Всего новостей: 2574070, выбрано 6 за 0.012 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Алексиевич Светлана в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыЭкологияСМИ, ИТвсе
Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 31 мая 2018 > № 2627179 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: уже началась битва за маленькую Белоруссию

Сергей Шапран, Белорусские новости, Белоруссия

Почему лауреат Нобелевской премии по литературе Светлана Алексиевич отказалась возглавить Конституционный суд? Как так случилось, что Нобелевская премия принесла ей порабощение? Чем, по ее мнению, закончится битва за Белоруссию? Про свой путь и свое время писательница откровенно рассказывает в новом интервью.

31 мая — день рождения первого белорусского лауреата Нобелевской премии Светланы Алексиевич. Юбилей, 70 лет… Светлана Алексиевич родилась 31 мая 1948 года в Станиславе (сейчас — Ивано-Франковск, Украина). Отец — белорус, мать — украинка. Позже семья переехала в Беоруссию. Работала воспитателем, учителем истории и немецкого языка в школах Мозырского района, журналистом в газете «Припятская правда» в Наровле. В 1972 году окончила факультет журналистики БГУ и начала работу в березовской районке «Маяк коммунизма». В 1973-1976 годах работала в «Сельской газете», в 1976-1984 годах руководила отделом публицистики журнала «Неман». В 1983 году стала членом Союза писателей СССР. С начала 2000-х годов жила в Италии, Франции, Германии. С 2013 года постоянно живет в Белоруссии.

8 октября 2015 года стала лауреатом Нобелевской премии по литературе. Премия вручена за «многоголосое звучание ее прозы и увековечение страданий и мужества». Алексиевич номинировалась на Нобелевскую премию по литературе с 2002 года по рекомендации шведского ПЕН-центра за цикл произведений «Голоса Утопии» — это шесть книг: «У войны не женское лицо», «Цинковые мальчики», «Зачарованные смертью», «Последние свидетели», «Чернобыльская молитва» и «Время секонд-хенд».

Я люблю слушать Светлану Александровну. От самого начала, от первой встречи мартовским днем 1991 года: тогда только начинал заниматься журналистикой, и одними из первых были во многом определяющие знакомства с нею и Василием Быковым… Впрочем, мы давно уже не беседовали «под запись», ведь после Нобелевской премии жизнь писательницы — в бесчисленных вандраваннях по всему миру. Тем не менее, вернувшись в мае домой на короткое время, она нашла время для интервью…

«Белорусские новости»: Светлана Александровна, вы как-то сказали в одном давнем интервью: «Все-таки я думаю, что нас делает время. Если бы не Горбачев, не перестройка, лежала бы книга у меня в столе. А тогда был удивительный время. Я помню, как поменялись лица людей, даже пластика толпы была другая. И сколько было новых имен, слов и чувств! Другое дело, что до нового времени нужно быть готовым. Я оказалась нужным человеком в нужное время. Это было мое время». В этой связи вопрос: верите ли вы в роковую неизбежность предопределенного нам судьбой?

Светлана Алексиевич: Я, конечно, фаталист, но не в таком смысле. И на никакое мессианство не претендую. Просто считаю, что так уж совпало, что я смогла сделать эту работу.

— Вы еще признавались, что однажды думали уехать из страны — после истории с ГКЧП, когда случился судебный скандал вокруг «Цинковых мальчиков», потому что, как сказали, было понятно, что ждет вас…

— Я никогда не хотела уехать навсегда — только временно. И совсем по другой причине. Тогда еще проходили демонстрации, во время которых милиционерам разбивали головы. И, помню, я зашла в Союз писателей, где были Зенон Позняк и несколько наших писателей, один из которых сказал восхищенно: «Светлана, ты знаешь, как текла кровь у этих милиционеров!..»

Я была в ужасе. В ужасе от того, что писатели могут радоваться при виде крови. «Это даже хуже, чем у Демьяна Бедного!» — подумала я. И понятно, что баррикада — это очень опасное место для художника: ты видишь только мишень, а живого человека — нет. И, чтобы сохранить нормальное взгляд на мир, решила на какое-то время выйти из этого круга… Никто здесь с автоматом Калашникова за мной не бегал, хотя звонили и угрожали. Но это все пережили не я одна… Поэтому я уехала, чтобы просто остаться писателем.

— А что именно за угрозы были?

— Говорили, например, что может прибить какой-то «афганец»-сумасшедший…

— Вам не было страшно в то время?

— Конечно, было. И советовали, чтобы я все время ходила с друзьями, как с охраной. Но здесь я как раз была фаталистом и говорила: «Сколько раз мы были свидетелями, что люди ходили с охраной, и их все равно убивали!..» Это моя профессия, и доля риска заложена в этой профессии. К тому же, что касается афганского движения, имейте в виду, что там было много различных течений: кто-то принимал мои книги, кто-то не принимал и считал: «Мы — герои, а она сделала из нас преступников!» Я просто оказалась на острие…

Помню, когда шел суд над моей книгой, пришел священник отец Виталий. Он сказал матерям, которые кричали и оскорбляли меня: «Матери, успокойтесь! Она же имеет право, она хочет сказать, что и те матери тоже плачут!» И женщины бросились на него и стали срывать крест, а потом дошли до Филарета и говорили, какой он предатель, этот отец Виталий. А мне сказали, что поставили свечу и заломили ее… Такое тоже было…

Но вы знаете, я все-таки воспитана русской литературой — воспитана в том духе, что свой путь надо пройти до конца и нужно честно делать свое дело… И когда была на войне в Афганистане… Я же не суперменша… (Улыбается.) И не делала никогда из себя ни суперменшу, ни жертву. И мне было трудно и страшно видеть, как ложкой собирают то, что осталось от людей, чтобы хотя ДНК матери послать. Я там даже один раз потеряла сознание… А потом надо было приехать и еще писать об этом. И нужно было несколько раз прослушать кассеты — я же записи сама делала, ведь когда люди возбуждены, они говорят так отрывисто, что ни одна машинистка не поймет… Но это тоже была моя работа.

— Вы обычно говорите, что если бы не было книги «Я из огненной деревни…» Алеся Адамовича, Янки Брыля и Владимира Колесника, вряд ли вы состоялись бы как писатель. И, говоря, что вам повезло с учителями, каждый раз называете Адамовича и Быкова. Вам их не хватает, ваших учителей? И чье вообще отсутствие для вас еще чувствительно?

— Ну, конечно, этих людей не хватает, но не только мне, но и, по-моему, всем нам… А чье еще исчезновение для меня ощутимое?.. Тогда, во время перестройки, много было таких людей — это и Юрий Афанасьев, и Дмитрий Лихачев, но я скорее говорила бы не персонифицирована, а о какой-то образ того нового времени в лицах.

— Кстати, в различных публикациях упоминаются разные имена, поэтому хотел бы уточнить: кто именно помог тогда, кто одолжил деньги, чтобы вы могли работать над первой книгой? Понятно, что Быков и Адамович…

— Еще Эдзя Огнецвет и Виктор Коваленко.

— Вы сами к ним обращались и ваша просьба не вызвала удивления?

— Не, они очень хорошо, по-дружески реагировали. А просила сама, поскольку это было сложно по тем временам: аудиокассет было не достать, диктофоны же стоили очень дорого, и, конечно, денег на это у меня не было. Однако я потом все, конечно, вернула. Я все-таки воспитана русской литературой — воспитана в том духе, что свой путь надо пройти до конца и нужно честно делать свое дело…

— Теперь же вы сами нередко помогаете и обычным людям, которые оказались в беде, и литераторам, причем абсолютно бескорыстно и редко когда афишируя это (да и то обычно под натиском журналистов). Помогли, например, Андрею Горвату. Его книга «Радзіва "Прудок"» в прошлом году стала, без преувеличения, литературной сенсацией, которую даже трудно, невозможно с чем-то сравнить. Но как вы узнали о Горвате?

— Мы с Машей (Марией Войтешонок, писательницей и подругой Светланы Алексиевич. — С. Ш.) читали его в интернете, это было очень интересно. И было очевидно, что ему трудно жить, поэтому я больше года ему помогала.

— Вы же незнакомы, и со стороны Горвата не было предложения познакомиться? Это, видно, потому что он интроверт…

— Ну да, он, наверное, такой… Может, когда-нибудь мы и познакомимся, но, понимаете, меня это не интересует — я считала нужным помочь ему и помогла.

— Однако хотели бы познакомиться?

— Да, с удовольствием бы… Думаю, когда-нибудь это случится.

— В последнее время в интервью вы выделяете два имени в современной белорусской литературы — Виктора Мартиновича и Ольгерда Бахаревича. И сразу само собой встает вопрос: почему только их?

— Это не значит, что остальные хуже. Я просто говорю, что эти два имени — открытие для меня последних лет.

— Но вы же, наверное, понимаете, что если нобелевский лауреат-то кого-то выделяет, к этому писателю сразу повышается внимание.

— Не думаю. (Смеется.) Я же тоже просто читатель. И вот эти два человека мне, как читателю, интересны. А другие… Может, потому, что это люди из моего поколения, и я приблизительно знаю круг их идей, поэтому и не реагирую так остро. А вот это уже новое поколение с новыми идеями и представлениями о мире и об искусстве. Новое поколение, которое пытается найти новые ответы. Поэтому это мне и интересно.

— А Алесь Рязанов?

— Он из моего поколения. Кроме этого, я в свое время увлекалась Владимиром Дубовкой. А в 1920-е годы русская литература осуществила настоящий европейский прорыв, но потом все было уничтожено НКВД. И вот поскольку я читала авторов 1920-х, для меня не было таким уж откровением то, что было в литературе позднее.

— А вы помогли Анне Северинец в издании ее книги «Владимир Дубовка. Он и о нем» из-за Дубовки или из-за Северинец, которая сама обратилась к вам с просьбой о помощи?

— Из-за Дубовки, поскольку он еще в студенческие годы очень впечатлил меня. Я вообще считаю, что литературный путь и вообще путь искусства — это всегда путь одиночки. Я не верю в тусовочный ход истории.

— И финансово обеспечили в прошлом году и в этом году литературную премию имени Алеся Адамовича Белорусского ПЕН-центра опять же из-за имени Адамовича?

— Да, ведь это мой учитель. А во-вторых, премию дают за честность в литературе и за моральную величину, а эти понятия для сегодняшней литературы по-прежнему важны.

— В общем, есть ли у вас ощущение преемственности литературных поколений? Или возникало когда-нибудь ощущение, про которое однажды Пимен Панченко говорил Григорию Бородулину: «Если мы пойдем, вы сразу почувствуете, как постарели»?

— Да нет, у меня такого ощущения никогда не было.

— То есть у вас не было взаимосвязи со старшим поколением?

— Не сказала бы. Я была уже из другого поколения, и меня интересовали немного другие вещи — глаза: куда человек уходит, в чем смысл смерти? как человек не сходит с ума, убивая другого человека?.. Понимаете, идея уже не довлела надо мной, как над тем поколением, и не потому, что я такая вот, а потому что просто была из другого времени…

И у меня никогда не было ощущения, что вот этот человек — мой старший товарищ. Нет, у меня всегда было чувство близости с людьми, которым близки и интересны те вещи, которые близки и интересны мне. Но просто он знает больше. Только так.

— Очень мне по душе это ваше определение — «сосед по времени».

— Так-так. Но это не мое — это Трифонов. Оно немножко иначе у него звучит, однако смысл такой.

— Но и в своем литературном поколении вы…

— Одиночка. Я вообще считаю, что литературный путь и вообще путь искусства — это всегда путь одиночки. Я не верю в тусовочный ход истории. Все равно если будем говорить о определенное время, мы назовем только отдельные имена, а все эти тусовки — это какой-то фон эпохи, не более того… Так что нет, мне никогда не хотелось быть в какой-то тусовке. Тем более что те вещи, которыми занимаешься (при условии, конечно, что занимаешься серьезно), надо продумывать медленно, тихо, в одиночестве. Серьезная работа всегда проходит в одиночестве.

— И в этом случае, по-видимому, можно говорить в том числе про внутреннюю свободу. Но каким будет лично ваше ее определение?

— Если ты способен задумываться о главном, серьезных вещях и сам способен находить ответы. И когда над тобой ничего не висит и ничто не преобладает. Однако недостаточно одного только генетического чувства свободы — нет, это, конечно, важно, это основа, но хорошо еще, если и время вам тоже помогает. В этом смысле мне, безусловно, 1990-е годы помогли.

— Вы когда-то сказали, что 1990-е годы — самое прекрасное время вашей жизни. Но разве не 1980-е, когда вы и входили в литературу?

— Я не сказала бы, что это лично мое время — это, скорее всего, время моего поколения.

— По-видимому, более правильно говорить о рубеже 1980-1990-х годов?

— Да, это был самый интересное время, когда казалось, что сейчас мы войдем в мир и будем как все, что нас ждет другая жизнь.

— Между тем, известно, какую роль сыграл в вашей судьбе заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КПБ Савелий Павлов. Но я вот подумал: поскольку у вас есть пересечения во времени и в литературе с Василем Быковым и Алесем Адамовичем, возможно, печально известные цэковские работники Владимир Севрук и Иван Антонович сыграли негативную роль не только в их жизни, но и в вашей?

— С Сеўруком я не встречалась. У него было противостояние с Адамовичем. Что касается Антоновича — тоже. Он, как какой-то гоголевский персонаж, хотя где-то и мелькал, но я с ним не сталкивалась. А вот с Павловым у меня действительно связана история…

Была у меня такая книга — «Я уехал из деревни…», первая попытка сделать что-то в этом жанре. Это было еще до знакомства с Адамовичем. Меня уже тогда тянуло записывать людей. И у меня здесь готовился к печати очерк, но его сняли с журнала, и я отправила его в «Новый мир». Однако каким-то образом об этом узнали в нашем ЦК — это вообще загадочно, как работала та система! И меня вызвал Павлов.

Когда я вошла, он даже привстал — видно, думал, что появится такая дородная антисоветчица (смеется), а пришло молодое существо совсем небольшого роста! И хотя сначала он был настроен агрессивно, но стал говорить довольно миролюбиво, словно поучая меня: мол, я не так понимаю, не так пишу, что ремаркизм не пройдет — весь набор советских штампов. А закончилось все тем, что он сказал: «Забираешь свой очерк и через два месяца приходишь с новым вариантом».

И вот я встаю и говорю: «Как вы себе это представляете? Я всю жизнь шла к тому, чтобы написать именно так, как написала. И вы хотите, чтобы за два месяца я стала другим человеком?» Павлов ответил: «Иди и подумай». Я и пошла. И, конечно, ничего не переписала. Закончилась же эта история тем, что я ушла из «Немана».

— Помню, как вы рассказывали, что тщетно пытались тогда найти поддержку в Союзе писателей.

— Так, я вдруг увидела трусливое поколение. Это была ошеломляющая трусость… Никто по-настоящему не вникал в суть моего дела, они словно между прочим разговаривали со мной… Это была непробиваемая советская система.

— Между прочим, мне понравилась реакция Михаила Горбачева, который искренне удивился, впервые увидев вас: «Это ты, такая маленькая, такие-то книги написала?!»

— А, так-так-так! (Смеется.) Это было поразительно! Горбачев, кстати, вел себя очень по-дружески. Но ведь тогда он уже не был генеральным секретарем.

— И о чем вы говорили?

— Это была его лекция в Сорбонне на тему экологии. Я пришла послушать и задала вопрос, связанный с Чернобылем. Горбачев сказал: «Ты думаешь, что я не читал твои книги? Да я читал!..» Однако, полагаю, он также принадлежал к типу политиков-неинтелектуалов, хотя и с хорошим политическим чутьем.

— А правда ли, что Станислав Шушкевич предлагал вам должность председателя Конституционного суда?

— Правда. Но я ответила, что время самодеятельности прошло, и нужно или становиться политиком, или оставаться писателем. Я считаю, что я — писатель, поэтому про какую самодеятельность могла идти речь? Политика — дело серьезное в этом мире. Вы же видите: и без того нами посредственности правят!..

— Но если еще вернуться к предыдущей беседе — были ли вы знакомы с Владимиром Короткевичем?

— Нет, все-таки это был другой мир. Я же была травмирована темой войны и мира. Поэтому Адамович и Быков были мне ближе. Александр Михайлович был близок, прежде всего, благодаря своей европейской ширины. Очень интересно было слушать, что он говорил про Толстого, Достоевского… Я не раз уже повторяла эту мысль Куприна: есть люди — талантливые из-за своего ума, и есть люди — умные из-за своего таланта. Адамович принадлежал ко второму типу.

— Вы же Адамовичу показывали первый, рабочий вариант книги «У войны не женское лицо»?

— Нет, никакого рабочего варианта не было — был только один вариант. Я руководствовалась вдохновением и не могла ни с кем советоваться. Понимаете, как этот жанр работает: сначала появляются отдельные кусочки, и о чем вы будете советоваться? Книга возникает тогда, когда все уже сделано. И когда я показала ее Адамовичу, его реакция была интересная — он сказал: «Как хорошо, что это сделала женщина, а не я, мужчина. Мне в голову не пришло бы про многие вещи спросить!»

Помню еще, что когда книга вышла, у нас с Адамовичем состоялся серьезный разговор. Дело в том, что в то время как раз случились военные события на острове Даманский. Тогда и выяснилось, что первый перевод книги был сделан на китайский язык, и те, кто воевал на Даманском, читали мою книгу — это была такая пропагандистская работа, ведь там воевали женские батальоны. Помню, я позвонила Адамовичу и сказала, что нужно встретиться. «Это ужасно, — говорила я. — Получается, что написанное тобой против войны словно служит войне!» Но Адамович ответил: «Это нам уже не принадлежит».

— «Нам не дано предугадать…»

— Да. Он еще говорил про другое: «Мне нравится, как у вас детали работают. Человек шире любой идеи, а детали человеческой жизни важнее идей. И вы сами свободны от идеи». Политика — дело серьезное в этом мире. Вы же видите: и без того нами посредственности правят!..

— Чтобы подвести здесь какую-то черту, хочу задать еще один вопрос, хотя вы, по сути, косвенно ответили на него. У Владимира Некляева есть цикл «Знаки препинания», где одна из моих любимых записей такая: актриса Раневская звонит утром Ахматовой и говорит, что ей приснился Пушкин. «Сейчас же еду», — отвечает Анна Андреевна. «Если грезит какую-то сообщество, бредит каким-то (поэтическим над бытовым) уровнем отношений, то этаким», — так завершает Некляев свою запись. А вы когда-нибудь мечтали о таком уровне писательских и вообще человеческих отношений?

— Это такая поэтическая метафора… Знаете, мне совсем не близок этот романтизм Некляева. Вот если говорить, с кем бы из людей прошлого мне хотелось бы поговорить… Я занимаюсь «разговорным» жанром и поэтому хорошо представляю, какая это была бы интеллектуальное блаженство прочитать, например, запись разговоров Пушкина с друзьями!.. Или Шкловского… или Олеши… Причем беседы именно писательские, а не о Сталине — как мы о Лукашенко без конца говорим!..

А с кем бы мне самой хотелось пообщаться? Со многими… Если назвать тех, кто повлиял на меня (это было еще до книги «Я из огненной деревни…», которая и стала толчком для меня), то, конечно, «Былое и думы» Герцена, вот эта книга, прежде всего, на меня повлияла. Потом еще Федорченко с ее «Народом на войне»… в общем, многие вещи вели меня… Скажем, я очень много читала и читаю философскую литературу. Потому как собеседники меня даже больше интересуют философы.

— Между тем, вспоминается, что когда вскоре после присуждения Нобелевской премии вас чествовали во Дворце Республики, вы сказали Владимиру Орлову, что вспоминаете ваши разговоры за бокалом вина и скучаете по тем временам…

— Дело в том, что исчезает дух моего равенства с моими друзьями. Я осознаю, что теперь всегда буду стоять особняком.

— Это значит, оказались на пьедестале без своего желания?

— Так, без моего желания. И досада в том, что теперь я никогда не смогу быть свободной. И остались в прошлом те времена, когда мы пили вино, хохотали и разговаривали обо всем на свете.

— После Нобеля так все кардинально изменилось?

— Сейчас более сложно быть незаметной.

— Можно ли сказать, что это период ваших «медных труб»?

— Да нет, Сережа, не нужно этих слов… Хотя это, конечно, испытание, потому что я человек одиночества и не люблю публичность, она мне не интересна.

— Тем не менее вынуждена ездить по миру и выступать.

— Да, но, в конце концов, мир же интересный…

— Во время работы над каждой книгой вы собираете множество рассказов, но, как понимаю, большинство из них не попадает на страницы ваших произведений. На вас за это не обижаются?

— Обиды бывают, но есть законы искусства, они довольно жесткие. Например, с точки зрения искусства, одинаково интересные и жертва, и Сталин. И с точки зрения искусства, нужно сделать определенный выбор, чтобы книга стала поистине произведением искусства, а не просто кучей материала. Этот хаос нужно видоизменить точно так же, как Роден из куска мрамора создавал свои образы… Так что обиды я понимаю, но есть определенные правила. Да и в противном случае у меня было бы не пять томов, а сто пять! И какой был бы смысл в этом?

И досада в том, что теперь я никогда не смогу быть свободной. И остались в прошлом те времена, когда мы пили вино, хохотали и разговаривали обо всем на свете.

— И в результате этого выбора и возникает та самая литература, в которой вам иногда отказывают, называя свою работу всего лишь журналистикой…

— Сегодня настолько меняются музыка и живопись, что удивительно, почему литературе отказывают в сдвигании жанров? Почему это не может быть литературой? Это просто говорит о том, что русская и белорусская литературы живут в закрытых системах и по-прежнему не открыты миру.

— Однако в этом смысле вас больше критиковали не здесь, а…

— В Москве. В Москве больше…

— Но вот, например, безмерно уважаемый мной Александр Николаевич Сокуров, выступая в вашем «Интеллектуальном клубе», назвал вас великой писательницей. К тому же он как-то сказал, что великие писатели нужны всегда, ведь только они могут нас спасти, именно они создают ковчеги. Сейчас же ситуация очень тяжелая, потому что произошла смена времен, и вот этих людей попросту нет. Более того, их не просто нет — масштабные личности обществом вообще не востребованы. То же, по сути, утверждаете и вы, когда говорите, что мы живем в эпоху диктатуры маленького человека. Однако каков ваш прогноз…

— Сережа, я сразу скажу, что давать прогнозы сегодня нет смысла, ведь ни один прогноз уже лет двадцать не сбывается. Мы не в состоянии, исходя из нашего времени, предвидеть даже ближайшее будущее — настолько изменились скорости и формы связи человека и техники, такой произошел большой отрыв от старой культуры и выход к культуре новой и нам совершенно неизвестной… Так что прогнозировать — это как минимум наивно.

— В таком случае другие «астрологические» вопросы опущу…

— (Улыбается.) Конечно, ведь нет смысла.

— За исключением одного. Тот же Александр Сокуров, выступая в вашем «Интеллектуальном клубе», не сомневался, что будущее Белоруссии — в Евросоюзе, причем произойдет это, по его словам, очень быстро…

— Да, я тоже в это верю. Я верю, что Белоруссия будет в Евросоюзе. И понятно почему — в мире идет противостояние с Россией, которая пошла, как сейчас образно говорят, назад к Средневековью. И, конечно, это напугало весь мир. Поэтому сейчас и начнется, уже началась битва за маленькую Белоруссию. Эта битва — пока подковерная — уже идет. А чем она закончится — неизвестно. Это будет зависеть и от политической воли руководителей, и, может быть, от какой-то случайности. Но главное, чтобы не было крови. Так что такой вариант — если Белоруссия будет в Евросоюзе — возможен. И, с моей точки зрения, был бы желателен.

— Но вы связываете какие-то надежды с новой белорусской оппозицией, теми молодыми ребятами, которых после празднования 100-летия БНР иногда называют «менеджерами от оппозиции»?

— Я думаю, ситуацию изменят именно они. С ними связано будущее, с этими новыми людьми с уже новым мышлением… Все наши прежние баррикадные представления оказались ловушкой для старой оппозиции. Это все те же идеи…

— И тот же набор имен.

— Хотя это и достойные люди, которые много пострадали.

— И примеров стоицизма здесь также предостаточно.

— Да, но ход истории — вещь очень жесткая. Пришло новое время новых людей. С ними, думаю, и связано будущее.

— Но вот все тот же Сокуров, конечно, прав, когда говорит, что власть разговаривает не на гуманитарном языке, а на привычном для нее языке насилия. И единственное надежда — это когда появится кто-то, у кого будет влияние на первых лиц государства, и эти люди смогут убедить, заставить руководителей страны поменять стиль поведения. На ваш взгляд, действительно ли это единственный вариант не то что изменить — хотя бы попытаться на что-то повлиять?

— Но главное, чтобы не было крови. Я считаю, что это романтизм чистой воды. Когда-то один человек тоже убеждал меня, что я должна встретиться с Лукашенко, что на него нужно влиять…

— И ход истории пойдет иначе!

— Так-так… (Улыбается.) Но я не такая наивная. Я думаю, что движение истории зависит от множества совпадений миллионов воль. Как говорил Толстой, сначала происходит накопление невидимой нам энергии, и только потом идут изменения.

— Впрочем, нужно заметить, что и Александр Николаевич сам себе возражал, так далее говорил о проблеме другого рода. Он рассказывал, что Ельцин не единожды предлагал ему руководящие должности, однако Сокуров отвечал: «Я не буду подчиняться вам. Я не буду встречать вас в аэропорту, я не буду смахивать пыль с вас. Это просто невозможно: стать частью чиновничьего механизма в том виде, в котором это существует в современной России». И добавлял: «Я думаю, что многие люди, которые могли бы стать во главе нашего общества и работать на славу, на пользу, не могут допустить такого морального унижения». И действительно, кто из гуманитариев, интеллектуалов смог бы быть с ними вместе? Вот и вы, Светлана Александровна, конечно, не согласились бы.

— Нет, дело в том, что политика сам по себе мне никогда не была интересна. Вещи мне интересны на другом уровне — иррациональном, экзистенциальном. Ведь жизнь — это удивительная и загадочная вещь, не понятная нам полностью: что такое человек? кто мы? зачем мы здесь и каким образом? и зачем эти страдания?.. Это все такие глубокие вопросы, и вы можете представить рядом с ними политические лозунги? Это совершенно разные языки! И, конечно, мне гораздо ближе гуманитарный язык.

— А если поставить вопрос шире, то, видимо, стоит вспомнить, что вы еще тридцать лет назад подписали свою книгу Алеся Адамовича следующим образом: «Иногда кажется, что искусство совершенно бяссільнае». Не буду спрашивать, что вы сейчас думаете об этом…

— Я то же самое думаю — иногда кажется, что слово бессильно, особенно сегодня. Нет новых идей, какое-то электричество ушла со слов. Во всяком случае у меня такое ощущение. И когда говорят: «Нас не читают», обвиняя в этом кого угодно, кроме себя, я думаю, что в первую очередь мы сами виноваты — что-то нам не удается сказать, поймать, ухватить в этом времени.

Поэтому… поэтому надо спокойно делать свое дело. А вдруг удастся отыскать эти слова?.. Хорошая писательская работа тоже необходима. Может, она послужит основанием, фундаментом для людей будущего, которые смогут сделать больше, чем мы.

Я вообще считаю, что не нужно преувеличивать собственное значение. Нужно всегда спокойно относится к себе и не думать, что ты так уже много сделал. Тем более что и время нам достался такой… Мы живем словно на обломках, и сделать что-то цельное из всего этого пока что никому из нас не удается — ни политикам, ни писателям. Я говорю сейчас о всех нас, а не о себе — я не болею на собственное величие.

Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 31 мая 2018 > № 2627179 Светлана Алексиевич


Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 25 июля 2017 > № 2258164 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: «После коммунизма мы считали, что все будет хорошо. Но люди не понимают свободы»

Шон Уокер (Shaun Walker), The Guardian, Великобритания

Когда беседуешь со Светланой Алексиевич, сразу же понимаешь, что ей гораздо комфортнее слушать, чем говорить. Это и неудивительно: белорусская писательница провела долгие десятилетия, слушая. Алексиевич, которой сейчас 69 лет, записала тысячи часов разговоров на диктофон с жителями бывшего Советского Союза, собирая и сопоставляя истории жизни обычных людей. Она вплела эти рассказы в элегантные книги, обладающие такой мощью и силой прозрения, что в 2015 году стала лауреатом Нобелевской премии по литературе.

В сегодняшней России творчество Алексиевич — как тест Роршаха на политические взгляды: среди притесняемой либеральной оппозиции она считается совестью нации, уникально проницательным комментатором, объясняющим разочарования и сложности постсоветской жизни. Более широкая общественность считает ее перебежчицей, которая в своих книгах наносит вред репутации России и россиян.

Когда мы встретились с ней в ее родном городе Минске в уютном подвальчике кафе, вход в которое примостился в барельефах внушительных домов конца советской эпохи, Алексиевич только что вернулась из тура по Южной Корее и собиралась отправиться в Москву. «Очень утомляет, когда ты оказываешься в центре внимания; я хочу уединиться и снова начать полноценно писать», — говорит она, заметно утомившись от путешествия и усиленного внимания. Алексиевич нехотя согласилась рассказать о книге, которую написала более трех десятков лет назад, «У войны — не женское лицо», переизданной в новом английском переводе в июле этого года. Книга была написана в начале 1980-х годов, в течение длительного времени писательница не могла найти для нее издателя, но во время переоценки ценностей позднесоветского периода, «перестройки», она стала созвучна духу времени, рефлексии и критическому переосмыслению прошлого и была напечатана тиражом 2 миллиона экземпляров, принеся Алексиевич широкую известность. В дальнейшем безжалостный свет, который пролила Алексиевич на советский военный опыт, перестал приветствоваться в России. С самого вручения писательнице Нобелевской премии ее творчество обрело новую международную аудиторию, дав Алексиевич еще одну порцию славы спустя 30 лет после первого ее проблеска.

Изначально на написание этой книги Алексиевич натолкнула статья, которую она читала в местной минской газете в 1970-е годы, о том как на местном заводе праздновали выхода на пенсию бухгалтера, снайпера-ветерана, убившей 75 немцев во время Великой Отечественной войны. После того первого интервью она приступила к поискам других женщин-ветеранов по всему Советскому Союзу. Миллион советских женщин служили на фронте, но не попали в официальную военную историю. «До этой книги единственными героинями в нашей военной литературе были медсестры, спасшие жизнь какого-нибудь героического лейтенанта, — говорит она. — Но эти женщины погрузились в грязь войны столь же глубоко, как и мужчины».

Алексиевич признается, что было непросто разговорить этих женщин, чтобы они перестали на один лад повторять заученные банальности о войне. Многие стеснялись реальности своих военных воспоминаний. «Они говорили: "Ладно, мы вам расскажем, но вы должны написать это потом по-другому, в более героическом ключе"». После одного откровенного интервью с женщиной, работавшей военным фельдшером в танковом батальоне, рассказывает Алексиевич, она, как и обещала, отправила той расшифровку разговора по почте, и получила в ответ посылку, полную вырезок из газет о военных подвигах, а большая часть интервью была просто зачеркнута ручкой.

«Потом я еще не раз сталкивалась с тем, как две эти правды уживаются в одном и том же человеке, — рассказывает Алексиевич. — Чья-то личная правда, загнанная куда-то в подземелье, и правда общепринятая, наполненная духом времени».

Книга Алексиевич затрагивает темы, считавшиеся в советское время табу и вновь вырезанные сегодня из истории путинской России: пакт Молотова-Риббентропа, в котором Сталин и Гитлер делили между собой Европу, истязания дезертиров, психологические последствия войны, растянувшиеся на долгие-долгие годы. Ее сюжеты напоминают кошмары, от которых люди просыпаются в холодном поту, они заставляют содрогаться, вспоминая, как им не хватало терпения, как они не могли видеть леса, не думая о брошенных в неглубоких могилах телах.

В современной России Путин превратил победу в Великой Отечественной войне в национальную основу едва ли не религиозной важности, поэтому любые вопросы к черно-белой версии истории славной победы приравниваются к ереси. Тем важнее сегодня становятся свидетельства женщин в книгах Алексиевич, большинство из которых уже умерли. В книге хватает героизма; подвиги, храбрость и тяжелейшая ноша, которая легла на плечи этих женщин, сквозят на каждой странице. Но и кошмаров войны она не стирает из этой истории. В результате книга становится гораздо более внушительным свидетельством невероятной цены, которую советскому народу пришлось заплатить, чтобы одержать победу над нацистской Германией, чем вид межконтинентальных ракет, демонстрируемых на Красной площади в День Победы 9 мая, или бесконечные блокбастеры о войне, транслируемые на российском телевидении.

После книги «У войны не женское лицо» Алексиевич писала книги, где говорилось о ядерной катастрофе в Чернобыле и советском вторжении в Афганистан,о двух трагедиях, ставших предсмертными муками Советского Союза, они обе одновременно послужили и причинами, и симптомами надвигающегося краха этой империи.

Совсем недавно Алексиевич опубликовала огромную книгу «Время секонд хэнд», реквием по советскому времени. В ней представлена хроника шокирующей экзистенциальной пустоты, ставшей характерной чертой 1990-х годов после распада Советского Союза, она помогает понять привлекательность путинских обещаний восстановить былую гордость раненой постимперской нации.

«Никто не считал, что Советский Союз рухнет, для всех это было шоком», — говорит Алексиевич. Всем пришлось адаптироваться к новой болезненной реальности, а правила, коды поведения и повседневный язык советского опыта исчез едва ли не за одну ночь. Все вместе книги Алексиевич остаются, вероятно, единственным наиболее внушительным документом эпохи окончания Советского Союза и последствий его краха. Алексиевич стала жестким критиком Александра Лукашенко, авторитарного президента получившей независимость Белоруссии. Писательница покинула страну «в знак протеста», проведя 11 лет в изгнании в разных европейских странах и вернулась на родину всего несколько лет назад. «Когда стоишь на баррикадах, все, что ты видишь, превращается в цель, ты перестаешь видеть человека, и писатель должен это понимать. С точки зрения искусства мясник и жертва равны между собой, потому что они люди. Нужно видеть именно людей», — сказала она.

Лукашенко уже давал понять, что не является поклонником творчества Алексиевич, и хотя Нобелевская премия обеспечила ей определенную безопасность, ее книги не публиковались в Белоруссии. Она фактически лишена права на общественные выступления. Как писательница с украинским и белорусским наследием, но пишущая в основном о постсоветском пространстве в целом, Алексиевич не уверена в своем отношении к современной России. Она не знает, причислять ли себя к россиянам или говорить о них в третьем лице. Гораздо четче она определяет свое отношение к Путину и сложившемуся на данный момент политическому климату. «Мы считали, что оставим коммунизм в прошлом, и все будет хорошо. Но оказывается, нельзя забыть о нем и просто стать свободным, потому что эти люди не понимают, что такое свобода», — говорит она.

Алексиевич не раз выступала с критикой против аннексии Крыма Россией и ее вмешательства на восток Украины, что привело к разрыву со многими ее российскими друзьями, говорит она. Она никогда не знает, как сложится ее разговор, когда она приезжает в Москву. Она вспоминает, как недавно пришла в гости старой приятельницы: «Я едва вошла и сняла пальто, как она усадила меня и говорит: "Светочка, давай сразу поставим точки над i, Крым — не наш". Это своего рода пароль! Я ответила ей: "Слава богу"».

Во время своей поездки в Москву она выступает в Гоголь-центре, авангардном театральном пространстве, известном благодаря своему резкому в высказываниях режиссеру и противоречивым постановкам. Лекция развивается на самые разные темы, порой едва связанные между собой, однако аудитория принимает ее, бурно аплодируя, проявляя таким образом свой либерализм и презрение к путинскому милитаризму. Эти вопросы, поднятые в ее работах, вызывают наибольший резонанс.

Вскоре после этого она дает интервью российскому новостному агентству. На этот раз вопросы грубы и провокационны, взволнованная Алексиевич высказывает предположение, что теперь она понимает мотивы убийства пророссийского журналиста в Киеве, ей явно неловко, она держится неуверенно. Русскоязычный интернет взрывается бурными дискуссиями в связи с этим скандалом.

Писательница сейчас работает над двумя проектами, которые она хочет закончить: один о любви, здесь она посмотрит на 100 отношений с точки зрения участвующих в них мужчины и женщины, а вторая книга — о процессе старения. Это ее размышления в преддверии 70-го дня рождения.

«В молодости мы почти об этом не думаем, и вдруг неожиданно возникают эти вопросы», — говорит она. Немногим более часа после начала нашего разговора ее и без того тихий голос становится почти неслышным, кажется, что она устала и стала рассеянна. «В чем смысл жизни, почему же это все произошло?» — задается вопросом она.

Не желая злоупотреблять ее доброжелательностью, я выключаю свой диктофон, благодарю писательницу за интервью, полагая, что она немедленно устремится к выходу. «Отлично, — говорит она, и ее лицо немедленно расцветает. — Может быть, пообедаем?» Я с удивлением остаюсь, и мы разговариваем еще час. Теперь вопросы в основном задает она: что я думаю о России, о Дональде Трампе, о европейских крайне правых и королевке. Как только Алексиевич становится слушателем, ей гораздо легче задавать вопросы, чем отвечать на них.

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 25 июля 2017 > № 2258164 Светлана Алексиевич


Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 17 мая 2016 > № 2220107 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: "Надеюсь, Нобелевская премия защитит меня от Путина"

Альберто Рохас | El Mundo

Книги Светланы Алексиевич - это странствие по подвалам Советского Союза, в фундаменте которого она обнаружила много тайн и мертвецов, пишет корреспондент El Mundo Альберто Рохас, предваряя интервью с писательницей, которая в прошлом году получила Нобелевскую премию.

"Какую цену заплатили вы лично за свой писательский путь?" - спросил журналист.

"Я выросла, когда писала эти книги, и они изменили меня полностью. Но это трагическое знание. Любой человек предпочел бы не знать таких вещей, но в то же самое время мы не можем сбежать от нашей реальности", - сказала Алексиевич. Она остерегла от сакрализации писательского труда: "Онкологу в детской больнице гораздо труднее, чем мне", - но отметила, что ужасы, которые она повидала в Афганистане, доводили ее до отчаяния.

По словам Алексиевич, матери и дети страдают еще сильнее, чем мужчины, участвующие в войне. "Когда война заканчивается, женщины продолжают страдать, так как они должны ухаживать за ранеными и даже за душевнобольными. Для меня важна эта мысль: существует культ бога Марса. Тех, кто уходит на войну, мы награждаем орденами. И все же я считаю, что любая война - это убийство. Это варварство. Мы должны убивать идеи, а не людей", - сказала она.

"В СССР вы противостояли могущественным силам, а теперь вам приходится противостоять таким лидерам, как Владимир Путин или президент Белоруссии Лукашенко. Вас не удручает, что ничего не меняется?" - спросил журналист.

"Для русского писателя противостояние власти - нормальная ситуация. С XVI века. А вот что сложнее - противостоять твоему собственному народу, который поддерживает авторитаризм Путина и Лукашенко. Вот что сложно. Тяжело видеть, что ты втянута в войну против твоего народа, где слова демократов не слышны, а пропаганда диктаторов - слышна", - ответила Алексиевич.

"Не испытываете ли вы физического страха перед противостоянием Путину?" - спросил журналист.

"Об этом я не хочу даже думать. Надеюсь, Нобелевская премия защитит меня от него, хотя я в этом совершенно не уверена", - ответила писательница.

"А ревизионизм в отношении истории СССР тоже имеет место?" - спросил журналист.

"Многие молодые люди ностальгируют по СССР. Потому что считают, что их родители разорены системой. В России богатство страны сосредоточено в руках 7% населения. Возможно, родители рассказывали этим молодым людям, что раньше народу жилось лучше. Коммунистическое равенство вселяет в них тоску о прошлом. Кроме того, в 90-х мы были простодушными романтиками. Думали, что, выйдя из Гулага, обретем счастье. Бегали по площадям и призывали свободу, не зная, в чем она состоит. Деньги моментально приобрели огромное значение. Для нашего общества это стало чем-то вроде атомной бомбы. В ту эпоху были изданы книги Солженицына, но люди шли мимо них и отправлялись покупать новую одежду, продукты, которых раньше не пробовали, билеты в незнакомые страны... Материальные ценности возобладали", - сказала Алексиевич.

"Оставил ли СССР какое-то позитивное наследие?" - спросил журналист.

"Некоторые люди, хотя в советский период они даже отсидели в тюрьме, признают, что существовали определенный идеализм, определенное людское братство. Они не находили расслоения на бедных и богатых", - сказала Алексиевич.

"Почему вы перешли от боли, главной темы ваших пяти книг, к любви - путеводной нити того, что вы пишете сейчас?" - спросил журналист.

"Потому что я нуждаюсь в убеждении, что любовь для нас - единственное спасение", - ответила писательница.

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 17 мая 2016 > № 2220107 Светлана Алексиевич


Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 27 апреля 2016 > № 2220106 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: "Зло стало повсеместным"

Петер Унфрид | Tageszeitung

Нобелевский лауреат по литературе, белорусская писательница Светлана Алексиевич и депутат Европарламента от партии "Зеленых" Ребекка Хармс побеседовали с корреспондентом Die Tageszeitung Петером Унфридом о Чернобыльской аварии, о Меркель и ситуации вокруг беженцев.

"Человек оставил свое место, предназначенное для него природой и начал говорить с ней с позиции силы, - говорит Алексиевич. - Разумеется, природа ему мстит за это. Для меня это стало очевидным тогда, когда я в первые дни после аварии побывала в Чернобыле. Военные носились туда-сюда с автоматами. Налицо была абсолютная беспомощность современной цивилизации перед новой реальностью. (...) Зло стало повсеместным: люди вдруг стали бояться травы, воды, птиц. Я помню лица людей, которым военные велели закапывать в землю яйца и кур".

"Тогда не существовало никакого опыта, как действовать в подобных ситуациях, не было системы координат, в которую можно было бы встроить произошедшее. Армия и режим ЧС заставляли думать, что началась война", - подтверждает и Ребекка Хармс, которой довелось побывать в Чернобыле через два года после аварии. Как замечает немецкий политик, после аварии на АЭС в Фукусиме были допущены те же ошибки, что и в Чернобыле: например, людям в пострадавшем районе не выдавали йодсодержащие препараты.

Вспоминая о последствиях аварии, Хармс говорит о судьбах ликвидаторов, жизнь которых "превратилась в страшное подобие научной фантастики". Многие "пытались жить дальше, но мало кому это удалось", передает издание.

По словам белорусской писательницы, для людей после Чернобыльской катастрофы началась новая реальность. "Но лишь немногие понимали, что произошло на самом деле: новая реальность с трудом укладывалась в голове не только у простых крестьян, но и у генералов". Как вы могли допустить, чтобы столько людей было так бездумно задействовано непосредственно при ликвидации аварии, ведь многие не выжили? - спросили как-то Горбачева. На что тогдашний руководитель страны ответил, что его заверили - ничего страшного не произошло. "Когда ночью огонь охватил АЭС, многие жители близлежащих деревень и той же Припяти выводили детей посмотреть на красивое пламя: в это самое время они вдыхали смерть".

После катастрофы возникало также множество проблем морального толка, продолжает Алексиевич. Могу ли я обнять своего мужа? Взять на руки ребенка? Врачи говорили женам и матерям пострадавших, что их родные и любимые - теперь объекты с высоким радиационным фоном и представляют собой опасность. Как пишет в своей книге о Чернобыле Алексиевич, для женщин их любовь превратилась в мучение.

"Мы до сих пор живем в чернобыльском мире: пьем зараженную воду, ходим по зараженной земле. Изо дня в день радиационный яд проникает в человека", - сказала писательница. За последние несколько лет, замечает она, "многие из моего окружения начали повально умирать от онкологии - что это, как не последствия Чернобыля?"

"Несмотря на то, что люди боролись за жизнь после катастрофы, у них не было шансов выиграть войну у невидимого врага, - говорит, в свою очередь, Ребекка Хармс. - Поражение, которое настигло тех, кто пережил Чернобыль, привело к тому, что Советский Союз рухнул. Чернобыльская катастрофа и Афганистан подложили бомбу под старую систему", - считает немецкий политик.

"Эту войну проиграли не только русские или советские граждане, - сказала Алексиевич. - Все человечество оказалось проигравшим в этой схватке. (...) До сих пор не удается до конца справиться и с последствиями аварии на Фукусиме. И этот инцидент не последний: угроза существует в связи с ядерными отходами, и террористы наверняка когда-нибудь разыграют карту ядерной угрозы".

Люди оказались брошенными после Чернобыльской катастрофы. Многие из тех, кто после аварии уехал в другие советские республики, после распада СССР был вынужден не по своей воле вернуться в покинутые дома. "Здесь хотя бы не стреляют", - говорили они тогда.

"Сегодня некоторых охватила новая истерия, связанная с беженцами. Государства должны выработать новую философию, чтобы быть готовым принять чужаков. Люди в большинстве своем приезжают не с оружием - они бегут от беды. Если почитать новости о глобальном потеплении или увеличении площади мирового океана, можно смело предположить, что число сегодняшних беженцев уже завтра может показаться нам не таким большим", - замечает белорусская писательница и журналистка.

Затрагивая тему личной свободы, Светлана Алексиевич сказала: "Белорусы имеют рабский менталитет. Это маленькая нация, которую всегда подавляли. Россия, напротив, демонстрирует имперский менталитет. Проблема писателя и художника на сегодняшний день - это не конфликт с Путиным или Лукашенко, а конфликт со своим народом. Воспользоваться свободой могут только свободные люди, но где они?"

После эпохи "перестройки" общество превратилось в анархическую банду преступников. Только тогда, когда Путин принял известные решения и, как мантру, произнес "Великая Россия" и "Мы снова сильны", снова появились унифицированные национальные образования, говорит Алексиевич и указывает на то, что перестроечная эпоха была "наивным прекрасным временем".

"Ужасно, как в одночасье на востоке Украины возродился к жизни старый образ врага, который, казалось, был забыт навсегда, - говорит Ребекка Хармс. - Как быстро активизировалось националистическое сознание и братский народ заклеймили фашистским клеймом". Хармс сожалеет о том, что идея превосходства одного народа над другим находит сегодня все больше почитателей в Европе.

"Ни русские, ни белорусы, ни украинцы никогда не были свободными, - рассуждает Алексиевич. - Во время недавнего визита на Украину я была в восторге от того, как горят глаза молодежи. Молодые хотят создать новую страну, но вынуждены бороться с собственными родителями, с их заскорузлыми взглядами и рабской жизненной философией. Самым опасным врагом Украины является не Россия (хотя она тоже опаснейший враг), а старая Украина. Если Украина будет сильна внутренне, она справится с Россией".

По мнению белорусской писательницы, "Ангела Меркель всему миру подает пример человечности и силы воли". То, как она справляется с миграционным кризисом, заслужило уважение даже ее пожилого отца, рассказала Алексиевич: он всегда думал, что не сможет простить немцам тех преступлений, свидетелем которых он стал.

Кроме того, ей нравится позиция Меркель в отношениях с российским президентом - она не делает из него врага, хотя при этом понимает, с кем имеет дело.

Что касается Ребекки Хармс, то немецкий политик сделала акцент на том, как Меркель, выросшая в Восточной Германии, пытается мотивировать ЕС к большей ответственности за изменения в Восточной Европе и за судьбы беженцев, оказавшихся в беде, говорится в публикации.

Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 27 апреля 2016 > № 2220106 Светлана Алексиевич


Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 марта 2016 > № 1679389 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: Нас потрясло, как мгновенно сработал в ментальности русских милитаристский код

Ольга Танасийчук, Укрiнформ, Украина

Берлин — Империя, казалось, рухнула, но дух ее жив. Насилие людям в России не претит, крови может быть еще больше. О войне писать больше невозможно. Надо писать о любви. На эти и другие темы рассуждала белорусская писательница украинского происхождения Светлана Алексиевич на своей первой встрече с читателями в Берлине после присуждения ей Нобелевской премии по литературе за 2015 год.

Помещение «Литературного коллоквиума» на отдаленной окраине немецкой столицы в 8 часов вечера четверга, рядом с Ванзе, забито до отказа: люди стоят в проходах, сидят на полу. Слушают, почти затаив дыхание — и саму Алексиевич, и молоденькую немецкую актрису, читающую отрывки. Изредка возникающий смех раздается сначала после слов самой писательницы, а потом после перевода на немецкий. В зале приблизительно поровну тех, кто понимает по-русски и тех, кому нужен перевод.

Путин сказал: кругом враги

«Мы знали, что наши солдаты (во Второй мировой войне) победили, но мы не знали, какая страшная война это была. И все войны — и Афганистан, и много войн вела советская империя в Африке. Все это подавалось как освобождение, как мировая революция, которая будет вот-вот. И этот дух милитаризма насаждался с первых лет жизни человека: и в детском садике, и в семье, и в школе потом. Радио, телевидение… Это была милитаристская страна.

Этой страны уже более 20 лет нет, но когда я бываю в Москве, особенно в майские дни, и вижу парад и как к нему готовятся, мне кажется, что ничего не поменялось. И когда 3 года назад (думаю, она хотела сказать 2 — прим. авт.), когда Путин совершенно сбросил все маски и стал тем, чем мы его знаем в последние годы, он нашел единение с народом, призвал опять эту милитаристскую память. Он сказал: нас унижают, мы великая страна, нам нужна великая Россия, кругом враги.

И нас, людей Перестройки, кто не изменил ее идеалам (а таких уже не так много осталось), нас просто потрясло — как в народе, в ментальности мгновенно сработал этот милитаристский код. Для до 96 процентов людей Путин стал великим человеком, украинцы стали врагами, Европа и Америка тоже стали врагами. Это даже для нас, самих живущих там было совершенно невероятно.

И я тогда вспомнила, как я была на войне, как писатель, в Афганистане. И я тогда видела, как приезжают обычные советские (вчерашние — авт.) школьники, и как в течение короткого времени они начинают убивать. И не чувствуют никакого греха, никакой вины. И тогда меня потрясло то, что человеческая жизнь ничего не стоит. Стоит только идея. Стоит только государство. А человечка как единицы просто не существует. И это гипноз идеи.

Случилась Перестройка и огромная масса людей развалилась, анатомизировалась. И никак нельзя было ее собрать. И вдруг включаются милитаристские лозунги, милитаристский код, и это мгновенно опять становится единое народное тело. И то, о чем я только догадывалась, когда писала книгу «Цинковые мальчики», вдруг я воочию увидела где-то через 30 лет опять. Вот как это делается! И вот почему так нужны эти военные парады, нужна вот эта полуправда о победе, которая была добыта очень дорогой ценой и очень часто некрасивой (потому что человеческие жизни клались совершенно безжалостно).

Оказалось, что это все где-то настолько глубоко в людях, что они это принимают, что это для них единственный способ в чем-то соучаствовать. Отдельно они не могут жить, им обязательно нужна какая-то сверх-идея.

Мы живем с чувством поражения

Мне кажется, что я бы уже не могла поехать на войну. И не могла бы войти, как я это делала когда-то, в палату в госпитале, где лежат без рук, без ног ребята. Я не представляю, чтобы я поехала в Сирию.

Мое убеждение, что надо убивать идеи, а не людей. Мы должны говорить друг с другом, а не убивать друг друга.

Все, что об этом человеческом безумии, освященном веками, я смогла сказать, я уже сказала. Я сама выросла и жила среди утопий, в той реальности, в которую ее превратили. Мы жили среди палачей и жертв.

Я даже понимала людей, которые в 1990-е бежали покупать не Солженицына, которого начали печатать, а хвастаться друг перед другом: а вот я купил новую кофемолку, стиральную машину. Они таким образом, мне кажется, лечили себя, этим новым миром. Помню, придешь в гости, и человек, стесняясь, говорит: я раньше стоял ночами, чтобы подписаться на хорошую книгу, а теперь новая стиральная машина принесла мне такую же радость… И это было ощущение людей, которые всю жизнь сидели в лагере, и вдруг их выпустили.

В 1990-е годы мы были такими романтиками — те, кто верил в Перестройку. Мы думали, что человек выйдет из лагеря и будет свободным. А оказалось, что не может вчерашний лагерный человек стать завтра свободным. Оказалось, что свобода — очень долгий путь. Но это мы совсем недавно поняли.

И особенно сейчас, когда люди так охотно опять поверили Путину и решили, что если они вернуться назад и сделают что-то наподобие Советского Союза, «русского мира», как он называет, то они будут счастливы.

Те слова — «демократия», «свобода», что мы произносили, они никакого отношения не имели к реальности. На самом деле, никто не был из нас свободен. И никто по-настоящему не представлял, что такое демократия. И сегодня мы, конечно, рассчитываемся за этот свой романтизм. Мы оказались совсем не в том месте истории, о котором мечтали. Мы живем с чувством поражения.

Крови может быть еще больше

Надо признать, что почти 40 лет я писала свои 5 книг, эту историю «красной цивилизации», и из книги в книгу лепился этот образ «красного человека», который, я думала, умирает или умер. А оказалось — нет. Может вот только сейчас империя уходит. Но уходит с большой кровью. Может даже, крови еще будет больше.

Когда я была в Афганистане, я всем — офицерам, генералам, простым солдатам — задавала один вопрос: «Ну какое у вас есть право убивать другого человека?» И поражалась, что люди об этом даже не задумывались. Пока один из офицеров штаба мне тихонько не сказал: «Будьте осторожны, здесь можно получить пулю сзади, и все это спишется; потому что вы говорите на том языке, на котором у нас никто не говорит — запрещенном». То есть, человек вопросы греха, вины как бы отодвигал и существовал вне этих вопросов. Все это было доверено государству.

Может быть, это вообще главная черта человека, существующего в тоталитарной системе: огромная братская могила, а виноват только Сталин и Берия. А вот это огромное количество маленьких палачей, оно где-то бессловесно и бесследно исчезает. Как будто не было этих миллионов охранников — тех, кто писал доносы, кто следил, кто убивал во время сталинских лагерей.

В России идет гражданская война

В Перми был самый большой и единственный музей жертв сталинских лагерей. В один день уволили всех сотрудников. Там сейчас совершенно новые. И это, в общем, стал музей палачей, тех, что работал в лагерях.

Что делает любая авторитарная система? Она должна установить контроль над обществом. И конечно все то, что называлось гражданским обществом, а прежде всего «Мемориал», который был и есть одной из самых честных и очень нужных обществу организаций, он, конечно, мешал установлению вот этой новой философии власти, тоталитарной.

Какой может быть «Мемориал», когда почти каждый месяц открывается новый сталинский музей? Сталин был, как выясняется, большим трусом, и однажды ночью он близко к фронту подъехал и ночевал в одной избе. Так и там уже музей! С восторгом опять ставят памятники ему по России. Страна разделена.

Я думаю, что это, в общем-то, идет гражданская война такая. Пока еще не стреляют. И конечно, чтобы нейтрализовать вот эти организации, нашли такой способ: раз они связаны с западными организациями, значит, они конечно же агенты иностранной разведки.

Почему наши страдания не конвертируются в свободу, в достоинство? Такое ощущение, что страна надолго заболела

Не могу смотреть российское ТВ

— Я не могу смотреть русское телевидение. Я несколько раз включила и то, что я услышала даже меня, человека, который всю жизнь занимается интеллектуальной деятельностью, даже меня это сбивало с ног. Абсолютно нормально, когда ведущий (они все там одинаковые) говорит: «Да у нас теперь такое оружие, Запад не заметил, как мы вооружились, мы способны оставить от Америки горсть пепла!».

Изо дня в день говорится, что вокруг враги: Запад — враг, Обама — враг. Где-то его чучело сожгли, и толпа приветствовала это радостно. И пусть у нас будет пустой холодильник, главное, что «Крым наш»!

Я недавно ездила по Сибири, и это было удивительно: такие монастыри, такие прекрасные храмы. С человеком когда говоришь обо всем, кроме Путина, религии и войны, с ним можно говорить. Как только начинаешь говорить об этом, человек исчезает. Эти храмы, монастыри не помогают человеку быть большим.

Это очень просто — сказать, что виноват только Путин. Я думаю, эти идеи, которые он произносит, они падают на почву, их ждало общество

Вот это мой вечный вопрос, на который я пытаюсь все время ответить: почему наши страдания не конвертируются в свободу, в достоинство? Такое ощущение, что страна надолго заболела.

Это очень просто — сказать, что виноват только Путин. Я думаю, эти идеи, которые он произносит, они падают на почву, их ждало общество. Когда так быстро не получилась свобода, не получилась такая красивая жизнь, как на Западе, появилась обозленность. И, конечно, эта ненависть должна была себе найти выход. И когда у меня спрашивают, что делать? Я отвечаю: «Надо честно делать свое дело: я должна честно писать, учитель — честно говорить со своим учениками». Другого выхода нет. А то потом наступят новые времена и мы скажем, что был виноват один Путин. Или один Лукашенко. Нет, мы тоже.

Империю похоронил Чернобыль

Я написала 5 книг об этом, но в целом это как бы одна книга. С каждой книгой я шла по главным точкам нашей истории и всегда они были очень драматические. И говорили о том, какие мы люди и об общечеловеческих проблемах: опасностях утопии, опасностях прогресса.

Интересно устроен наш мир, что именно зло является формой и познания, и формой освобождения. Особенно характерно это на том пространстве, о котором я пишу.

Афганистан и Чернобыль явились мощными детонаторами распада империи. Чернобыль похоронил империю. Поскольку такие мощные движения появились — марши чернобыльские, которые собирали сотни тысяч людей по Украине, в Белоруссии. Уже с этим центр, КГБ не могли справиться, они уже не могли держать народ в таком повиновении, как это было раньше.

Книгу о Чернобыле можно было написать очень быстро, обычную журналистскую книгу. Я писала свою больше 10 лет, потому что хотела понять новую грань, которую преступило человечество. Человечество еще этого не осознало, но стало очевидным, что оно не свое место занимает в природе. Оно не оценило своей силы, не поняло, что в этой борьбе в природой мы как-то иначе должны жить.

Главное — любовь

Я задала себе вопрос: «А дальше что?» Тот жанр, в котором я работаю, он может работать на больших, эпических пространствах: война, Чернобыль, распад империи… Роман голосов — как я называют этот жанр, — он как симфония, там тысячи звуков, тысячи мелодий. И я задала вопрос: «а если исключить вот эту сверх-идею из нашей жизни, что остается?» Остается главное — любовь и смерть.

Так родилась идея, и я ею уже занимаюсь лет пять. Я разговариваю с мужчинами и женщинами и говорю о любви. Но вряд ли это такая счастливая тема. Вопрос мне задал шведский король: «Что вы дальше пишете?» Я говорю: «Книгу о любви». Королева, которая стояла рядом, сказала: «Светлана, мне кажется, что это тоже война». И очень внимательно посмотрела на короля…

Вторая тема — тема старости, исчезновения, ухода в темноту. Мы не совсем к этому готовы. У нас нет философии этой части жизни. Мне интересно говорить об этом. В одном интервью, не забуду, женщина сказала: «А старость — это тоже интересно! Это даже интереснее, чем молодость, потому что я никогда не была так свободна». Эти две темы мне сегодня интересны.

Но, конечно, в это время идет война в Украине, бомбежки в Сирии… На это художник может смотреть только в отчаянии, потому что не знаю, много ли может искусство. Но, возможно, без книг об этом человек был бы еще страшнее…

Сначала поздравил меня немецкий президент, потом французский, потом Горбачев и только потом Лукашенко, к концу дня. Но через 2 дня он сказал, что я клевещу на белорусский и русский народы. И вручение премии не показывалось по белорусским и русским каналам, потому что на первой же своей пресс-конференции я сказала, что то, что происходит в Украине — это, конечно, оккупация. Особенно на Донбассе. И, конечно, тут же выступил Песков, что я не владею всей информацией.

Премия-защита

Мгновенно вокруг меня создалась непроницаемая обстановка, власть стала делать вид, что ничего такого не произошло. Что Нобелевская премия — это такая же премия как и те, что дает Лукашенко. Но реакция самого народа — белорусов, русских — была потрясающей. В день, когда объявили о премии, они выходили, целовали друг друга. Говорят, в городе раскупили все шампанское, это был праздник. И стоит мне появиться где-нибудь, подходят совершенно незнакомые люди, благодарят, плачут, что вот и о нас, белорусах теперь узнал мир. Реакция людей просто потрясающая, и мне это очень дорого.

Конечно, в каком-то смысле Нобелевская премия — это защита. Я всегда говорила то, что думаю, но сейчас у нас очень плохие времена. Говорить то, что думаешь, очень трудно. И, конечно, не все могут сказать то, что я могу.

Что касается моего личного ощущения (по поводу премии), то я это состояние еще не «обжила». Оно необычное очень, слишком велики тени. Но это и поддержка, потому что власть точно так же не принимала и всех других нобелевских лауреатов. Это были люди, которые выскакивали из системы. И система не могла ими владеть и, конечно, этого не прощала.

Честно говоря, то, что называется красивым словом «слава», требует очень много сил, крепкого здоровья, которым я не обладаю, и спокойствия духа.»

* * *

Светлана Алексиевич родилась 31 мая 1948 года на Украине. Впоследствии семья переехала в Беларусь. В Минске она закончила факультет журналистики и начала карьеру в сельской газете. В 1985 году она написала свою первую книгу «У войны не женское лицо» о Второй мировой войне. В начале 2000-х годов Светлана переехала из Беларуси и жила в Италии, Германии, Франции и Швеции. В 2013 году Алексиевич вернулась в Минск. Кроме названной книги она написала также произведения «Цинковые мальчики», «Чернобыльская молитва» и «Время секонд-хенд». На вопрос корреспондента Укринформа о том, не хочет ли она написать книгу об Украине, Алексиевич ответила отрицательно. «Нет, надо писать о том, где живешь».

После общения с читателями Алексиевич давала автографы. Но подписала и одну не свою книгу: украинской почитательнице ее таланта Светлана Александровна на книге Нади Савченко «Сильное имя Надежда» написала: «Мы должны сделать все, чтобы Надя жила и победила»

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 марта 2016 > № 1679389 Светлана Алексиевич


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inopressa.ru, 30 ноября 2015 > № 1567462 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: "Путин создает православный халифат"

Хави Айен, Ким Манреса | La Vanguardia

Светлана Алексиевич в интервью каталонской La Vanguardia напомнила, что все русскоязычные лауреаты Нобелевской премии по литературе, "получив премию, вызывали волну ненависти в нашем обществе". "То же самое начало происходить со мной. Пресса переполнена статьями о том, что это политическое решение, что мне ее дали за то, что я противник Путина. Конечно, я не поддерживаю этого человека. Россия под его руководством делает то же самое, что во времена СССР, проводит очень агрессивную политику, противоречащую европейским, демократическим ценностям", - отметила Светлана Алексиевич. Что касается Александра Лукашенко, то ему "не нужен нобелевский лауреат в стране, он абсолютный монарх, никто не должен затенять его".

В своей речи на предстоящей церемонии вручения Нобелевской премии Алексиевич собирается рассказать о том, чем она занималась в своей жизни: "Писать о красной империи, рассказывать, как люди были маленькими частицами этой империи. Маленькие люди никогда не имели значения, их использовали как инструмент, никто не спрашивал об их мыслях и чувствах. Это пришлось делать мне, часто в первый раз. Я процитирую Шаламова, который прошел через ГУЛАГ и видел, по его словам, "великую битву за обновление человека". Я тоже участвовала в этом, в молодости я верила в СССР. Но единственный след, который оставили большевики, это лужи крови. Об этом я и пишу", - сказала она.

Отвечая на вопрос о возвращении людей в Церковь в моменты несчастий, Алексиевич отметила, что "одно дело было после Чернобыля или падения коммунизма, когда мы искали новую веру, потому что были атеистами и нам нужно было на что-то опереться". "Но теперь люди ходят в православные церкви в России в результате пропаганды, смешивающей политику и религию", - сказала писательница, отметив, что путинский режим подменил веру пропагандой. По ее мнению, "власти хотят создать православный халифат", а Владимир Путин "считает себя царем, одновременно религиозной и политической фигурой", пишет газета.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inopressa.ru, 30 ноября 2015 > № 1567462 Светлана Алексиевич


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter