерипаски и Манафорта, разразившийся весной прошлого года, не только не повредил Дерипаске, но и принес ему определенные дивиденды.

Друг всего мира

Олег Дерипаска, сделавший состояние на алюминии и энергоактивах, не самый эффективный и не самый успешный российский олигарх и даже не самый успешный российский металлург. В кризис 2008–2009 годов он оказался одним из самых пострадавших. Кажется, что главный капитал Дерипаски – это вовсе не менеджерские, а политические навыки: умение дружить и взаимодействовать, в тяжелые девяностые – с авторитетными коммерсантами из Измайлова и Подольска, потом – с чиновниками и властями. Дерипаску можно назвать одним из самых эффективных и настойчивых российских лоббистов. По количеству обращений к государству за помощью Дерипаска опережает большинство своих коллег в бюро правления РСПП. В 2009 году журналисты Slon.ru нашли и задокументировали два с лишним десятка обращений Дерипаски или его топ-менеджеров за помощью к властям.

С тех пор просьб не стало меньше: в общей сложности речь идет как минимум о 50 письменных обращениях за 15 лет, адресованных руководству страны. В каждом из них предприниматель просил о чем-нибудь «нерыночном»: о помощи, о льготах, об особых условиях ведения бизнеса и так далее. И на большинство из его просьб власти так или иначе отвечали согласием.

В 2006 и 2007 годах, когда Путин решил потратиться на социальную политику и запустил национальный проект «Здоровье», Дерипаска, вложивший деньги в Горьковский автозавод, пролоббировал закупку у ГАЗа 11 тысяч карет скорой помощи на 6 млрд рублей, один автомобиль обошелся казне примерно в $20 тысяч. Качеством «Газелей» были недовольны многие медики, отдельная и важная претензия – гарантийное обслуживание, которое было хуже, чем даже у обычных, неслужебных автомобилей: год или 30 тысяч километров пробега. Корейские и даже немецкие производители, как говорили тогда кремлевские чиновники, предлагали правительству более выгодные условия, и по цене, и особенно по гарантии.

Осенью 2008 года, когда цены на алюминий упали в два раза, Дерипаска предложил государству в лице вице-премьера Игоря Сечина пополнить стратегические резервы цветных металлов: купить у него алюминия и никеля на баснословную сумму $12 млрд и по ценам примерно в полтора раза выше рыночных. Сечин согласился, дело было на мази, но оказалось, что у государства хватит складов только на 410 тысяч тонн металлов, а всего нужно было купить около 3 млн тонн (плюс-минус годовой объем производства алюминия «Русалом» в те годы).

В декабре 2008 года от внезапного сердечного приступа в возрасте 58 лет умер один из локомотивов сделки – глава Росрезерва, генерал-полковник Григорьев, работавший в 70-е годы вместе с Путиным в ленинградском КГБ. История заглохла, но при других обстоятельствах Дерипаска мог бы чуть ли не втридорога продать казне годовой объем своей продукции в разгар самого серьезного кризиса на глобальных сырьевых рынках.

В октябре 2009 года Дерипаска написал премьеру Путину личное письмо, в котором попросил продлить его антикризисное кредитное соглашение с ВЭБом на $4,5 млрд до 2013 года по ставке LIBOR +5%, причем таким образом, чтобы половину долга можно было погасить в рассрочку, а другую половину – разом, но в 2013 году. Причина – произошедшая в конце августа 2009 года авария на Саяно-Шушенской ГЭС, которая якобы могла ударить по бизнесу Дерипаски в Хакасии. В обмен Дерипаска обещал Путину завершить строительство Богучанской ГЭС, Богучанского алюминиевого завода и за свой счет построить Тайшетский алюминиевый завод. Путин дал отсрочку, но не на пять лет, а всего на год. Но и Дерипаска не сдержал обещание про завод: он до сих пор не построен.

В книге Эдуарда Лимонова «Охота на Быкова», опубликованной в 2001 году, о Дерипаске написано следующее: «Олег Дерипаска – любимый олигарх Путина». И тогда, и сейчас это было преувеличением, но толика правды в этом есть. Дерипаска занимает уникальное положение в российской элите: брак с дочерью ближайшего сотрудника Ельцина Валентина Юмашева Полиной обеспечил ему место в «старосемейном» ельцинском клане, а возраст, дружелюбие, общительность, бизнес-интересы – симпатии и поддержку президента Путина.

Даже если Дерипаска больше не входит в число ближайших к президенту олигархов, как это было лет десять назад, он все еще пользуется доверием Путина. Именно ГАЗ – завод Дерипаски – выбрали в прошлом декабре в качестве площадки для объявления о намерении президента Путина выдвинуться на четвертый срок.

Дерипаска против США

В мае Дерипаска пожаловался в суд округа Колумбия на Associated Press. Журналисты издания, по мнению Дерипаски, создали ложное впечатление, что он причастен к преступлениям Манафорта. Находящийся под следствием Манафорт, которого в США полагали чуть ли не главным каналом связи между Кремлем и кампанией Трампа, делал с Дерипаской бизнес, а не оказывал ему политические услуги, утверждали представители российского олигарха. Правда, вскоре AP и Дерипаска заключили мировое соглашение, а акции Дерипаски в Москве, которым, по слухам, были не очень довольны и в Кремле, и в правительстве, пошли вверх.

В конце октября Манафорту в США предъявили обвинение, в нем нет ни слова про Дерипаску. А компании Манафорта, которые использовались в сделках между ним и Дерипаской (например, Yiakora Ventures Limited) упомянуты в обвинительном заключении исключительно в двух контекстах: платежи Манафорту от украинской Партии регионов и отмывание денег.

В те же дни, когда Манафорту предъявили обвинение, Дерипаска с успехом провел IPO в Лондоне: его компания En+ привлекла миллиард долларов, а сам олигарх – еще полмиллиарда. IPO проходило при значительном содействии российского банка ВТБ и «дочки» китайской компании CEFC, которая в августе прошлого года спасла консорциум инвесторов, поучаствовавших в приватизации «Роснефти» в конце 2016 года. Тогда же, к слову, развязалась интрига с браком Дерипаски: как следует из проспекта эмиссии En+, в октябре 2017 года компания записала на Полину Дерипаску почти 7% своих акций на сумму примерно $500 млн.

Накануне Нового года Дерипаска получил еще один подарок от РФ. Наблюдательный совет ВЭБа выделил на проекты группы En+ примерно $420 млн: 18,5 млрд рублей на завершение строительства первой очереди Тайшетского завода, того самого, который олигарх обещал Путину построить еще девять лет назад, и 7,7 млрд рублей на новую прокатную линию для Красноярского металлургического завода.

Если подойти к делу без эмоций, то получится следующее. Дерипаска, который в 2016 году потерял, по мнению Forbes, $4 млрд и вылетел из первой двадцатки самых богатых россиян на 41-е место, в 2017 году, несмотря, а возможно, и благодаря скандалу с Манафортом довольно успешно возвращал себе утраченные позиции: получал деньги и помощь от крупных фракций в российском руководстве, успешно поучаствовал в назначении своего давнего знакомого Александра Усса врио губернатора Красноярского края. И даже, кажется, выгодно и без скандалов расстался со «старосемейным» кланом.

Не распугает ли амплуа тайного кремлевского агента зарубежных партнеров Дерипаски? Кажется, тоже нет. Среди друзей Дерипаски британская пресса выделяет двоих: Айвана Глазенберга из Glencore и Натаниэля Ротшильда. Глазенберг – главный и самый статусный партнер Дерипаски на Западе с начала 2000-х, когда Дерипаска, Виктор Вексельберг и Глазенберг совместно учредили компанию «Российский алюминий». Глазенберг так глубоко увяз в русских делах, что хуже от скандала ему не станет: он работает не только с Дерипаской, но и с «Роснефтью» и другими российскими компаниями и американских санкций не боится. В 2017 году Глазенберг помог Дерипаске обойти украинские санкции и продолжить получать сырье с Николаевского глиноземного комбината.

Другой партнер – Ротшильд, один из отпрысков знаменитой семьи британских предпринимателей, занимается сырьевым бизнесом с конца девяностых. Общие бизнес-интересы связывают его с Дерипаской с 2002 года, в течение десяти лет Ротшильд входил в советы директоров нескольких компаний Дерипаски. Ротшильд свел Дерипаску с Питером Мандельсоном, комиссаром ЕС по внешней торговле в 2004–2008 годах, в 2005 году они вместе гостили у Дерипаски в Хакасии и парились с ним в бане.

Еще одна задокументированная встреча Дерипаски и Мандельсона состоялась также при посредничестве Ротшильда летом 2008 года на яхте Дерипаски Queen K. Там присутствовал Джордж Осборн, теневой министр финансов от Консервативной партии, и фандрайзер консерваторов Эндрю Фельдман. Речь якобы шла о пожертвовании, которое Дерипаска мог бы сделать в предвыборные фонды консерваторов.

В 2015 году Ротшильд с потерями вышел из сырьевого бизнеса в Индонезии, летом прошлого года – из своего нефтяного бизнеса, который некогда стоил около £3 млрд, но не пережил войну c ИГИЛ (запрещено в РФ) и гражданскую войну в Сирии. Ротшильд – горячий сторонник брекзита, возможно, он вернется в совместный бизнес с Дерипаской, если юридические ограничения на контакты с Россией будут сняты хотя бы в Великобритании. Прием Дерипаски в Давосе этой зимой Ротшильд, опять же по слухам, посетил.

Ришелье на рыбалке

Понятно, что многое из вышесказанного является умозаключением по аналогии. Но от скандала с Навальным и Вашукевич Дерипаска уже получает реальный профит. Во-первых, информационную выгоду, по крайней мере тактическую. Шестого февраля газета The Telegraph со ссылкой на свои источники в разведывательном сообществе Великобритании сообщила, что у MI6 есть вопросы к размещению акций En+ в Лондоне: компания поставляет сырье на российские оборонные предприятия, возможно, на нее распространяется санкционный режим, однако никаких консультаций со спецслужбами перед размещением не было. Спустя два дня, после появления фильма Навального, о вопросах MI6 забыли, потому что Манафорт, эскорт и яхта – это, разумеется, более горячая тема, нежели юридические аспекты согласования проспекта эмиссий с британскими надзорными органами.

Во-вторых, есть выгода политическая. Дерипаска – первый российский олигарх, который умудрился получить выгодные для себя судебные решения относительно творчества Навального, при этом не судившись с самим Навальным. Ни у премьера Медведева, ни у Алишера Усманова выйти из конфликта с Навальным так изящно и в то же время так эффективно не вышло. Разумеется, ролик остается в доступе, но и у Дерипаски на руках судебное решение, которого у других не было и которое может послужить прецедентом на будущее. Говорят, что в Кремле скорость и качество атаки юристов Дерипаски на фильм Навального заметили и приняли к сведению.

Да и давний друг Дерипаски – Сергей Приходько, кажется, не остался внакладе. Без всякого ущерба для его аппаратных позиций скандал сделал из малоизвестного и далеко не самого влиятельного заместителя премьера Медведева политическую звезду первой величины, вовлеченную в самые что ни на есть деликатные аспекты российской дипломатии.

Недаром Приходько, комментируя фильм Навального, сам напомнил публике про обвинения относительно «неизвестного» ему Манафорта, хотя по законам жанра не должен был вообще комментировать это кино, а уж тем более обвинения во вмешательстве в американские выборы. Это опять же случай, когда скандал, инициированный и поддержанный противниками власти, может не столько помешать, сколько помочь начавшему уходить в прошлое чиновнику остаться на высоких позициях в новой конструкции власти после выборов, где даже пост министра иностранных дел может оказаться вакантным.

Скандал не приносит большого ущерба, зато имеет свои плюсы и для президента Путина. Во-первых, этот скандал тактично напомнит западной – особенно европейской – элите, как много ее представителей посещало яхты, самолеты и резиденции российских олигархов в последние годы и как много выгодных, а возможно, и не всегда законных сделок было заключено в такой неформальной обстановке. Для европейцев, уставших от санкций и давно потерявших нить российско-американских отношений, любое такое напоминание, с точки зрения Путина, не будет лишним.

Во-вторых, эта история позволит президенту показать, что главное достоинство российского чиновника и российского олигарха – это верность родине и патриотизм, понимаемые как готовность любыми средствами угодить начальнику, пусть даже и погрузившись по уши в бочку с навозом. А вовсе не моральный облик, скромность в быту и умение блюсти конспирацию.

Список потенциальных врагов США из российской элиты, опубликованный Минфином США в конце января, должен был подчеркнуть отсутствие различий между российскими миллиардерами разных поколений и разного происхождения, по крайней мере отсутствие у администрации США желания разбираться в этих различиях. История про Дерипаску – это наглядная иллюстрация, что такого рода индифферентность не доводит до добра: разница есть, и эта разница кое-что значит.

В настоящем списке путинских олигархов Дерипаска занимает особое место, и это место нельзя механически передать его соседям по спискам Минфина США или даже по списку Forbes. Это особенно важно помнить, учитывая тот факт, что успехами в негласном продвижении своих интересов за границей режим Владимира Путина обязан не только спецслужбам, часто неповоротливым и неинициативным, но и коррумпированной российской бизнес-элите.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 февраля 2018 > № 2494581 Константин Гаазе


Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 декабря 2017 > № 2426261 Константин Гаазе

Что означает приговор Улюкаеву

Константин Гаазе

Проиграй Сечин в суде, его позиции не были бы полностью уничтожены, но стало бы понятно, что Путин готов отказаться от своей «левой руки», что возможность избивать бюрократию, обеспечиваемая Сечиным, не нужна или скоро станет не нужна. Это была бы пресловутая exit strategy – внятное указание, что Путин думает о том, чем будет Россия и государство после него. Но президент об этом не думает. Ночное государство нужно президенту, а значит, оно не совершает ошибок

Все, что имеет начало, имеет и конец. Дело Улюкаева завершено – бывший министр экономического развития осужден на восемь лет строгого режима за получение взятки. Понятно, что приговор будет обжалован защитой, кажется, есть надежда, что в тюрьме Улюкаев проведет меньше, чем написано в приговоре, в конце концов, он действительно немолод и не очень здоров.

Обвинитель – не прокурор, а реальный обвинитель Улюкаева, глава «Роснефти» Игорь Сечин – может откупоривать шампанское. Задача этого текста: в который раз реконструировать архитектуру дела и его политический контекст, а также разъяснить, почему Улюкаев признан виновным и осужден, хотя приговор невыгоден для президента Путина (с рациональной точки зрения) и чрезвычайно опасен для всей российской элиты с точки зрения политической.

Дело

Чтобы понять, откуда вообще взялось дело Улюкаева, нужно изучать не обстоятельства его карьеры в качестве зампреда ЦБ и министра экономического развития, а обстоятельства жизненного пути Игоря Сечина. В 2016 году Сечин, уже четыре года работавший главой «Роснефти», стал сдавать: его позиции уже не казались такими неприступными, компания – такой уж успешной, а сам он – таким уж всесильным. Причины – нарочитая публичность Сечина, неприемлемая для куртье двора президента Путина, запредельное количество конфликтов с другими представителями элиты и двора, сомнения в его менеджерской эффективности.

Сравним две сделки, которые «вел» Сечин: сделку по приватизации «Башнефти» в 2016 году и сделку по поглощению ТНК-BP и обмену акциями между «Роснефтью» и BP в 2012-м.

Последняя проходила на пике влияния и могущества Сечина: президент сразу после инаугурации подписал указ, изымающий нефтянку как стратегическую отрасль из ведения правительства, и создал в Кремле Комиссию по ТЭК, секретарем которой стал Сечин. Сечин, уже не будучи чиновником, все равно придумал себе нечто вроде служебного бланка и не без удовольствия слал указания и инструкции вице-премьерам и министрам на этом бланке.

Пакет документов по сделке с BP в правительстве впервые увидели уже с резолюцией президента Путина на письме Сечина на его имя: «Медведеву Д.А. Прошу поддержать и оформить необходимые директивы». К письму были приложены проекты документов, которые правительству оставалось только оформить надлежащим образом. Функция государственной бюрократии в той сделке была сведена к копированию и заверению бумаг, которые уже написали в «Роснефти» и утвердили у президента. Ваше дело – оформлять документацию, как бы намекал премьеру глава новоиспеченной президентской комиссии.

Но время беспощадно даже к всесильным путинским сановникам. С осени 2012 по осень 2016 года случилось много чего – и не все шло так, как хотел бы Сечин. Конфликт вокруг участков на шельфе, конфликт с «Газпромом», конфликты поменьше. Да и самооценка президента после событий 2014 года значительно выросла: если до Крыма Сечин мог без всяких колебаний считать себя тем самым «равным», первым среди которых является президент, то после состав «равных» изменился, как и мнение президента относительно собственного места в истории.

«Башнефть», приватизацию которой наметели на 2016 год, была для Сечина чем-то вроде законного приза. Сама по себе история компании – отдельный сюжет (лицензии на месторождения Требса и Титова «Башнефть», приобретенная АФК «Система», получила при значительном содействии президента Медведева и несмотря на значительное противодействие вице-премьера Сечина; премьер Путин устранился), но важно в данном случае не это. Принято считать, что именно Сечин способствовал и возбуждению дела против владельца «Системы» Владимира Евтушенкова, и возвращению «Башнефти» в собственность государства.

Однако весной и летом 2016 года стало понятно, что сделать все по сценарию 2012 года – документы по приватизации «Башнефти» пишут в «Роснефти», затем президент ставит резолюцию, и правительство их просто заверяет – не выйдет. То ли президент Путин снова решил побыть «пластилиновым» (так якобы, со слов банкира Пугачева, своего старшего товарища в начале 2000-х, характеризовал президента сам Сечин), то ли Сечин вышел из фавора. Правительство капризничало и намекало, что продавать одну госкомпанию другой не самая хорошая идея. Даже если Сечин якобы «содействовал» возвращению «Башнефти».

На кону была и другая сделка – приватизация 19% акций самой «Роснефти», которая должна была завершиться до конца 2016 года. Обсуждавшийся тогда в правительстве самовыкуп акций «Роснефти» за деньги самой компании или деньги «Роснефтегаза» чиновники рассматривали как поражение Сечина: не сумел организовать сделку, не сумел привлечь инвестора. И не стеснялись говорить об этом президенту.

Дай Сечин осенью 2016 года слабину, кто знает, как дальше сложилась бы его судьба. Поэтому он дожал сделку по «Башнефти» – «да» Сечину президент Путин сказал в сентябре, за месяц до поездки в Гоа, где Улюкаев якобы вымогал у Сечина взятку за содействие этой сделке. А затем предварил сделку по «Роснефти» арестом Улюкаева. Пока чиновники приходили в себя, банкир из Санкт-Петербурга Евгений Елин, назначенный врио министра экономического развития сразу после ареста Улюкаева, сделал все необходимое, чтобы эта сделка прошла гладко. Летом 2017 года Елин покинул министерство, где он работает сегодня – публике неизвестно.

Эффект от ареста Улюкаева был столь значителен, что Сечину удалось частично повторить сценарий 2012 года. Седьмого декабря президент Путин принял Сечина и поздравил с успешной сделкой по продаже 19% акций «Роснефти», хотя формально она еще и не была полностью закрыта в тот момент. И, строго говоря, закрылась только год спустя, когда китайская компания CEFC заявила, что на кредит ВТБ готова купить 14,2% акций компании. Это второй раз, когда ВТБ участвует в выкупе одного и того же пакета акций «Роснефти»: в конце 2016 года банк на несколько недель ссудил Glencore, одному из покупателей, 10 млрд евро.

Обвинитель

«Что в голове у Сечина?» – вопрос, который после приговора Улюкаеву становится чуть ли не более важным, чем вопрос «что в голове у Путина?», по крайней мере с точки зрения российской элиты. Карьера Сечина не состояла из одних побед, были и поражения, но в данном случае важна не история его взлетов и падений, а реконструкция его мотивов в деле Улюкаева. Чтобы сузить вопрос о мотивах, его следует переформулировать следующим образом: чем министр так мешал Сечину?

Вероятно, после сделки по «Башнефти», в которой Улюкаева, возражавшего летом 2016 года против продажи этой компании «Роснефти», «дожали», как принято говорить у чиновников, он был не очень доволен. Дальше версии разнятся: следствие и суд говорят, что недовольный Улюкаев пошел просить у Сечина премию, намекая, что может помешать большой продаже акций самой «Роснефти». Но доказательств этому нет. Он мог решить помешать этой сделке просто так, из вредности и не вымогая у Сечина деньги.

На столе у премьера и президента тогда лежал один-единственный реалистичный сценарий сделки: деньги «Роснефти» зачисляются в бюджет, акции передаются от «Роснефтегаза» самой компании. Споры шли лишь о том, может ли «Роснефть» одолжить деньги у «Роснефтегаза» на покупку.

Усложнение архитектуры сделки – появление консорциума катарских инвесторов и трейдеров из Glencore, включение банка Intesa в качестве кредитора консорциума с последующей синдикацией кредита (создание пула банков, делящих риски по кредиту) и, наконец, появление ВТБ как временного кредитора – предполагало, что «второго мнения» быть не должно. Деньги от продажи должны были поступить в бюджет в декабре, от этого зависело кассовое исполнение (зарплаты и так далее) в первом квартале 2017 года.

Высказывая сомнения в целесообразности этих схем, Улюкаев мог довести ситуацию до такого состояния, когда времени на сложные корпоративные процедуры просто не останется. Причем высказывать эти сомнения Улюкаев мог и как министр, и как глава Набсовета ВТБ. Устроив шоу с арестом Улюкаева у себя в офисе, Сечин избавился от этой головной боли и гарантировал, что сложная сделка пройдет так, как нужно. А заодно – в очередной раз – показал всем, в том числе и Кремлю, кто здесь власть.

Говоря совсем просто, в сухом осадке от той декабрьской сделки сегодня, после появления китайцев и второго пришествия ВТБ, остается всего два элемента. Крайне выгодный для Glencore контракт с «Роснефтью» на поставку 55 млн тонн нефти и номинальная доля в «Роснефти», доставшаяся, видимо по политическим мотивам, катарским инвесторам. Почему «Роснефть» не могла занять деньги у ВТБ и просто купить свои акции в 2016 году, ведь правительство это официально не запрещало? Зачем здесь Glencore?

Эти вопросы, задай их Улюкаев в конце ноября 2016 года, могли сорвать сделку в том виде, в котором ее придумали в «Роснефти». Но Улюкаев оказался под арестом. А врио Елин и «нефтяной» вице-премьер Дворкович этих вопросов задавать не стали. Дальше – вопрос веры, веры Улюкаеву или следствию.

Следствие не смогло доказать, да и не старалось, что Улюкаев вымогал у Сечина деньги за содействие сделке по «Роснефти». Улюкаев в последнем слове намекнул, что его посадили именно за это, но ничего конкретного не сказал, что по-человечески более чем понятно. Сечин же просто убрал с доски неудобную фигуры, используя те средства, что у него были. Убрал, понимая, что «либералы» в правительстве сдадут Улюкаева: отчасти из страха, отчасти потому, что «своим» министр для Медведева, Шувалова и прочих стать не успел.

Из сострадания

Игорь Сечин – руководитель российского «ночного государства»? Ответ на этот вопрос не так прост, как кажется спустя несколько часов после приговора. Президенту Путину – ни в ноябре 2016 года, ни сейчас – посадка Улюкаева не нужна. Качество бюрократии страдает, либералы уходят (минимум два ключевых вице-премьера, по словам источников в правительстве, не намерены продолжать там карьеру после мая 2018 года), молодые технократы неопытны, но не слепы. Даже при условии, что Медведев останется премьером, кто помешает «всесильному» Сечину, который с одним свидетелем посадил целого федерального министра, подчинить правительство себе?

Если президент Путин вообще собирается чем-то управлять в России после 2018 года, фигура такой силы, как Сечин, опасна прежде всего для него самого. Можно, конечно, назначить Сечина премьером, превратив его из «ночного» руководителя в дневного соправителя, но к этому пока все же не идет.

Так почему все закончилось так, как закончилось? Объяснение будет выглядеть примерно так. В дневном государстве несогласие и дискуссии – нормальная процедура. Чиновники спорят друг с другом в переписке, адвокаты и прокуроры – в рамках судебных процессов. Политики – на дебатах. Для дневного государства несогласия, споры, разные позиции – ресурс развития и воспроизводства. В конце концов, легитимное, публичное, процедурное дневное государство имеет право на ошибку. И право ее исправить.

Но никаких несогласий в ночном государстве быть не может: несогласия подрывают веру жертв во всесильность тех, кто их загоняет. И веру самих загонщиков в собственную безнаказанность. Проиграй Сечин в суде, его позиции не были бы полностью уничтожены, но стало бы понятно, что Путин готов отказаться от своей «левой руки», что возможность избивать бюрократию, обеспечиваемая Сечиным, не нужна или скоро станет не нужна. Это была бы пресловутая exit strategy – внятное указание на то, что Путин думает о том, чем будет Россия и государство после него.

Но президент об этом не думает. Ночное государство нужно президенту, а значит, оно не совершает ошибок. Сечин превысил свои полномочия, президенту, увлеченному выборами в США и Сирией, было просто не до Сечина и Улюкаева. Но действия Сечина, действия ночного государства все равно должны были получить высочайшее одобрение. И тогда – в виде мгновенной отставки министра в связи с «утратой доверия», и сейчас – в виде абсурдного приговора, зачитывая который судья искажала факты: не Улюкаев звонил Сечину договориться о встрече в «Роснефти», все было наоборот.

В католическом праве есть принцип, на который обращает внимание философ Джорджо Агамбен: принцип ex dispensatione misericordia. Он означает, что даже если было совершено преступление, например, если епископом стал человек, который не мог им стать, церковь при определенных обстоятельствах может и должна по соображениям защиты благочестия и исходя из высшей необходимости оставить все как есть. Этот принцип – ключевой для понимания того, как работает ночное государство в России.

У Сечина, как и у других его представителей, всегда уже есть в кармане подписанное президентом письмо, в котором указано, что все сделанное этим человеком, даже если он совершает преступление, сделано во имя и во благо государства. Малейшее сомнение в этом просто уничтожит ту систему управления, которая, как стало ясно после завершения процесса над Улюкаевым, не может быть демонтирована раньше, чем закончится правление Владимира Путина.

Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 декабря 2017 > № 2426261 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 декабря 2017 > № 2419266 Константин Гаазе

Последний бой РФ. Каким будет главный выбор четвертого срока Путина

Константин Гаазе

Представим, что в какой-то момент связь между сверхзадачей президента и принуждающими к ее исполнению агентами режима прервалась. Что президент не смог навязать этим агентам свою волю, как не смог это сделать в делах Улюкаева, Европейского университета, АФК «Система». И теперь ему предстоит сделать выбор: или эти ночные агенты отправятся на заслуженный отдых, или на заслуженный отдых отправится сам президент, пусть даже этот отдых и будет называться четвертым сроком

Дело министра Улюкаева и избирательная кампания президента Путина за год прилепились друг к другу и превратились в одно по сути политическое шоу. Поскольку идет оно 24 часа в сутки и 7 дней в неделю, в представлении можно четко выделить дневную и ночную смены. Днем лидер держит паузу или руководит страной, встречается с добровольцами и рабочими, запускает ракеты и проводит зарубежные визиты, а ночью люди в дорогих костюмах и белых рубашках, творя «правосудие», показывают всем остальным, кто здесь настоящая власть. Действуют строго по инструкции для ОМОНа: чтобы разогнать толпу, нужно налетать на нее небольшими группами, выдергивать по одному протестующему и, избивая на глазах у всех, тащить в автозак.

Чтобы их боялись и продолжали считать неприкосновенными, ночным властителям нужно раз в несколько лет приносить в жертву кого-нибудь из элиты на глазах у изумленных коллег по российской версии Maggior Consiglio. Дневной властитель России может делать вид, что ночных властителей не существует или что эти властители, что бы они ни вытворяли, действуют в его интересах. Однако 18 лет у власти и некоторая цикличность, повторяемость этого процесса наводят на мысль, что оно – это принесение в жертву – имеет целью показать, кто здесь власть, не только нобилям, но и дневному властителю страны.

Вопрос, как все обстоит на самом деле, – это главный вопрос четвертого срока Владимира Путина. И ответ на этот вопрос мы – так или иначе – узнаем и прочувствуем на собственных шкурах задолго до 2024 года.

Построить, сломать, перестроить

Механика сохранения власти, используемая президентом Путиным, в общем давно понятна. Речь тоже идет о циклах; модельный – частично интуитивно, частично осознанно – был отработан с 2000 по 2004 год. Цикл открывает набор действий по укреплению государственных институтов: реформа правительства, перераспределение полномочий и так далее. РФ-государство, имеющее тенденцию разваливаться к концу каждого электорального цикла, интенсивно взбадривается: распустившиеся чиновники, бродящие по кремлевскому двору в состоянии тяжкого похмелья, проходят процедуры реабилитации, делают равнение на флаг и отправляются по заведованиям.

Дальше в дело вступает то, что принято называть «режимом», то есть совокупность акторов, реально правящих страной, и практик их взаимодействия. Можно сказать, что режим – это «коллективный Путин», хотя понятно, что состав коллектива постоянно обновляется. Можно сказать, что режим – это компактная сеть власти, которая так или иначе остается неизменной, несмотря на изменение состава и количество ее ключевых узлов.

«Режим», глядя на бодрую суету в недрах государственного аппарата, начинает повышать ставки: процесс этот некоторое время носит хаотический характер, но затем из десятков ставок и инициатив выкристаллизовываются те, которые превратятся в вызовы для государства, в новые кампании.

В 2002 году такой кампанией было уничтожение независимых региональных элит. В 2005 –2006 годах – запуск механизма огосударствления экономики. В 2008 году этот механизм дал сбой – вызовом стал не проект, появившийся в недрах режима, а кризис. Собственно, окно возможностей президента Медведева закрылось именно тогда: его антикоррупционная, а затем модернизационная повестки не имели шансов. И режим, и государственный аппарат понимали, что только кризис – это реальный вызов.

Кампания – та или другая – перетряхивает государство: ничто не остается на своих местах, все приходит в движение. Задача режима в этот момент – довести государство до предела его возможностей, лучше – за эти пределы, чтобы было больше поводов для следующего его «укрепления» на следующем витке. Грубо, режим делает все возможное, чтобы процессы, описанные Екатериной Шульман в ее прекрасном свежем тексте, не смогли дойти до своего логического завершения.

Борьба за сохранение власти требует от режима уничтожить им же построенное государство, развалить его, затем перестроить заново. Создать такое пространство задач, в котором успех просто невозможен. Государство как машина, которая может остановить режим, создать препятствия для выхода из пространства рационального принятия решений, выхода за пределы права и здравого смысла, не имеет шансов возникнуть – оно уничтожается до того, как созревает и входит в силу.

Затем все повторяется. Разбитое государство вновь перестраивается, затем придумывается (или, как в случае с Крымом и новой холодной войной, провоцируется) новый вызов, справиться с которым государство просто не может, но пытается. А потом его снова перестраивают.

Власть дневная и ночная

Количество определений власти, данных в политической философии, политической теории, социологии и так далее за последние две тысячи лет, стремится к нескольким десяткам. Но для нашего рассуждения важны два. Первое предполагает, что власть – это способность (возможность или даже шанс), отдав распоряжение, встретить подчинение, не применяя насилие, то есть увидеть, как отданное распоряжение исполняется. Важно, что между отдачей распоряжения и его исполнением нет зазора в виде действий властвующего, направленных на принуждение подвластного. Команда просто исполняется, и точка.

Второе – это способность при помощи интриг, насилия, обмана заставить кого-либо делать то, что он не хочет или не может делать. Здесь центр тяжести находится как раз между командой и ее исполнением: власть – это не искусство стратегирования, а искусство интриги и принуждения.

Первое определение описывает власть государственную и бюрократическую. Второе – власть в сообществе, где отсутствует порядок, но присутствуют амбиции и страсти. В целом можно сказать, что режим (и представляющий его президент РФ) по отношению к государственному аппарату использует оба вида власти. Президент публично командует, ожидая, что его приказы будут просто исполнены. Но на случай, если команды не выполняются, есть те, кого мы назвали «ночными властителями». Группа придворных, силовиков, их клиентов из самых разных областей жизни (например, неизвестный инвестор, ссудивший генералу Феоктистову $2 млн). Они принуждают – интригами, насилием, посадками и так далее – государство к выполнению тех команд, которые оно не хочет или не может выполнять. Борьба с коррупцией в высших эшелонах власти, которая никогда не бывает системной, – тоже часть этой «ночной» власти.

Понятно, что пространство принуждения государства режимом – это пространство риска, пространство по ту сторону права, легальности и даже легитимности. Чтобы это пространство вообще могло существовать, нужно задействовать специфические объяснения, специфическую семантику, которая объясняет, почему государством и страной можно управлять в режиме спецопераций, а также секретными указами, посадками и насилием.

Эта семантика – семантика «национальной безопасности»: привилегированный дискурс, который бьет все остальные, включая экономический, социальный и так далее. Интересы национальной безопасности, которые никогда не бывают сформулированы полно и до конца, позволяют режиму буквально избивать государство в те моменты, когда оно не может или не хочет разваливаться, чтобы обслужить ту или иную придуманную режимом кампанию: идет ли речь о кибер-войне, вмешательстве в выборы за рубежом или введении антисанкций.

Так возникает пространство русской диктатуры. То есть такой политический режим (президент Путин, двор – набор фамилий можно уточнять до бесконечности), который отправляет верховную власть через постоянные насильственные вторжения в те или иные области государства, мотивируя эти вторжения чрезвычайными обстоятельствами, наличием угроз или неспособностью государства справиться с той или иной ситуацией без вмешательства, без пинка, без кнута и клетки.

Фактически речь идет о вирусе, который, с одной стороны, постоянно придумывает те или иные угрозы для нации, а с другой – не позволяет регулярному государству (парламенту, бюрократии, судам) с ними бороться, переключая борьбу с этими надуманными угрозами в режим ручного управления. Говоря прямо, российский режим – это первый и главный враг российского регулярного государства, который не дает российскому государству реализовать имеющийся у государства конституционный мандат на защиту общественных и национальных интересов, но при этом использует инструменты государственной власти для защиты этих интересов не от имени государства, а от своего имени.

Символ режима

Как уже сказано, главный вопрос четвертого срока – выполняют ли ночные властители России волю властителя дневного или действуют на свой страх и риск, без оглядки на человека, который придумал и олицетворяет эту новую русскую диктатуру.

Кажется, что пессимистичный взгляд на вещи предполагает согласие с первым тезисом. Президент, так или иначе, держит в руках нити уголовных дел и провокаций против чиновников, визирует (разумеется, не буквально) их посадки, разработки, слежку и так далее. Президент сам решает, когда и как нужно пришпорить государство. Но в реальности пессимизм – это согласие со вторым, а не с первым тезисом.

Представим, что раньше – до 2016 года – дела обстояли именно так, как утверждается в первом тезисе. Президент в целом, без деталей, но был в курсе того, что предпринимают ночные властители, задавал им – когда прямо, а когда и намеками – горизонты возможного и даже ставил задачи, пусть и не всегда четко и внятно. Президентская власть в этом смысле была властью последнего слова в придумывании той кампании, той сверхзадачи, об которую государство должно было сломать себе голову в этот раз. Кампании, которая как бы объединяла и режим, подстегивающий государство, и само государство в прозрачный для граждан политический симбиоз: воюем с Западом, значит, чиновники и олигархи должны вернуть деньги в Россию, значит, их немножко сажают. Понятно, что выбор тактических средств всегда оставался на усмотрение властителей ночных, хотя, говорят, что президент иногда все же вникал в оперативные детали той или иной комбинации по взбадриванию госаппарата.

Но представим также, что в какой-то момент (кажется, дело Улюкаева и есть тот самый момент) эта связь между стратегическими интересами, между сверхзадачей президента и принуждающими к ее исполнению агентами режима прервалась. Дело не в том, что президент хотел или не хотел, чтобы Улюкаев оказался на скамье подсудимых. Дело в том, что он не смог ни в одной из частей процесса навязать этим агентам свою волю, как не смог ее навязать в деле Европейского университета, в деле АФК «Система» и во множестве других дел.

Что, если исполнители больше не обращают внимание на президента? Что, если они пошли ва-банк, решив (поняв?), что режим – это они, а не президент? Что президент – это всего лишь их публичный делегат, не ширма, но символ, не имеющий больше реальной власти, неспособный без них – ночных властителей – отправлять эту власть, просто приказав и увидев, как приказание исполняется.

Последнее слово Улюкаева в этом смысле крайне симптоматично. Государство давно смирилось с чувством беззащитности перед президентом: мы – солдаты Путина; так уже лет десять отвечают на вопросы о странностях политики президента высшие сановники. Но готово ли оно смириться и свыкнуться с чувством беззащитности перед лицом новых властителей России: перед лицом Сечина и других ночных агентов режима?

Выбор, который предстоит сделать президенту Путину, в целом понятен. Или эти ночные агенты отправятся на заслуженный отдых. Или на заслуженный отдых отправится сам президент, пусть даже этот отдых и будет называться четвертым сроком.

Выбор, который предстоит сделать государственному аппарату, намного сложнее. Готовы ли чиновники влиться в патронажные сети провокаторов и трикстеров из окружения президента, полностью перейдя на нелегальное положение (и для страны, и для мира)? Или все же они способны защитить свою автономию, создав пространство давления на президента, который, кажется, теряет связь и с государством, и с режимом своего имени?

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 декабря 2017 > № 2419266 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 октября 2017 > № 2367427 Константин Гаазе

Зачем Кремлю выдвижение Собчак

Константин Гаазе

Цель игры вовсе не в том, чтобы подсунуть тем, кто хотел бы проголосовать за Навального, его суррогат. А в том, чтобы создать псевдопозицию, политического несубъекта, который может уловить недовольство городского сословия, облечь его в какую-то политтехнологическую (не политическую!) форму и безопасно изолировать это недовольство на горизонте не ближайших шести месяцев, а ближайших шести лет

Ночная электричка до Конакова, время – ближе к полуночи со вторника на среду. Голос Собчак звучит в полупустом вагоне аж в двух местах: девушка в пуховике и кроссовках справа от прохода смотрит разговор Собчак и Дудя, слева от прохода пресс-конференцию Собчак смотрит молодой человек, похожий на вечного студента. Оба делают это на смартфонах и без наушников – стесняться почти некого. Кажется, 95% россиян действительно знают, кто такая Ксения Собчак, как утверждает ВЦИОМ.

Два вопроса, которые сегодня имеет смысл обсуждать в связи с вступлением Собчак в президентскую гонку, можно сформулировать так. Какова та роль, которую Собчак, по мнению внутриполитического блока Кремля, должна сыграть в кампании? Говоря языком Виктора Пелевина, должна ли она стать нехорошим человеком для клоунов в лице российских либералов, то есть обмануть дураков, или должна стать клоуном для нехороших людей в российской элите, то есть быть использованной частью истеблишмента втемную? И второй вопрос, который выходит за рамки анализа «раскладов» и имеет отношение скорее к сценариям эволюции правления президента Путина. Что вообще означает для российской политики появление на сцене этой фигуры?

Ксения идет на войну

Чтобы приступить к серьезному разговору, нужно проделать некоторую подготовительную работу. То есть восстановить последовательность событий, связанных с выдвижением Собчак. Понятно, что такая работа будет иметь гадательный характер: источники врут, не врут лишь документы – журналы посещения кремлевских кабинетов, протоколы и резолюции, прошения и черновики стратегий. Но документов относительно выдвижения Собчак нет или почти нет, есть только слухи, перекрестный анализ которых может дать лишь отдаленное представление о том, как все было на самом деле.

Что можно считать относительно достоверным? Политическую инициативу проявила сама Собчак, а вовсе не Кириенко. Собчак пришла к президенту и завела разговор о своем участии в кампании. Первый ход был ее. Правда, сделан он был не в октябре, а, судя по словам двух сотрудников АП, в конце лета. Они же говорят, что президент был не в восторге от идеи, но не забраковал ее сразу же.

Дальше началась игра: пошли слухи, в обсуждение стали включаться разные кремлевские подразделения и разные кремлевские кланы. Идею Собчак поддержал Кириенко и Юрий Ковальчук, которых, с некоторой долей условности, можно назвать аппаратными союзниками. К слову, есть версия, что первый разговор о кампании у Собчак был именно с Ковальчуком, а не с президентом, правда, подтвердить эту версию мне не удалось.

Затем в сентябре возникла пауза, которая частично объяснялась занятостью президента и Кириенко, частично – молчанием уже самой Собчак, которая, сделав первый ход, как бы замерла в нерешительности. Неловкие намеки источников из Кремля, сделанные в СМИ, – желательность появления женщины-кандидата, а затем и упоминание фамилии Собчак, с одной стороны, означали приглашение к продолжению танца, начатого Собчак, с другой – должны были маркировать ее как оппозиционного, но системного кандидата. Что, кажется, не вполне устраивало саму Собчак.

На нескольких аппаратных совещаниях, посвященных грядущей кампании (не участию Путина в кампании, а как бы общим контурам), во второй половине сентября кандидатуру Собчак горячо поддержал Кириенко. Мотивируя это набором уже привычных для уха президента аргументов: социальные и политические лифты, позитивный образ кампании, дорогу молодым.

Конец игры предполагал прямой разговор Собчак и Путина, который, по ее собственному признанию, состоялся в октябре в ходе съемок фильма о покойном мэре Санкт-Петербурга Анатолии Собчаке. Источники говорят, что речь, среди прочего, шла о некоторых содержательных и процедурных договоренностях, в том числе о тональности кампании Собчак. Впрочем, понятно, что знать об этом наверняка они не могут.

Ставки и диспозиции

Главной проблемой для Кириенко с момента его назначения на должность куратора внутренней политики была проблема масштаба общественного консенсуса, который олицетворяет фигура президента Путина. Стратегия предшественника Кириенко Вячеслава Володина предполагала линейное расширение этого консенсуса до границ политического тела российской нации: оппозиция могла физически остаться в России, но теряла право не только на представительство – этого представительства она давно не имеет, но и на голос как таковой.

Оказалось, что эта стратегия неприемлема вовсе не для российского «общества», а для истеблишмента. Либералы в правительстве, либералы в администрации, либералы в обслуживающих администрацию университетах и think tanks, по сути, грозили саботировать важные для президента проекты: стратегии, планы реформ, инвестиционные программы и так далее. Речь, конечно, не шла о наномитингах в коридорах Белого дома и Старой площади, скорее все было похоже на итальянскую забастовку. Усталость от фигуры Путина, ощущение угрозы, возникшее после ареста Алексея Улюкаева, погружали часть истеблишмента в состояние глухой обороны.

Ставка на молодых – то есть замена тех, кто устал от Путина, на тех, кто еще не успел от него устать, – как выясняется, была только частью плана Кириенко по реабилитации истеблишмента. Другая часть – Собчак в качестве exit strategy. Парадоксальная фигура шоувумен, связанной и с двором Путина, и с либеральной элитой и при этом обладающей рекордной узнаваемостью, решает и проблему возвращения оппозиции голоса, и проблему ее представленности.

Правда, это уже не оппозиция – недооформленная, но очевидно существующая широкая коалиция низовой поддержки Алексея Навального, а «оппозиция». Набор давно известных фамилий представителей элиты, которым стало душно от консенсуса, насаждавшегося Володиным, силовым и клерикальным лобби. Именно эти фигуры уже поддержали или в ближайшее время поддержат кандидатуру Собчак.

Гетто для либералов

Вопрос о прибытке, который может получить администрация и президент Путин от выдвижения Собчак, вовсе не замыкается на фигуре Навального. Борьба c Навальным давно идет по силовому сценарию, который подразумевает, что за любое действие он, как в настольной игре, платит потерей хода, то есть задержанием на 20 суток.

Собчак – не субститут Навального, даже с точки зрения администрации. Она нечто иное. Если пытаться найти аналогию, можно сказать, что Собчак – это Жириновский, но не для избирателей, настроенных националистически, а для ориентированного на Запад городского электората.

Цель игры, таким образом, вовсе не в том, чтобы подсунуть тем, кто хотел бы проголосовать в марте 2018 года за Навального, его суррогат. А в том, чтобы создать псевдопозицию, политического несубъекта, который может уловить недовольство городского сословия, облечь его в какую-то политтехнологическую (не политическую!) форму и безопасно изолировать это недовольство на горизонте не ближайших шести месяцев, а ближайших шести лет.

Этот план, в общем, уже раскусили «думские старцы» – Геннадий Зюганов и Владимир Жириновский. По всем доступным им каналам они передают Кириенко сигналы о своем недовольстве и даже готовности к бунту в Думе. Их инстинкты вернее всякой аналитики: Собчак – это серебряная пуля, которую отливают на них, а вовсе не на Навального.

Другая фигура, которая, по слухам, выступает резко против выдвижения Собчак, – это премьер Дмитрий Медведев. Отношения с Кириенко у него не сложились почти сразу после назначения последнего, а после выдвижения Собчак, как говорят, конфликт перешел в горячую фазу. Те, кого Собчак собирает вокруг себя, те слова, которые она произносит, больше всего похожи именно на то, как представлял себе свою президентскую кампанию в 2011 году Медведев.

Выдвижение Собчак разрушает важный для премьера политический бастион, возможно, его последний политический бастион. Именно Медведев – не Кудрин, не кто-то иной, а Медведев и его окружение – покровительствует и помогает всему доброму и прогрессивному. Выдвижение Собчак создает рядом с Кремлем новый центр для получения жалоб и предложений от прогрессивного истеблишмента и демократически настроенных представителей элиты.

Окно возможностей

В 2012 году в России запустился механизм самоопределения новых социальных групп внутри путинского большинства: аморфных политических образований, находящихся в поисках собственной идентичности. До старта президентской кампании Навального этот механизм приводился в действие прежде всего и почти исключительно экономическими действиями властей. Дальнобойщики стали дальнобойщиками благодаря «Платону». Москвичи – обиженными москвичами благодаря реновации. И так далее.

Сегодня именно эти группы, теоретически, поставляют Навальному большую часть его сторонников. Именно эти группы в ближайшее время должны так или иначе выйти на политическую сцену, и именно они требуют от президента права на политическое представительство.

Но Собчак не является их политическим представителем. Глядя на ее штаб, следует заметить, что вошедшие в него фигуры не имеют опыта в выработке политических стратегий, зато имеют огромный опыт в политических технологиях.

Две кампании, выигранные Алексеем Ситниковым, политтехнологом Собчак, на которые я бы хотел обратить внимание, – это кампания Бориса Березовского в Карачаево-Черкесии в 1999 году и кампания Сергея Дарькина в Приморском крае в 2001 году. Обе – технологически безупречные, но полностью деполитизированные, деполитизированные умело и намеренно. Обе кампании по формату были скорее ближе к шоу, чем к политическому действию.

Нынешняя подача Собчак «как кандидата против всех» – яркое подтверждение того, что о реальной борьбе за власть ради представительства новых групп внутри умирающего большинства речь не идет. Речь идет о сложном и дорогом политтехнологическом кунштюке. Внутри кампании Путина как бы возникает анклав с другим временным темпом, другим оформлением, другой риторикой.

Этот анклав разбавляет реальную кампанию, добавляя в нее то, что не хочет делать сам Путин: остроту, нервы и перформанс. Понятно, что кампания Путина, когда она начнется, не будет выстроена вокруг сюжета «шоувумен против реального лидера». Путин, несомненно, в момент своего выдвижения перевернет доску: слухов о конституционной реформе становится с каждым днем все больше.

Задача оппозиции и противников Путина, которая возникает в связи с выдвижением Собчак, формулируется просто. Не дать этому представлению отвлечь политическую нацию от разворачивающегося на наших глазах острого и, возможно, терминального кризиса российской государственности.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 октября 2017 > № 2367427 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 25 августа 2017 > № 2283640 Константин Гаазе

Двор вместо политбюро. Что происходит с окружением Путина

Константин Гаазе

Двор Путина возникает не как форма эволюции команды Путина, а как форма демонтажа этой команды. Форма, в которой задача государственного управления уходит на второй план, а на первый выходит лояльность, комфорт патрона, организация его досуга. Формируются критерии отбора в двор: минимум публичности, отказ от собственного двора и политических амбиций, готовность решать проблемы с использованием госаппарата и собственных ресурсов, быстро, эффективно, не беспокоя патрона

Анализ российской политики никогда не был легким занятием. Посол Сардинского королевства в России Жозеф де Местр, пораженный стремительным возвышением графа Аракчеева в 1808 году, пишет коллеге в Вену, что «совершенно сбит с толку»: «внезапно, как из-под земли» появляется Аракчеев, император назначает его военным министром, затем Аракчеев сам себя назначает инспектором армии, требует от брата государя великого князя Константина (де Местр уважительно называет его «принц») подготовить к смотру подчиненные тому полки, Константин на следующий день прибывает к Аракчееву с докладом, что полки готовы к проверке, но Аракчеев, взглянув на часы, отправляет его восвояси, без доклада и инспекции. «Вот так все просто», – с изумлением заключает де Местр.

Придворные интриги, карьерные взлеты и падения, «шпионство» на улицах столицы – граф Аракчеев, гуляя в 1823 году со своим помощником Батеньковым по набережной Фонтанки, пальцем указывает тому на переодетого в штатское платье квартального, приставленного военным губернатором Санкт-Петербурга Милорадовичем следить за графом. Смущенный квартальный прячется в кондитерскую лавку. Оба – и Аракчеев, и Милорадович – герои кампаний 1812 и 1813 годов, царедворцы и доверенные лица императора.

Шеф квартальных, полицмейстер Чихачев, говоря современным языком – замначальника ГУВД, «обыкновенно угодничал и изменял обеим сторонам», добавляет Батеньков. Даже мелкая сошка Чихачев в этом перевернутом мире в какой-то момент может стать вполне самостоятельной исторической фигурой: в 1825 году именно Чихачев зачитает смертный приговор и будет командовать казнью соратников Батенькова по Тайному обществу на кронверке Петропавловской крепости.

Хамство Аракчеева в адрес великого князя не укладывается в голове европейца де Местра, для де Местра великий князь Константин Павлович – принц, и точка, а для Аракчеева великий князь какая-то совсем иная сущность, статус которой не просто меняется, но меняется очень быстро. Как и 200 лет назад, сегодня языки описания просто не поспевают за скоростью мутаций российской политики. Вложенные друг в друга, взаимопроникающие, связанные сотнями интересов и конфликтов кланы, семьи, группы сторонников, секты, партнерские и патронажные сети распределенной власти не укладываются в прокрустово ложе нескольких классических различений, которыми наблюдателя снабжает арсенал политической науки.

Политбюро 2.0

Есть два способа работать с такой «ртутной» картиной. Первый – отказаться от самой мысли, что в ней можно что-то разглядеть, что можно различить действующие фигуры и пассивный фон. А затем схлопнуть фигуры и фон в некую агрессивную, всепожирающую массу, которая испокон веков противостоит всему разумному, доброму и вечному. Это решение лучше всего иллюстрирует частота использования слова «левиафан» (к «Левиафану» Томаса Гоббса это слово на самом деле не имеет никакого отношения) или словосочетаний вроде «серая масса» в либеральном дискурсе.

Второй способ – отдаться на волю свободного концептотворчества, постоянно пополняя инструментарий наблюдения и описания новыми понятиями, чья методологическая чистота, возможно, сомнительна, зато эффективность можно проверить эмпирически.

Термин «политбюро 2.0», введенный в оборот «Минченко консалтинг» Евгения Минченко в 2012 году (на этой неделе был выпущен пятый, юбилейный доклад), – одно из таких понятий, способное, как оказалось, прослеживать рисунок властной игры в течение нескольких лет. Отказавшись от метафоры «коллективного Путина», авторы серии докладов о «политбюро 2.0» предложили взамен другую метафору – сеть распределенной власти как советское политбюро.

Члены «политбюро 2.0» не собираются на заседания в Ореховой комнате Сенатского дворца Кремля, в качестве института никакого «политбюро 2.0» не существует, но все же это понятие имеет содержательное наполнение. Речь идет о наиболее весомых и самостоятельных центрах силы в России, клубе самых влиятельных сановников и бизнесменов, пользующихся доверием президента Путина, о наиболее масштабных сборках, элитных коалициях под патронажем членов пресловутого «политбюро». Грубо – о самых больших узлах управления под рукой Владимира Путина. «Политбюро 2.0» не исключает наличия других узлов, разница – в их масштабе, «непотопляемости», количестве аккумулированных ресурсов и ставках.

Динамика выбытия из состава «политбюро 2.0» и пополнения его новыми членами должна по идее отражать колебания магистрального «политического курса», но можно сказать, что все выглядит наоборот. Политического курса в смысле стратегии Кремля в России нет с 2011 года, а вместо стратегии есть «политбюро 2.0» – нечто вроде суммы суперсил, которые в итоге собираются в одну равнодействующую силу.

«Политический курс» бежит вдогонку за колебаниями в составе членов «политбюро 2.0». Включение в состав «политбюро 2.0» министра обороны Шойгу в 2013 году в каком-то смысле предсказывало милитаризацию внешнеполитического курса (хотя контуры этой милитаризации были заданы раньше). Исключение Иванова в 2016 году намекало на серию кадровых пертурбаций в верхах, которые начались летом прошлого года и продолжаются до сих пор.

Но тем не менее с «политбюро 2.0» всегда было несколько проблем, несколько затруднений, которые, впрочем, до поры можно было игнорировать. Одна из таких проблем – очевидная нерядоположенность двух сортов фигур, включаемых в «политбюро 2.0». Рядом с такими игроками, как Дмитрий Медведев, Сергей Собянин или Сергей Шойгу, были другие: Аркадий Ротенберг, Геннадий Тимченко, Юрий Ковальчук. Первые – государственные мужи, сила которых не только, а возможно, и не столько (вернее, не всегда) в близости к Путину, сколько в должности, позиции, которую они занимают. Вторые – предприниматели буквально из ближнего круга президента Путина, те самые «два еврея и один хохол», о которых президент говорил в июне 2014 года на Питерском экономическом форуме.

С точки зрения финансовых ресурсов Ротенберг и даже все Ротенберги вместе мельче олигархов ельцинского призыва. С точки зрения административных, властных полномочий – несопоставимы с премьером, министром обороны или мэром Москвы. Сила ближнего круга не проецируется во внешний мир без вмешательства президента, без его вопроса «есть ли просьбы, нужна ли помощь?». Сила государственных мужей вполне проецируется. Вопрос в том, хотят ли они применять эту силу и как именно хотят.

Не вполне вписывается в «политбюро 2.0» и еще одна фигура – Игорь Сечин. Он будто имеет два вида силы: свою, по должности вице-премьера, а затем главы «Роснефти», но в то же время и силу президента, как Ротенберги, Тимченко и Ковальчук. Сечин не только глава «Роснефти», он, как и другие члены ближнего круга, имеет право на просьбу, которая будет исполнена. Другой такой фигурой до отставки был глава РЖД Владимир Якунин.

Если «политбюро 2.0» – это самая мощная в стране патронажная сеть, во главе которой стоит лично президент, клуб друзей президента, то из «политбюро 2.0» нужно исключить патронов других относительно обособленных сетей, размером помельче, и включить туда всех известных и неизвестных публике клиентов Путина, имеющих прямой доступ к президенту и возможность его о чем-то попросить, но не претендующих на автономность и публичность. Например, Евгения Пригожина, выполнявшего для Минобороны те же функции, которые для «Газпрома» выполняет Аркадий Ротенберг.

Если же «политбюро 2.0» – это развернутая сеть управления страной, опирающаяся прежде всего на контроль над ключевыми узлами госаппарата, то клиентов президента нужно из него вывести и поместить в какое-то другое образование. Неэквивалентность формальных полномочий и неформального доступа к президенту в таком случае должна быть обострена, а не заретуширована.

Дворцы, которых нет

Примерно на рубеже 2009 года в России появилась новая политическая форма, которой до этого не было. Мы попытаемся ухватить за хвост этот ускользающий политический феномен. Феномен, который стремится не быть схваченным и как-либо осмысленным. Феномен, который, строго говоря, прячется от посторонних глаз. Этот феномен – двор президента Путина. Речь идет не о дворе в смысле классической дихотомии между модерным и патримониальным господством: двор – у князей и императоров; бюрократия – у президентов и диктаторов. Российская политика, понятая как совокупность практик отправления государственной власти и способов думать об этой власти, вполне позволяет «переключать», например, высшую бюрократию из модерного режима в патримониальный и обратно, в зависимости от рассматриваемого дела, без подключения «двора». Речь о другом.

Экспансия команды Владимира Путина достигла кульминации в момент избрания Дмитрия Медведева президентом страны. И немедленно развалилась сразу после передачи власти. Путину пришлось перестраивать собственную жизнь, просеивать окружение, менять практики работы и привычки. Вокруг премьера стал собираться и реифицироваться его собственный двор – круг людей, связанных с ним повседневностью, круг, в котором охранник Алексей Дюмин, протокольщик, тур-менеджер Антон Вайно и олигарх-лайт Аркадий Ротенберг равны на правах людей, задача которых поддерживать своего патрона и лишь таким образом участвовать в управлении государством. Этот же период с известной натяжкой можно назвать периодом строительства «дворцов, которых нет»: приписываемые Путину неофициальные резиденции в Горном Алтае и на горе Фишт начинают строиться в то же время.

Двор Путина возникает не как форма эволюции команды Путина, говоря шире, не как форма управления государством, а как форма демонтажа этой команды. Форма, в которой задача государственного управления уходит на второй план, а на первый выходит лояльность, комфорт патрона, организация его досуга. А еще на первый план выходят, говоря научным языком, иные механизмы коллективной идентичности: не совещания в Ново-Огареве, которые заканчиваются шашлыком для всех приглашенных, а совместные поездки по святым местам или дни рождения для узкого круга лиц. Меняются практики решения вопросов: понижение в статусе делает Путина как бы более доступным для тех, кто уже стал частью двора, и тех, кому посчастливилось попасть туда по приглашению.

Внутри двора Путин буквально расслабляется: наносит резолюции на документы на банкетах, дает там же обещания, чего раньше старался не делать. Появляется, и это важный момент, как бы два графика Путина: официальный график премьера Путина, в котором, проверьте архив его сайта тех лет, есть пробелы в два, а то и в три дня, и график патрона Путина, график его двора, который живет какой-то иной, не рабочей жизнью именно в этих пробелах.

Игроки команды Путина с 2009 по 2011 год проходят сложные процедуры отсева, отбора. Кто-то, сохраняя государственную должность, получает и придворный статус. Кто-то платит за сохранение такой должности непрохождением в двор. Кто-то, наоборот, отказывается от должности, чтобы остаться при дворе. Появляются игроки, претендующие на высший придворный ранг и в то же время на аккумулирование максимального государственного ресурса, такие фигуры как Якунин, Сечин, Чемезов или Шойгу.

Формируются критерии отбора в двор: минимум публичности, отказ от собственных патронажных сетей, от своего двора, отказ от политических амбиций, определенные манеры, готовность работать «левой рукой» патрона, то есть решать проблемы не по правилам госаппарата, а с использованием госаппарата и собственных ресурсов, быстро, эффективно, не беспокоя патрона.

В 2012 году, с которого и ведет отсчет серия докладов про «политбюро 2.0», Путин оказывается перед дилеммой. Демонтировать двор, вернувшись к командным, государственным практикам работы? Или постараться инкорпорировать двор в эти командные и государственные практики? Выбор был сделан в пользу последнего.

Рядом со стратегическим штабом президента, которым по идее является его администрация, рядом с приводным механизмом госаппарата, которым является аппарат правительства, появляется нечто еще – двор. Все начинает трещать по швам: лояльность становится двойной, а лучше – тройной. Публичность – то положительным, то негативным фактором. Агрессия и упорство – то ли достоинством, то ли недостатком.

Ночное собрание

Обратим внимание на один интересный, но почти неосмысленный момент новейшей российской истории. Инфраструктура гибридных войн, которые, по мнению западного мира, Россия ведет на Украине, в Сирии и в глобальной сети, якобы обслуживается (или обслуживалась) фигурами из двора, например Евгением Пригожиным, которому приписывают и финансирование батальона «Вагнер», и финансирование фабрики ольгинских троллей. После 2012 года двор получает квазигосударственные функции, он делает то, чего не могла делать команда Путина образца 2003 или даже 2007 годов.

А что еще делает двор? Возьмем зигзаги культурной политики. Никто из состава «политбюро 2.0» в версии августа 2017 года не имеет каких-либо выраженных культурных предпочтений, скажем так, охранительного свойства. Часть из его членов нейтральна к вопросам культуры, другая – вполне вестернизирована, причем давно.

Но почему, несмотря на эту очевидную нейтральность «политбюро 2.0» к вопросам культуры, несмотря на очевидную незначимость расходов на культуру в оптике членов «политбюро 2.0», которые распределяют миллиарды долларов, а не миллиарды рублей, в России появился, оформился и окреп охранительный культурный вектор? Кто атакует театры и галереи? Медведев? Чемезов? Кажется, нет.

Но если взять фигуру из двора, фигуру, близкую к президенту, но избегающую официальных должностей, архиерея РПЦ Тихона Шевкунова, являющегося, по слухам, духовником президента Путина, то все встанет на свои места. Культурная политика, будучи малозначимой для «политбюро 2.0», весьма интересует двор и становится объектом экспансии. Но не только она. «Источники» часто говорят о духовном окормлении нерядовых сотрудников ФСБ тем же Шевкуновым. Этот тренд еще не стал политикой, не стал курсом, но имеет шансы сбыться и в таком качестве.

Введение персональных санкций против окружения президента Путина нанесло серьезный удар по двору, потому что в каком-то смысле сделало двор публичным феноменом. Начиная с 2015 года президент, кажется, стал понимать, что прятать двор как зону абсолютной безопасности, зону личного комфорта и зону «неформальных просьб» уже нельзя. Есть и другая проблема. Не будучи государственным механизмом, двор тем не менее все же врастает в госаппарат, обрастает клиентельными цепочками. В поисках новой точки равновесия между госаппаратом, элитой, чьи отношения с властью формализованы через советы при президенте, РСПП и так далее, президент Путин стал делегировать придворные фигуры в публичную политику и в госаппарат. Этот тренд сегодня принято называть «кадровой революцией» 2016–2017 годов. Назначение на публичные посты получили протокольщик Путина Вайно, ординарец Путина Дюмин, еще один ординарец Евгений Зиничев.

Выйдя из недр двора, что будут делать эти люди на государственных постах? Перестроятся ли они на командную, государственную работу или попробуют сохранить неформальные, дворцовые практики общения с президентом и решения своих проблем? Этот вопрос также нужно записать в список проблем 2018 года.

Станет ли элита двором, войдет ли на правах младших партнеров в личную патронажную сеть президента, которая благодаря этому мутирует в качественно новый госаппарат? Что случится с другими центрами силы, которые остались в «политбюро 2.0»? Согласятся ли они на поглощение патронажной сетью Путина или попробуют сохранить какую-то степень независимости?

Говоря о проблемах четвертого срока президента, нужно иметь в виду, что у Путина пока, кажется, нет ответов на вопросы не только об образе будущего страны, но и об образе будущего государственного аппарата и, шире, российской политики. Что опаснее для него лично: двор, разросшийся до государства, или государство, атакуемое и используемое двором в течение еще шести лет? И что опаснее для всех нас?

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 25 августа 2017 > № 2283640 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > inosmi.ru, 20 августа 2017 > № 2338662 Константин Гаазе

Придворный рикошет. Кто будет главным проигравшим на процессе Сечин vs Улюкаев

Константин Гаазе, Carnegie Moscow Center, Россия

До 16 августа 2017 года дело экс-министра Улюкаева выглядело как еще одна глава из бесконечной истории успеха Игоря Сечина. Не самая важная, потому что блок на приватизацию в 2011 году или история китайских долгов «Роснефти» — сюжеты значительно большего масштаба, но по-своему интересная, с перчиком и авантюрой.

Казалось также, что судьба Улюкаева в общем решена. В лучшем случае дело о взятке развалится, останется злоупотребление полномочиями, в итоге — условный срок. В худшем — дело о взятке не развалится, но будет переквалифицировано таким образом, что Улюкаев станет, скажем, мошенником, а не взяточником: деньги, да, вымогал, но помочь или помешать «Роснефти» в реальности не мог. Тот же условный срок, но с чуть большим ущербом для репутации. В конце концов, для получения нужного воспитательного эффекта — на всякий случай, если кто забыл, следует напомнить, что связываться с Сечиным не стоит ни при каких обстоятельствах, — достаточно тихого процесса и условного срока.

Представить, что процесс станет ордалией для самого Сечина, было очень сложно, чтобы не сказать невозможно. Но именно такое ощущение возникает после первого судебного заседания.

Во-первых, Улюкаев не производит впечатление человека, с которым кто-то о чем-то договорился, — например, об отсутствии громких заявлений и разумном поведении. Скорее он похож на человека, который то ли пошел ва-банк, то ли получил твердые гарантии, что дело будет разобрано судом по существу. Улюкаев прямым текстом обвиняет Сечина (самого Сечина!) и генерала ФСБ Феоктистова в совершении уголовного преступления по статье 304 Уголовного кодекса, в провокации взятки.

Во-вторых, позиция обвинения изменилась драматически. Вместо истории коррумпированного чиновника под колпаком у ФСБ суд теперь имеет дело с ситуацией «слово против слова»: показания Сечина против показаний Улюкаева. Что произошло? Есть ли шанс, что Улюкаев выиграет этот процесс, а Сечин, соответственно, проиграет?

Тяжкий груз

Два миллиона долларов стодолларовыми купюрами — это 20 кг груза. Если верить обвинению, 10 кг в одной сумке (по другой версии — в кейсе) экс-министр Улюкаев донес до парковки «Роснефти» сам, а другие 10 кг (в другой сумке или в другом кейсе) до парковки донес глава «Роснефти» Игорь Сечин.

Десять килограммов, а уж тем более двадцать — довольно большой груз для важного российского чиновника. Министры и главы госкорпораций не носят свои чемоданы и багаж, не перетаскивают пакеты со снедью и пятилитровые бутыли с водой от кассы супермаркета до багажника автомобиля. Костюмы, личные вещи, покупки за ними обычно носит свита: помощники, денщики, ординарцы и так далее.

Представить себе министра и главу «Роснефти», выходящих из приемной последнего с двумя тяжелыми чемоданами, полными денег, очень сложно. Все находившиеся там люди — от генерала ФСБ Феоктистова до секретарей — бросились бы на помощь и почли за честь донести поклажу. Получается, что сначала Сечину пришлось буквально отпихивать помощников и настаивать, что сумки он понесет сам, а потом в лифте или где-то еще, утирая пот со лба, просить о помощи Улюкаева?

С самого начала дела Улюкаева ни одно из его обстоятельств не проходило тест на достоверность. С точки зрения этикета и принятых правил поведения Улюкаев и Сечин просто не могли оказаться вдвоем в лифте «Роснефти» с двумя тяжеленными сумками. Они не рыбачили и не охотились вместе, не ходили вместе в баню — между ними попросту не было доверительных отношений, допускающих просьбу «помоги донести до тачки сумку с рыболовными крючками».

Если Улюкаев и хотел получить взятку, то почему взятка была дана наличными, почему он поехал за ней сам, почему в офис «Роснефти»? До 16 августа эти нестыковки объяснялись так. Разработка министра силами ФСБ началась как минимум за год до ареста, то есть в 2015 году. Улюкаев давно вел себя подозрительно. Между Сечиным и Улюкаевым был посредник — глава банка ВТБ Костин, с которым у Улюкаева доверительные отношения как раз были: министр возглавлял наблюдательный совет банка, история знакомства Костина с Улюкаевым насчитывает минимум 15 лет. Улюкаев через Костина якобы просил Сечина, так сказать, «подкормить» коллектив министерства денежным поощрением: сил на подготовку сделки по покупке «Башнефти» ушло много, и работали в Минэкономразвития от души, а не за зарплату. Костин якобы поговорил с Сечиным, Сечин — с кураторами «Роснефти» в ФСБ. Там решили брать коррупционера с поличным.

Костин якобы организовал встречу в офисе «Роснефти», куда и приехал Улюкаев. Получив деньги то ли от Сечина, то ли от Феоктистова, Улюкаев вместе с кем-то из них (большинство источников настаивали, что с Феоктистовым) пошел к машине, держа в руках одну из сумок, потом обе сумки оказались в багажнике, потом, вероятно, Феоктистов произнес сакраментальное «вы арестованы». Улюкаев поскучал в машине, сделал несколько звонков, но все же вышел и пошел арестовываться.

История авантюрная, но, учитывая наличие посредника (Костина) и разработку Улюкаева ФСБ, хоть как-то похожая на то, как вообще бывает в жизни. Понятно, что ключевые фигуры такого сюжета — это Костин и оперативный сотрудник ФСБ генерал Феоктистов, прикомандированный к «Роснефти» с необходимыми полномочиями. Понятно также, что без показаний обоих ни о каком судебном разбирательстве разговор идти не может: о взятке Улюкаев говорил с Костиным, разработку Улюкаева вел Феоктистов, Сечин появился только в финале истории.

Новая версия

Однако теперь, после начала процесса, картина получается совсем другая. Из материалов обвинения исчез глава ВТБ Костин: о взятке Улюкаев просил вовсе не его, а самого Сечина во время их совместной командировки на Гоа.

Изменились и доказательства преступления. Речь о материалах оперативной разработки Улюкаева больше не идет. Есть показания Сечина о разговоре на Гоа. Есть материалы, отправленные Улюкаевым в правительство в августе, в них Улюкаев пишет, что поглощение «Башнефти» «Роснефтью» нежелательно: приватизация — это не перекладывание денег из одного государственного кармана в другой. Есть отпечатки пальцев Улюкаева на сумке (кейсе?) с деньгами, которую он якобы нес от кабинета Сечина до машины. Это довольно слабый набор доказательств.

Командировка в Гоа была в октябре, сделка по приватизации «Башнефти» к этому моменту была закрыта, возражения против участия в ней «Роснефти» Улюкаев снял еще в сентябре, после окрика президента. Чем Улюкаев мог угрожать Сечину? Блокированием сделки, которая уже совершена? Он просил вознаградить сотрудников министерства за уже сделанную работу?

Нельзя отрицать очевидного: кое-где в России еще сохраняются практики поощрения госслужащих выплатами в конвертах, хотя в целом они сошли на нет еще в начале 2010-х годов. Однако здесь в качестве аргумента «против» появляется фактор репутации Сечина. Чтобы вымогать (просить, требовать, намекать) у него деньги, нужно быть сумасшедшим, как однажды сказал глава РСПП Шохин.

Возможно, речь вообще идет о другой сделке, о сделке по приватизации самой «Роснефти»? С технической точки зрения это была очень сложная сделка: собрать пул инвесторов, аккумулировать на счетах значительные рублевые средства для мгновенной выплаты в бюджет, распределить риски по пяти юрисдикциям, в которых сделку закрывали.

Мог ли Улюкаев угрожать Сечину, что без вознаграждения его министерство просто провалит эту сделку как плохо подготовленную? Теоретически мог, однако следует заметить, что в этом случае Улюкаев вымогал деньги не у Сечина, а у президента Путина и собственного начальника премьера Медведева. Они оба накачивали подчиненных и требовали закрыть сделку по приватизации «Роснефти» до конца года любой ценой. Да и других покупателей на «Роснефть», кроме самого Сечина, не было, в отличие от истории с «Башнефтью». Речь шла или о самовыкупе, или о чуде, которое должен совершить Сечин, найдя инвесторов.

Установить причинно-следственную связь между разговором на Гоа и сделкой, которая была закрыта до этого разговора, очень сложно: или Улюкаев просил деньги в августе 2016 года, а потом напомнил про эту просьбу, или разговора на Гоа просто не могло быть. Деяние Улюкаева, согласно новой версии обвинения, — это хрестоматийный пример покушения с негодными средствами.

Но это не единственный подводный камень. Если правомерность действий Улюкаева на посту министра может быть поставлена под сомнение только на основании показаний Сечина, то любой другой министр, подписывая что-либо, должен учитывать, что его подпись может быть оспорена и таким образом. Не в рамках согласования, не на совещании у вице-премьера, не через таблицу разногласий, а путем ареста по доносу.

Зачем тогда министрам что-либо вообще подписывать? Если государственный интерес теперь определяется постфактум, через донос, то, значит, никакого государственного интереса больше нет. Правительство можно заколачивать, аппарат — отправлять на картошку. Сечин сам решит с президентом, что государственный интерес, а что вымогательство. Остальным в этот процесс лучше не вмешиваться, целее будут.

Из двора в элиту

Сразу после ареста Улюкаева большинство экспертов по российской политике сошлись в оценке политической составляющей этого дела. Сечин открыл ящик Пандоры: это переход политической системы из одного состояния в другое, не первый, не последний, но важный этап ее деградации. Теперь получается, что это действительно так, но не совсем в том смысле, в котором это имелось в виду осенью 2016 года.

Исчезновение Костина из материалов обвинения, невозвращение Феоктистова к активной военной службе из действующего резерва, схлопывание доказательной базы до цепочки из трех звеньев: подпись Улюкаева, донос Сечина, отпечатки пальцев на сумке — означают, кажется, что Сечин в деле Улюкаева остался один. Без поддержки Кремля. Это не РФ охотилась на коррупционера Улюкаева — это Сечин считает, что он коррупционер. Слово против слова, не больше, но и не меньше. Никаких закрытых заседаний с данными о прослушке и оперативных разработках.

Суд или решит, что октябрьский разговор мог как-то повлиять на решения, принятые в августе и сентябре, или скажет, что причинно-следственной связи между ними не было. А значит, Сечин мог и провоцировать Улюкаева, преподнеся тому сумку с деньгами под видом сумки с рыболовными крючками или подарочным изданием собрания сочинений высокоценимого Улюкаевым поэта Ходасевича.

Вопрос, когда и на чем Сечин сломает себе шею, не задавал себе только ленивый наблюдатель его блистательной карьеры. «Работа Сечина — носить портфель за президентом» — так якобы сказал еще в 2004 году министр финансов Алексей Кудрин. Теперь этот портфель, кажется, тянет Сечина ко дну.

Окружение президента сегодня состоит из людей двух сортов. Первые делают вид, что просто любят его больше жизни, им ничего не надо от Путина, они хотят быть рядом с этим великим человеком, хотят разделить с ним немного времени его жизни, сделать его тяжелые будни чуть радостнее и светлее. Эти люди избегают публичности, не заваливают президента письмами, хотя иногда и обращаются с просьбами, и не делают вид, что стоят больше, чем стоит их дружба с президентом. Ротенберги, например, такие люди.

Другие — наемники. Технократы, менеджеры, каннибалы кремлевских джунглей. Они играют по правилам, советуются, не занимаются беспределом и знают, что можно, а что нельзя. Их игра — игра на результат, а не на эмоции. Их ставки — ставки дела, а не симпатий. Если у них и есть какая-то химия с президентом, они ни за что в жизни не станут пытаться монетизировать эту химию, хотя и не будут скрывать факт наличия обоюдной симпатии. Они не заигрываются, потому что помнят, что случилось в середине двухтысячных с заигравшимся Дмитрием Рогозиным.

Игорь Сечин не укладывается в это различение. С одной стороны, он принадлежит к кругу ближайших друзей президента, кругу, где сегодня больше ценится лесть, комфорт президента и некоторый градус христианского смирения, пусть и показного. С другой — ведет он себя, будто ему не 57, а 37 лет, будто в его жизни есть что-то более важное, чем комфорт и позитивные эмоции его старшего товарища и друга.

Для наемника Сечин слишком властен и слишком приближен к трону. Для придворного — слишком публичен, слишком агрессивен и играет с такими ставками, с которыми никто больше при дворе публично не играет. Кто-нибудь вспомнит без помощи «Гугла», как зовут пресс-секретаря «Ростеха»? А вот как зовут пресс-секретаря «Роснефти», знают в Москве, кажется, все.

Один из последних придворных сюжетов с участием Сечина выглядит, по слухам, так. Сечин якобы внезапно приехал в июле к президенту во время поездки Путина на Валаам и в Коневский монастырь, приехал «решать вопросы», и, хотя президент был настроен на разговоры о высоком, таки пытался их там решать, немного смущая церковников парадным костюмом (президент был одет по-простому, без галстука и пиджака) и кожаной папкой с документами.

Это не поведение придворного, это поведение человека, который считает, что его дела важнее, чем настроение самодержца. Возможно, эта деловитость и подвела Сечина. Если 1 сентября суд без колебаний вызовет его повесткой на слушание дела Улюкаева, это будет значить, что придворного Сечина больше нет. Есть только менеджер, который прокладывает себе дорогу в кремлевских джунглях на свой страх и риск.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > inosmi.ru, 20 августа 2017 > № 2338662 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция. Нефть, газ, уголь > carnegie.ru, 17 августа 2017 > № 2278564 Константин Гаазе

Придворный рикошет. Кто будет главным проигравшим на процессе Сечин vs Улюкаев

Константин Гаазе

Схлопывание доказательной базы до цепочки из трех звеньев: подпись Улюкаева, донос Сечина, отпечатки пальцев на сумке – кажется, означает, что Сечин в деле Улюкаева остался один. Без поддержки Кремля. Это не РФ охотилась на коррупционера Улюкаева – это Сечин считает, что он коррупционер. Слово против слова, не больше, но и не меньше

До 16 августа 2017 года дело экс-министра Улюкаева выглядело как еще одна глава из бесконечной истории успеха Игоря Сечина. Не самая важная, потому что блок на приватизацию в 2011 году или история китайских долгов «Роснефти» – сюжеты значительно большего масштаба, но по-своему интересная, с перчиком и авантюрой.

Казалось также, что судьба Улюкаева в общем решена. В лучшем случае дело о взятке развалится, останется злоупотребление полномочиями, в итоге – условный срок. В худшем – дело о взятке не развалится, но будет переквалифицировано таким образом, что Улюкаев станет, скажем, мошенником, а не взяточником: деньги, да, вымогал, но помочь или помешать «Роснефти» в реальности не мог. Тот же условный срок, но с чуть большим ущербом для репутации. В конце концов, для получения нужного воспитательного эффекта – на всякий случай, если кто забыл, следует напомнить, что связываться с Сечиным не стоит ни при каких обстоятельствах, – достаточно тихого процесса и условного срока.

Представить, что процесс станет ордалией для самого Сечина, было очень сложно, чтобы не сказать невозможно. Но именно такое ощущение возникает после первого судебного заседания.

Во-первых, Улюкаев не производит впечатление человека, с которым кто-то о чем-то договорился, – например, об отсутствии громких заявлений и разумном поведении. Скорее он похож на человека, который то ли пошел ва-банк, то ли получил твердые гарантии, что дело будет разобрано судом по существу. Улюкаев прямым текстом обвиняет Сечина (самого Сечина!) и генерала ФСБ Феоктистова в совершении уголовного преступления по статье 304 Уголовного кодекса, в провокации взятки.

Во-вторых, позиция обвинения изменилась драматически. Вместо истории коррумпированного чиновника под колпаком у ФСБ суд теперь имеет дело с ситуацией «слово против слова»: показания Сечина против показаний Улюкаева. Что произошло? Есть ли шанс, что Улюкаев выиграет этот процесс, а Сечин, соответственно, проиграет?

Тяжкий груз

Два миллиона долларов стодолларовыми купюрами – это 20 кг груза. Если верить обвинению, 10 кг в одной сумке (по другой версии – в кейсе) экс-министр Улюкаев донес до парковки «Роснефти» сам, а другие 10 кг (в другой сумке или в другом кейсе) до парковки донес глава «Роснефти» Игорь Сечин.

Десять килограммов, а уж тем более двадцать – довольно большой груз для важного российского чиновника. Министры и главы госкорпораций не носят свои чемоданы и багаж, не перетаскивают пакеты со снедью и пятилитровые бутыли с водой от кассы супермаркета до багажника автомобиля. Костюмы, личные вещи, покупки за ними обычно носит свита: помощники, денщики, ординарцы и так далее.

Представить себе министра и главу «Роснефти», выходящих из приемной последнего с двумя тяжелыми чемоданами, полными денег, очень сложно. Все находившиеся там люди – от генерала ФСБ Феоктистова до секретарей – бросились бы на помощь и почли за честь донести поклажу. Получается, что сначала Сечину пришлось буквально отпихивать помощников и настаивать, что сумки он понесет сам, а потом в лифте или где-то еще, утирая пот со лба, просить о помощи Улюкаева?

С самого начала дела Улюкаева ни одно из его обстоятельств не проходило тест на достоверность. С точки зрения этикета и принятых правил поведения Улюкаев и Сечин просто не могли оказаться вдвоем в лифте «Роснефти» с двумя тяжеленными сумками. Они не рыбачили и не охотились вместе, не ходили вместе в баню – между ними попросту не было доверительных отношений, допускающих просьбу «помоги донести до тачки сумку с рыболовными крючками».

Если Улюкаев и хотел получить взятку, то почему взятка была дана наличными, почему он поехал за ней сам, почему в офис «Роснефти»? До 16 августа эти нестыковки объяснялись так. Разработка министра силами ФСБ началась как минимум за год до ареста, то есть в 2015 году. Улюкаев давно вел себя подозрительно. Между Сечиным и Улюкаевым был посредник – глава банка ВТБ Костин, с которым у Улюкаева доверительные отношения как раз были: министр возглавлял наблюдательный совет банка, история знакомства Костина с Улюкаевым насчитывает минимум 15 лет. Улюкаев через Костина якобы просил Сечина, так сказать, «подкормить» коллектив министерства денежным поощрением: сил на подготовку сделки по покупке «Башнефти» ушло много, и работали в Минэкономразвития от души, а не за зарплату. Костин якобы поговорил с Сечиным, Сечин – с кураторами «Роснефти» в ФСБ. Там решили брать коррупционера с поличным.

Костин якобы организовал встречу в офисе «Роснефти», куда и приехал Улюкаев. Получив деньги то ли от Сечина, то ли от Феоктистова, Улюкаев вместе с кем-то из них (большинство источников настаивали, что с Феоктистовым) пошел к машине, держа в руках одну из сумок, потом обе сумки оказались в багажнике, потом, вероятно, Феоктистов произнес сакраментальное «вы арестованы». Улюкаев поскучал в машине, сделал несколько звонков, но все же вышел и пошел арестовываться.

История авантюрная, но, учитывая наличие посредника (Костина) и разработку Улюкаева ФСБ, хоть как-то похожая на то, как вообще бывает в жизни. Понятно, что ключевые фигуры такого сюжета – это Костин и оперативный сотрудник ФСБ генерал Феоктистов, прикомандированный к «Роснефти» с необходимыми полномочиями. Понятно также, что без показаний обоих ни о каком судебном разбирательстве разговор идти не может: о взятке Улюкаев говорил с Костиным, разработку Улюкаева вел Феоктистов, Сечин появился только в финале истории.

Новая версия

Однако теперь, после начала процесса, картина получается совсем другая. Из материалов обвинения исчез глава ВТБ Костин: о взятке Улюкаев просил вовсе не его, а самого Сечина во время их совместной командировки на Гоа.

Изменились и доказательства преступления. Речь о материалах оперативной разработки Улюкаева больше не идет. Есть показания Сечина о разговоре на Гоа. Есть материалы, отправленные Улюкаевым в правительство в августе, в них Улюкаев пишет, что поглощение «Башнефти» «Роснефтью» нежелательно: приватизация – это не перекладывание денег из одного государственного кармана в другой. Есть отпечатки пальцев Улюкаева на сумке (кейсе?) с деньгами, которую он якобы нес от кабинета Сечина до машины. Это довольно слабый набор доказательств.

Командировка в Гоа была в октябре, сделка по приватизации «Башнефти» к этому моменту была закрыта, возражения против участия в ней «Роснефти» Улюкаев снял еще в сентябре, после окрика президента. Чем Улюкаев мог угрожать Сечину? Блокированием сделки, которая уже совершена? Он просил вознаградить сотрудников министерства за уже сделанную работу?

Нельзя отрицать очевидного: кое-где в России еще сохраняются практики поощрения госслужащих выплатами в конвертах, хотя в целом они сошли на нет еще в начале 2010-х годов. Однако здесь в качестве аргумента «против» появляется фактор репутации Сечина. Чтобы вымогать (просить, требовать, намекать) у него деньги, нужно быть сумасшедшим, как однажды сказал глава РСПП Шохин.

Возможно, речь вообще идет о другой сделке, о сделке по приватизации самой «Роснефти»? С технической точки зрения это была очень сложная сделка: собрать пул инвесторов, аккумулировать на счетах значительные рублевые средства для мгновенной выплаты в бюджет, распределить риски по пяти юрисдикциям, в которых сделку закрывали.

Мог ли Улюкаев угрожать Сечину, что без вознаграждения его министерство просто провалит эту сделку как плохо подготовленную? Теоретически мог, однако следует заметить, что в этом случае Улюкаев вымогал деньги не у Сечина, а у президента Путина и собственного начальника премьера Медведева. Они оба накачивали подчиненных и требовали закрыть сделку по приватизации «Роснефти» до конца года любой ценой. Да и других покупателей на «Роснефть», кроме самого Сечина, не было, в отличие от истории с «Башнефтью». Речь шла или о самовыкупе, или о чуде, которое должен совершить Сечин, найдя инвесторов.

Установить причинно-следственную связь между разговором на Гоа и сделкой, которая была закрыта до этого разговора, очень сложно: или Улюкаев просил деньги в августе 2016 года, а потом напомнил про эту просьбу, или разговора на Гоа просто не могло быть. Деяние Улюкаева, согласно новой версии обвинения, – это хрестоматийный пример покушения с негодными средствами.

Но это не единственный подводный камень. Если правомерность действий Улюкаева на посту министра может быть поставлена под сомнение только на основании показаний Сечина, то любой другой министр, подписывая что-либо, должен учитывать, что его подпись может быть оспорена и таким образом. Не в рамках согласования, не на совещании у вице-премьера, не через таблицу разногласий, а путем ареста по доносу.

Зачем тогда министрам что-либо вообще подписывать? Если государственный интерес теперь определяется постфактум, через донос, то, значит, никакого государственного интереса больше нет. Правительство можно заколачивать, аппарат – отправлять на картошку. Сечин сам решит с президентом, что государственный интерес, а что вымогательство. Остальным в этот процесс лучше не вмешиваться, целее будут.

Из двора в элиту

Сразу после ареста Улюкаева большинство экспертов по российской политике сошлись в оценке политической составляющей этого дела. Сечин открыл ящик Пандоры: это переход политической системы из одного состояния в другое, не первый, не последний, но важный этап ее деградации. Теперь получается, что это действительно так, но не совсем в том смысле, в котором это имелось в виду осенью 2016 года.

Исчезновение Костина из материалов обвинения, невозвращение Феоктистова к активной военной службе из действующего резерва, схлопывание доказательной базы до цепочки из трех звеньев: подпись Улюкаева, донос Сечина, отпечатки пальцев на сумке – означают, кажется, что Сечин в деле Улюкаева остался один. Без поддержки Кремля. Это не РФ охотилась на коррупционера Улюкаева – это Сечин считает, что он коррупционер. Слово против слова, не больше, но и не меньше. Никаких закрытых заседаний с данными о прослушке и оперативных разработках.

Суд или решит, что октябрьский разговор мог как-то повлиять на решения, принятые в августе и сентябре, или скажет, что причинно-следственной связи между ними не было. А значит, Сечин мог и провоцировать Улюкаева, преподнеся тому сумку с деньгами под видом сумки с рыболовными крючками или подарочным изданием собрания сочинений высокоценимого Улюкаевым поэта Ходасевича.

Вопрос, когда и на чем Сечин сломает себе шею, не задавал себе только ленивый наблюдатель его блистательной карьеры. «Работа Сечина – носить портфель за президентом» – так якобы сказал еще в 2004 году министр финансов Алексей Кудрин. Теперь этот портфель, кажется, тянет Сечина ко дну.

Окружение президента сегодня состоит из людей двух сортов. Первые делают вид, что просто любят его больше жизни, им ничего не надо от Путина, они хотят быть рядом с этим великим человеком, хотят разделить с ним немного времени его жизни, сделать его тяжелые будни чуть радостнее и светлее. Эти люди избегают публичности, не заваливают президента письмами, хотя иногда и обращаются с просьбами, и не делают вид, что стоят больше, чем стоит их дружба с президентом. Ротенберги, например, такие люди.

Другие – наемники. Технократы, менеджеры, каннибалы кремлевских джунглей. Они играют по правилам, советуются, не занимаются беспределом и знают, что можно, а что нельзя. Их игра – игра на результат, а не на эмоции. Их ставки – ставки дела, а не симпатий. Если у них и есть какая-то химия с президентом, они ни за что в жизни не станут пытаться монетизировать эту химию, хотя и не будут скрывать факт наличия обоюдной симпатии. Они не заигрываются, потому что помнят, что случилось в середине двухтысячных с заигравшимся Дмитрием Рогозиным.

Игорь Сечин не укладывается в это различение. С одной стороны, он принадлежит к кругу ближайших друзей президента, кругу, где сегодня больше ценится лесть, комфорт президента и некоторый градус христианского смирения, пусть и показного. С другой – ведет он себя, будто ему не 57, а 37 лет, будто в его жизни есть что-то более важное, чем комфорт и позитивные эмоции его старшего товарища и друга.

Для наемника Сечин слишком властен и слишком приближен к трону. Для придворного – слишком публичен, слишком агрессивен и играет с такими ставками, с которыми никто больше при дворе публично не играет. Кто-нибудь вспомнит без помощи «Гугла», как зовут пресс-секретаря «Ростеха»? А вот как зовут пресс-секретаря «Роснефти», знают в Москве, кажется, все.

Один из последних придворных сюжетов с участием Сечина выглядит, по слухам, так. Сечин якобы внезапно приехал в июле к президенту во время поездки Путина на Валаам и в Коневский монастырь, приехал «решать вопросы», и, хотя президент был настроен на разговоры о высоком, таки пытался их там решать, немного смущая церковников парадным костюмом (президент был одет по-простому, без галстука и пиджака) и кожаной папкой с документами.

Это не поведение придворного, это поведение человека, который считает, что его дела важнее, чем настроение самодержца. Возможно, эта деловитость и подвела Сечина. Если 1 сентября суд без колебаний вызовет его повесткой на слушание дела Улюкаева, это будет значить, что придворного Сечина больше нет. Есть только менеджер, который прокладывает себе дорогу в кремлевских джунглях на свой страх и риск.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция. Нефть, газ, уголь > carnegie.ru, 17 августа 2017 > № 2278564 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 18 июля 2017 > № 2247086 Константин Гаазе

Три сезона Кириенко: как стратегия замглавы администрации разошлась с президентской тактикой

Константин Гаазе

Кириенко не планировал, что Путин будет лично чинить московскую ливневку, спасать урожай или отправлять студентов на стройки века. Но клиент всегда прав, особенно если клиент – Верховный главнокомандующий. Красивая стратегия сегодня не оправдывает убогую практику. Президент хочет сам выиграть выборы, значит, именно этим и нужно заниматься

Избирательная кампания в России разворачивается в нескольких соприкасающихся пространствах. Уличная кампания, которая так или иначе завязана на фигуру Алексея Навального. Придворная кампания, где идет борьба в ближайшем окружении президента Владимира Путина. И, наконец, собственно кампания: работа кремлевского предвыборного штаба под руководством Сергея Кириенко.

Третью кампанию принято считать наименее важной, и такой подход выглядит вполне оправданным – первые две проходят гораздо ярче, особенно в своей силовой составляющей. Реальная политика происходит там, где что-то происходит. Раз между текущими политическими боями и теми решениями о грядущих выборах, которые команда Кириенко предлагает своему заказчику, нет связи, зачем говорить о мнимой кампании? Тем более что «реальная кампания» – возвышение «Роснефти», разгромы штабов Навального, культурный погром – вот она, дана в своей полноте и очевидности.

Между тем сама по себе лакуна между тактическими ходами Кремля и стратегической рамкой, которая хотя бы номинально придает этим ходам признаки связности, представляется намного более интересным объектом для анализа. Такого рода лакуны всегда интересны: причины их появления, их границы и то, что должно или могло бы появиться на месте пустоты, говорят о политическом процессе намного больше, чем стандартные объяснения, которые легко накладываются почти на любой событийный ряд. Если Кремль (под Кремлем в данном случае понимается именно внутриполитический блок) испытывает значительные трудности со связностью, а его тактика за девять месяцев до выборов никак не желает хотя бы притвориться стратегией, именно эту лакуну и нужно изучить.

Поскольку эта лакуна появилась не одномоментно, чтобы разобраться с ней, нужно также реконструировать те семь месяцев кампании, которые остались позади. Можно даже сказать, что история вживания Кириенко в роль куратора внутренней политики и история образования «слепого пятна» прямо посреди избирательной кампании будут с определенной точки зрения одной и той же историей.

Зима. Заложник чужих вкусов

Кампания началась с парадокса. Если президент Путин идет на четвертый срок, то главной проблемой становится не победа сама по себе, а образ этой победы. В какую форму эту победу необходимо упаковать? Каковы приводные механизмы кампании, каков характер мобилизации, которую Кремль должен провести во имя этих выборов, и так далее? Таким образом, еще зимой речь не шла о технологиях победы – речь шла о ее дизайне.

Это поставило Кириенко в странное положение. С одной стороны, работа, заключающаяся в том, чтобы Путину выиграть четвертый срок, представляется чем-то вроде синекуры: не вызов, а поощрение. Именно так это себе представлял предшественник Кириенко Вячеслав Володин. С другой – в тот момент, когда речь заходит о дизайне кампании, о качестве результата, а не о голой цифре, исполнитель оказывается заложником вкусов тех, кто будет судить об этом дизайне. Думская кампания 2016 года, которую вел Володин, стала провальной именно с этой точки зрения. Стерилизация и рутинизация выборов в парламент была технически понятным, но эстетически ошибочным решением.

Еще не успев начать работать, Кириенко уже стал заложником вкусов окружения президента. Тезис про «70/70» (70% явка, 70% за Путина) он вбросил, кажется, именно с этой целью: чтобы выйти из клинча и вернуть разговор из эстетической в практическую плоскость. Это был хороший ход. Кириенко стал сколачивать штаб, говорить о технологиях и идеологии кампании. При этом имея в руках те же инструменты, что и его предшественник.

С января по конец марта задача, стоявшая перед ним, выглядела как аппаратный вызов. Дать клиенту ощущение реальной кампании, замаскировав таким образом качество политической машины и ее патологии. И вернуть в Кремль немного политической культуры, не отказываясь от использования технологий, построенных на ее отрицании. Никакой лакуны в тот момент еще не было. Наоборот. Еще не придуманная стратегия кампании как бы извиняла убожество тактических задач.

Весна. Фейслифтинг для популиста

26 марта 2017 года – важная дата новейшей истории России. Внезапная сборка протеста вокруг фильма о премьере Дмитрии Медведеве оказалась рубежом, маркирующим сразу несколько качественных политических переходов. Язык протеста стал трансмедийным, что резко ограничило возможность Кремля контролировать антирежимные высказывания, используя 282-ю статью Уголовного кодекса, статью об экстремизме. Путинское большинство потеряло монопольное право на представление национального политического тела. А Алексей Навальный превратился в безальтернативного лидера оппозиции.

Для Сергея Кириенко митинг 26 марта стал, возможно, подарком судьбы. Конструкция «70/70» была хороша в тот момент, когда нужно было переключить внутрикремлевскую дискуссию с отвлеченных материй, например исторической роли Путина, на проблемы политической практики. Но она была не способна изменить парадигму в голове клиента Кириенко, заставить его почувствовать политический ритм кампании. Протестный митинг оказался как нельзя кстати.

Был готов и концептуальный ответ на протест, первая стратегическая рамка кампании, изготовленная руками штаба под руководством Кириенко. Новые герои глобальной политической сцены – это популисты. Навальный – тоже популист, хотя и начинающий. Чтобы получить «70/70», нужно не просто использовать привычные инструменты мобилизации – голосование трудовыми коллективами, накачки избирательных комиссий, борьба с наблюдателями и так далее. Нужна акселерация популистских черт образа президента Путина: одному из первых популистов нового поколения нужно сделать фейслифтинг в соответствии с новейшими трендами политической моды.

Именно в этот момент впервые обозначилась та самая лакуна между стратегией и тактикой. Если Путин популист, то Кремлю бороться с Навальным не только не нужно, а категорически противопоказано. Эта борьба сама по себе создаст связь между лидерами одного формата, которая будет ослаблять Путина (пусть и символически) и укреплять Навального. Но клиент, как и его окружение, не смогли перенять у штаба эту мудрую и простую мысль. В ход пошел силовой инструментарий, к которому, несмотря на активно создаваемую штабом Навального легенду, у Кириенко просто нет доступа. И вбрасываемые с других этажей креативные идеи «как победить Навального».

Лето. Энергичный клиент

Еще в мае все выглядело довольно просто. Собственно кампания «популиста номер один» должна быть упакована в несколько предвыборных месяцев. А лето и осень – то есть время между «сейчас» и «днем Х», когда президент публично объявит о решении пойти на четвертый срок, – будет заполнено дискуссиями о контурах новой политической системы, новых трендах, новых правилах включения оппозиционных сил в конструктивный общественный диалог. То есть, в общем, болтовней. А также локальными политическими скандалами и сенсациями: губернаторские выборы, реновация в Москве и так далее.

Риторика президента на его прямой линии была почерпнута из этого плана: величие не предполагает агрессии. Президент действительно старался держать себя в руках. Чего нельзя сказать о силовиках и их союзниках среди публичных политиков. Если план Кириенко на этом этапе подразумевал, что победа на выборах – это победа «за Путина», то некоторые другие игроки стали продавать президенту другой сценарий: победа – это «победа над», над оппозицией, пятой колонной, либералами, социальными сетями и так далее. Президент, известный своей любовью к «серединному курсу», поощряет обе команды к активным действиям.

Обнаружилась и новая проблема. Включившись в ритм кампании, президент стал требовать идей относительно своих возможных действий предвыборных акций. Хотя из логики кампании «популиста номер один» следует, что до объявления о ее официальном начале ничего специфически предвыборного делать не нужно. Пришлось подстраиваться под желания президента, засучив рукава, поработать в режиме «ручного управления». Вместо тонких имиджевых ходов, продуманных месседжей и невытанцовывающегося пока образа будущего команда Кириенко осваивает аппаратную классику. Вставляет в график президента по одному мероприятию для юношества строго каждые две недели. Подбирает среди губернаторов новые жертвы – тех, кому президент расскажет про «оборзевших» предпринимателей и потребует принять меры. Это уже не ультрамодный технократический продуманный популизм. Это рутинный, советский продуктовый набор, именно в том каноническом виде, в котором его готовили по просьбе президента и Владислав Сурков, и Володин.

Лакуна росла. Президент Путин, переживший три политические системы на своем посту (постельцинский авторитаризм до 2004 года, зрелый авторитаризм «суверенной демократии» до 2012-го, володинский народный авторитаризм до настоящего момента), как выяснилось, просто потерял собственный политический язык. Его словарь соединяет в себе элементы словарей Владислава Суркова, Вячеслава Володина и так далее. Хотя эти словари несовместимы: по Суркову, политическая система России больше Путина; по Володину – без Путина никакой политической системы просто нет, как и России. А политический график Путина как будто снова оказался в руках творческого коллектива в составе Дмитрия Пескова, его тезки Калимулина и Антона Вайно, украсивших 2010 год поездкой Путина на желтой «Ладе» по Сибири, полетами на пожарном самолете и звонками в Кремль из эпицентра борьбы с лесными пожарами.

Понятно, что Кириенко еще весной не планировал, что Путин, например, будет лично чинить московскую ливневку, спасать урожай или отправлять студентов на стройки века. Но клиент всегда прав, особенно если клиент – Верховный главнокомандующий. Красивая стратегия сегодня не оправдывает убогую практику. Она в нее превратилась. И про «70/70», и про модный дизайн победы все просто забыли. Президент хочет сам выиграть выборы, значит, именно этим и нужно заниматься: собирать жалобы граждан и подшивать их в зеленые картонные папки, которые президенту готовят к встречам с губернаторами. А дискуссии о будущем политической системы оставить на потом, как оставили «Стратегию-2020» или большую приватизацию.

Укрощение Кириенко

Лакуна между стратегией избирательной кампании, которую осенью или чуть раньше все же придется хотя бы в общих чертах показать публике, и тем, как эта избирательная кампания будет выглядеть в реальности, теперь в достаточной степени обозначена. Никакая стратегия не может исключить из избирательной кампании ее главного героя. А главный герой сможет насладиться победой на выборах только в том случае, если будет уверен, что добился этой победы сам, без (и даже вопреки) яйцеголовым из штаба Кириенко и их докладам о популизме и его технологическом превосходстве над ручным управлением образца 2010 года.

Чтобы привнести в Кремль немного политической культуры, нужно вынести из Кремля примерно все остальное – от мебели до несовместимых картин мира, беспроблемно уживающихся в голове президента. Что, разумеется, невозможно и не получится у Кириенко, как не получилось у многих других. В лакуну между красивой стратегической идеей и желанием Путина реализовать ее самостоятельно провалилось уже много умных и эффективных бюрократов: от Кудрина до Шувалова и от Суркова до Медведева. Кириенко не первый и не последний в этом списке жертв собственных благих намерений.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 18 июля 2017 > № 2247086 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 24 мая 2017 > № 2184388 Константин Гаазе

Гибрид или диктатура – 2. Как сложилась коалиция войны Владимира Путина

Константин Гаазе

Война в 2014 году стала возможна из-за огосударствления экономики в кризис 2008 года, но само это огосударствление не имело в виду войну. Созданный в правительстве под нужды борьбы с кризисом контур ручного управления экономикой стал важным козырем в вопросах борьбы с санкциями, введения контрсанкций и даже снабжения Донбасса, но этот контур изначально был спроектирован под другие нужды

Это второй текст из серии эссе «Гибрид или диктатура». Первый можно прочитать здесь.

Восемнадцатого января 2012 года большая компания чиновников и экономистов собралась в Горках у президента Медведева, чтобы обсудить стратегию развития России до 2020 года. Кандидата в президенты Путина с порога спросили: будем говорить по существу или отложим на после выборов? Премьер сказал, что, конечно, будем, потому что «нужна, когда все пройдет, консолидированная позиция» – граждане должны понимать, как власти намерены действовать. Но, учитывая, что обсуждение налогов и пенсий не самый благоприятный фон для кампании, попросил не выносить ничего на публику.

В воскресенье, 4 марта 2012 года за Путина проголосовали 46 млн россиян. Во вторник, 6 марта той же компанией все собрались в Горках у Медведева, чтобы расставить последние точки над «i». Министр финансов Силуанов начал с плохих новостей: денег не хватает, бюджет перегружен расходами, «высказанные Владимиром Владимировичем» инициативы потянут еще на 2% ВВП. Речь шла о предвыборных обещаниях премьера, которые Путин раздавал с лета 2010 года. Не два, а полтора, перебил Силуанова Путин, и все эти расходы обговаривались и просчитывались, а не предлагались с кондачка. И ближе к концу двухчасовой встречи поставил жирную политическую точку: мы не в бухгалтерии какой-то работаем, мне нужно, чтобы какая-то часть общества нас значительно поддерживала.

Седьмого мая 2012 года состоялась третья в политической карьере Владимира Путина президентская инаугурация. Она запомнилась многим вымершими, в буквальном смысле слова зачищенными от всяких признаков жизни улицами Москвы, по которым на невысокой скорости двигался кортеж избранного президента. Годовщина этой инаугурации, которую мы отметили в майские праздники, – хороший повод вернуться к разговору о коалиции третьего срока президента.

Кого именно имел в виду Путин в марте 2012 года, объясняя свою предвыборную расточительность? Что это за «часть общества», поддержка которой обошлась бюджету в дополнительные 2% ВВП расходов? И как эта «часть общества» оказалась впутана в конфликт на Украине, новую холодную войну с Западом, кампанию в Сирии? Сыграв решающую роль в новейшей истории страны, эта уникальная формация по сей день остается в тени многочисленных мифов и заблуждений.

Все могло быть совсем не так, как вышло. Коалиция третьего срока Путина не строилась как коалиция войны, но стала ею в силу стечения обстоятельств и собственной парадоксальной природы. Ключевые пайщики этой коалиции еще пять лет назад могли поместиться в большой зал для совещаний. Тем не менее именно этой коалиции была уготована судьба коалиции уличной, массовой поддержки президента.

Реконструируя события, нужно честно признать, что сама идея переформатировать размытое и постоянно ускользающее «путинское большинство», приведшая к появлению этой коалиции, была ситуативной и не претендовала на исторический масштаб. В сущности, осенью 2008 года, когда эта коалиция была спроектирована, речь шла о краткосрочном пиар-проекте, а не о политической инициативе, которая навсегда изменит Россию.

Глаз бури

Калифорнийский безработный из Стоктона, чей дефолт по ипотечному долгу в 2006 году запустил маховик глобальной рецессии, разумеется, не знал о той роли, которую ему придется сыграть в политической биографии второго президента России. Летом 2008 года, когда компания Countrywide Financial Corporation, выдавшая злосчастную ссуду, находилась в процессе поглощения Bank of America, потеряв к тому моменту больше 50% биржевой стоимости, в Москве дела шли просто превосходно.

Гости кремлевского банкета по случаю Дня независимости 12 июня 2008 года вспоминали потом, что на Ивановской площади, где были накрыты праздничные столы, царила удивительная атмосфера. Российское государство состоялось и преуспело: без большой крови, без революций, без потрясений. А в истории России, казалось, нет места для больших дел: тост нового президента Медведева был посвящен социальным вопросам, улучшениям уже имеющегося, сложившегося порядка, а не его тотальной перестройке. Нефть по $200 за баррель представлялась реальной, достижимой перспективой.

Но мир уже менялся, и в Москве, пока не представляя всей картины бедствия, все же немного беспокоились. На 1 января 2008 года в бумаги американских ипотечных агентств Fannie Mae, Freddie Mac и Federal Home Loan Banks было вложено $100 млрд из российских валютных резервов. С начала года из-за проблем на фондовом рынке США Банк России перестал покупать их новые транши. К 1 сентября от вложений в Federal Home Loan Banks удалось избавиться полностью, вложения в Fannie Mae и Freddie Mac сократились с $65 млрд до $30 млрд. Это помогло сохранить часть резервов, но не предотвратило беду.

По данным Банка России, к июлю 2008 года внешний долг российских банков и компаний вплотную приблизился к $500 млрд. Из-за кризиса и начавшегося в августе падения цен на нефть кредиторы перестали выдавать русским новые займы и попросили досрочно погасить старые: заложенные акции стремительно теряли в цене. В начале сентября страна впервые услышала непривычное для уха словосочетание margin call: требование покрыть разницу между подешевевшим залогом и его первоначальной оценкой.

Олигархи – нефтяники, металлурги, ретейлеры, промышленники – тут же понесли в правительство письма с просьбами о поддержке. Нефть и рубль дружно падали, в правительстве нервничали, сортируя просьбы о помощи, и прикидывали, какие еще сюрпризы готовит грядущий шторм. В октябре у кризиса внезапно открылось социальное измерение: крупные компании страны стали грозить правительству массовыми увольнениями.

Окружение премьера раскололось: началась идеологическая конкуренция разных антикризисных программ, по сути, борьба за облик России после выхода из кризиса. Нефтяной вице-премьер Игорь Сечин предложил радикальный (по меркам 2008 года) сценарий огосударствления экономики: бюджетные и эмиссионные кредиты в обмен на изъятие в госсобственность акций предприятий, получающих помощь, возвращение к госзаданиям для промышленности, регулирование цен на сырье, мораторий на пересмотр коммерческими банками условий кредитных соглашений, резкое увеличение объемов гособоронзаказа.

Вице-премьер и министр финансов Алексей Кудрин был против: нужно сократить бюджетные расходы (так в 2009 году поступила Германия), создать банк плохих долгов и избирательно помогать тем, кто действительно может начать увольнять работников. Тогда, где-то в конце октября 2008 года, когда правительство уже трещало по швам, премьер понял, что поддержки курса рубля и ситуативных, спонтанных мер по борьбе с кризисом недостаточно.

Олигархи и госпредприниматели к этому моменту уже попросили у государства $50 млрд деньгами и еще примерно 2 трлн рублей в виде льгот и налоговых послаблений. И это не считая потраченных на плавную девальвацию $50 млрд. Давать или не давать? Продолжать спасение рубля или отправить его в свободное плавание? Кто должен получить помощь сейчас, а кто потом? А кого можно оставить без денег?

Сравнивая ситуацию Путина осенью 2008 года с дилеммой индонезийского диктатора Сухарто в 1997 году, нужно заметить, что Сухарто сделать выбор было намного проще. Во-первых, китайские олигархи были его давними деловыми партнерами; выбирая между малоимущими, национальной буржуазией и китайскими кланами, Сухарто просто поставил на тех, с кем сотрудничал долгие годы, сделал то, чего добивалась сложившаяся коалиция его поддержки. К тому же все, что было выгодно китайцам, одобряли или прямо рекомендовали международные экономические организации: МВФ, Мировой банк и так далее. По сути, Сухарто ничего не выбирал, его стратегия представлялась ему единственно возможной: недовольство городской бедноты и студентов Сухарто рассматривал как маловажный фон реальной политики.

Положение Путина было намного сложнее. Он не был главой государства, безотносительно договоренностей с Медведевым его пост был более уязвим: за экономику в России отвечает премьер, а не президент. Путин не знал, когда закончится кризис или хотя бы на какой именно отметке закрепятся падающие цены на нефть. Он не знал, как долго он сможет помогать тем, кого решит спасти. Еще сложнее было решить, кто свой, а кто чужой, кто друг, а кто враг. Собственных олигархов у Путина в 2008 году еще не было. «Ростех», «Роснефть» только превращались в национальных гигантов, к концу октября стало понятно, что антикризисные аппетиты этих компаний намного больше, чем аппетиты давно вставших на ноги олигархов ельцинского призыва.

С олигархами первого поколения тоже не было политической ясности: некоторые из них, как Олег Дерипаска, присягнули Путину еще в начале 2000-х, другие не роптали, но держали политическую дистанцию, третьи после разгрома ЮКОСа боялись Путина и связывали свои надежды с новым президентом. При этом о помощи премьера просили и первые, и вторые, и третьи.

Для Сухарто в 1997 году главным критерием выработки антикризисной стратегии были интересы старой олигархии. Что должно было стать таким критерием для Путина? Социальная повестка, которую он и его преемник продвигали с 2006 года? В конце октября 2008 года не было никаких гарантий, что у государства будут деньги на эту повестку. Помощь бизнесу? Полтриллиона долларов, в которые оценивались долги бизнеса, было попросту неоткуда взять. Помощь промышленникам и рабочим, усиление государства, план Сечина? Последствия этого плана были очевидны: инфляция, усиление оттока капитала, закрытие России. Будь Путин президентом, возможно, он бы и согласился с этим планом, особенно после грузинской войны, но в Кремле сидел другой человек, и у него такие идеи энтузиазма не вызывали.

К ноябрю 2008 года разрыв между представлениями о неограниченных возможностях власти и мелкотемьем, бессвязностью ее действий стал реальной угрозой для премьера Путина. Элита, олигархи, капитаны госбизнеса требовали помощи. Граждане пока молчали, но уже стали ставкой в игре за эту помощь: наш бизнес стратегически важен для России, и мы всех уволим, если вы не поможете, так выглядели аргументы всех олигархов и всех госпредпринимателей, обратившихся к премьеру.

У Путина были и деньги, и власть. Но не было времени, чтобы разобраться, кто нуждается в деньгах больше, а кто меньше, кто опасен, а кто может и перебиться без денег. И не было рамки, политической формы, которая связала хотя бы риторически имеющиеся у премьера возможности с планом их практического применения. Чтобы выйти из состояния неопределенности, сократить разрыв между ожиданиями и реальностью, чтобы потянуть время в конце концов, нужно было блефовать. Но блефовать красиво. То есть заняться пиаром.

Мечта политтехнолога

Никто на самом деле точно не знает, что такое путинское большинство. Наблюдаемый феномен выглядит так. С октября 1999 года и по сегодняшний день рейтинг одобрения работы Путина гражданами России, по данным Левада-центра, ни разу не опустился ниже 60%. Хотя герой рейтинга за это время успел вырастить детей, состариться, расстаться с супругой и трижды сменить место работы.

Очевидно, речь никогда не шла и сегодня не идет о массовой коалиции мотивированных сторонников, состоящей из десятков тысяч вовлеченных в политическую деятельность активистов (не являющихся чиновниками) и миллионов сочувствующих. Путинское большинство на самом деле возникло не из избытка политического действия, а из его дефицита или даже отсутствия. Осенью 1999 года это большинство появилось на свет в виде неустойчивого роста рейтинга премьер-министра. Повивальными бабками чуда материализации этого большинства стали поллстеры, социологи и политтехнологи. Если бы вопрос о доверии из анкеты был не бинарным (доверяете или не доверяете), возможно, путинское большинство вообще не родилось бы.

Один из проектировщиков путинского большинства, Глеб Павловский в 2014 году охарактеризовал первую коалицию поддержки президента так: «Победное большинство 2000 года строилось нами как реванш проигравших – бюджетников, пенсионеров, рабочих, дружно проклинаемой бюрократии и презираемых силовых структур. И главное, забытых демократами женщин – важнейшей, может быть, наиболее верной силы коалиции Путина».

Более образную характеристику этой же коалиции в 2004 году дал лидер коммунистов Геннадий Зюганов: между полюсами абсолютного богатства и абсолютной маргинальной бедности в России «располагается сегодня вся остальная часть общества, пребывающая в состоянии своеобразного расплава. Эта социальная «магма» потихоньку остывает. Она очагами кристаллизуется в те или иные прослойки и группы». Обосновывая бонапартистский характер режима Путина, Зюганов, по сути, утверждал, что в реальности у Кремля нет никакой сложившейся социальной базы: «магма» – это не фундамент режима, а ситуативное единство, существующее только до тех пор, пока части этой «магмы» не кристаллизуются и не осознают различия своих интересов.

В 2005 году путинское большинство впервые оказалось на грани раскола: монетизация льгот оставила равнодушными рабочих, чиновников, женщин и малых предпринимателей, но сильно задела пенсионеров. Если бы в тот год цены на нефть не выросли на 60%, еще неизвестно, сумел бы Путин заново собрать свою коалицию. Но вышло как вышло: нефтяную премию потратили на социальные нужды в виде национальных проектов, льготы сохранили, пенсии и зарплаты военных и бюджетников немного увеличили. Путину удалось не только заново склеить свою коалицию, но и собрать рекордный политический урожай. Правда, воспользовался им другой человек. В марте 2008 года за преемника Путина Дмитрия Медведева проголосовали 52 млн граждан – ни один кандидат в президенты в России за всю ее историю не получал больше голосов.

Спустя полгода это неустойчивое большинство снова превратилось в проблему. Теперь, правда, никто не мог дать гарантии, что коалицию можно заново склеить деньгами: деньги утекали сквозь пальцы, а кризис выглядел как отличный повод для масс осознать свои классовые различия. Премьеру Путину, в чьем непосредственном ведении находилась экономика, нужно было, с одной стороны, объединить это свое большинство под флагом какой-то общей идеи, а с другой – не обещать реальным социальным группам то, что сделать невозможно, или то, на что, скорее всего, не хватит денег. Необходимо было показать соратникам новый политический вектор, доказать свое политическое превосходство над молодым президентом.

Учитывая, что премьер уже начал помогать олигархам, нужно было объяснить гражданам, почему и на каких условиях «равноудаленные» в свое время бизнесмены получили доступ к казне. Нужно было назвать виновных в проблемах российской экономики. Ну и напоследок как-то приободрить граждан, вселить в них уверенность в завтрашнем дне.

В штатном расписании Кремля и Дома правительства нет должности «политический стратег». Говоря проще, среди подчиненных Путина в 2008 году (как и в 2017-м) не было ни Карла Роува, ни Стива Бэннона. Увязка деловых и личных политических целей с имеющимися ресурсами, оценка рисков и угроз – это работа, которую большие начальники в России просто не могут делегировать кому-то другому. У такого положения дел много причин, среди которых не последнее место занимает необходимость держать подчиненных в неведении относительно собственных политических планов.

Но так или иначе, процесс выработки стратегии всегда умышленно фрагментирован: экономисты приносят экономические стратегии, политтехнологи – стратегии информационных кампаний и предложения по графику публичных выступлений, социологи – данные опросов, силовики – аналитички и докладные, а руководитель затем сам решает, как все это совместить.

Когда в середине октября 2008 года главный кремлевский политтехнолог, первый замглавы Администрации президента Владислав Сурков начал работать над информационной антикризисной программой, он прекрасно понимал, что разрабатывает не политическую стратегию, а идеологический, информационный продукт. Поэтому руки Суркова были развязаны: он мог фантазировать и придумывать все, что желала его душа, реальных ограничений не было, потому что речь в тот момент не шла о реальной программе экономических действий. Мечта политтехнолога, а не задача.

Изготовленный Сурковым документ никогда не предавался широкой огласке, но парадоксальным образом вся страна давно знает, что там написано. Это понятно из простого перечисления названия разделов этой бумаги: «Ужасы Запада», «Исторический шанс», «Социальная ответственность бизнеса» и так далее. Контуры идеологической революции, которую обычно датируют 2014 или 2012 годом, были спроектированы еще в 2008-м.

План назывался «Проект информационной кампании "Антикризис"». В нем содержалось несколько революционных идей. Во-первых, Сурков в качестве ядра антикризисной коалиции Путина придумал новый средний класс, которого в реальности еще не существовало. Это был патриотически ориентированный, настроенный против Запада средний класс, состоящий из офисных работников, рабочих государственных и частных заводов и фабрик и предпринимателей, работающих в реальном секторе, прежде всего представителей малого бизнеса, но и олигархов тоже.

В плане не нашлось места для бюджетников всех мастей – от пенсионеров до врачей и учителей; это была, с одной стороны, политическая новация, с другой – верный знак, что план все же был блефом, прикрытием, способом выиграть время. Если бы Путин точно знал, что будет увеличивать пенсии и зарплаты бюджетникам, Сурков бы непременно об этом написал.

Вторая новация – отказ от идеи пакта со всеми гражданами страны без разбора и переход на контрактные отношения с конкретными социальными группами. Каждый из элементов новой путинской коалиции, по мысли Суркова, получит внятный набор обещаний от государства. Рабочим нужно обещать поддержку спроса на продукцию их заводов, госзаказ, социальное жилье и принуждение государством работодателей к социальной ответственности. Предпринимателям – финансовые вливания (дешевые кредиты и выкуп долгов бизнеса в иностранных банках), принуждение банков к лояльности бизнесу и особые условия государственного заказа. Офисному планктону – дешевую ипотеку, потребительские кредиты и некие «новые возможности». «Глобальная рецессия запустила неизбежный механизм ротации кадров, – говорилось в бумаге Суркова. – Прежняя элита будет уступать место новому поколению высококвалифицированных специалистов».

Третья революционная идея – тотальный пересмотр концепции отношений России с ЕС и США. В плане Суркова в качестве виновника кризиса был выведен образ некоего агрегированного «Запада». Антиамериканская риторика всегда была в меню российского ТВ и государственных СМИ, но подавали это блюдо не часто, по особым случаям, таким как вторжение в Ирак или первый киевский Майдан. Европу старались не задевать.

Сурков уничтожил это важное различие между пропащими Штатами и небезнадежным с российской точки зрения Старым Светом. Сам кризис он предложил считать наказанием западным странам за их грехи: «Наибольший удар финансовый кризис нанес тем, кто в нем виноват, – США и странам ЕС». Прежнему миропорядку пришел конец, а новый миропорядок создаст, разумеется, Россия. «Пока западный менталитет будет погружаться в депрессию от потрясения, наша страна, натренированная предыдущими кризисами и куда более устойчивая к глобальным стрессам, имеет шанс стать самой надежной финансово-экономической системой, – обещала программа Суркова. – Это шанс России на лидерство в мировой экономике».

Программа описывала не только видение новой социальной базы власти – патриотически ориентированный средний класс, – но и давала понять, что даже олигархи старой формации не останутся обиженными. Правда, мера их ответственности перед государством, а через посредничество государства и перед гражданами, вырастет. «Государству удалось не допустить того, чтобы [стратегические] активы перешли в руки западных кредиторов. Естественно, деньги предпринимателям придется вернуть». Таким образом, по мысли Суркова, в новой путинской коалиции на одном фланге будет стоять, понурив голову, спасенный Путиным олигарх ельцинского призыва, на другом – рабочий с Урала, получивший социальное жилье, и клерк из Москвы с дешевой ипотекой в кармане.

План «Антикризис» в ноябрьские праздники 2008 года Сурков отправил президенту Медведеву и премьеру Путину, большая часть из тезисов плана была озвучена премьером в конце ноября 2008 года на съезде «Единой России», это была первая антикризисная речь Путина. Но до января 2009 года этот план оставался просто блефом. Красивым обещанием, которое премьер мог и не сдержать.

Одиннадцатого декабря вице-премьер Кудрин отправил Путину письмо, содержащее предложение о секвестре бюджетных расходов в 2009 году на 15%, в том числе части социальных расходов, всех расходов на капитальное строительство и всех оборонных расходов. Двенадцатого декабря Путин отреагировал на письмо Кудрина резолюцией «Согласен». Баррель нефти Brent в этот день на европейском рынке стоил $42, на последних в 2008 году торгах 29 декабря цена опустилась до $35. На поддержку рубля к этому моменту ушло почти $150 млрд. Пришло время затягивать пояса, а не выполнять несбыточные обещания перед несуществующим патриотическим средним классом.

Политэкономия пустого множества

Ответ на вопрос, почему премьер Путин и президент Медведев все же передумали и вместо секвестра бюджетных расходов увеличили их на три триллиона рублей в рамках утвержденной правительством Путина в конце марта 2009 года антикризисной программы, мы вряд ли узнаем, пока кто-нибудь из них не выйдет в отставку и не напишет сенсационные мемуары. Говорят, что основной причиной было нежелание молодого президента, у которого, как и у премьера, были основания опасаться за свой рейтинг, утверждать кудринский секвестр.

Если это так, то история – дама с иронией. Настояв на росте расходов на борьбу с кризисом, президент дал премьеру в руки сильнейший козырь, который премьер не постеснялся использовать, борясь за возвращение в Кремль. Впрочем, говорят и другое: якобы премьер, согласившись с Кудриным, на самом деле был против секвестра и убедил в своей правоте президента. А потом сказал министру финансов, что это решение президента, а не его, и правительству остается только подчиниться.

Возможно, все дело в том, что текст в России больше, чем текст: виновны в этом и инерция логоцентричной культуры, и правила работы бюрократии. Высказанные большим начальником пожелания или идеи мгновенно обретают в России силу закона. Предвыборные статьи премьера Путина, опубликованные в российских газетах в конце 2011 и начале 2012 года, не были приказами, распоряжениями или законами, но именно они стали основой для подготовки майских указов президента Путина. В распоряжениях руководителя аппарата правительства Антона Вайно, выпущенных весной 2012 года, так и написано: «По указанию Председателя Правительства Российской Федерации прошу... до 30 апреля 2012 г. внести в Правительство Российской Федерации проект указа... об утверждении дорожной карты мероприятий, направленных на реализацию основных положений предвыборных статей кандидата на пост Президента Российской Федерации».

Оставив до лучших времен вопрос о конституционности использования публицистических статей кандидата в президенты в качестве основы для разработки министерствами и ведомствами нормативных актов, отдадим должное самому механизму. Не важно, каким статусом обладает озвученный большим начальником или подписанный его именем текст: анекдот ли это, предвыборная статья или речь на партийном съезде. Несколько несложных процедур, и этот текст становится нормой прямого действия.

Другого текста, описывающего политический горизонт и контуры нового путинского большинства, у властей не было: горизонт был задан в плане Суркова, который был многократно озвучен премьером. И этот текст сам по себе, без всяких интриг оказался сильнее секвестра. В строгом согласии с этим текстом чиновникам пришлось в прямом смысле слова сделать невозможное: произвести описанный Сурковым несуществующий патриотический средний класс, немыслимый союз рабочих, служащих и капиталистов.

Таким образом, триллионы рублей и властные полномочия были вложены в создание искусственного (возможно, вообще пустого) политического множества. Раз интересы социальных групп несовместимы, но совместить их тем не менее политически нужно, начальник уже все по этому поводу сказал, следует менять условия игры. Примерно по такому сценарию. Бизнесмены умерили свои аппетиты относительно рентабельности производства и не стали снижать зарплаты и устраивать массовые увольнения. В обмен они получили дешевые кредитные ресурсы от госбанков, госзаказы на миллиарды рублей и на эти деньги поглотили бизнес конкурентов поменьше, не имеющих доступа к антикризисной кормушке. Рабочие не стали бунтовать, требовать улучшений условий труда или смены неэффективных собственников, потому что рабочих не стали увольнять, а начальству рабочих выдали госпомощь. И так далее.

Произвести это искусственное политическое множество было очень непросто. Реальные социальные группы, записанные Сурковым в новую коалицию, не связывали общие экономические интересы. Рабочим оборонных заводов, почти полностью принадлежащих государству, были выгодны высокие налоги, милитаризация экономики, плохие отношения с соседними странами и с Западом. Офисному планктону – низкие налоги, много иностранных инвестиций, появление в экономике длинных денег: кредитных ресурсов, не связанных с государством и предоставляемых по низким ставкам на долгий период.

Рабочим частных заводов были нужны высокие налоги на доходы капиталистов, жесткое регулирование условий труда, иностранные инвестиции, направленные на повышение производительности, модернизацию производств и, следовательно, рост зарплат рабочих, занятых на этих модернизированных производствах. Предпринимателям было выгодно, чтобы никакого регулирования на рынке труда не было, чтобы зарплаты рабочих оставались низкими, а продукция, таким образом, конкурентоспособной, чтобы налоги на доходы граждан не росли. Олигархам – все то же самое, что и предпринимателям, но также кое-что сверху: олигархам всегда было выгодно, чтобы иностранные инвестиции в Россию шли не полноводным потоком, а скромным ручьем, чтобы эти иностранные деньги не создавали опасности для привилегированного положения обладателей крупнейших состояний страны.

Поэтому с определенной точки зрения можно сказать, что антикризисные меры властей в 2009–2011 годах представляли собой что-то вроде набора операций по экономическому и социальному протезированию. Естественные экономические условия для бизнеса и рабочих изменялись благодаря антикризисному вмешательству. Теряя в одном месте, социальные группы, ставшие реципиентами антикризисной помощи, получали от государства в другом. Именно это, в общем, и называется в России сегодня «государственно-частное партнерство» и «социальная ответственность бизнеса». Отказываясь от экономической логики, бизнес и граждане начинают руководствоваться логикой квазиполитической: мотивация меняется, вместо защиты своих экономических интересов они начинают конкурировать за количество денег и преференций, которые может предоставить государство.

Это хорошо объяснил богатейший человек России Алишер Усманов в недавнем интервью «Ведомостям». «Производительность труда у нас ниже... вовсе не потому, что у нас плохо работают. Просто мы социально ориентированный бизнес, который платит зарплату десяткам тысяч людей и осознает, что в условиях низкой территориальной мобильности и высокого среднего возраста персонала стремление к быстрой модернизации чревато тем, что многие люди могут потерять работу», – сказал олигарх. На предприятиях Усманова модернизацию производства не проводят не из-за отсутствия денег, а потому что власти просят никого не увольнять, не заменять рабочих, пусть не самых эффективных, эффективными, но политически неинтересными властям станками. Понятно, что такая чуткость к просьбам властей всегда окупается.

Реципиенты антикризисной помощи сформировали лицо нового путинского большинства, новой коалиции поддержки Владимира Путина. А эта антикризисная поддержка до неузнаваемости изменила и российскую экономику, и российское общество. Масштабы вмешательства и сегодня поражают воображение. Первого января 2007 года все вложения государства в капитал юридических лиц оценивались в 74 млрд рублей, 1 января 2010-го – почти в 4 трлн. Основная часть этих денег пошла на покупку акций госкомпаний – всего на сумму 3,4 трлн рублей, чуть больше $100 млрд. Российский фондовый рынок целиком стоил в 2009 году около $750 млрд. Всего на борьбу с кризисом только в 2009 году государство потратило почти пять триллионов рублей.

Но антикризисная помощь не только изменила облик экономики и общества, но и создала новые механизмы политических связей. Во-первых, изменились механизмы политического представительства. Россия превратилась из страны голосующих свободных граждан в страну голосующих трудовых коллективов, такой страной когда-то был СССР. Только в СССР эти коллективы представляли политически грамотные рабочие и партийное руководство, а в России – собственники, менеджмент и советы директоров. Власти больше не слышат ни массы, ни классы: они слышат представителей трудовых коллективов, тех, кто просил о помощи в 2008 и 2009 годах, получил эту помощь и, следовательно, принял правила игры.

Во-вторых, изменились отношения властей с гражданами, сколоченными в трудовые коллективы, и их представителями. Говоря о предвыборном контракте со своей коалицией, политики выражаются метафорически: речь не идет о наборе зафиксированных и обсчитанных в деньгах обещаний, данных тем или иным социальным группам. Но в России метафора стала реальностью. Политическая коалиция Путина выстроилась на основе контрактных отношений правительства с представителями трудовых коллективов.

Правительство Путина просили о помощи, оно оказывало эту помощь, указывая на социальную ответственность, просители обсчитывали стоимость ответственности и повышали ставки. В итоге тысячи крупнейших предприятий страны оказались втянуты в постоянное, чуть ли не ежедневное общение с правительством: деньги и преференции, обещания и поздравления с праздниками, участие в совещаниях, идеи «снизу», предложения и просьбы осчастливить коллектив посещением первых лиц государства. Произнося заклинание «несистемная оппозиция», высшие чиновники страны сегодня имеют в виду тех, кто не включен в эти сети коммуникации и перераспределения ресурсов. Тех, кто не писал просьбы о помощи, тех, кто не был облагодетельствован, тех, о ком не позаботились.

Несмотря на титанические усилия, удержать на борту всех включенных Сурковым в новое путинское большинство в реальности не получилось. До сих пор утверждается, что, например, весь рабочий класс, как один человек, выступает за Путина и стабильность. Часть рабочих – рабочие больших оборонных заводов, начальство которых вовремя получало помощь, не проводило сокращения, лоббировало увеличение оборонного заказа, – действительно оказалась в привилегированном положении. Уралвагонзавод, ставший в 2012 году символом любви рабочего класса к Путину, только в 2009 году получил от государства два взноса в уставной капитал на полмиллиарда долларов в общей сложности.

А вот рабочие заводов гражданских, особенно крупных или принадлежащих частному бизнесу, были и остаются у властей на подозрении, хотя со всех трибун о них говорят как о части путинского большинства. Протесты этих рабочих чиновники и во время кризиса, и сегодня считают проплаченными, заказными. Например, замминистра регионального развития Юрий Осинцев в 2009 году в письме в правительство сообщил, что олигарх Рыболовлев сам организовал волнения на своих предприятиях.

Но дело этим не ограничивается. За активистами независимых от менеджмента рабочих комитетов следили и следят спецслужбы. Весь 2009 год МВД регулярно докладывало заместителю премьера Путина Сергею Собянину о положении дел на АвтоВАЗе. Заводом управляли менеджеры, назначенные соратником Путина Сергеем Чемезовым, управляли из рук вон плохо, госпомощь буквально растворялась в воздухе, но в МВД считали, что ситуацию на заводе раскачивают не плохие менеджеры, а заводской профсоюз «Единство» и его лидер Петр Золотарев, который, как сообщил летом 2009 года Собянину министр внутренних дел Нургалиев, «активно нагнетает слухи о снижении финансового благополучия работников ОАО «АвтоВАЗ»... использует любую возможность нагнетания обстановки».

Не получился и союз с офисными служащими. Обещанные им потребительские кредиты, ипотека и «новые возможности» стоили слишком дорого, чтобы правительство могло выполнить эти обещания в полном объеме. В 2011 году союз затрещал по швам, городской средний класс понял, что его, в сущности, обманули: кредиты и ипотека остались дорогими, а «новыми возможностями» в основном пользовались дети и родня окружения Путина.

В 2013 году бонанза для офисных работников в России закончилась. Потребкредиты из-за перегрева банковской системы, в которой было слишком много рублей, напечатанных для борьбы с кризисом, власти директивно ограничили. А потом, когда началась война, ограничили и само потребление, понимая, что покупатели европейской еды Путина давно не поддерживают.

Место офисных служащих в патриотически настроенном среднем классе не осталось пустовать. Вместо планктона Путин включил в свое большинство силовиков и военных. Говоря 6 марта 2012 года об инициативах, «высказанных Владимиром Владимировичем», министр финансов Силуанов имел в виду прежде всего обещания Путина увеличить зарплаты военным и сотрудникам Следственного комитета, МВД и ФСБ. Эти обещания в ценах 2012 года стоили 1,5 трлн рублей в год, сегодня стоят еще больше, учитывая инфляцию и появление нового силового ведомства – Росгвардии.

Массы против классов

Представители трудовых коллективов, поддерживающих Путина, в 2012 году могли поместиться в Колонном зале Дома союзов. Но политические обязательства, которые взяли на себя эти представители, заставили их надавить на представляемых: костяк массовых митингов в поддержку властей и лично Владимира Путина сформировали не столько собственно бюджетники, сколько работники облагодетельствованных, спасенных, поддержанных правительством Путина предприятий.

Так новое путинское большинство превратилось в «уличное». Этот внезапно доставшийся Кремлю ресурс – возможность заниматься массовой политикой – стал важным козырем власти в 2014 году. «86% за» появились на свет не только благодаря Крыму, но и благодаря деньгам, которые правительство Путина потратило в конце 2000-х годов на борьбу с кризисом.

В какой момент эта коалиция из состоятельных представителей трудовых коллективов превратилась в коалицию войны? Войны с 2012 года ждали везде: и в правительстве, и среди руководства предприятий, жизненно заинтересованных в продолжении антикризисных мер любой ценой. Что это были за меры?

Протекционизм. Замещение иностранного капитала бюджетными и квазибюджетными инвестициями, получить которые после нескольких лет взаимодействия с правительством было намного проще, чем зарубежные инвестиции. Рост госзаказа во всех его многообразных видах, вообще рост нерыночного спроса. Ограничения на импорт. Все эти меры были так или иначе обкатаны в 2009 и 2010 годах. Все эти меры затем снова пустили в дело в 2014 году.

Вторжение правительства в экономику создало новую элиту. В докладе Центра трудовых исследований ВШЭ, опубликованном в апреле 2017 года, есть фантастический по своей наглядности график. С 2008 по 2015 год количество работников, отнесенных ко всем профессиональным группам, сокращалось. Количество работников сферы обслуживания, самой важной и самой большой профессиональной группы в любой современной экономике, выросло на 0,7%. И только начальства – профессиональная группа «руководители» – в России благодаря кризису стало больше почти на 2%.

Кризис превратился в топливо для производства новой элиты. И эта элита была настроена весьма воинственно по отношению к «виновному в кризисе» Западу. В отчете о проведенном в 2012–2013 годах по заказу Международного дискуссионного клуба «Валдай» исследовании российской элиты – чиновников, депутатов, руководителей крупных предприятий – говорится: «среди элит антиамериканизм распространен в большей степени», чем среди простых граждан. Авторы исследования объясняют это «эффектом ресентимента».

Но возможно, дело не в провале попыток применить западные модели к российским реалиям, который и создает негативное отношение к Западу, называемое на этом теоретическом языке «ресентимент». Возможно, дело в рациональных интересах элиты, прежде всего новой, кризисной элиты. Кризис и те меры, которыми с ним боролись, создали эту элиту, обогатили ее, легитимировали ее в глазах граждан.

Антизападная риторика, которая, согласно замыслу Суркова, должна была объяснить россиянам, почему государство помогает богатым и почему, помогая бедным, оно делает это, используя богатых в качестве своих агентов, сработала. Капиталисты – руководители госкомпаний и олигархи – поняли, что, когда власти ругают Запад, они охотно помогают богатым богатеть и дальше. Лишь бы работали контракты властей с капиталом, лишь бы не прекращался процесс обмена денег и преференций на лояльность трудовых коллективов.

Летом 2012 года все было готово или к новому кризису, или к войне. Правительство по поручению премьера Медведева даже провело учения, как бы репетицию кризиса. Оказалось, что теперь экономика намного легче переживет падение цен на нефть и остановку притока капитала из-за границы. Западных бумаг на балансах банков намного меньше, чем в 2008 году, долгов перед Западом тоже в разы меньше, валютные резервы удалось восстановить.

Единственное, от чего министр экономического развития Андрей Белоусов тогда предостерег премьера и президента, – это поддержка курса рубля, повторять 2008 год, тратить сотни миллиардов долларов на «управляемую девальвацию» нет нужды, валютной паники не будет. Этот совет пригодился в конце 2014 года: курс рубля рухнул, Банк России умыл руки, но никто не вышел на улицы и площади российских городов. Девальвация даже немного облегчила проблемы экономики, зажатой в тиски санкциями и падением цен на нефть.

Оставались детали. В начале 2013 года президент Путин поставил точку в истории о продаже стратегических российских активов зарубежным инвесторам. России не нужны западные инвесторы в стратегических отраслях экономики, если бюджету понадобятся деньги от приватизации, наши госгиганты все сами организуют. В 2016 году все так и вышло: доля из государственного пакета акций компании «Роснефть» была продана при посредничестве российского госбанка ВТБ группе инвесторов, часть сделки оплатили за счет кредита в другом российском крупном банке, аффилированном с государством.

В конце 2013 года духов войны официально выпустили на волю, приняв небольшую поправку в Уголовный кодекс РФ. До 6 ноября 2013 года в УК не было никаких исключений для участников незаконных вооруженных формирований: организаторам – от двух до семи лет, участникам – условный срок, арест или лишение свободы. Не было и оговорок относительно того, где именно действуют эти НВО: предполагалось, что речь идет только о России, а для участников боевых действий в других странах есть статья о наемничестве.

Поправка, написанная в аппарате Совета безопасности и внесенная в Думу президентом, обогатила 208-ю статью УК очень странной дефиницией. Вторая часть статьи стала выглядеть так: «Участие в вооруженном формировании, не предусмотренном федеральным законом, а также участие на территории иностранного государства в вооруженном формировании, не предусмотренном законодательством данного государства, в целях, противоречащих интересам Российской Федерации, наказывается лишением свободы на срок до шести лет с ограничением свободы на срок до двух лет». Получалось, что если россиянин воюет на территории иностранного государства в незаконном вооруженном формировании, но цели этой войны не противоречат национальным интересам, то судить его дома никто не будет.

В истории причины редко содержат в себе все свои следствия. Война в 2014 году стала возможна из-за огосударствления экономики в кризис 2008 года, но само это огосударствление не имело в виду войну. Созданный в правительстве под нужды борьбы с кризисом контур ручного управления экономикой стал важным козырем в вопросах борьбы с санкциями, введения контрсанкций и даже снабжения Донбасса, но этот контур изначально был спроектирован под другие нужды.

Когда в 2009 году правительство России под копирку штамповало постановления о списании долгов десятков оборонных предприятий перед бюджетом и страховыми фондами, никто и подумать не мог, что спустя восемь лет эти предприятия превратят Сирию или восток Украины в полигон для демонстрации своих технических достижений и производственных успехов. Но именно эти постановления в конечном итоге привели сначала к росту расходов на государственный оборонный заказ, а потом к милитаризации бюджета страны.

Парад лояльности крупного бизнеса, которым Кремль насладился весной 2014 года, был бы невозможен, если бы предприниматели были должны Западу, а не Путину и крупнейшим госбанкам. Выдавая олигархам кредиты, Путин не знал, что эти деньги спустя годы гарантируют ему лояльность богатейших россиян.

Почти случайно, не имея далеко идущих замыслов, Владимир Путин вызвал к жизни Голема: коалицию подавляющего большинства, сделанную, в отличие от Голема, не из глины и каббалистических заклинаний, а из электронных платежей, томов с бюджетными росписями, резолюций, аудиторов, кадров телехроники, совещаний, экспертов, коров, конвейеров, телевышек, автомобилей Lada, операторов «прямых линий», экономических форумов, экономистов, социологов и так далее до бесконечности. Это большинство было и остается чем-то постоянно реформируемым, обновляемым и реконструируемым, или, другими словами, у этого большинства нет никакой «своей» природы: это проект, реализуемый в пространстве, времени и за деньги.

Есть разные версии, как заканчивается история Голема. Согласно некоторым из них, глиняный гигант убивает своего творца. Но есть и другие: выполнив предназначенное, Голем рассыпается в прах, возвращаясь в естественное состояние. Понятно одно. Радикальный социальный эксперимент, устроенный Владимиром Путиным, рано или поздно закончится. Кажущееся монолитным «путинское большинство», освобожденное от гнета обязательств, которые за него и от его имени взяла на себя новая российская элита, разобьется на несколько разных социальных групп. Коалиция войны прекратит свое существование, чтобы уступить место... кому? Возможно, коалиции мира?

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 24 мая 2017 > № 2184388 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 марта 2017 > № 2125931 Константин Гаазе

Премьер-министр и его социальный слой. Что не так с Дмитрием Медведевым

Константин Гаазе

Дети номенклатурной интеллигенции двух столиц стали кадровым резервом и для олигархата, и для высшего российского чиновничества, и для интеллектуальных лидеров оппозиции. Медведев — яркий представитель этого класса. Но похоже, власть как ставка, как вызов, как решение и как судьба – не удел интеллигенции. Дело не в неготовности к компромиссам, а в готовности к ним.

С осени в Администрации президента лежит согласованный пакет документов о слиянии Конституционного и Верховного судов. У проекта почти нет противников, разве что председатель КС Зорькин в декабре выразил осторожный протест, который, впрочем, никто не стал принимать всерьез.

Суперсуд должен объединить в своих руках три инструмента: правотворчество (за это раньше отвечал Высший арбитражный суд), исправление судебных ошибок (Верховный суд) и толкование Конституции (собственно КС), создающее как бы рамку, в которой используются два других инструмента. Чтобы суперсуд появился, нужно немного отредактировать Конституцию, подправить несколько законов и назначить туда фигуру подходящего калибра. С точки зрения многих, следующее место работы премьера Дмитрия Медведева давно определено.

Придумать кандидатуру лучше Медведева трудно, если смотреть на все это из Кремля, а не с фонаря у памятника Пушкину. Да и сложностей с назначением не будет. Премьеру не придется ни проходить через унизительные разговоры с депутатами Госдумы (судей КС назначает Совет Федерации), ни просить справку о юридическом стаже у питерской коллегии адвокатов. Инструкция Минюста, разъясняющая понятие «юридический стаж» из закона о КС, гласит, что речь идет не только о работе в суде, прокуратуре или адвокатуре, но и о государственной службе в целом. Даже если у кандидата в судьи нет юридического образования (у Медведева оно есть), это не так важно: пятнадцатилетний стаж госслужбы – достаточное основание, чтобы стать судьей КС. Тема "безупречности репутации" будущего судьи (тоже формулировка из закона о КС) к делу непосредственного отношения не имеет: на фоне одних репутаций Медведев – ангел, на фоне других – «безупречных» в стране вообще нет.

Вопрос лишь в сроках и драматургии предвыборной кампании. Если президент Путин готовит на осень сильные кадровые ходы, что бы эта фраза ни значила, пакет о суперсуде можно провести в начале сентября, чтобы ближе к концу месяца показать стране нового премьера, а старого отправить в Питер. Если ходы зарезервированы на зиму, Медведев также легко доработает и до зимы: Минфин и ЦБ обсуждают бюджет непосредственно с президентом; стратегию развития экономики пишет уволенный Медведевым Алексей Кудрин в Центре стратегических разработок. Ничего более важного, чем эти два документа, на повестке правительства сегодня нет, а к ним Медведев имеет небольшое касательство. Политическое давление, оказываемое на премьера, скорее работает на него, чем против: в России чиновников такого ранга не увольняют под давлением, это известно даже малым детям.

Античиновник

Если что-то и представляет сегодня интерес, так это не будущее место работы Медведева, не отмеренный ему срок на посту премьера, а сама его политическая биография. Медведеву 51 год, он вынырнул из приемной зама Собчака Владимира Путина, как метеор пронесся по российскому политическому небосводу, поработал президентом, премьером и теперь, кажется, сидит у разбитого корыта. Один из самых либеральных политиков из числа друзей президента Путина, Медведев умудрился за девять лет политической карьеры лишиться доверия интеллигенции – собственного, родного ему класса, поссориться с другими либералами из окружения Путина, кратно увеличить количество врагов среди силовиков и так далее, и так далее, и так далее. Что не так с Медведевым?

Ответ на этот вопрос может выглядеть просто или сложно, в зависимости от желания спрашивающего. Говоря попросту, Медведев давно уже работает на постах, которым не вполне соответствует. Замглавы кремлевской администрации – очевидно его должность. «Социальный» вице-премьер – уже не вполне. Медведев не умеет, как выражаются, «говорить с людьми», то есть делать вид, что внимательно слушает и решительно отвечает на простые просьбы и жалобы граждан.

Он также не склонен к аппаратной работе: ему просто не хватает аппаратной жилки, чтобы обыгрывать таких въедливых бумажных монстров, как Игорь Сечин или Сергей Собянин. И менеджерские навыки Медведева далеки от идеальных: многие чиновники, работавшие или работающие с ним, говорят, что он больше любит слушать себя, чем других. Его карьера – пример того, как выглядит разрыв между социальными компетенциями и занимаемым постом: не нужно быть либералом или государственником, чтобы это заметить.

Сложное объяснение должно начинаться не с вопроса «что не так», а с вопроса «почему все-таки». Почему все-таки Медведев работал там, где работал и работает? В американской политике сегодня одним из самых важных является понятие «суррогат» – человек, представляющий позицию президента США Трампа для аудитории того или иного медиа. Медведев был и остается идеальным суррогатом, аватаром Путина: самым безопасным, в целом безынициативным, гладко говорящим и не стыдящимся менять взгляды вслед за своим оригиналом.

В те времена, когда президенту Путину еще были нужны приличные (по западным меркам) суррогаты, Медведев легко обыгрывал на этом поле и Кудрина, и Суркова, и Сечина. За его словами, которые ему до сих пор очень нравится произносить, не стояло и не стоит ничего, кроме самих этих слов. Медведев сегодня, как и в 2009 году, представляет собой политика, для которого пиар, медийность, риторика и есть политика. То, что другие используют в качестве инструментов достижения целей, Медведев, кажется, понимает как цель.

Интеллигент в Кремле

Но дело не только в личных качествах премьера и степени их опасности для его патрона. Медведев – яркий представитель того класса, который волей случая сначала получил монополию на власть в России, а потом раскололся надвое: одни пошли в Кремль, другие – в оппозицию. Речь про детей номенклатурной интеллигенции двух столиц, которые стали кадровым резервом и для олигархата, и для высшего российского чиновничества, и для интеллектуальных лидеров оппозиции.

И Ходорковский, и Кудрин, и Шувалов, и Прохоров происходят из этой прослойки: чьи-то родители были на средних этажах советской элиты, чьи-то возглавляли университетские кафедры, но в общем не сильно отличались друг от друга. Глядя на то, что сегодня называется московским светом, можно заметить, что именно дети этой части советской интеллигенции составляют его ядро: люди, воспитанные в атмосфере советской культуры компромисса и европейского этикета.

Вопрос, стоят ли они у власти или при власти, является принципиальным для понимания политической биографии Медведева. Дерево свободы, как утверждал Джефферсон, нужно иногда поливать кровью тиранов и патриотов. Развернув этот тезис в обратную сторону, мы получим утверждение, согласно которому дерево тирании требует для полива крови любителей свободы и слуг тирании. Факт заключается в том, что именно дети советской номенклатурной интеллигенции стали поставщиками донорской крови для дерева модерной российской диктатуры: и в качестве «патриотов», и в качестве слуг, наемников этой диктатуры.

Странный, возможно, тезис о том, что ни Медведев, ни Кудрин, ни другие либералы никогда не были властью, эмпирически подтвержден многократно. Не они расстреливали Белый дом, для них его расстреливал Ельцин. Не они сажали и сажают силовиков, это силовики сажают их и иногда друг друга. В случае с биографией Медведева этот тезис подтверждается тем, как не сработал пресловутый эффект президентского кресла, которое он занимал четыре года. Власть в России (поистине темная материя), как оказалось, не «греет» любого, кто обладает ее инсигниями: величие или хотя бы его протез в виде высокого рейтинга – атрибуты личности, а не мебели. И в 2009-м, и в 2017-м у Владимира Путина было больше власти, чем у Дмитрия Медведева, хотя в 2009-м первый был подчиненным второго.

Власть как ставка, как вызов, как решение и как судьба – не удел интеллигенции. Это, пожалуй, главный вывод, который можно сделать из политической биографии Медведева. Дело не в неготовности к компромиссам, а в готовности к ним: ставящие судьбу и жизнь на карту не идут на компромиссы, они сжигают города и разоряют фамильные гнезда, делая это без лицемерных жалости и рефлексий. Выйдя с кафедр и из кабинетов, дети интеллигенции были так же жадны, тщеславны и высокомерны, как и неинтеллигенты, но никогда не были в должной мере безжалостны – безжалостны именно лично, по-человечески. Дворцы и самолеты – плата за их гуманизм, вот парадокс, который сегодня мало кто поймет, но завтра, возможно, именно он объяснит историкам, что происходило в России в этот странный период ее истории.

После-жизнь

Отказ от второго президентского срока в 2011 году был, кажется, связан с верностью Медведева данному слову: если Путин захочет вернуться в Кремль, Медведев должен уступить – так выглядела договоренность 2008 года. Причиной возвращения Путина было недовольство действиями Медведева: прозападным курсом, позицией по Ливии, невниманием к силовому истеблишменту, который с 2010 года продавал внешнюю угрозу любому покупателю, который был готов ее купить.

Но в 2017 году дело уже не в позиции и действиях, а в отсутствии и того и другого. Медведев не стал отбивать министра Улюкаева, показав, что не имеет чувства локтя со своими подчиненными. Не стал включаться в работу по новой экономической стратегии: правительство так и не смогло придумать, как сделать новые национальные проекты без денег, с санкциями и на фоне экономического кризиса. Даже история с назначением министра экономики прошла как бы мимо Медведева: Орешкина назначили не в результате долгого кастинга мотивированных кандидатов, а по остаточному принципу, премьер всем видом показывал, что ему вся эта ситуация не очень интересна. Даже кризис закончился (если закончился) сам по себе, без особого усилия со стороны премьера.

Фатализм Медведева, объяснимый и понятный для человека, который уже шестой год живет политической после-жизнью, непростителен в рамках той причудливой логики, которой пользуется сегодня президент страны. Энтузиазму в верхах неоткуда взяться: Путин сделал все, чтобы отбить у энтузиастов (реформ, приватизации и так далее) желание фонтанировать идеями и прожектами.

Но президент тем не менее его требует, и сцена как бы разворачивается в сторону тех, кто готов его демонстрировать. Да, у Воробьева, Дюмина, Кадырова мало опыта, хотя много грехов, но они играют в политические игры так, будто все еще способны получать от них удовольствие. Усталость и разочарование – не в моде; в моде – четвертый срок, новые горизонты, трескучая риторика и прочие приметы обновления политического пейзажа.

Но это не значит, что Медведев сходит со сцены. Если популярная у «источников» версия с суперсудом – правда, то выходит, что история снова может дать Медведеву шанс. Случись завтра что-нибудь действительно плохое, последним гвоздем, на котором повиснет проект «Россия», будет не чекистский крюк и не Госдума, а Конституционный суд. Возможно, именно там гость резиденций Псехако и Плёс, любитель модных костюмов и гаджетов, друг бизнесменов и юрист Дмитрий Медведев шепнет истории на ухо то заветное слово, которое спасет его сыгранную биографию для учебников и будущих поколений.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 марта 2017 > № 2125931 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 января 2017 > № 2038338 Константин Гаазе

Гибрид или диктатура. Что определяет устойчивость российского режима

Константин Гаазе

Как показал пример Малайзии и Индонезии, устойчивость авторитарного режима непосредственно связана со способностью удовлетворять интересы общественных групп, его поддерживающих, даже если их интересы вступают в противоречия друг с другом. Малайзийский режим выстоял, потому что противоречий между теми, кому нужно было помогать, оказалось меньше

Отвлеченный на первый взгляд спор о характеристиках российского политического режима имеет, особенно в предвыборный год, прикладное значение. Речь идет не только о теории и терминологии, хотя они и сами по себе важны и интересны. Говоря предметно, Екатерина Шульман и Григорий Голосов поспорили на каникулах о тех свойствах этого режима, которые задают коридор возможностей движения в будущее. Как поведет себя окружение президента, элита, региональные боссы, когда президент Путин потеряет власть? Кто (или что) сможет удержать федерацию? Чем все закончится для самого президента и его друзей? Об этом, собственно, и шла речь.

Оба спорщика использовали язык сравнительной политологии: одной из самых солидных и востребованных субдисциплин политической теории в ее неолиберальном изводе. Сравнительная политология находится на перекрестке между несколькими магистральными направлениями социальных наук, пересекаясь с экономической теорией, институциональной экономикой, исторической социологией и историей. Ее популярность объясняется, с одной стороны, скрупулезными статистическими подсчетами сценариев развития «плохих» режимов, с другой – возможностью обращаться к политическому «сейчас» и делать прогнозы (и модели) для конкретных стран на основании таких подсчетов и выявленных закономерностей.

С точки зрения актуального словаря сравнительной политологии разница между «гибридами» (так Россию характеризует Шульман) и «персональными диктатурами» (версия Голосова) весьма значительна. Статистически она проявляет себя так. Вероятность волнений и бунтов во время транзита для персональной диктатуры выше, чем для гибрида. Следовательно, для лидеров персональных диктатур вероятность в результате потери власти отправиться в изгнание или тюрьму также выше, чем для лидеров режима любого другого типа.

Если кодировать Россию как персональную диктатуру, а речь идет именно о кодировании, то есть о том, какой статистический паттерн более применим к нашему отечеству, то выйдет, что шансы на разрушительную революцию велики. Если же кодировать Россию как гибрид, то шансов, что все обойдется, больше.

Чтобы понять, чем является Россия, увиденная в такой оптике, нужно понять, чем «гибрид» отличается от «персональной диктатуры». Барбара Геддес, чьими стараниями термин «гибрид» вошел в академический оборот, предлагает следующие коды для плохих режимов: военная диктатура, однопартийная диктатура, персональная диктатура. И «гибрид», то есть коктейль из всех перечисленных чистых типов плохих режимов. Разницу, по Геддес, следует определять эмпирически, из доступного опыта. Ключевым является ответ на вопрос, в чьих руках находится контроль за текущей государственной политикой, спецслужбами и руководящими кадрами.

В России, говоря языком сравнительной политологии, никаких существенных признаков «гибридности» режима нет. Кадры, в том числе конституционно, находятся почти исключительно в руках президента: его указами назначаются все силовики, все судьи, все федеральные министры, все главы госкорпораций. Спецслужбы также подчинены напрямую главе государства. Текущая государственная политика определяется им же: закон о стратегическом планировании, принятый в 2014 году, называет ежегодное послание президента ключевым документом стратегического планирования.

Партии и военные институты не имеют ключей для решения этих вопросов и не оказывают на их решение почти никакого влияния. Гибридизация режима скорее выглядит как один из возможных вариантов развития событий: если церковь, Госдума, регионы, военно-промышленное лобби, Центральный банк, Счетная палата будут усиливаться как самостоятельные политические игроки, то, возможно, к 2024 году Россия и превратится в гибрид. Но пока она представляет собой эмпирически чистейший образец персональной диктатуры.

OK / Natural Death

Проблема с этим выводом заключается в том, что о самом важном – о пределах устойчивости режима – нам по-прежнему ничего не известно. Когда все закончится революцией, мы скажем, что вероятность революции всегда была выше, чем вероятность мирного транзита власти. Но как, почему и при каких обстоятельствах все может закончиться, мы не знаем.

Какие режимы вообще более устойчивы к потрясениям: гибриды или чистые типы диктатур? Если последние, то какой именно тип самый устойчивый? К каким именно потрясениям устойчивы те или иные режимы? Методы, используемые в количественных исследованиях, не вполне пригодны для поисков ответа на эти вопросы.

Статистика в данном случае говорит нам не об уникальных ошибках диктаторов, черных полковников или императоров Африки, а об устойчивых закономерностях в сценариях краха их режимов. Плюс статистика ничего не знает про человеческие качества. Если черные полковники много пили и курили, а потом устроили мирный транзит власти, сохраняя контроль над армией, то их шансы дожить до суда не очень велики: они умрут быстрее (от цирроза печени или рака легких), чем утратят последний рычаг контроля, и их режимы попадут в ту категорию, которую Геддес лаконично кодирует в своей статье как «OK / Natural Death».

Разумеется, здесь все дело в методе. Цифры плохо показывают человеческие свойства, исторические превратности и то, что в социологии называется «харизма», то есть особые лидерские качества вождя, обеспечивающие особый тип политического согласия относительно свойств его правления.

Можно показать, как исторически развивались разные типы режимов: сколько в определенный момент времени на земле было персональных диктатур, а сколько однопартийных. Такие данные кое-что скажут нам о смене эпох, о трендах в мировой диктаторской моде. А можно вывести статистическую зависимость длительности правления диктатора или партии от типа режима. Но это будет плохой показатель, к которому будет слишком много всего примешано: и география, и ресурсы, и уровень развития страны в момент перехода к диктатуре, и опыт диктатора.

Как только нас перестают интересовать количественные показатели, мы меняем позицию: из внешних наблюдателей, видящих в диктатурах особым образом рассортированные «черные ящики», превращаемся в обитателей этих самых «черных ящиков». Теперь нас интересует, как они устроены изнутри, как они работают и как и почему ломаются.

Здесь длинные ряды данных (в сравнительной политологии они называются Large-N methods) бесполезны, нам нужны короткие ряды данных (Small-N methods), то есть не сто режимов, а десять или даже два, но изученные уже не количественно, а качественно, изнутри. Требования к обоснованию выборки кратно возрастают. Сто режимов за сто лет уравнивают в правах диктатуру Бокасса, который дарил бриллианты Генри Киссинджеру и Жискар д’Эстену, диктатуру советского Политбюро и диктатуру Пиночета. Сама оптика внешнего наблюдения «правильного» мира, изучающего «неправильный» в целом, лишала эти режимы своеобразия и уникальности. Чем больше N на панели, тем проще объяснить, что у них есть общего. Чем меньше, тем сложнее: нужно сначала исчерпывающе обосновать сходства, чтобы затем изучать различия.

Лабораторный случай

В 2009 году американский ученый Томас Пепински опубликовал книгу «Экономические кризисы и крушение авторитарных режимов», в которой попытался ответить на принципиальный для понимания природы таких режимов вопрос. Почему одни более устойчивы к внешним шокам, чем другие? В качестве объекта для изучения Пепински выбрал две страны, ставшие жертвами финансового кризиса 1997–1998 годов: Малайзию и Индонезию. Пепински был знаком с их жизнью не понаслышке: в Йельском университете вместе со степенью по международным отношениям он получил степень по лингвистике со специализацией в малайском языке, потом несколько лет работал в Джакарте и Куала-Лумпуре.

Случай, выбранный Пепински для анализа, можно с точки зрения сходств назвать лабораторным. В 1997 году на Азию обрушилось разрушительное финансовое цунами (Россия стала его жертвой годом позже), страны региона столкнулись с бегством капитала, девальвацией национальных валют, резким падением уровня жизни, ростом цен, безработицей и политической нестабильностью.

Малайзия и Индонезия, похожие друг на друга как близнецы, отозвались на этот кризис совершенно по-разному. Авторитарный режим индонезийца Сухарто после года борьбы пал под ударами акций протеста. Авторитарный режим малайца Мохамада Махатхира устоял, хоть и понес некоторые потери. Сухарто ушел в отставку в мае 1998 года, а Махатхир успешно пережил острую фазу кризиса и даже выиграл выборы в парламент страны в 1999 году, хотя его партия, Объединенная малайская национальная организация, потеряла около 15% мандатов.

Обе страны в 1997 году были сырьевыми экономиками с невысоким уровнем жизни, примерно одинаковыми темпами роста ВВП до кризиса. Степень неравенства в Малайзии была значительно выше, чем в Индонезии (значение коэффициента Джини в 1996 году – 49 и 30 соответственно). И Махатхир, и Сухарто были опытными диктаторами; Сухарто правил в Индонезии с 1967 года, Махатхир в Малайзии – с 1981-го. Оба проводили относительно либеральную экономическую политику, которая и обеспечила их странам бурный рост в начале 90-х годов прошлого века. Оба были так или иначе вовлечены в коррупционные сделки.

Барри Вейн, бывший шеф азиатского бюро The Wall Street Journal, в своей книге написал, что Махатхир нанес ущерб экономике Малайзии в размере $40 млрд и использовал секретные фонды своей партии, чтобы скупать компании и участки земли для себя и своего окружения. Сухарто ему ни в чем не уступал, скорее превосходил: состояние его семьи в 1999 году журнал Time Asia оценил в $25 млрд. Оба закрывали газеты и давили на СМИ в своих странах, оба репрессировали своих политических противников, оба содержали собственную тайную полицию. Почему один режим рухнул, а другой устоял?

Пепински объясняет этот парадокс так: интересы коалиции разных общественных групп, поддерживавших Сухарто, противоречили друг другу. Когда грянул кризис, Сухарто не хватило денег, ума и терпения, чтобы все их удовлетворить. Сухарто в 1997 году разрывался между старой буржуазией, по преимуществу состоящей из этнических китайцев и имевшей разнообразные деловые интересы во всех странах Юго-Восточной Азии, и новой буржуазией – местной по происхождению, тесно связанной только с экономикой Индонезии. Одни (старая буржуазия) хотели, чтобы Сухарто не мешал им выводить деньги из страны, другие (новая буржуазия) были уверены, что нужно закрыть границы, заморозить счета и защитить страну от колебаний курса валюты.

Пометавшись из крайности в крайность, Сухарто поставил на китайцев, сохранил свободу передвижения капитала (этого же от него требовал Международный валютный фонд), но спровоцировал таким образом погромы в китайских кварталах, антикитайские демонстрации и, как результат, захват здания парламента протестующими и бегство капитала и китайцев в Сингапур, Гонконг, Тайвань и собственно Китай. В результате Сухарто лишился власти.

Интересы коалиции, поддерживавшей Махатхира, были более однородны, поэтому Махатхиру было легче удовлетворить их, справиться с кризисом и выстоять. Малайская буржуазия была монолитна, зависела преимущественно от национальной экономики, нефти и госзаказа и не имела обширных деловых интересов за пределами страны. Денежное предложение в стране контролировал Махатхир и его партия, банки – тоже они; буржуазия же, по сути, представляла собой класс управляющих, которых Махатхир и его соратники наняли для развития экономики.

Махатхиру не пришлось уговаривать буржуазию потерпеть, она понимала, что если диктатор потеряет власть, то его класс в одночасье лишится всего, чем владеет. Махатхир защитил национальную валюту, запретил вывоз капитала, увеличил социальные выплаты и сделал вид, что поделился властью с оппозицией. И выжил.

Как показал Пепински, устойчивость авторитарного режима непосредственно связана со способностью удовлетворять интересы общественных групп, его поддерживающих, даже если их интересы вступают в противоречия друг с другом. Различие между Индонезией и Малайзией заключалось в том, что один диктатор построил себе элиту с нуля, а другой инкорпорировался в уже существующий правящий класс. В кризис выстоял тот режим, чья элита была менее зависима от внешнего мира и менее самостоятельна. Противоречий между теми, кому нужно было помогать, в Малайзии оказалось меньше.

Путин как читатель Барбары Геддес

После резкого разворота в российской внешней и внутренней политике, который принято отсчитывать от событий в Киеве, прошло почти три года. На Западе, говоря о том, что случилось в России, все чаще сегодня поминают эффект колеи, пресловутый path dependence. Вся история страны, таким образом, становится объяснением ее настоящего: что еще можно хотеть от страны с таким прошлым?

Кроме некоторого эстетического несовершенства, этот аргумент спорен еще и с точки зрения самого термина path dependence. В исторической социологии к нему прибегают, когда хотят объяснить какие-либо долгие зависимости или представить долгие (300–400 лет) объяснения. Формальные критерии нахождения колеи размыты. И последовательность сцепленных событий, и сама эта сцепленность – вещи труднодоказуемые, особенно в контексте такой богатой истории, как история России.

Объяснительная модель Пепински позволяет предложить другой, более достоверный ответ на вопрос, что случилось в 2013–2014 годах в России. Отправной точкой такого исследования становится простая идея. Коалиции поддержки могут быть произвольно перестроены диктатором в зависимости от обстоятельств. Часть групп может быть выведена из комфортной зоны, другие группы могут, наоборот, в нее попасть. Все зависит от обстоятельств, наличия ресурсов, оценки рисков и так далее.

Группы поддержки в такой оптике больше похожи на активы, имеющие определенные свойства. Задача диктатора в кризисной ситуации заключается не только в том, чтобы понять, сколько стоит содержать тех или иных союзников. Но и в том, чтобы правильно оценить цену (риски) избавления от них. Если кризис удается преодолеть, значит, оценка была верной и коалиция прошла испытание на прочность, пусть и немного изменившись по дороге.

Такое коалиционное строительство – рискованное предприятие. Группы сторонников, оцененные как неликвидные, могут взбунтоваться и создать диктатору множество проблем. Группы, сохранившие или умножившие поддержку со стороны диктатора, могут оказаться бесполезны и в критический момент его предать. Всегда сохраняется опасность блокирования сторонников друг с другом, когда вместо мозаики «ста цветов», идеально пригодной для политики в стиле «разделяй и властвуй», диктатор может получить единый фронт, сковывающий его инициативу.

Опасно давать обещания, строя коалиции: рано или поздно по этим векселям придется платить, и не факт, что такая возможность будет. Коалиция поддержки, выстроенная президентом Путиным за первые восемь лет правления, оказалась достаточно крепкой, чтобы пережить первый экономический кризис. Помощь, полученная ее участниками от правительства, которое возглавлял в кризис премьер Путин, снизила их зависимость от внешней среды. Ставшие неликвидом бывшие союзники, отправленные в 2009 году за борт, доставили в 2011 году определенные хлопоты, но все обошлось.

Когда Владимир Путин вернулся в Кремль в 2012 году, пайщики его новой коалиции пришли туда, чтобы им заплатили по векселям. Затем самые сильные из них стали блокироваться друг с другом. Затем они стали определять политический вектор страны. Поскольку эта коалиция была намного более однородна, чем та, которая существовала до кризиса 2008 года, все закончилось событиями марта 2014 года. Разумеется, эти события были случайны в том смысле, что никто не знал наверняка, что все произойдет именно так. Но в то же время они в том или ином виде уже были запрограммированы тем вектором, который задала для России созданная в 2008 году под антикризисные нужны коалиция поддержки национального лидера.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 13 января 2017 > № 2038338 Константин Гаазе


Россия > Нефть, газ, уголь. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 ноября 2016 > № 1969691 Константин Гаазе

«Нельзя трогать Сечина»: тихий переворот во имя громких перемен?

Константин Гаазе

Пока либералы пишут либеральные планы, технократы занимают кабинеты в Кремле и тоже пишут планы и входят в курс дела, Сечин и небольшая группа сотрудников ФСБ, которую, к слову, ни в коем случае нельзя отождествлять с силовиками в целом, делает политическую работу за всех остальных

Наутро после ночного задержания министра экономического развития Алексея Улюкаева сотрудники вверенного ему ведомства как ни в чем не бывало пришли на работу и от представителей СМИ узнали о постигшей их утрате. Как сообщил ТАСС, инженер-электрик Минэка Александр очень удивился новостям о боссе, но заверил журналистов государственного информационного агентства, что «намерен сегодня приложить все усилия, чтобы в Минэке был свет и все работало исправно, как надо».

Руководители страны в отличие от простого инженера-электрика не смогли проявить ни такта, ни идеологической сдержанности. Помощник президента Путина по экономике Андрей Белоусов (предшественник Улюкаева в Минэке) сорвался на журналиста. «Кого бы я с удовольствием посадил – это всех вас, на 15 суток, каждому по метле – и вперед. Чтобы к людям не приставали», – отчитал Белоусов корреспондента «Лайфа», попросившего комментарий о ночных событиях. Из первых заявлений чиновников и представителей госкомпаний, в том числе непосредственно связанных с Улюкаевым, следует, что о деле Улюкаева они ничего не знали, потом узнали от прессы, были шокированы, с трудом приняли новую реальность и начали занимать позиции за или против министра.

Пока этот процесс не закончен, все выглядит как хаос: сплетение нервов, эмоций, страха и чувства неуверенности в будущем. Посреди хаоса высятся две твердыни: силовики из ФСБ и СК и компания «Роснефть», руководитель которой Игорь Сечин, по сообщению пресс-службы, в 4 утра был на работе, вероятно ожидая завершения оперативных мероприятий. Две твердыни, несмотря на ранний час, играли в пас в одно касание: «Роснефть» помогла СК вывести Улюкаева на чистую воду, претензий к ней или к ее сделке с акциями «Башнефти» нет. Всем спасибо, все свободны. Разумеется, все, кроме самого Улюкаева, который оставлен под домашним арестом. И российской элиты, которая теперь должна как бы из самой себя произвести политические последствия этой неприятной истории.

Версия СК

Что известно о деле Улюкаева на данный момент? Его обвиняют в том, что он вымогал и даже успел получить у «Роснефти» взятку $2 млн, как написано в официальном сообщении на сайте СК, «за выданную Минэкономразвития положительную оценку, позволившую ПАО НК «Роснефть» осуществить сделку по приобретению государственного пакета акций ПАО АНК «Башнефть» в размере 50 процентов». Задержали Улюкаева ночью с понедельника на вторник. Как утверждают источники «Лайфа», министр был растерян и пытался сделать несколько звонков, но никто ему не ответил. С утра Улюкаев дает показания.

В переводе на русский версия СК выглядит примерно следующим образом. «Роснефть» хотела купить «Башнефть», но правительство и Улюкаев были против. Потом Улюкаев попросил у компании взятку, компания сообщила куда следует, пообещала жадному министру мзду, тот немедленно оформил все нужные для сделки бумаги и оказал содействие в ее проведении. Затем пришел час расплаты: «Новая газета» пишет, что деньги для Улюкаева были заложены в банковскую ячейку, хотя ночью представитель СК Светлана Петренко заявила, что Улюкаев был задержан с поличным при получении денег. Возможно, верно и первое, и второе: Улюкаева, например, задержали в банке или пока он ждал посредника, отправленного в банк за деньгами, а потом отвезли в СК.

Факты и фактики

Первое же сообщение, полученное автором утром от бывалого источника – отставного высокопоставленного российского бюрократа, содержало в себе три слова, исчерпывающе объясняющих ночные события: «Нельзя. Трогать. Сечина». Но и без источников понятно, что дело, в котором публично замешана «Роснефть», так или иначе связано с этой фамилией.

Среди всех соратников президента Путина руководитель «Роснефти» Игорь Сечин имеет, вероятно, самую тягостную репутацию. Во-первых, он играет без правил, то есть разыгрывает оперативную или аппаратную комбинацию, а не договаривается, когда ему что-то нужно. Во-вторых, почти никогда не проигрывает, в том числе по той причине, что разыгрывает комбинации, а не договаривается. Когда в 2011 году Сечину было нужно остановить приватизацию «Роснефти» и других госгигантов, он сделал это одним письмом на имя премьера Путина. Когда спустя пять лет вышло так, что приватизация занадобилась самому Сечину, он пробил ее так же, как и остановил, – одним письмом на имя президента Путина. После письма Кремль якобы сменил гнев на милость и разрешил «Роснефти» купить акции «Башнефти». Правда, теперь получается, что, кроме письма, была еще и взятка, якобы полученная курирующим приватизацию чиновником в лучших традициях московского лоббизма, – небольшая сумма (примерно 0,04% от суммы сделки) за, как говорят опытные толкачи, «ноги и амортизацию ботинок».

Вопрос о сделках «Роснефти» и позиции правительства мы обсудим чуть ниже, а пока сосредоточимся на перечислении фактов и даже фактиков, которые помогут восстановить картину ночного происшествия.

Первое. Президент, как говорят, знал о мероприятиях в отношении Улюкаева. Знал с прошлого года, когда министром заинтересовались спецслужбы. Летом, перед тем как Улюкаева стали прослушивать, президенту снова доложили о его деле. Как говорит кремлевский сотрудник, президент Путин даже послал Улюкаеву сигнал, мол, остановись, что ты делаешь. В начале октября на форуме банка ВТБ, наблюдательный совет которого возглавляет Улюкаев, президента спросили, не был ли он удивлен тем, что правительство сначала сопротивлялось продаже «Башнефти» госгиганту под руководством Сечина, а потом внезапно отложило приватизацию, чтобы президент разрешил «Роснефти» принять участие. Ответ Путина выглядит действительно двусмысленно: «Вы знаете, может быть, вам покажется странным, я сам был немного удивлен такой позиции правительства, но это действительно позиция правительства Российской Федерации, прежде всего его финансово-экономического блока».

Второе. Когда о деле Улюкаева узнал премьер Медведев, точно установить пока нельзя. На прошлой неделе он был в Израиле, но якобы уже был в курсе претензий к Улюкаеву. Знал ли он об этих претензиях в сентябре или октябре, неизвестно. Если не знал, то мы имеем дело с вполне сталинским по духу сюжетом: президент в курсе перспектив Улюкаева, но не предпринимает никаких мер, не предупреждает своего ближайшего соратника и с тяжелым, вероятно, сердцем наблюдает за тем, как ключевой игрок команды премьера роет себе могилу при содействии СК и компании, которую возглавляет другой ближайший соратник.

Третье. Куратор Улюкаева в правительстве первый вице-премьер Игорь Шувалов, судя по всему, ничего не знал о проблемах Улюкаева. Но, чтобы его вмешательство не помешало оперативным планам, министра задержали в тот момент, когда Шувалов был в командировке в Японии. Как говорит близко знающий Улюкаева чиновник из его ведомства, именно Шувалову Улюкаев, вероятно, звонил ночью, но не дозвонился.

Четвертое. Дело «Улюкаев против "Роснефти"», как говорят в аппарате правительства, может затронуть не одного, а двух или даже трех высокопоставленных фигурантов. Подчиненного Улюкаева – начальника Росимущества Дмитрия Пристанскова, юриста из Санкт-Петербурга и ставленника премьера Медведева. И, вполне вероятно, самого первого вице-премьера Шувалова. На всех распорядительных документах по приватизации «Башнефти» стоят их подписи, в том числе на акте оценки госпакета и черновике директивы «Роснефти».

«Экипаж» для либералов и не только

Примерно год или даже полтора года назад высокопоставленные чиновники стали замечать странную активность подозрительных личностей на мероприятиях (в том числе чисто светских, спортивных и даже благотворительных) с их участием. Ходили какие-то странные слухи о пропадающих документах, слежке, употреблялось загадочное слово «экипаж» (на жаргоне спецслужб – прикрепленная к конкретному человеку смена наружного наблюдения), менялись сим-карты, приобретались конспиративные квартиры и офисы.

Рассказать эту историю целиком и связно пока невозможно: говорить о ней с фактами в руках, наверное, смогут только историки спустя лет двадцать. Но из слухов и фрагментов можно составить некоторое подобие правдоподобной картины. После обострения отношений с Западом якобы силовики получили из Кремля команду негласно взять под колпак большинство высших чиновников страны: членов правительства, губернаторов, даже собственное силовое начальство и так далее. Часть громких арестов последних двух лет, опять же якобы, – это оперативные разработки, начатые по результатам этого наблюдения.

Выпустил ли президент Путин джинна из бутылки, поместив российскую элиту «под колпак»? Еще год назад, когда речь шла об арестах губернаторов Хорошавина и Гайзера, все выглядело так, будто нет. Будто все остается под контролем: за очень большими ребятами следят не чтобы не брали взятки друг у друга, а чтобы не спутались с нехорошими ребятами из Лэнгли. Никто не пострадает, ну, за исключением идиотов, покупающих сотрудницам индустрии развлечений «лексусы» по кредитной карте.

Но сегодня так уже не кажется. Если история, вернее, истории про слежку правда, то получается, что сегодня часть команды ФСБ, вероятно причастная к контрольным мероприятиям в отношении министров и госкапиталистов, сменив место работы, использовала эти мероприятия в своих целях. Важным участником задержания Улюкаева был глава службы безопасности «Роснефти» Олег Феоктистов, который до августа 2016 года работал замначальника Управления собственной безопасности ФСБ; по слухам, именно это подразделение «пасло» чиновников. Феоктистов – давний соратник Сечина, журналисты The New Times даже назвали однажды это его подразделение «сечинским спецназом».

Теперь получается примерно следующее. Кремль летом произвел в ФСБ несколько перестановок. Бывший начальник Феоктистова Сергей Королев стал начальником самого крупного главка – Службы экономической безопасности. Но своего зама Феоктистова он посадить в свое старое кресло не смог, вместо него начальником УСБ стал Алексей Комков. Феоктистов ушел в «Роснефть». «Роснефть» в лице Феоктистова, ФСБ (как говорят, именно Служба экономической безопасности) и СК провели фактически совместную операцию по задержанию федерального министра. Хотя министр, судя по всему, денег от «Роснефти» в руки не брал, а значит, вполне мог быть допрошен при менее драматических обстоятельствах.

СК давно потерял субъектность, и его участие в деле Улюкаева само по себе ничего не значит. Но смычка – теперь уже публичная и официальная – ФСБ и «Роснефти» выглядит серьезно и даже пугающе. Особенно на фоне мыслей о том, что еще и про кого еще из давних аппаратных соперников Сечина знают бывшие и нынешние сотрудники самой влиятельной спецслужбы страны и что они по этому поводу собираются делать.

Проклятый вопрос

Приватизация – медвежья ловушка для любого чиновника, который решил посвятить ей некоторую часть своего рабочего времени. Что пошло не так на этот раз? Почему министр, давший Сечину зеленый свет на покупку госпакета акций «Башнефти», оказался в кабинете следователя СК? Кажется, дело в том, что покупку «Башнефти» заинтересованные стороны понимали по-разному. Компания, возможно, как двухходовку, как пролог к покупке «Роснефтью» акций самой «Роснефти» с целью распределения этих акций среди менеджмента. Улюкаев и его куратор Шувалов – как одноходовку: купили, и хватит с вас.

Сразу после завершения приватизационных действий вокруг «Башнефти» чиновники заговорили о том, что покупка акций «Роснефти» самой «Роснефтью» – это временная мера, нужная, чтобы снизить дефицит бюджета уже в этом, 2016 году. Предложение правительства выглядело так: одобряя директивы на выкуп акций самой компанией, оно одновременно накладывает на «Роснефть» обязательство (юридические формы обязательства обсуждались до нынешней ночи) до 1 июля или 1 сентября 2017 года перепродать купленный пакет инвесторам – российским, китайским, индийским; каким-нибудь инвесторам, среди которых не будет руководства компании. Компании это, кажется, не очень нравилось: защищая идею оставить акции у компании, источники говорили о бонусах для менеджеров и лучших западных практиках. Задержание Улюкаева – серьезный аргумент в пользу схемы с бонусами, а не с перепродажей. Даже если все эти события формально никак не коснутся первого вице-премьера Шувалова, понятно, что моральных сил сопротивляться бонусам в пользу пула инвесторов у него не будет.

Приватизация до сегодняшнего утра была похожа на важный, возможно, самый важный проект правительства Медведева. Бюджетные аргументы, кризис, санкции сдвинули с мертвой точки этот воз, который Игорь Сечин загнал в тупик, еще когда работал вице-премьером по промышленности и ТЭК. Дело Улюкаева возвращает воз обратно – в тупик. А также ставит перед премьером и его соратниками довольно неприятный вопрос: правильно ли они понимают текущую политику?

До сегодняшнего дня казалось, что правительство – издерганное внутренними конфликтами, не консолидированное, медленное и неэффективное – все же является главным душеприказчиком того, что условно можно назвать «реальным наследием президента Путина», то есть распорядителем крупнейших кусков собственности. Премьер снял с должности главу РЖД Владимира Якунина, подвинул некоторых других игроков калибром поменьше, при этом сохраняя относительно мирные отношения с силовиками. Когда летом речь зашла о новом главе таможни (кстати, тоже в связи с коррупцией), Медведев, по словам двух источников, первым сказал, что кандидата нужно согласовать в Совбезе, но так, чтобы этот кандидат сработался с Минфином. Главой ФТС в итоге стал силовик со стажем Владимир Булавин.

Выходит, все было зря? И лучше бы Якунин сидел на своем месте, а Улюкаев – на своем?

Мужчины на грани нервного срыва

Неопределенность вроде бы стала нормой для высших чиновников. Еще два года назад они начали привыкать к зигзагам внешней политики, полному отсутствию стратегических приоритетов в работе, решению вопросов в режиме «пока так, а до потом не все доживут». Эта неопределенность разбила старые большие коалиции – силовиков, либералов, государственников – на мелкие анклавы, часто ситуативные, спонтанные. И к этому тоже все постепенно привыкли. Если Россия сегодня дружит с Турцией, завтра – чуть ли не воюет, а послезавтра снова дружит, то какая, к черту, командная этика помешает Ивану Ивановичу сегодня дружить с Петром Петровичем, а завтра воткнуть старику Петровичу нож в спину.

В таком состоянии система с большими проблемами, но могла доковылять до выборов 2018 года. Пусть хаос, но управляемый, шутили игроки. Весной стало понятно, что хаос превращается в неуправляемую войну всех против всех, в которой выигрывают не большие батальоны, а слаженные диверсионные команды, вроде той, что получилась у Игоря Сечина и бывших и нынешних сотрудников ФСБ.

Пока либералы пишут либеральные планы, технократы занимают кабинеты в Кремле и тоже пишут планы, входя в курс дела, Сечин и небольшая группа сотрудников ФСБ, которую, к слову, ни в коем случае нельзя отождествлять с силовиками в целом, делает политическую работу за всех остальных. Решает, кто будет владеть крупнейшей нефтяной компанией страны, кто будет работать в правительстве, кто спасется в процессе транзита, а кто утонет. Противопоставить этой группе сегодня нечего, это видно даже невооруженным инсайдом глазом. Премьер держится от «дела Улюкаева» так далеко, как только возможно, вице-премьеры в шоке, министры трясутся, Кремль загадочно молчит.

Ситуация выглядит так, будто в сегодняшней российской политике есть два потока. В одном еще обдумывают контуры транзита, обсуждают вопрос о будущем Конституции, решают, может ли политика Кремля снова стать инклюзивной по отношению к интеллигенции и либералам. В другом действуют, а не говорят. Уже сегодня присваивая себе наследие, о котором другие пока даже боятся думать. В ближайшее время на доске должны появиться фигуры, которые смогут повернуть новый сюжет в пользу президента, иначе он сам рискует в нем не удержаться.

Россия > Нефть, газ, уголь. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 ноября 2016 > № 1969691 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 3 ноября 2016 > № 1956609 Константин Гаазе

Левиафану не снилось: чем многонациональный народ мешает российской нации

Константин Гаазе

Выделяя русский народ в «ядро» через введение в конституционное поле понятия «российская нация», Кремль рискует буквально потерять берега, потому что нынешний суверен после начала такой игры немедленно прикажет долго жить, а нового еще придется придумать. Играть с дефинициями единственного источника власти в стране означает играть с ее легитимностью как таковой, – это, кажется, не требует каких-то более развернутых доказательств

В воскресенье заведующий кафедрой национальных и федеративных отношений Института госуправления РАНХиГС Вячеслав Михайлов, выступая на Совете по межнациональным отношениям в Астрахани, предложил написать закон о «российской нации». Президент Путин, который вел заседание Совета, c Михайловым немедленно согласился: «Нужно начать работать».

Тезис, выдвинутый Михайловым, в кратком пересказе выглядит следующим образом. В третьей статье российской Конституции введено понятие «многонациональный народ». В статье президента Путина, на которую сослался в своем выступлении Михайлов, и в «Стратегии государственной национальной политики», утвержденной указом президента 19 декабря 2012 года, «многонациональный народ» определен как «российская нация». Нужно принять закон, говорит Михайлов, который придаст этому определению силу правовой нормы: пока это просто риторическая фигура. Путин, одобрив идею Михайлова, таким образом запустил процесс работы над текстом закона: очевидно, в ближайшее время по итогам заседания Совета будет выпущен перечень поручений президента, из которого станет понятно, кто именно напишет текст.

Национальную политику давно не выводили на подмостки в качестве магистральной сюжетной линии политического процесса. С одной стороны, вяло идущие споры о соборности и полиэтничности, особой модели колониальной политики в Российской империи мало кого интересуют. Актуальная национальная политика в России – это спорадические вспышки, резкие конфликты, Кондопога и Бирюлево, а не пресные теоретические выкладки. С другой – обитатели Кремля не особенно любят национальный мотив: Чечня, федеративные договоры, «берите суверенитета, сколько хотите» закреплены в коллективной памяти российской элиты как травмы, а не как полезные уроки.

Значит, мы вполне законно можем удивиться. «Российская нация» не спасет экономику и не выиграет войну в Сирии. Зачем она нужна Кремлю? Понимают ли доктор исторических наук и глава государства, как далеко их заведет желание переопределить не вполне ясный конституционный термин?

Очевидно, что игра не идет вслепую. Поручение про закон дано накануне Дня народного единства, отождествленного с успехами и преемственностью российской национальной политики. Вскоре президент Путин озвучит пятое из шести посланий своего третьего срока. Контекст позволяет заключить, что развитие темы «российской нации» станет одним из лейтмотивов политической повестки в ближайшие два месяца. Но есть и другое ощущение. Кажется, покушение на «многонациональный народ» не продумано в Кремле до конца.

Кто здесь власть?

Идея Михайлова при более детальном изучении выходит за рамки написания закона о национальной политике и впрямую затрагивает довольно серьезные конституционные материи. Обратимся к колонке Михайлова, опубликованной 1 ноября на Life.ru, и статье «Русский народ в национальной политике Российского государства: соборная культура и соборная миссия», написанной им в соавторстве с главой Дагестана Рамазаном Абдулатиповым (журнал «Публичное и частное право», №1 за 2015 год).

Колонка в Life.ru продвигает термин «российская нация» как способ исправить досадную историческую ошибку. Термин «многонациональный народ», пишет Михайлов, «встречается в преамбуле Конституции РФ», но он там не раскрыт, мы не знаем, что это такое: гражданская нация или суперэтнос, сборка этносов как супернарод. Авторы Конституции вместо «многонационального народа» хотели написать «российская нация», но по каким-то причинам (вероятно, из-за противодействия) не смогли, сетует Михайлов. Теперь нужно все сделать правильно: в законе будет разъяснено, что «многонациональный народ» – это «российская нация», а «российская нация – это термин не гражданско-политический, а этнический», пишет Михайлов. Закон вернет этносы в конституционное поле и в политическую практику, спасет их от растворения в гражданско-политическом котле.

Историческое ядро

На вопрос, зачем этнос нужен в качестве конституционного понятия, Михайлов отвечает не в колонке, а в упомянутой выше статье. Сначала он выдвигает критический аргумент. Из-за путаницы и разночтений в понимании наций в конституционной теории и политической философии возникла ложная оппозиция: нация как этнос и нация как гражданская нация. Эта оппозиция в Конституции РФ обойдена как раз через термин «многонациональный народ». Но «недопустимо вымывать этнонациональное русское ядро российской многонациональной общности», возмущается Михайлов и его дагестанский соавтор. Россия сегодня – это русские, их инклюзивная колониальная политика, их чувство гражданской ответственности, привитое Российской империей. Именно русские сделали Россию глобальным игроком: «Без русских не было бы России как мировой державы».

Дальше аргумент Михайлова разворачивается в сторону его позитивной программы. Вернув понятие «российская нация», мы как бы отождествим всех с русскими в слове «нация», оставив нацменьшинствам названия их национальностей. Этнос – это и русские как имя национальности, и другие этносы, и в то же время русские как метапонятие. Если будущее русских отождествлено с будущим России («Позиция русских, их ориентации, установки на состояние и перспективы обустройства собственно этнонационального и многонационального развития страны, государства имеют основополагающее значение для судеб России»), то представитель нерусской национальности, принимая имя «российская нация», по мысли Михайлова, очевидно принимает на себя и груз этой ответственности.

Оригинальная модель исторической эмансипации народов, предложенная Михайловым, противостоит вульгарному национализму так называемых русских патриотов. Она связывает не кровь, а судьбы, грубо говоря, давая буряту, чеченцу или якуту возможность не только понять глобальный масштаб забот России, но и стать им сопричастным.

У этой идеи много аспектов, ее критику можно вести по линии исторических аргументов (от судьбы черкесов в девятнадцатом веке до крымских татар и чеченцев в двадцатом), культурных – относительно «лица» российской колониальной модели, экономических – перспектив малых народов, связавших свое будущее с судьбой Российского государства, которое добывает нефть у них дома и платит за сохранение их образа жизни. Даже философских: ссылки в статье Михайлова и Абдулатипова на Маркса и ленинский тезис о «высшем синтезе» национальностей и одновременно на Ивана Ильина ставят в тупик, так как Ленин, очевидно, имеет в виду, что после синтеза само слово «русские» исчезнет, а Ильин (и, кажется, сам Михайлов) – нечто прямо противоположное. Постараемся разобрать связь этой идеи с Конституцией, пояснив мысль про возможность внесения новых изменений в ее текст.

Нация и Конституция

Начнем с простых вещей: «многонациональный народ» упомянут не только в преамбуле Конституции, где написано про общую судьбу. Он также упомянут в третьей статье первой главы Основного закона, которая называется «Основы конституционного строя». Эту главу нельзя менять обычным порядком (региональные парламенты, Дума, Совет Федерации, президент); чтобы ее отредактировать, нужно собрать Конституционное собрание. Но дело не только в главе. «Многонациональный народ», который должен, по мысли Михайлова, называться «российской нацией», это не кто иной, как российский суверен: «1. Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ».

Здесь сразу три проблемы. Первая – про силу закона, который уточняет статью из первой главы Конституции путем переопределения одного из ключевых ее понятий. Она весьма сомнительна. Закон не может сказать, что президент в Конституции теперь будет называться «генералиссимусом», но саму Конституцию мы переписывать не будем. Закон не может сделать русский народ «старшим братом», хотя в Конституции про это ничего нет, предложив остальным народам эмансипироваться до высот его глобальной ответственности в рамках «управления межэтническими отношениями».

К слову, сам тезис, делающий возможной эту оферту (что русские несли основную тяжесть бремени государственного строительства), неочевиден. Грубо говоря, можно сказать, что Иван III разрешил касимовским татарам зарезать немецкого лекаря Антона на льду Москвы-реки (он не спас царевича Даньяра), потому что обладал присущим русским чувством государственной ответственности, а можно сказать, что он просто не считал нужным им мешать или не считал их своими подданными. Вторая версия превращает русское «ядро» в равного партнера многих народов по евразийскому танго.

Но бог с ней, с историей. Есть вторая проблема. Техническая. Если нельзя не менять Конституцию, чтобы дополнить архитектонику Российского государства понятием «этнос», то можно попробовать ее поменять. Дело в том, что это потребует некоторых приготовлений, о которых Михайлов и президент Путин ничего не сказали. «Основы конституционного строя» может переписать только Конституционное собрание, так написано в 1 и 2 пунктах ст. 135 Основного закона.

Но что такое «Конституционное собрание», там не написано, есть лишь ссылка на федеральный конституционный закон, который за 25 лет государственности не написали. Так придется сначала его написать, затем прогнать через региональные парламенты и только потом вносить в Думу законопроект о «внесении изменений в п. 1 ст. 3 главы 1 Конституции РФ». Именно поэтому следует выбрать из двух вариантов: или в Кремле плохо подумали, или решили написать новую Конституцию.

Покушение на суверена

За рамками процедурных и юридических трудностей и нестыковок можно найти третью проблему. Если суверен – это «многонациональный народ», то он, строго говоря, единственная политическая реальность в России. Он ее учредил, и он ее носит, буквально как маску, именно поэтому в Конституции написано «носитель». Эта реальность, суверен, представляет собой нечто целое: попытка расчленить эту целостность уничтожит самого субъекта.

Две самые влиятельные концептуализации суверенитета в политической мысли – Томаса Гоббса и Жан-Жака Руссо – при всех различиях построены на идее целостности этого тела, в котором ни одна часть не может обладать каким-то отличным от других частей статусом, потому что никаких частей там нет. Суверен – это не 145 миллионов граждан России, не 85% русских, не 86% поддерживающих президента граждан, а единый «многонациональный народ», учредивший себя как целое в акте принятия Конституции.

Выделяя русский народ в «ядро» через введение в конституционное поле понятия «российская нация», Кремль рискует буквально потерять берега, потому что нынешний суверен после начала такой игры немедленно прикажет долго жить, а нового еще придется придумать. Играть с дефинициями единственного источника власти в стране означает играть с ее легитимностью как таковой, – это, кажется, не требует каких-то более развернутых доказательств. Если проблема – придумать президенту Путину должность, возвышающуюся над нынешней конституционной конструкцией, не обязательно обращаться к нации. Лидер может быть у чего угодно, по крайней мере главы Конституции с третьей по восьмую дают определенный простор для политического творчества на эту тему.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 3 ноября 2016 > № 1956609 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 октября 2016 > № 1938076 Константин Гаазе

Рассуждение о Кириенко: пять вопросов о будущем российской политики

Константин Гаазе

Что два непубличных технократа - Кириенко и Вайно - будут делать в Кремле? Они не могут поменять внешнюю политику. Они не могут повернуть руль и во внутренней политике без команды президента. Значит, оба ждут этой команды. Они должны выполнить какую-то конкретную работу, реализовать какой-то проект. Идет ли речь о досрочных выборах, изменениях в Конституции или о чем-то другом, не менее важном, мы вскоре узнаем

Президент Путин в последнее время прячет свои карты и от публики, и, кажется, даже от собственного окружения. Игра идет, ставки, судя по кадровым перемещениям, делаются, но смысл этих ставок, рисунок игры остаются загадкой. Видимо, в этом и состоит план: закончить (если они еще не закончились) перестановки и только потом приступить к делу, к реализации планов, в которые посвящены только избранные, если вообще кто-то посвящен.

Понятно, что в такой ситуации извлечь назначение Сергея Кириенко куратором российской внутренней политики из текущего контекста этой самой внутренней политики было для Кремля важной задачей. Отведя авансом месяц на спекуляции по поводу перемещения Кириенко, Кремль эту задачу успешно решил. Судя по ходу дебатов вокруг назначения, самыми популярными оказались две версии. Кириенко или пришел, чтобы устроить какие-то политические реформы, или нанят в качестве компетентного управляющего сложившейся, работоспособной политической машиной. Обе версии плохо выдерживают проверку несколькими вопросами, без ответов на которые понять задачу, поставленную перед Кириенко, нельзя.

Странное назначение

Начнем с того, что типологически назначение Кириенко – это назначение из запаса, а не этап в карьерном росте. Это возвышение чиновника, которого какое-то время назад удалили из публичной жизни и отправили на позицию, где телекамер меньше, чем работы. Похожее возвышение случилось в России в марте 2004 года: полпреда России в ЕС и бывшего главу Налоговой полиции Михаила Фрадкова назначили премьер-министром. Отставка премьера Касьянова вышла тогда, в общем, случайно: Путин был не доволен его позицией по поставкам газа в Белоруссию (Касьянов считал, что их нельзя прекращать) и испугался поддержки, которую оказал Касьянову министр иностранных дел Игорь Иванов. Лишились своих должностей оба, а на поиск замены Касьянову у президента Путина было меньше суток, так и появился Фрадков.

Но с переходом предшественника Кириенко – Вячеслава Володина – все было ясно за два месяца до завершения его транзита в Госдуму. Никакой внезапности не было, значит, поиск преемника Володина Путин тоже начал летом, перебрал несколько кандидатур и остановился на Кириенко еще до выборов 18 сентября. Почему назначен именно Кириенко из запаса, причем назначен не в состоянии цейтнота, а за месяц, как минимум, размышлений? Это первый важный вопрос.

Второй вопрос: Кириенко уговорили или принудили? Все указывает на то, что уговорили. В кресло Кириенко в Росатоме сел «его» человек – Алексей Лихачев. Это, кстати, тоже любопытное обстоятельство: о «команде» Кириенко не говорили десять лет минимум, а теперь оказалось, что и команда у него есть. Еще один аргумент в пользу версии о добровольном согласии – спокойствие на фронтах работы Росатома. Никаких движений российских силовиков вокруг госкорпорации, в отличие от, например, энергетиков и окружения Анатолия Чубайса, в последнее, да и не в последнее время не было замечено.

Но если Кириенко согласился добровольно, то почему? Фрадков был недавно потерявшим свою спецслужбу силовиком, которому предложили второй пост в государстве, еще бы он отказался. Но пост руководителя Росатома в 2016 году – это не то же самое, что пост спецпредставителя в ЕС в 2004-м. В 2006 году перевод Кириенко в Кремль выглядел бы как повышение и даже как последовавший за делом ЮКОСа либеральный реванш, но в 2016 году это назначение выглядит как авантюра – и для президента, и для нового куратора внутренней политики.

Соглашаясь на работу Володина, Кириенко сделал очень сильную ставку. Он вошел в историю юным политиком и при двусмысленных обстоятельствах, но вовремя ушел в тень. Его страница в учебнике могла закончиться историей успеха атомного гиганта под его руководством. А теперь все его будущее зависит от непрозрачных политических расчетов президента Путина. Не у многих действующих политиков в России был выбор, который до 5 октября был у Сергея Кириенко: остаться в истории в качестве части эпохи Путина или нет.

Понятно, что уговоры президента – весомый аргумент сами по себе, но Кириенко мог сослаться на тысячу обстоятельств, и не похоже, что, отказавшись от перевода в Кремль, он бы потерял работу. Значит, если он добровольно согласился, у него есть какая-то цель, какое-то осознанное намерение, мысль или идея, как он может применить себя в Кремле.

Границы возможного

Только здесь и появляется пресловутый третий вопрос про смену курса или эксплуатацию уже настроенной политической машины. И этот вопрос самым непосредственным образом связан со спецификой должности, которую бывший глава Росатома занял. Куратор внутренней политики выполняет две связанные, но различные функции. С одной стороны, он – идеолог, он должен трактовать разными способами правила и пределы допустимого в политической системе, давать оценку тем или иным событиям на соответствие ее требованиям. Он может и по смыслу своей работы должен модерировать общественные дискуссии, затрагивающие самые чувствительные вопросы, в том числе те, в ход которых президент не желает вмешиваться.

С другой стороны, он – главный в стране политтехнолог; в дни мира, то есть между выборами, он модерирует общественную дискуссию, но в дни войны, то есть во время выборов, он отвечает за их результат, причем все знают, какой именно.

Ближайшие выборы на календаре – выборы президента России, которые должны пройти в 2018 году. Кириенко наняли, чтобы провести эти выборы для президента Путина? Но это весьма странно: для победы на таких выборах – выборах четвертого срока – кто подходит лучше, чем Володин, сказавший «Нет Путина – нет России»? Если президент замышляет очередное переизбрание, то оно должно быть триумфальным, чистым, в полном смысле слова народным и однозначно легитимным. Кириенко не похож на человека, который может пообещать Путину победу с 80%-м результатом на выборах в марте 2018 года.

Хорошо, предположим, что речь вообще не шла про 2018 год, хотя верится в это с трудом. Предположим, например, что выборы – забота другого вновь назначенного технократа, главы администрации Антона Вайно, а при найме Кириенко речь шла именно про реформы, про перезагрузку, а не про эффективную и победоносную эксплуатацию выстроенной Сурковым и Володиным политической машины. Может ли Кириенко затеять политические реформы? Каковы его возможности по смене курса? Говоря откровенно, возможностей у него не так много.

Госдуму за последние 16 лет избирали во всех возможных вариантах: по партспискам и одномандатным округам, по партспискам, разделенным на региональные группы, снова по партспискам и одномандатным округам. Единственный неопробованный вариант – выбирать нижнюю палату только по одномандатным округам, но для этого больше подходит задвинутый Народный фронт, изобретение Володина. Реформа Совета Федерации – бесперспективное и нудное занятие, затрагивающее интересы и без того страдающих от кризиса губернаторов.

Оживление политической жизни? Это возможно: в распоряжении Кириенко теперь находятся государственные информационные ресурсы, хотя он и не единственный, кто имеет к ним доступ. Есть и сеть медийных подрядчиков, чья работа оплачивается десятками различных способов: от полного содержания редакции до оплаты каждой согласованной заметки. Вот только что со всем этим будет делать Кириенко? Будет режиссировать дозированное появление либералов на публичной сцене, которые, кстати, и сейчас вполне там присутствуют, хотя и не все? Даже если представить себе нечто подобное, все же не очень понятно, какая задача может решаться таким исключительно медийным оживлением.

Границы возможного во внутренней политике сегодня заданы политикой внешней: дело не в желании Путина увидеть Явлинского в Госдуме или, наоборот, не увидеть там Навального. Дело в идеологическом наследии президента. Россия враждует с Западом, и эту установку невозможно существенным образом отредактировать, пока Путин сидит в Кремле или даже сразу после его ухода.

Получается, Кириенко нанялся подлатать фасад политической системы, возможно, немного поменять ее дизайн, но при этом не менять ничего по сути? Наука, образование, культура, даже вопросы семьи и детства успели с осени 2012 года стать элементами идеологического наследия Путина. Кириенко будет поддерживать министра Мединского в конфликте с историками? Похвалит ректоров, изгоняющих иностранных преподавателей или российских вольнолюбцев с их кафедр? Продолжит навешивать бирки «иностранных агентов» на оставшиеся организации интеллигенции? Весьма сомнительно, что Кириенко согласился сменить свою престижную и непубличную должность на горький хлеб кремлевского идеолога, чтобы отправить в эфир Первого канала Шлосберга или Явлинского.

Пространство борьбы

Три вышеописанных вопроса, кажется, вполне запутывают историю с назначением Кириенко. Мы не знаем, почему президент выбрал именно Кириенко, хотя понимаем, что выбор был осознанным и делался не в спешке. Мы видим, что Кириенко не заставили, он сменил работу вполне добровольно, но про мандат Кириенко, про его договоренности с президентом и его роль в грядущих планах президента нам опять же ничего не известно.

Должностные обязанности куратора внутренней политики, кажется, позволяют ему заняться чем угодно, но внешнеполитический курс выступает в качестве серьезного ограничения для этого «чего угодно». Кириенко плохо вяжется с продолжением разгрома «Левады», атаками на малоразличимые из Кремля художественные галереи или акциями вроде «Кадыров – патриот России». А выборы 2018 года плохо вяжутся с Кириенко: лучше Володина с этими выборами он точно не справится.

Здесь перед нами встает новый вопрос. О чем вообще говорит это назначение? Если на время вывести фигуру Кириенко за скобки и сосредоточиться только на его предшественнике, то можно сказать примерно следующее. Володин, вопреки расхожему мнению, не создавал свою собственную политическую машину: он просто довел до логического завершения все то, что начал Владислав Сурков.

Cегодняшний антиамериканизм появился не с потолка – он был лейтмотивом пиар-кампании по борьбе с экономическим кризисом, которую с 2008 по 2010 год вели президент Медведев и премьер Путин. Декоративные непартийные политические проекты тоже придумал не Володин, а Сурков, просто при Суркове они имели статус потешных полков для юношества, а при Володине стали как бы запасными полками при власти и «Единой России». Медийную «машину добра» собрал тоже Сурков, вся разница заключалась в названиях проектов, на которые Сурков и Володин давали деньги, да в фамилиях посредников.

Разница была только в стиле работы: Сурков редактировал тексты новостей, выверял акценты, заставлял любить родину только одному ему известным способом. Володин давал больше свободы: не редактировал колонки и новости, а вместо этого обозначил границы дозволенного и внутри этих границ разрешал делать что угодно. Сурков был успешнее в борьбе с региональными лидерами, Володин не сумел отправить на пенсию ни кемеровского руководителя Тулеева, ни Морозова из Ульяновска, ни Ковалева из Рязани. В деле работы с интеллигенцией тактика Володина не сильно отличалась от тактики Суркова: Володин не звал к себе деятелей культуры, но успешно вел закулисные переговоры с правозащитниками и статусными либералами и даже «торговал» индульгенциями – помогал многим из них в обмен на игру по правилам не получить статус иностранного агента. Круг собеседников Суркова был шире, но Володин, кажется, был эффективнее.

Среди существенных отличий Володина от Суркова можно назвать три обстоятельства. В области публичной борьбы с врагами режима сложно сравнивать интеллектуала Суркова с Володиным, который избегал политических докладов и предпочитал вместо них или монотонные рассказы про «конкурентность–легитимность», или чтение вслух книг про президента Путина. Сурков выглядел ярче, Володин – народнее, что, собственно, от него и требовалось до определенного момента.

Володин был очевидно слабее в стратегии: Сурков со своей «суверенной демократией» умел почти любую ситуацию, загнанную начальством в тупик, развернуть так, что она по крайней мере выглядела как хитрый план, хотя выходило это раз от раза все хуже. У Володина никаких планов или широких стратегических рамок никогда не было. Когда начальственные колебания заводили ситуацию в тупик, он просто бросал одно начинание и принимался за следующее.

Третье существенное отличие – слабое понимание связи между экономической и политической повестками. Володин не умел сопровождать экономические идеи Кремля как самостоятельные пиар-проекты, экономические идеи правительства он просто «топил», не особенно маскируясь. Именно поэтому «майские указы», сколько о них ни твердили, сколько ни бились с их исполнением, так и не стали символом успеха третьего срока Путина: их главный кремлевский промоутер просто не умел продвигать такие продукты. Даже включение ОНФ в работу над указами не помогло: народные контролеры, собранные Володиным, забивали голову его кремлевским коллегам несущественными деталями и просто мешали работать.

Тезис о политике, которая начинается «во дворе», высказанный Володиным уже в качестве участника кампании по выборам в Госдуму, вполне изобличает всю глубину этого непонимания. Политика во дворе в 2016 году – это политика без денег, без полномочий и с гигантским количеством обязательств, которые местные и региональные власти должны выполнять, хотя не очень понимают, как именно. Кремль и сам президент не стали раскручивать этот тезис Володина, понимая, что ничего хорошего в российских дворах нет и в ближайшее время не будет.

Зато Володин хорошо умел продвигать себя: все, немного знакомые со стилем освещения обычно малоосмысленных мероприятий в регионах с участием Володина, знают, что СМИ имели манеру льстиво называть его чуть ли не третьим политиком в стране, почти такой же ранг он имел в рейтинге влиятельности российских политиков Центра политических технологий (4-е место в стране) и в рейтинге членов Политбюро 2.0 компании «Минченко консалтинг» (3-е место в 2014 и 2015 годах). Есть устойчивый слух, что эта любовь к самопиару и сгубила в конечном счете Володина: якобы, отвечая на вопрос о причинах отставки, президент Путин в сентябре на одной из непубличных встреч с прессой сказал, что все дело в «проблеме с доверием».

Технократы в Кремле

Если проблемой Сергея Иванова была проблема с эффективностью (безотносительно к желанию Иванова остаться или уйти из Кремля), а проблемой Володина – та же эффективность в качестве госпиарщика, помноженная на небольшой, но вполне оформившийся культ личности и интриги, то теперь обе проблемы решены. Два нанятых президентом друг за другом чиновника – это два эффективных технократа.

Оба имеют опыт антикризисной работы, хотя, разумеется, несопоставимый. Оба в целом не похожи на геополитических маразматиков, «народников», людей, способных сказать, что политика начинается во дворе, фанатов тотальной политической мобилизации (про Вайно это до конца не известно, зато про Кириенко известно наверняка) и тотального огосударствления экономики. Теперь и с доверием все хорошо: главой администрации работает близкий президенту непубличный Антон Вайно, его первым замом – намного более статусный и более опытный, хотя и не такой близкий, но тоже непубличный (последние 10 лет минимум) Кириенко.

Несомненно, назначения Вайно и Кириенко находятся в определенной связи. Путин провел операцию по укреплению своей администрации жесткими чиновниками, чьи связи с окружением президента, с одной стороны, не позволяют сказать, что они совсем уж чужие люди таким фигурам, как Ковальчуки или Чемезов, но с другой – все же Вайно и Кириенко получили работу, очевидно, не по их протекции, а за личные умения и навыки.

Остается последний, пятый вопрос. Что два непубличных технократа с похожим стилем работы, нанятые в одно время, будут делать в Кремле? Они не могут менять внешнюю политику, да и не похоже, судя по последним выступлениям президента, что он хочет ее менять. Они, при всем желании, не могут в один миг повернуть руль и во внутренней политике без команды и желания президента. Значит, они оба ждут этой команды. Они оба наняты не чтобы вести business as usual. Они должны выполнить какую-то конкретную работу, реализовать какой-то конкретный проект. Идет ли речь о досрочных выборах, существенных изменениях в Конституции или о чем-то другом, не менее важном, мы вскоре узнаем.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 октября 2016 > № 1938076 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 сентября 2016 > № 1900377 Константин Гаазе

Легитимность против субъектности. Почему новая Дума менее независима

Константин Гаазе

Прошлая Дума была соучастником войны Путина с митингующей оппозицией. Она могла атаковать его врагов и по команде, и самостоятельно, на правах союзника. Новая Дума такой легитимности не имеет, она не будет искать себе применение только на политическом поле. Вместо этого одномандатники вернут московской жизни региональное измерение. Новая Дума будет подвижнее, корыстнее, разнообразнее в аппетитах

Любимая всеми и очень удобная дихотомия «государства» и «общества» – относительно недавнее изобретение. Еще в начале прошлого века она не была такой устойчивой, как сегодня. Некоторые социальные философы различали, например, не «государство» и «общество», а два государства: государство как аппарат управления и государство как тело нации, то есть, собственно, как общество в нынешнем понимании этого слова. Понятие «легитимность», о котором заговорили сразу после объявления данных по явке на думские выборы (она меньше 50%), появилось именно тогда: речь не шла об изменчивом рейтинге, который присущ «государству» или органу власти с точки зрения «общества». Речь шла, со всеми поправками на нашу (сомнительную) способность правильно понимать язык великого немецкого социолога Макса Вебера, о понятии, являющемся логической противоположностью понятия «сила».

Государство может принудить, может заставить подчиняться, может дать дубинкой по голове, но господствовать таким, и только таким образом оно долго не в состоянии. Здесь и появляется «легитимность», понимаемая как согласие с господством, как фундамент возможности господствовать без постоянного применения дубинки. В этом смысле говорить, что у Думы есть какая-то своя легитимность, отличная от легитимности политического режима в целом, сложно. Согласие распространяется немного дальше контуров квадрата «Кремль – Дума – Совфед – правительство», оно в целом касается и главы района, и губернатора, и даже полицейского, действия которого могут вызывать согласие или протест. Подсчитать, насколько новая Дума будет легитимнее старой или наоборот, затруднительно: ни языка, ни логарифмических линеек для таких подсчетов у нас нет.

Бывший партнер

Но можно, используя слово «легитимность», говорить о потенции новой Думы, о ее весе, о ее способности самостоятельно творить политику. Низкая явка, разумеется, на эту способность окажет влияние, причем самое непосредственное. Старая Дума черпала свою силу из двух источников. Явка на выборах (пусть накрученная административным ресурсом) составила 60% – Дума была легитимна в смысле востребованности, что в России важнее легитимности в смысле согласия.

Второй источник силы – та политическая ситуация, в которой проходили выборы. Дума была соучастником войны премьера Путина с оппозицией, вышедшей на улицы Москвы; она была политическим партнером, она воевала за него, она могла атаковать врагов Путина и по его команде, и самостоятельно, на правах союзника. Поэтому старая Дума так пренебрежительно относилась к правительству и, как говорят чиновники, постоянно злоупотребляла правом законодательной инициативы. Болотная дала Думе легитимность – этот парадокс нужно осмыслить, а не бегать от него, высчитывая, сколько объединенная оппозиция могла получить сегодня.

Новая Дума такой легитимности не имеет: она оказалась менее востребована, чем старая, и не участвует вместе с президентом в борьбе за политическое выживание. Она не сможет самостоятельно, без кремлевской поддержки протаскивать тяжелые для правительства законы (как «законы Яровой»), не сможет безболезненно атаковать профессиональные сообщества, не сможет сама сопротивляться точечному давлению каких-либо общественных сил, на чьи мозоли ей придется наступить.

Новая Дума – инструмент, причем не самого хорошего качества, а не субъект. Это не значит, что ее «легитимность» обязательно станет проблемой. Все зависит от ситуации. Если новой Думе придется нести на себе груз политической ответственности за что-то серьезное – поправки в Конституцию, референдум о присоединении ДНР и ЛНР, значительное сокращение гражданских или экономических прав, – у нее это выйдет намного хуже, чем у старой. Ей нужна будет поддержка, много поддержки: много эфирного времени, много пиара, много денег. На старую Думу Кремль мог (со всеми оговорками) опереться. Для новой Думы придется делать подпорки.

Двор федерального значения

Новая Дума больше не будет субъектом, который ищет себе применение только на политическом поле. Избранные по одномандатным округам депутаты принесут с собой интересы своих дворов, районов и регионов, как и хотел куратор внутренней политики Вячеслав Володин. Одномандатники будут по мелочи мешать правительству, станут энергично разбирать на запчасти проект бюджета, путать карты столичным лоббистам и так далее. Эта Дума вернет московской жизни региональное измерение, которого та лишилась в 2007 году: связь с повесткой двора важнее, живее, выгоднее политики, понимаемой как возможность плюнуть в тарелку с супом «пятой колонне». Новая Дума будет подвижнее, корыстнее, разнообразнее в аппетитах. Справится ли Кремль и новое поколение путинских технократов с такой живой, витальной Думой – вопрос.

Правительству, сформированному преимущественно из этих самых технократов, придется несладко. Проблемы с майскими указами, закредитованность регионов, трудности хозяйственной жизни близких одномандатникам компаний и предприятий через сотни новых пиар-контрактов, сотни заказных публикаций и сюжетов выйдут на федеральный уровень. Этого давно не происходило: правительство и Кремль перекрывали воздух губернатору, губернатор перекрывал воздух недовольным или решал их проблемы, все расходились. Но теперь 225 послов социальной реальности, размахивая мандатами от народа, полученными по кремлевским правилам (повестка – дворовая, риторика – деловая), начнут раскачивать устоявшийся с 2007 года порядок разрешения конфликтов.

Новые национальные проекты, уже зашитые в проект бюджета на 2017 год, теперь начнут растаскивать на части, задавая (публично и за закрытыми дверями) простые вопросы: а почему эта компания, а не та, почему этот проект, а не другой, почему им дорога, а не нам. Все будут делать это, расписываясь в верности Кремлю и президенту. Все будут бить себя в грудь и кричать про интересы народа.

У правительства Медведева всегда было плохо с «народной» компонентой его имиджа, а теперь станет еще хуже. Разрыв между технократической политикой общих экономических правил и кричащими исключениями каждой конкретной ситуации будет увеличиваться. В итоге губернаторы из просителей начнут превращаться в тех, кого просят: их будут просить урезонить одномандатников, потративших на выборы деньги, а они будут просить о чем-то взамен. Правительству придется перестраиваться, а делать это оно не умеет.

Аргумент «все одномандатники – федеральные звезды» не работает. В Думу от «Единой России» по одномандатным округам прошло двести человек, из них к звездам, даже с натяжкой, можно отнести человек пятьдесят. Остальных – неизвестных в Москве – хватит, чтобы попортить кровь и правительству, и кремлевскому управлению внутренней политики, и думскому начальству. Единство политического процесса, единство политического курса, которое обеспечивалось за счет медленного скольжения Кремля вслед за одиозными депутатами-лоббистами московских силовиков в сторону обскурантизма, запретов и изоляции, теперь будет подвержено новому испытанию.

Володинская ставка на реальных людей не учитывает, что реальные люди и московские бюрократы давно говорят на разных языках. Начальство старшего поколения умело переводить с одного языка на другой, новые менеджеры в возрасте до 45 лет не умеют. У них в голове нооскопы, учебники по институциональной экономике, монетарному регулированию и лучшим практикам. У реальных людей – телегония, собственные взгляды на эволюцию, академик Фоменко, славяне как прародители всего на свете и множество других, самых неожиданных концепций. Как это все уживется вместе – непонятно.

Несбывшаяся альтернатива

Ставка на реальных людей и повестку дворов внутри правящей партии не единственный сценарий этих выборов, который рассматривали в Кремле. Еще год назад сценариев было два. В одном «точкой сборки» новой Думы, используя терминологию президента Путина, должен был стать Общероссийский народный фронт (ОНФ). Аналогия с индонезийской партией «Голкар» будет вполне уместной: форум общественных сил, поддерживающих президента Сухарто (изначально партия так и называлась – Объединенный секретариат функциональных групп), на 35 лет превратился в правящую партию, в которой заправляли военные.

Согласно первому сценарию, предполагалось, что острием атаки на коррумпированную бюрократию будет именно ОНФ, который получит в свое распоряжение Думу. Но от этого сценария президент Путин отказался: победил альтернативный план, в котором премьеру Медведеву в награду за лояльность и невмешательство было позволено возглавить список партии (в 2011 году Путин, кстати, говорил следующее: «Вместе с тем у нас в последние годы сложилась практика, согласно которой предвыборный список «Единой России» возглавляет президент. Считаю, что не нужно эту традицию нарушать»), ОНФ задвинули, а на острие атаки оказалась ФСБ.

Характерно, что с каждым новым уголовным делом на большого чиновника ОНФ становился все менее различимым, Медведев все более слабым, а президент Путин все более сильным. Сейчас, прямо на наших глазах, победу партии, под первым номером в списке кандидатов которой значилась фамилия премьера, Кремль спешно забирает себе: доверие граждане оказали не Медведеву, а все же Путину.

Здесь видится простая игра: линия «ОНФ против "ЕР"» рассматривалась Кремлем, очевидно, исключительно в аппаратной плоскости, как конфликт Володина и Медведева. Промежуточную победу присудили Медведеву: правительство очевидно важнее ОНФ. Но окончательную победу так или иначе заберет себе президент. А значит, конфликт ФСБ с «золотой тысячей» самых главных бюрократов и самых богатых предпринимателей будет продолжен в прежнем формате: не как конфликт публичной политической силы с бюрократией, а как ритуал самоочищения власти. Участие «Единой России» в этом процессе будет минимальным.

За слепым пятном

Политическая система России вошла в зону «слепого пятна»: перенесенные с декабря на сентябрь 2016 года, выборы состоялись. Их результаты, кажется, пока не очень радуют Кремль: слов про «достаточность» явки сказано больше, чем про мандат доверия. Что будет дальше? Если Дума должна была стать козырем в игре на повышение геополитической ставки, в игре на референдум о востоке Украины, то избранная 48 процентами граждан Дума таким козырем не является. Это не козырь, а обременение.

Если речь шла про внеочередное обновление мандата власти: сначала Дума, потом президент, – то итоги не подходят и для такого сценария. Явка провалена и будет провалена без конкуренции, а конкуренцию позволить на президентских выборах нельзя: внеочередные выборы президента (какой бы ни была их правовая конструкция) должны стать плебисцитом, праздником веры. Не похоже, что это возможно.

Итоги думской кампании хороши только в одном случае: если за переносом выборов не стояло ничего, кроме переноса выборов, то есть желания снизить явку. Но тогда непонятно, что делать дальше: все мандаты, кроме мандата президента, ослаблены самим президентом, мандат президента истекает в 2018 году, то есть очень скоро. Рутинизация голосования за Путина – это вещь, позволительная, когда голосуют второй раз. Когда голосовать придется в четвертый, рутина станет синонимом неподдержки, усталости.

Говорят, что поздней осенью 2008 года, когда президент Медведев предложил (по договоренности с премьером Путиным) увеличить сроки полномочий главы государства и нижней палаты парламента, один высокопоставленный государственный деятель сказал в присутствии обоих, что, мол, шесть лет – это очень много, а два раза по шесть – немыслимо много, потому что у людей накопится усталость. Усталость – признак того, что во времена Веймарской республики некоторые философы и публицисты называли «Zwischen den Zeiten», «междувременье». Политическая эпоха междувременья началась вчера, она может продлиться сколь угодно долго (или закончиться в следующем году), но ее смысл и содержание будут заключаться именно в этом: в усталости, в уходе, в отрицании.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 сентября 2016 > № 1900377 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 14 мая 2015 > № 1382733 Константин Гаазе

Putin as usual, или Три причины потепления

Константин Гаазе

журналист

Гипотеза о превращении Владимира Путин в кровожадного идеалиста пока не подтверждается

Серия домашних встреч Владимира Путина с западными лидерами и общее смягчение тона российской власти, наметившееся в последние дни, кажется, выстраиваются в некую новую — умиротворительную, если так можно сказать, — политическую линию. Заморозив войну на Донбассе и добившись рекордной популярности внутри страны, Путин больше никого не пугает ядерным оружием, охотно демонстрирует миролюбие и готовность к диалогу. У президента есть несколько существенных причин для постепенной смены курса. Экономика, внутренняя политика и глобальные амбиции Кремля требуют денег, времени, пространства для маневра и развязанных рук.

Но сегодня у России ничего этого нет.

Западные рынки капитала закрыты. Резервы закончатся накануне выборов в Госдуму в конце 2016 года. Военная риторика загнала Кремль в угол: декларируемые антизападничество и антилиберализм мешают Кремлю править страной, заключать сделки с разными сословиями, сдерживать рвущиеся к казенным миллиардам группы внутри власти, интриговать. Сотрудничество с западными странами сошло на нет, активная «геополитика» без такого сотрудничества невозможна, а Путин очень хочет заниматься мировыми проблемами. Выходит так, что желания и страхи буквально вынуждают президента сменить гнев на милость.

Самая важная причина нового курса — это, конечно, деньги, вернее, их отсутствие.

У чиновников нынче популярен странный термин — «раскованная бюджетная политика». Эту самую «раскованную» политику очень хочется снова вести, то есть раздавать деньги направо и налево, но средств для этого нет. Каждая государственная копейка, в том числе и резервы ЦБ, расписаны на разные (экстренные, прежде всего) нужды. Скоро копейки кончатся. Чтобы этого не произошло, часть казенных денег нужно заменить какими-то другими деньгами. Речь в данном случае идет не только и не столько о санкциях против российских госбанков и компаний. Их как раз пока целиком не отменят, хотя определенные послабления от ЕС Россия может получить в качестве поощрения за хорошее поведение. Речь идет о сигналах, которые власти ЕС и Швейцарии могут послать своему бизнесу, который от греха заморозил всякое сотрудничество с Россией.

В нашей стране есть множество компаний, которые не подпали под санкции, но не могут занять в Европе ни копейки из-за позиции тамошних банкиров. Сейчас их фактически рефинансирует Банк России через программу помощи банкам на триллион рублей. Но денег все равно не хватает. Если бы те, кто не подпал под санкции, но нуждается в деньгах, могли эти деньги получить за рубежом, что не запрещено властями ЕС, но невозможно из-за общей атмосферы, Кремлю было бы намного легче жить. Например, получи Альфа-банк возможность, как раньше, занимать в Европе, он не был бы так агрессивен по отношению к должникам, в том числе, Уралвагонзаводу, был бы более «раскован». И визит канцлера Германии, и встреча президента Путина с госсекретарем США Джоном Керри служат именно этой цели — высвободить бюджетные средства и одновременно «расковать» часть российского бизнеса, дать ему возможность дышать если не полной грудью, то хотя бы вполсилы.

Другой повод для потепления — внутренняя политика.

Система власти в России — это система сдержек и противовесов разных группировок, поддерживаемая и обновляемая лично президентом. Из-за войны, пропагандистского угара, антизападной риторики, которая стала превращаться в самодовлеющую идеологию, ситуация в стране начала выходить из-под контроля Путина. ФСБ поймала многодетную шпионку, напротив Кремля был убит оппозиционный политик, местные культурные скандалы начали выплескиваться на федеральный уровень, хотя раньше губернаторы вполне справлялись с историями вроде «Тангейзера» своими силами. Чтобы вертикаль работала как раньше, а не бунтовала и не занималась самопожиранием, Путин решил с ней помириться: никого из своих не преследовать и не изгонять за неправильные взгляды на экономику и право. Отказавшись от нападок на пятую колонну, президент как бы возвращает себе свободу рук во внутренней политике: и Сечин хороший, и Рогозин прав, и Кудрин — большой молодец.

Внутриполитическое измерение нового курса пока не так заметно, но определенные сигналы, как и во внешней политике, есть. В апреле Следственный комитет закрыл третье дело ЮКОСа, дело против либеральных экономистов и юристов, один из которых — Сергей Гуриев — два года назад уехал из России, опасаясь уголовного преследования. После праздников статусный либерал — ректор ВШЭ Ярослав Кузьминов — был назначен председательствовать в столичное отделение Народного фронта. Налицо попытка успокоить хотя бы системных либералов, тех, кто признал присоединение Крыма, но все равно мог стать жертвой кампании против пятой колонны.

Миролюбие Кремля видно и на региональном фронте. Переназначен кемеровский руководитель Аман Тулеев, которого Кремль в начале года собирался снимать. Краснодарский губернатор Ткачев ушел на повышение, а не в отставку. За ним еще несколько губернаторов получили поддержку Путина и благословение идти на выборы. После ареста сахалинского губернатора Хорошавина многие чиновники стали говорить, что нас ждет «сериал» — несколько арестов региональных руководителей, которые покажут, что Кремль взялся-таки за коррупцию. Но, кажется, Путин решил не воевать с региональными лидерами, а договариваться с ними, наплевав на всякие рассуждения про «пять сроков» и коррупцию.

Свобода рук нужна Путину не только внутри страны, где может пригодиться и Хирург, и либеральный ректор ВШЭ, но и на мировой арене. Путин привык чувствовать себя глобальным игроком, кроме того, внешнеполитические события важны для его позиций и популярности внутри страны. Изоляционистский курс становится слишком обременительным для него. Чтобы участвовать в разрешении международных конфликтов, как, например, в Сирии, защищать своих союзников на мировой арене и не гоняться за желающими посетить парад Победы в Москве, изоляционизма маловато. Нужно разговаривать с США, обсуждать что-то с ЕС, иметь работающие форматы ежедневного взаимодействия с Западом, то есть вылезти из берлоги, грубо говоря, и начать диалог. Именно этим Путин и занимался на встрече с Керри, характерно, как истово потом Кремль подчеркивал, что говорили не только про Украину, но и «по всем ключевым вопросам современной международной повестки дня».

В середине апреля мы предположили, что Путин оставит Россию в международной изоляции и развяжет войну против внутренних врагов (воров и предателей), продлив таким образом чрезвычайный полувоенный режим управления страной до выборов 2016 года. В основе гипотезы про войну лежало предположение, что Путин изменился из-за Крыма, превратился в какого-то нового Путина — кровожадного, патриотичного идеалиста. Но эта гипотеза не подтверждается. Путин не изменился и по-прежнему предпочитает войне сделки: с Западом, либералами, губернаторами, силовиками и так далее. И это, в целом, хорошая новость.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 14 мая 2015 > № 1382733 Константин Гаазе


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter