Warning: implode(): Invalid arguments passed in /usr/home/webmaster/www/polpred/pages/news.phtml on line 531

Warning: implode(): Invalid arguments passed in /usr/home/webmaster/www/polpred/lib/persons.php on line 48
Всего новостей: 2576207, выбрано 2 за 0.008 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Егоров Владимир в отраслях: • все
Егоров Владимир в отраслях: • все
Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 30 марта 2018 > № 2579579 Владимир Егоров, Владимир Штоль

Демократизация постсоветских политических режимов: консервативный сценарий

Владимир Егоров, Первый заместитель директора Института стран СНГ, профессор, доктор исторических наук, доктор экономических наук

Владимир Штоль, Главный редактор научно-аналитического журнала «Обозреватель-Observer», профессор, доктор политических наук

Перспектива общественного развития стран, объединяемых постсоветским пространством, остается одной из наиболее обсуждаемых проблем мирового экспертного и научного сообщества.

После предположения С.Хантингтона о глобальном характере демократического транзита дискурс его освоения целиком сместился в плоскость стратегии, направленной на воспроизводство в посткоммунистических странах либерально-демократического порядка, «проверенного западным опытом».

Оптимальность такого выбора продвижения вперед постсоветских республик, помимо рациональности использования «оправдавших себя» институтов, обосновывалась универсальностью и абсолютностью демократических форм, рожденных Западом. При этом соблазн простого пути следования уже проторенной дорогой «удобно» совпадал с поиском постсоветскими режимами опоры на центры мировой силы, компенсирующей материальную недосуверенизацию. Кроме того, отсылка внимания общественности новых независимых государств, в полной мере ощутившей «блага» обрушения единого народнохозяйственного и социального организма, к исторической протяженности достижения уровня демократического развития западного мира служила хотя и ненадежным, но все же аргументом, объясняющим «временные» трудности. На саммитах с западными политиками обязательным элементом риторики лидеров постсоветских стран являлись заверения в верности курсу на достижение «либеральной демократии как конечной формы человеческого правления»1.

Попытка укоренения западного социального опыта на культурной почве постсоветского пространства завела демократический транзит в тупик. Различного рода социологические замеры утверждают, что более 80% россиян являются носителями так называемой «подданнической культуры» (по Габриэлю Алмонду и Сиднею Вербе), а трансформация в «гражданскую культуру», необходимую для построения демократического общества, произойдет не раньше чем через три поколения. Такие же замеры в других странах ближнего зарубежья (исключая страны Прибалтики) демонстрируют приблизительно аналогичные результаты.

Вместе с тем ориентация исследовательского внимания на поиске приемлемых вариантов постсоветской режимной трансформации актуализировала импульс дальнейшего осмысления феномена и практики демократии как ее целеполагания. Рефлексия современного социального процесса, обусловленная этим импульсом, дала основание двум важнейшим выводам, которые в самом общем виде могут быть сформулированы следующим образом: демократия является процессом, но не статичным состоянием общества, развивающимся в контексте динамики всего социального организма.

Попытка абсолютизации даже самого совершенного механизма ее реализации контрпродуктивна и неизбежно вступает в противоречие с цивилизационным мейнстримом.

Отмечая подвижное состояние демократии, обусловленное развитием незападных социумов, и нерелевантность абсолютизации ее западной модели, Брюс Макконнелл пишет: «И все же я предчувствую появление новой формы демократии, если ее можно так назвать, в частности в Китае. Это не западная представительная парламентская демократия, основанная на ценностях эпохи Просвещения, прославляющая индивидуализм и принцип «один человек - один голос». Но это и не диктатура пролетариата»2.

И другой вывод: зазор между первоприродным содержанием демократии как народовластия и современными представительными формами ее воплощения расширяется по мере обретения социумами нового уровня сложности. Общеизвестны редукционистские концепции демократии, призванные сгладить остроту проблемы, связанную с его расширением за счет ограничения содержания демократий до транспарентной процедуры выборов либо участия в принятии политических решений элитарного меньшинства.

Тем не менее отличие народовластия или, выражаясь словами Д.Хелда, «правления народа» и реализации транспарентной выборной процедуры рельефно проявляется в практике постсоветского «демократического транзита». Так, падение электоральной активности в Грузии, Молдавии, на Украине происходит прямо пропорционально уровню положительных оценок западными институтами открытости их избирательных кампаний.

Малопригодным «инструментом» постсоветской режимной трансформации оказался традиционный для западной политологии механизм консенсуса, или соглашения элит, которые, по утверждению отечественного институционалиста Г.В.Голосова, в капиталистическом обществе часто называют национальной буржуазией. В западной модели либеральной демократии, где «открытые, честные и конкурентные» выборы предполагают передачу власти одной элитной корпорацией другой, переход власти через соглашение элит является вполне работающей демократической практикой, хотя и не имеющей никакого отношения к «гражданскому участию».

С точки зрения демократических ценностей, разделяемых гражданами постсоветских государств, консенсус элит не имеет никакого смысла, так как их стратегии ориентированы в направления, не совпадающие с интересами общества.

Неэффективность управления государством правящей элитой воспроизводится «при различных правителях» (Украина, Киргизия), а попытки изменить ситуацию «наталкиваются на сильное сопротивление», так как ее целеполаганием является участие в распоряжении рентой в обмен на лояльность властному центру, а не решение управленческих задач.

Значительная часть исследователей постсоветской политической реальности отмечают, что элитные сообщества новых независимых государств не являются носителями либеральной идеологии, а лишь воспроизводят «квазилиберализм», заключающийся «в свободе его носителей не подчиняться желаниям и настроениям большинства»3.

Безусловно, элитарный характер демократии, о котором говорит значительная часть политологов (выражаясь терминами забытой учебной дисциплины научного коммунизма), антиномичен архитектуре общественного устройства, воспроизводящего социальное равенство и уже тем более открывающего возможность широким массам участвовать в принятии политических решений.

Таким образом, логика когнитивного поиска механизма демократической режимной трансформации постсоветских республик требует не тривиальной адаптации «шаблонов и лекал», извлеченных из теоретического и практического наследия Запада, но обращения к факторам и условиям, способным инициировать качественные изменения политического порядка, обеспечивающего его «дрейф» из «сумеречной зоны» в сторону «гражданского участия». В этом отношении бесконечные упражнения в «исчерпывающем» определении содержания актуальных постсоветских режимов малопродуктивны и не несут конструктивного смысла. Тем более что «образец», с которым обычно сравнивается их нынешнее «несовершенное» устройство, все больше утрачивает общественную привлекательность населения посткоммунистических стран.

Неприятие электоральной конкуренции западного образца, обеспечивающей доступ к участию в политических решениях гражданам и корпорациям, наделенным финансовым эквивалентом социальной силы, подтверждает то обстоятельство, что лишь 13% россиян высказываются за демократическую модель западного устройства общества (в два раза меньше, чем 20 лет назад).

Очевидная нерелевантность воспроизводства постсоветской режимной трансформации по западному образцу вызвала к жизни множество проектов общественного развития, включающих консервативные коннотации или прямо указывающих на консервативный выбор, и даже побудила представителей власти новых независимых государств к публичным заявлениям на этот счет.

Например, лидер Казахстана Н.Назарбаев высказался о неприемлемости для Казахстана «глобального модернизационного проекта» и предложил собственное видение «адаптированной модернизации», основанной на национально-культурных особенностях.

Признавая в целом верность смены парадигмы научного и практического осмысления модели режимной трансформации посткоммунистических стран, тем не менее, как и в хрестоматийных дискуссиях западников и славянофилов, народников и марксистов, для определения адекватности актуальных направлений выбора следует отделить консервативные проекты, призванные утвердить незыблемость ценностей архаики или аксиологические установки нормативного характера, проистекающие из религиозной традиции, от модернизационной стратегии, фундируемой рациональным выбором, обусловленным культурной реальностью, складывающейся на протяжении многовековой общей истории стран постсоветского пространства.

В этой связи, помимо видения режимной трансформации, напрямую отрицающей конструктивный потенциал консервативной модернизации, представляются малопродуктивными и концепции, делающие упор на духовные смыслы и религиозные традиции, которые, в частности, подразумевают под консерватизмом идеологию, отстаивающую «идею гармоничного развития общества на основе базовых ценностных ориентаций, его совершенствования на основе духовных смыслов, сложившихся в ходе истории»4. Логическим итогом рассуждений авторов, разделяющих такую точку зрения, стало тупиковое положение о стратегии развития, ориентированной на «самоинтерпретацию и самоистолкование, способное к самопреобразованию», ведущую к контрпродуктивному крену в сторону автономии от цивилизационного мейнстрима.

Значительно большим когнитивным потенциалом располагают точки зрения, методологическую основу которых составляет теоретическая концепция либерального консерватизма, начавшая разрабатываться еще в трудах К.Д.Кавелина, Б.Н.Чичерина, П.Б.Струве, А.Л.Погодина. Либеральный консерватизм в их понимании преодолевал радикализм «прогрессистов» и застой «официальной реакционности», противостоял противогосударственному «отщепенству».

По мнению Б.Н.Чичерина, «сущность охранительного либерализма состоит в примирении начала свободы с началом власти и закона. В политической жизни лозунг его - либеральные меры и сильная власть; либеральные меры, предоставляющие обществу самостоятельную деятельность, обеспечивающие права и личность граждан, охраняющие свободу мысли и свободу совести, дающие возможность высказываться всем законным желаниям; сильная власть - блюстительница государственного единства, связующая и сдерживающая общество, охраняющая порядок, строго надзирающая за исполнением закона, пресекающая всякое его нарушение, внушающая гражданам уверенность, что во главе государства есть твердая рука, на которую можно надеяться, и разумная сила, которая сумеет отстоять общественные интересы против напора анархических стихий и против воплей реакционных партий»5.

Верно отразив традиционную доминанту общественного порядка, обеспечиваемого сильной властной вертикалью, сторонники консервативного либерализма, в том числе его современные последователи, рассматривают централизованную власть незыблемым и поэтому способным обеспечить стабильность в краткосрочной перспективе «институтом»6.

Оправданная для имперской реальности незыблемость самодержавия в современном прочтении выглядит альтернативой демократическому развитию. Именно поэтому сторонники либерально-демократической модели режимной трансформации сопровождают критику консервативной позиции утверждением о принадлежности демократии исключительно западному культурному опыту и ее либеральной институционализации в транспарентных выборах, сменяемости власти и легально действующей оппозиции. При этом совершенно упускают из виду то, что демократия - как явление мирового цивилизационного процесса - и либеральная демократия Запада соотносятся как общее с особенным. Вряд ли справедливо отождествлять демократию исключительно с эпохой модерна. Мало кто решится утверждать, что вечевой строй республик Древней Руси или общинное устройство, существовавшее в нашей стране вплоть до конца 20-х годов прошлого столетия, не представляли собой пример демократического порядка и что транспарентные выборы или передача власти от одной элитной корпорации к другой демонстрируют более высокий уровень народовластия.

Конструктивный потенциал консервативного либерализма, заложенный сторонниками этого теоретического концепта, нуждается в некоторой адаптации к актуальным трендам политической реальности. Прежде всего следует иметь в виду возрастающую динамику одного из его основных элементов - централизованной власти, которая активно эволюционирует в условиях ускорения социальной мобильности.

В контексте теории модернизации новелла, связанная с эволюцией власти, определяется положением, согласно которому традиция не является альтернативой модерна, но составляет конструктивный потенциал развития, и в этом смысле утверждение о том, что «истинный либерализм неотделим от консерватизма»7, выглядит вполне справедливо.

Важным с точки зрения содержания постсоветской режимной трансформации является положение, согласно которому «обеим идеологиям [либерализму и консерватизму] присущи как универсалистские, так и релятивистские установки; более того, что сами ценности [права человека, равноправие, справедливость, свобода и др.], защищаемые консерваторами и либералами, имеют тождественную природу»8. Исходя из этого посыла, консервативная модернизация не должна рассматриваться как альтернатива либерализации постсоветского политического порядка.

Объективная необходимость активной роли традиционного института централизованной власти в посткоммунистической режимной трансформации обусловлена предпосылками, вытекающими из общего историко-культурного контекста стран и народов, интегрированных в постсоветское пространство.

Становление государственности этого региона, во-первых, не обусловливалось потребностями общественного развития и, во-вторых, - в силу конкретных обстоятельств - определяло ее избыточную централизацию и деспотичный характер. Занимая доминирующее, если не сказать тотальное, положение в социуме, власть выстраивала редистрибутивный порядок, при котором наделение благами (в том числе политико-правового характера) целиком находилось в руках государства. Основным следствием всепоглощающего режима абсолютизма стало не столько формирование, по утверждению западных политологов, остающейся реальностью ментальности подданичества, но, что особенно важно, депривация института частной собственности и замещение его обязательного атрибута - закона и права.

Правовой порядок, являющийся неотъемлемым условием гарантии свободы личности, о котором как о культурном достоянии Запада говорят его апологеты, на самом деле стал результатом абсолютизации частной собственности. По словам одного из основоположников австрийской школы экономики Людвига фон Мизеса, «натуральная собственность не нуждается в признании других. Ее терпят фактически только до тех пор, пока нет силы, которая разрушит ее, и она не способна пережить момент, когда более сильный человек решит взять все себе. Созданная произвольной силой, она обречена всегда страшиться более могущественной силы. Именно такое положение дел доктрина естественного права назвала войной против всех. Война прекращается, когда существующие отношения получают признание как нечто стоящее сохранения. Из насилия возникает право… Именно рационализму прежде всего мы обязаны нашими первыми знаниями о функциональной значимости правового порядка и государства… И потому не случайно, что именно в деле защиты собственности закон с наибольшей ясностью раскрывает свой характер миротворца»9.

Правовой порядок на Западе сформировался как неотъемлемое условие генезиса другого института - частной собственности, не способного существовать вне «имущественных прав», обеспечивающих его абсолютность.

Иные основания определяли институционализацию социального процесса на территории, принятой сегодня именовать постсоветским пространством. Наряду с избыточной центральной властью, замещающей правовой порядок, важнейшим институтом, исключающим всякую конкуренцию, у народов, объединенных в досоветский период в составе Российской империи, была патриархальная (родовая) или территориально-соседская общины, поддерживающие эгалитарный порядок как средство воспроизводства традиционного социума.

Как показали исследования американского ученого Л.Холмса, община оставалась доминирующим институтом общественного устройства даже после прихода к власти большевиков, больше того, «сельская Россия стала одной гигантской общиной»10 после утверждения советской власти.

Институт частной собственности в условиях общинного строя имел перфектное значение. По крайней мере, община, являвшаяся гарантом воспроизводства жизненного цикла даже в экстремальной ситуации, в которой могла оказаться каждая семья мирян, играла значительно более весомую роль, чем незначительная частная собственность самого общинника.

Институт частной собственности, давший толчок установлению правового режима на Западе, в абсолютном виде никогда не существовал и по сей день не сформировался в большинстве постсоветских республик.

Так, например, в Узбекистане даже в сфере владения личным жильем сохраняется государственно-административное регулирование. Правительством регламентируются в том числе статьи смет расходов товариществ - владельцев частного жилья.

Несмотря на более чем 20-летний путь либеральных реформ, институт частной собственности не сформировался в качестве абсолютного и в России.

Подтверждением этому стали события, связанные со сносом торговых павильонов и кафе вблизи станций метро в Москве (2016 г.): более 50% владельцев подлежащих сносу торговых точек подтвердили законность своей собственности решениями судов.

Многие политологи связывают акцию ликвидации торговых палаток не просто с переделом собственности, наведением порядка, а с имплементацией «структурных изменений Российского государства», знаменующей «уход России торгашеской и возвращение России имперской».

«В либерально-прозападной среде, - пишет один из экспертов, - которая интересам народа предпочитает личное обогащение и собственную безответственность, это принято называть наступлением великодержавной тирании на права свободной личности.

Но их недовольство бесплодно: Россия, вернувшись на международную арену, неизбежно должна была начать восстановление своего традиционного содержания, национальной идентичности».

Очевидно, что отсутствие правового порядка и тотальности закона является главным препятствием воспроизводства на постсоветском пространстве либеральной демократии, основанной на абсолютизации интересов личности. Попытки ее укоренения вне правового государства неизбежно привели во всех новых независимых государствах (кроме стран Балтии) к хаосу, граничащему с утратой суверенитета, увеличили потенциал «внешнего управления», воздвигли непреодолимые препятствия поступательному общественному развитию. Криминал стал обыденным явлением повседневной жизни и контролировал целые отрасли общественного хозяйства.

Согласно данным МВД, в России в 2000 году организованная преступность контролировала 40% частных, 60% государственных предприятий и до 85% банковского бизнеса11.

В качестве причин криминализации постсоветского пространства в 90-х годах прошлого столетия Всемирный банк назвал:

- слабость государственного аппарата и институциональный вакуум;

- перераспределение государственного имущества в интересах частных лиц;

- потребность в формировании новых институтов, законов, указов и реформирование государственного политического курса.

Отсутствие правового порядка в бывших союзных республиках признают и представители власти. Так, Д.А.Медведев по этому поводу высказался вполне определенно: «Россия, без преувеличения, это страна правового нигилизма… таким уровнем пренебрежения к праву не может «похвастаться» ни одна другая европейская страна. И это явление, уходящее в нашу седую древность»12.

Разъясняя смысл либеральной демократии, состоящий из двух не всегда совпадающих компонентов: конституционального либерализма («господство права и защита личности», или «совокупность свобод») и демократии («избрание представителей власти посредством всеобщего избирательного права»), Ф.Закария и М.Платтнер указали, что порядок, обеспечивающий права граждан (либерализм), является обязательным условием демократического процесса. «Если демократия не охраняет свободу и закон, - пишет Ф.Закария, - то такая демократия является слабым утешением». По мнению исследователя, «лучшим выражением «западной модели» служит не массовый плебисцит, а беспристрастный суд». Становлению западной демократии предшествовал длительный период становления правового порядка, но не наоборот. «Конституционный либерализм привел к демократии, но демократия, по-видимому, не приводит к конституционному либерализму»13.

Следуя логике упомянутых политологов, в постсоветской политической реальности, где «вертикаль власти» является единственным гарантом правового порядка, его субъектность в демократическом процессе является объективной. С таким положением согласуется другое указание Ф.Закарии относительно оценки социальной сущности постсоветских режимов. «Экономические, гражданские и религиозные свободы, - пишет он, - составляют основу независимости и достоинства человека. Если правительство, ограничившее демократию, постоянно расширяет эти свободы, то его не следует называть диктатурой». Кстати заметить, что по ИРЧП (индексу развития человеческого потенциала), отражающему именно эту сторону социальных показателей, например Россия с 2011 по 2012 год поднялась сразу на 11 позиций.

Статья другого исследователя, Марка Платтнера, содержит еще два важных с точки зрения освещаемой проблемы замечания. Во-первых, М.Платтнер утверждает, что «недемократические формы правления [переходные к демократии] могут быть легитимными, если они существуют с согласия народа [сколько угодно длительный исторический период]», и во-вторых, режимы, обеспечивающие права и свободы граждан, «содержат в себе семена своей собственной демократизации»14.

Сказанное позволяет обоснованно предположить необходимость центрального места в постсоветской режимной трансформации, имплементированной посредством прямой демократии, персонифицированной верховной власти, способной гарантировать права и свободы граждан. При этом такой посыл не является результатом утверждения незыблемости, статичности автократий, но отражает отмеченную Брюсом Макконнеллом их «значительно возросшую динамичность», обусловленную поиском легитимности в «сложном» социуме.

Не нужна специальная аргументация того факта, что подчинение и управление структурированного, гетерогенного общества, каковым оно неизбежно становится вследствие естественной эволюции, требует качественно более совершенных методов, нежели однородного, гомогенного. Кроме того, открывающиеся и ранее недостижимые возможности социализации авторитарной власти, по мнению Б.Макконнелла, обусловлены развитием коммуникаций.

Во-первых, имея в виду, что «в киберпространстве, как и в других областях, власть принадлежит корпорациям и государству»15, власть получает действенный механизм регулирования его масштабов и контента. Во-вторых, контролируемое «киберпространство» становится действенным инструментом реализации политтехнологий, направленных на разворот политических предпочтений «в нужное русло». В-третьих, и это главное, с точки зрения поиска парадигмы трансформации политические режимы эволюционируют в направлении нового качества «прагматично информационно-сетевого централизма; архитекторы которого вполне отдают себе отчет в том, что можно сделать гораздо больше, если народ с вами, а не против вас»16.

Исходя из представления Бертрана де Жувенеля, который утверждал, что независимо от природы и политической идентичности власть всегда самодостаточна и функционально имманентна самосохранению, в связи с коммуникационной революцией таковая приобретает уникальные возможности, обеспечивающие собственную стабильность, а именно: достоверное представление об общественной рефлексии государственной машины и, следовательно, своевременной ее коррекции. По сути, данное предположение корреспондируется с концепциями «мониторинговой демократии» С.П.Перегудова и «превентивной демократии» В.Л.Иноземцева.

Позиция, утверждающая статичность постсоветского авторитаризма, уязвима как с точки зрения когнитивной перспективы поиска стратегии развития, так и с точки зрения практического воплощения в качестве адекватного ориентира политической трансформации.

Во-первых, большинство граждан бывших союзных республик видят в авторитаризме лишь «гарантию демократических прав и свобод против бюрократического и криминального произвола», но не порядок, определяющий естественное состояние социума.

Во-вторых, демократические ценности остаются базовыми, социетальными, ориентирами большинства граждан новых независимых государств.

В связи с определением в качестве субъекта политической модернизации на постсоветском пространстве «одного центра власти» важно заметить, что его эффективность зависит от двух функциональных характеристик: во-первых, «успевать воспринимать и реагировать на ключевую информацию, отражающую события», то есть респонсивности, или чувствительности, «к нуждам членов общества, занимающих нижние ступени социальной иерархии»; во-вторых, «сравнительно эффективно корректировать нарушения, которые допускает его бюрократия». Логично предположить, что эволюция центральной власти в направлении, обеспечивающем указанные функции, не только гарантирует собственную стабильность, но и позволяет привлечь к принятию решений широкие массы, что в конечном итоге приводит к результату, в большей степени, чем западные представительные институты, отвечающему смыслу и ценностям демократического порядка.

Для характеристики отмеченных функций «одного центра власти», например российского, вполне применимы исследования его респонсивности 2010 года. Авторы мониторинга И.Е.Дискин и В.В.Федоров  отмечают, что благодаря развитию коммуникаций «представители практически всех социальных групп оценивают уровень информированности властей о проблемах населения как достаточный». «Результаты исследования убедительно показали, что респонсивные способности современного Российского государства довольно высоки. С мнением, что власти прислушиваются к взглядам и запросам населения, согласно относительное большинство опрошенных. Данные опросов населения подтверждают, что действия президента и правительства отражают или в значительной степени отражают интересы большинства населения. Об этом же свидетельствует высокий уровень совпадения проблем, наиболее значимых для малообеспеченных, массовых слоев населения (пенсионеры, бюджетники, рабочие): доходы, цены, занятость и приоритеты действий власти, сосредоточившей в ходе кризиса 2008-2009 годов свои усилия на решении приоритетных для этих групп населения проблем»17.

В контексте сказанного отметим, что и Президент Казахстана Н.А.Назарбаев неоднократно отмечал, что основным ориентиром при принятии важных политических решений является общественное мнение и интересы народа.

Даже если считать признание авторитарными правителями гражданской инициативы и общественного мнения в качестве важного источника формирования политической повестки «демократическим камуфляжем», то сама артикуляция этого положения говорит о том, что власть осознает необходимость укрепления собственной легитимности через учет общественных интересов. С расширением коммуникационных возможностей открываются новые перспективы в диалоге общества и власти, что, во-первых, заставляет последнюю неизбежно предпринимать шаги в направлении демократизации и, во-вторых, восполняет дефицит ее легитимности в ходе движения по пути демократических преобразований.

Итак, переход к информационному обществу сопровождается развитием коммуникаций и новыми возможностями интерактивного взаимодействия общества и власти, последняя обретает субъектность в процессе политической модернизации, открывающей демократическую перспективу развития.

Однако глубина и последовательность демократической эволюции центральной власти, по мнению отечественных и зарубежных исследователей, во многом зависят от успеха формирования еще одного активного элемента режимной трансформации - гражданского общества.

Во-первых, потому что механизмы прямой демократии, олицетворяющие подлинное народовластие, пока несовершенны, а во-вторых, гражданское общество в условиях депривации традиционных политических институтов консолидации общественных политических предпочтений (политических партий) становится единственным связующим механизмом народа и власти, инициирующим демократические преобразования.

Однако, как показала практика, созданные государством неправительственные структуры точно так же, как и инспирированные извне, обладают весьма ограниченным потенциалом влияния на демократический процесс. В этой связи представляется, что демократический транзит способны обеспечить прежде всего структуры гражданской солидарности, нарождающиеся вне государственной инициативы. Бесспорно утверждение, что «в посткоммунистических «обществах транзита» не оформились еще до конца массовые групповые интересы, составляющие базовое основание гражданских отношений. Отсутствие таких четко структурированных массовых интересов, следовательно, и ясно выраженной социальной идентификации каждого индивида, препятствует формированию гражданских объединений и эффективным групповым действиям. Институциональная модернизация государства здесь значительно опередила модернизацию общества»18.

Вместе с тем, несмотря на медленные темпы формирования, гражданское общество становится неотъемлемой частью постсоветской реальности и дезавуирует аргументы тех, кто утверждает, что этот социальный феномен - продукт исключительно западной цивилизации, не имеющий оснований в культурном опыте народов постСССР (термин В.Гельмана).

Например, в России сегмент «неполитического гражданского активизма» составляет 34%, а слой граждан, включенных в политическое участие, охватывает пятую часть населения. Причем следует отметить, что подавляющее большинство (79-81%) «участвующих в деятельности неполитических общественных организаций в той или иной форме включены в политическую жизнь страны»19. Судя по результатам опроса, количественные данные, характеризующие развитие гражданского общества Белоруссии, находятся приблизительно в том же диапазонном масштабе.

В определении основных силовых направляющих консервативной модернизации важны не только и не столько констатация поступательного развития постсоветского гражданского общества, сколько выявление особенностей генезиса и сущностных качеств, вытекающих из его природы.

Как отмечал, например, Фрэнсис Фукуяма, основу гражданской солидарности на Западе составляет индивидуализм, который определяет развитие гражданского общества по направляющей «индивидуальное - общественное». «Если говорить немного упрощенно, - пишет он, - то мы появляемся на свет не как сверхсоциализированные члены общества, а скорее как изолированные индивиды с багажом эгоистичных желаний и предпочтений. Однако во многих случаях мы можем удовлетворить эти предпочтения более эффективно, если будем сотрудничать с другими людьми, и в результате приходим к созданию норм сотрудничества, управляющих взаимодействием членов общества»20.

Из этой основополагающей характеристики следует другая черта западного гражданского общества - наличие в его социетальных скрепах «достаточного поля, где главенствует частная жизнь, легитимная по своему собственному праву и огражденная от необоснованного вмешательства государства»21.

Еще одним важным признаком западного гражданского общества, прямо вытекающим из его сущности, является агрегирование среднего класса.

Иной солидарности в обществе, где абсолютизируются интересы индивида, кроме солидарности «собственников», трудно представить. Формирование среднего класса значительная часть политологов считает необходимым условием постсоветского демократического транзита. Однако практика посткоммунистического общественного развития дает основание сомневаться в этом утверждении.

В марте-апреле 2010 года Институт социологии РАН провел исследование, целью которого должен был быть ответ на вопрос: «Готово ли российское общество к модернизации?» Согласно опубликованным результатам исследования, по мнению россиян, средний класс обладает значительно меньшим потенциалом в модернизации страны, нежели рабочие, крестьяне, интеллигенция и молодежь.

Причина указанного несовпадения основных сущностных характеристик западного и формирующегося на постсоветском пространстве гражданского обществ коренится в ценностных ориентирах его генезиса. В отличие от западного гражданское общество «постСССР» выстраивается в соответствии с традиционно-общинной архитектурой миропорядка: «от общественного к индивидуальному». Гражданскую консолидацию фундируют не индивидуальные, а «соборные» предпочтения. Согласно данным опроса целевых групп (проявляющих гражданскую активность), организованного Институтом стран СНГ в 2013-2014 годах в России, Казахстане и Армении, большая часть участников общественных движений, волонтеров, благотворителей и других руководствуется далеко не индивидуальными интересами, а желанием проявить «гражданскую позицию».

Аккумулирование смыслов, инициирующих гражданскую консолидацию в плоскости общественных интересов, обусловливает, во-первых, непростой путь становления гражданского общества, так как формирование ценностей солидарности сложноструктурированного социума настолько же сложно, насколько сложна выработка национальной идеологии; во-вторых, включенность структур гражданского общества в политический процесс и его активную позицию в диалоге с властью.

Иначе говоря, трудно формируемые институты гражданского общества изначально обретают политическую субъектность и непосредственно влияют на ход и направления модернизации, становясь трансляторами и в известной степени проводниками общественных интересов.

Посредничество институтов гражданского общества между гражданами и государством обеспечивает не только трансляцию неформальных норм на уровень норм официального права, но и их универсализацию, то есть принятие их как справедливых членами общества.

Релевантность моделей демократии, отражающих национальный культурный опыт, отметил еще О.Шпенглер. «Английский инстинкт, - писал он, - привел к решению: власть принадлежит личности. Свободная борьба индивидуальностей, торжество сильного, либерализм, первенство. Не нужно больше государства… Французский инстинкт решает: власть не принадлежит никому. Никакого подчинения и, следовательно, никакого порядка. Не государство, а ничто: равенство всех, идеальный анархизм, на практике (в 1799, 1851, 1871, 1918 гг.) жизнеспособность целого сохраняется только благодаря деспотизму генералов или президентов. И то и другое называется демократией, но в совершенно разном значении этого слова»22.

В отличие от английского и французского, «немецкий, точнее прусский, инстинкт говорит: власть принадлежит целому. Отдельное лицо ему служит. Целое суверенно. Король - только первый слуга своего государства (Фридрих Великий). Каждому отводится предназначенное ему место. Приказывают и повинуются. Все это начиная с XVIII века и есть авторитарный социализм, по своему существу чуждый либерализму и антидемократичный, поскольку речь идет об английском либерализме и французской демократии»23.

Консервативный путь политической модернизации постсоветских режимов отнюдь не находка современного научного и практического поиска. Необходимость учета историко-культурного контекста, выраженного избыточной централизацией власти, при переходе к демократии видел, например, И.Ильин, сам ставший жертвой тоталитарного режима.

Осознавая пагубность для постсоветской трансформации демократических институтов западного образца, И.Ильин пророчески заявлял, что, «прежде чем русский народ будет в состоянии произвести осмысленные и не погибельные политические выборы», «его может повести только национальная патриотическая, отнюдь не тоталитарная, но авторитарная - воспитывающая и возрождающая - диктатура… организующая новую неформальную демократию, а потому демократическая диктатура; не демагогическая, «сулящая» и развращающая, а государственная, упорядочивающая и воспитывающая; не угашающая свободу, а приучающая к подлинной свободе»24.

Идеи И.Ильина не только нашли отклик в отечественном научном сообществе, но и получили развитие во взглядах современных западных политологов. В частности, Ф.Закария так оценивает режим нынешнего Президента России: «Путин выступает в роли настоящего реформатора, но никто не поднимает вопроса в связи с его впечатляющим усилением власти, особенно по отношению к Думе и губернаторам областей, двум другим основным источникам политической власти в России. В действительности, он создал избираемую автократию и теперь проводит либеральную реформу. Идея состоит в следующем: желание иметь демократию позволяет создать суперпрезидента, мягкого автократа, который сможет затем предложить реальную демократию»25.

В то же время признание необходимости использования сильной централизованной власти при переходе к народовластию совсем не означает абсолютизацию авторитаризма и придание последнему характера незыблемой стратегии общественного развития. Суть консервативной модернизации заключается в ориентации на формирование посредством этой особенности политического ландшафта, предполагающего широкое политическое участие. Смысл сказанного хорошо выражен Н.Бердяевым: «Вся русская история и вечный конфликт инстинкта государственного могущества с инстинктом свободолюбия и правдолюбия породили глубокую противоречивость национального характера народа, выражающуюся в том, что он является в одно и то же время «государственно-деспотическим» и «анархически-свободолюбивым»26.

Основаниями верификации консервативной модернизации может служить неубывающее доверие населения постсоветских стран институту президентства. Положительные оценки гражданами деятельности президентов отмечаются с завидным постоянством исследовательскими центрами, в том числе представляющими далеко не дружественные структуры.

Например, удельный вес сторонников «наличия сильного лидера, которому не приходится беспокоиться по поводу парламента и выборов», в Белоруссии с 2000 по 2008 год увеличился с 33,5% до 61,6%. Переизбрание В.В.Путина на новый президентский срок готовы поддержать 70% россиян (в 2012 г. - 40%).

Архитектура политического режима, основанного на прямом диалоге централизованной власти с обществом, в целом совпадает с общецивилизационным трендом постепенного смещения акцента демократической парадигмы от представительной к непосредственной демократии.

Таким образом, перспектива консервативной модернизации постсоветских политических режимов основывается не только на признании структурной обусловленности демократического транзита, вызывающего неприятие у сторонников функционального подхода к оценке его предпосылок, но прежде всего на учете объективных изменений, связанных с развитием коммуникаций, во-первых, значительно повысивших информационный потенциал власти в укреплении собственной стабильности и, во-вторых, генерировавших «техническую» возможность активного внедрения в политический процесс непосредственной демократии, поднимающей на качественно более совершенный уровень политическое участие. Изложение идеи консервативной режимной трансформации имеет право на жизнь и потому, что корреспондируется с уже верифицированной не западной политической практикой.

 1Fukuyama F. The End of History // The National Interest. 16 (Summer 1989). P. 18; Н.Назарбаев о развитии демократии в Казахстане: Стакан наполовину полон // URL: http: // Kstnews?node-5468

 2Макконнелл Б. Сетевое общество и роль государства. Новые вызовы свободе и безопасности // Россия в глобальной политике. 2016. №2. С. 134.

 3Черняховский С.Ф. Самозванцы либерализма. Идеология «золотой рыбки» // Свободная мысль. 2015. №5. С. 79.

 4Шувалов Ю.Е., Посадский А.В. Российский консерватизм: ценностные основания и стратегия развития. М.: Аткара, 2010. С. 6.

 5Чичерин Б.Н. Различные виды либерализма // Опыт русского либерализма. Антология. М., 2007. С. 49-50.

 6Баранов Н.А. Влияние консервативных тенденций на формирование политической системы России // Обозреватель–Observer. 2016. №3. С. 16.

 7Зайцева Т.И. В защиту русского либерализма // Полис. 2006. №1. С. 176.

 8Честнейшин Н.В. Консерватизм и либерализм: тождество и различие // Полис. 2006. №4. С. 170.

 9Мизес Л. фон. Социализм. Экономический и социалистический анализ. М.: Catallaxy, 1994. С. 33, 34.

10Холмс Л. Социальная история России. 1917-1941 гг. Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского университета, 1994. С. 53.

11Захаров А.В. Коррупция в условиях системной трансформации на постсоветском пространстве // Проблемы современной экономики. 2006. №3/4. С. 51.

12http://medvedev2008.ru/performance_2008_01_22.html

13Закария Ф. Возникновение нелиберальных демократий // Логос. 2004. №2 (42). С. 68.

14Платтнер М. От либерализма к либеральной демократии // Апология. 2005. №1. С. 3.

15Макконнелл Б. Указ. соч. С. 136.

16Там же. С. 134.

17Дискин И.Е., Федоров В.В. Респонсивность современной российской политической системы // Мониторинг общественного мнения. 2010. №6. С. 7, 8.

18Линецкий А.В. Институты гражданского общества в общественных трансформациях. Теория и практика посткоммунистических стран // Политэкс. 2007. Т. 3. №4. С. 124.

19Петухов В.В., Бараш Р.Э., Седова Н.Н., Петухов Р.В. Гражданский активизм в России: мотивация, ценности и формы участия // Власть. 2014. №9. С. 14.

20Фукуяма Ф. Великий разрыв. М., 2008. С. 207.

21Линецкий А.В. Указ. соч. С. 123.

22Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 27.

23Там же. С. 26.

24Ильин И. О грядущей России. Избранные статьи. М., 1993. С. 187.

25Закария Ф. Неизбежная демократия пять лет спустя: судьба демократии в двадцать первом веке // Логос. 2004. №2. С. 77.

26Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 15.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 30 марта 2018 > № 2579579 Владимир Егоров, Владимир Штоль


Россия. Казахстан. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 29 декабря 2017 > № 2441283 Владимир Егоров, Владимир Штоль

Русский язык - фактор интеграции постсоветского пространства

Владимир Егоров, Первый заместитель директора Института стран СНГ, профессор, доктор исторических наук, доктор экономических наук

Владимир Штоль, Главный редактор научно-аналитического журнала «Обозреватель-Observer», профессор, доктор политических наук

Современный социальный процесс помимо особой динамичности обретает новое качество сложности, предполагающее интерактивное взаимодействие общественных систем, подсистем и его субъектов. Расширяется заметное уже для основоположников марксизма опосредование экономики политикой, увеличиваются зоны диффузии между гуманитарными отраслями общественного пространства и политикой. Стали рутиной проблематика исторического прошлого как технология политической конкуренции, вопросы языка как средства доминирования на социокультурном пространстве и механизма продвижения политических интересов.

Трудно представить рост международного авторитета и влияния России вне развития и распространения в пространствах присутствия национальных интересов русского языка, являющегося одним из наиболее признанных мировых языков: шестое место среди всех языков мира по общей численности говорящих и восьмое место по численности владеющих им как родным.

Русский язык стал официальным или рабочим языком многих авторитетных международных организаций - Евразийского экономического союза, ОДКБ, ШОС, ООН, ОБСЕ, Совета Европы, МАГАТЭ, ЮНЕСКО, ВОЗ.

Первый акт, определяющий стратегию продвижения русского языка на постсоветском пространстве (подготовлен в 1999 г. Комитетом Государственной Думы по делам СНГ и связям с соотечественниками), именовался «О состоянии русского языка, культуры и образования в странах СНГ и Балтии и мерах по их поддержке со стороны государственных органов и общественности Российской Федерации» и предполагал форматирование его функционального пространства в трех основных направлениях: «фактор обеспечения государственных интересов и государственной безопасности»; средства «жизнедеятельности почти тридцати миллионов российских соотечественников ближнего зарубежья»; «сильнейшего интегрирующего механизма на постсоветском пространстве»1.

Действительно, в «параде постсоветских суверенитетов» при отсутствии материальной почвы русский язык оставался единственным реальным средством сохранения деконструированного единства стран и народов, имевших общую историю, культуру и до недавнего времени государственность, «последним мостом», связывающим «вдруг ставших иностранцами» соотечественников с исторической Родиной. При отсутствии других, менее очевидных оснований он стал средством гуманитарного сопровождения формализованных и неформализованных институтов интеграции постсоветского пространства.

С момента образования Содружества независимых государств, согласно ст. 35 его Устава, русский язык является рабочим языком этой организации2.

Свое логическое развитие стратегия укрепления позиций русского языка как интеграционного фактора на территории Содружества получила в федеральной целевой программе «Русский язык (2006-2010 годы)». В Постановлении Правительства РФ от 29 декабря 2005 года №833 говорилось, что она принимается в целях «развития интеграционных процессов в Содружестве Независимых Государств». Одной из важнейших задач программы являлось «обеспечение эффективного функционирования русского языка как основы развития интеграционных процессов в СНГ»3.

Следующая федеральная целевая программа «Русский язык» на 2011-2015 годы ставила задачу «поддержки русского языка как основы развития интеграционных процессов в государствах - участниках Содружества Независимых Государств» в качестве стратегического направления внешнеполитической деятельности Российской Федерации.

Наполнение интеграционных процессов постсоветского пространства новым качеством, далеко выходящим за рамки «цивилизованного развода», неизбежно обусловило усложнение задачи, связанной с сохранением русского языка. Сопровождая организационное становление наднациональных институтов СНГ, он тем не менее уходил с доминирующей роли на второстепенную, уступая место стратегиям, хотя их реализация вне сохранения языкового единства многократно усложнялась.

Разноскоростное, разновеликое по глубине и нелинейное по своей сути, но все же развитие сотрудничества в рамках постсоветских институтов интеграции способствовало обретению русским языком статуса инструмента экономического, культурного, военно-политического и гуманитарного взаимодействия.

Объективная потребность совершенствования механизма сближения стран, входящих в интеграционное сообщество на постсоветской территории, обусловила актуальность сохранения и приумножения единого социокультурного пространства, неотъемлемым компонентом которого является русский язык.

Еще одним фактором усиления значения русского языка в посткоммунистической реальности стала актуализация феномена «Русский мир», когда этот термин прозвучал в речи Президента России В.В.Путина на Всемирном конгрессе соотечественников (2001 г.) и в выступлении (Санкт-Петербург, 2006 г.) в связи с предстоящим Годом русского языка. Весной 2014 года, полемизируя с утверждением о том, что «у народа, как и общности людей, нет своих особенностей», В.В.Путин отметил черту культурного опыта нашей страны, которая, «как пылесос, втягивала в себя представителей различных этносов, наций, национальностей. Кстати говоря, на этой основе создан не только наш общий культурный код, но и исключительно мощный генетический код, потому что за все эти столетия и даже тысячелетия происходил обмен генами... Мне кажется, что русский человек, или, сказать пошире, человек русского мира, прежде всего думает о том, что есть какое-то высшее моральное предназначение самого человека, какое-то высшее моральное начало. И поэтому русский человек, человек русского мира, он обращен больше не в себя, любимого… Хотя, конечно, в бытовой жизни мы все думаем о том, как жить богаче, лучше, быть здоровее, помочь семье, но все-таки не здесь главные ценности, он развернут вовне...»4

Не умоляя значение идеи «Русского мира» как фактора «мягкой силы», способствующего продвижению национальных интересов, идея, озвученная Президентом России, заключалась прежде всего в определении «Русского мира» в качестве средства, смысла, механизма, обслуживающего формирование трансграничной и даже транснациональной идентичности приверженцев русского культурного кода, создающего дополнительный потенциал открытости современной России, в том числе в реновации цивилизационного диалога с народами и странами постсоветского пространства.

Имплементация «Русского мира» в академическом дискурсе и международной практике, как и восстановление современной Россией статуса самостоятельного центра мировой политики в целом, встречают серьезное сопротивление. Многие ученые и политики склонны видеть в продвижении самой идеи прямую угрозу суверенным интересам стран и народов.

В духе таких опасений эксперт из Израиля А.Ниренборг назвал свою статью, опубликованную в том числе и в России, «Путин пугает «Русским миром». «Многие постсоветские республики, - пишет он, - опасаются, что Россия снова поглотит их в соответствии с концепцией «Русского мира»5. Имея в виду именно посягательство на независимость, лидер Белоруссии А.Г.Лукашенко на пресс-конференции для СМИ (25 января 2015 г.) жестко заявил: «А если есть здесь считающие, что белорусская земля - это часть, ну как они говорят сейчас, «Русского мира» и чуть ли не России - забудьте»6. Тот же рефрен присутствовал в ежегодном Послании Президента Белоруссии к парламенту страны (28 апреля 2015 г.): «Русский мир» - это не про нас»7. Однако попытки связать концепцию «Русского мира» с имперскими притязаниями России не соответствуют ее содержанию, которое, в отличие от «российской цивилизации», «отсылает не к государству - России, а к духовной, нематериальной составляющей - культуре, языку»8

Более релевантна позиция, представляющая феномен «Русского мира» в качестве инициативы, призванной «структурировать голос России в мире, за пределами своего исторического пространства». «Это не инструмент России, чтобы закрыться в себе, но путь диалога с миром»9.

Большинство исследователей, посвятивших свои труды концептуализации «Русского мира», отмечают его органическую связь с русским языком10.

Имея в виду прежде всего духовное наполнение феномена «Русский мир», вряд ли справедливо противопоставлять и даже представлять его в качестве альтернативы евразийским интеграционным проектам11.

«Русский мир» с точки зрения ценностного содержания, ориентированного на сохранение сформировавшегося в прошлом единого социокультурного пространства народов, объединяемых постсоветским регионом, является в значительной степени ускорителем интеграционных процессов, но никак не их препятствием.

В настоящее время понятие «Русский мир» пока носит больше идеологический характер, а вот наполнение его реальным практическим содержанием будет способствовать углублению сотрудничества новых независимых государств, во-первых, уже потому, что создаст комфортную среду проживания для еще многочисленной в странах ближнего зарубежья российской диаспоры, а во-вторых, генерируя условия конвергенции культурного опыта народов, объединенных на протяжении значительного периода истории единой государственностью, будет способствовать регенерации и репродукции общего гуманитарного, в том числе языкового, пространства, позволяющего использовать при интеграции не только политический, но и социальный потенциал.

Судя по наличию в ближнем зарубежье широкой социальной базы носителей идеи «Русского мира», сохраняется достаточный потенциал его развития.

По данным социологического исследования, проведенного Институтом стран СНГ по гранту Фонда поддержки и защиты прав соотечественников, проживающих за рубежом, в 2017 году половина из опрошенных русскоязычных граждан Молдавии и более половины в других странах постсоветского пространства самоидентифицируются российскими соотечественниками и более 70% (кроме Армении) испытывают в связи с принадлежностью к «Русскому миру» чувство гордости и спокойной уверенности12

Функционально усложненная задача, стоящая перед русским языком в интеграционных процессах на постсоветском пространстве, нашла свое отражение в третьей федеральной целевой программе «Русский язык» на 2016-2020 годы. Среди других целей программы декларируется установка на «продвижение, поддержку и укрепление позиций русского языка, а также популяризацию российской науки, культуры и образования в государствах - участниках Содружества независимых государств. В рамках программы будут организованы и проведены комплексные, как традиционные, так и новые, мероприятия просветительского, образовательного и научно-методического характера, обеспечивающие расширение географии и сфер применения русского языка, поддержку и укрепление позиций русского языка, популяризацию российской науки, культуры и образования в государствах - участниках Содружества независимых государств»13.

Заметное возрастание востребованности русского языка в странах СНГ связано как с преодолением проблем первого этапа суверенизации постсоветских республик, так и с постепенным обретением «бенефициаром» языкового влияния, Россией, собственной стратегии общественного развития.

Ставшая в значительной мере фактором политического «размежевания» стран и народов, входивших в Советский Союз, национальная мобилизация явилась самым эффективным инструментом, позволившим сместить фокус общественных настроений населения новых независимых государств, имея в виду падение уровня жизни, с катастрофических проблем первого этапа суверенизации.

С другой стороны, инициируемая постсоветскими режимами национальная мобилизация преследовала цель создания необратимых гарантий приватизации элитными сообществами новых независимых государств «советского достояния» и природной ренты.

Вместе с тем нерелевантность национальной мобилизации долгосрочным целям общественного развития, формирование суверенного экономического комплекса и большой отток русскоязычного населения в значительной мере сгладили остроту факторов, вызывавших отторжение российской культуры, и способствовали созданию комплементарных условий для возвращения русского языка в качестве средства межнационального общения, а в отдельных случаях - укрепления его статуса второго официального.

Фактором, способствующим реновации русского языка как инструмента интеграции постсоветского пространства, стало освобождение новых независимых государств, а также России от навязанных «обязательств» воспроизводства западной демократической модели развития. Осознание невозможности укоренения в отечественной культурной среде партикулярного опыта институализации демократии и явное несоответствие потребностям модернизации общества абсолютных «лекал» социально-политического развития обусловили ускорение самоидентификации российского социума в многомерном и разноликом цивилизационном мейнстриме. Возвращение России на суверенную траекторию развития способствовало росту ее международного имиджа и авторитета, что, безусловно, положительно отразилось на позиции русского языка в ближнем зарубежье.

Укрепление суверенитета и достижение экономической стабильности России обусловили рост ее притягательности как центра постсоветской интеграции, что в том числе способствовало и увеличению численности диаспор и трудовых мигрантов из стран ближнего зарубежья.

Так, по официальным данным, численность армянской диаспоры с начала 1990-х годов по 2010 год увеличилась в два с половиной раза, азербайджанской - в два раза14.

Только за январь-сентябрь 2017 года в Российскую Федерацию въехало 9 млн. 380 тыс. граждан стран ближнего зарубежья, в том числе 19,4% из Украины, 14,2% из Узбекистана, 9,9% из Казахстана и т. д.15.

Диаспоры и трудовые мигранты из стран СНГ (несмотря на ограниченные возможности культурной адаптации) добровольно или вынужденно воспринимают экзистенциальные основания российского социума, в том числе языка.

Рост международного влияния России приостановил сокращение функционального пространства русского языка, а затем регенерировал тенденцию к его расширению в ближнем зарубежье.

Например, в Азербайджане эксперты считают: «Ареал и влияние русского языка и русской культуры в Азербайджане существенно шире, чем удельный вес русских в населении республики (не более 1,3%). В настоящее время основными носителями русского языка и культуры являются не столько русские, сколько русскоязычные горожане, основную часть которых составляют этнические азербайджанцы»16.

Значительная часть азербайджанской элиты остается субъектом российского культурного и интеллектуального процессов.

По свидетельству одного из директоров бакинской общеобразовательной школы, «европейская или арабская культура ощущается все-таки как чужая, русская же для многих остается почти родной»17. Русский язык в стране является не только языком межнационального общения, но и широко используется во многих государственных учреждениях, судопроизводстве и повседневной жизни (в магазинах, гостиницах, банках, на рынках и т. д.). Министерством образования республики стали издаваться учебные пособия по развитию русской речи для служащих министерств и ведомств. Так, например, в 2015 году были подготовлены и распространены учебное пособие и практические задания по развитию русской речи для курсантов Академии МЧС Азербайджана и других ведомств.

В Армении, согласно результатам опроса «Кавказского барометра» (Caucasus Barometer - 2015), подавляющее большинство опрошенных владеет русским языком, около 70% владеет хорошо18

Русский язык является языком межнационального общения многочисленных диаспор Грузии. Так, азербайджанцы и армяне в этой стране общаются между собой по-русски.

Более 2/3 граждан Молдавии (без учета Приднестровья) свободно владеют русским языком. И это несмотря на то, что с 2017/18 учебного года русский язык, в соответствии с новым Кодексом об образовании, получит статус иностранного и будет изучаться в национальных школах факультативно.

В Казахстане русский язык является первым по уровню владения и распространения, а также вторым по числу носителей. За последние три года в Казахстане принят ряд документов, имеющих отношение к положению и развитию русского языка в стране: Концепция культурной политики Республики Казахстан, Концепция укрепления и развития казахстанской идентичности и единства, Патриотический акт - «Мəнгiлiк Ел», Концепция развития Ассамблеи народа Казахстана (до 2025 г.), Государственная программа развития образования и науки Республики Казахстан на 2016-2019 годы. В перечисленных актах русский язык рассматривается как один из языков в стратегии триединства языков: казахского, русского и английского.

По данным последней переписи населения Киргизии 2009 года, о своем владении русским языком заявило 48% населения страны19.

В Узбекистане, несмотря на определенный отток в 1990-х годах носителей русского языка, он не утратил своих позиций и в целом проявил социальную устойчивость. Хотя русский язык был формально уравнен с языками других нетитульных народов, сегодня в Узбекистане он продолжает оставаться вторым, после узбекского, языком общения. За последнее время усилился интерес граждан Узбекистана к изучению русского языка.

Попытка упрощенно представить приостановку дерусификации узбекского социума исключительно потребностями трудовой миграции в Россию не отражает реального положения дел.

Во-первых, существует общественная потребность обеспечения межнационального общения. В узбекских городах до 60% русско-язычных представителей, а более сотни этнических диаспор предпочитают взаимодействовать на русском языке.

Во-вторых, осознавая резкое падение уровня образования на языке титульной нации, узбекская элита отдает предпочтение обучению на русском языке. Из-за общественной потребности знания русского языка сотрудники Росзарубежцентра в Узбекистане значительно расширили свою деятельность: обеспечивают учебниками школы, организуют языковые курсы, создают группы продленного дня с обучением на русском языке как в русскоговорящих, так и национальных школах20.

Возвращается интерес к русскому языку в странах Балтии.

Например, несмотря на то что с 1995 года в Эстонии русский язык стал иностранным и языком национального меньшинства, уже с начала 2000-х годов наблюдается рост числа граждан, изучающих его самостоятельно или дополнительно. В Эстонии русский язык в 1990-х годах активно выдавливался, в том числе из системы образования. Однако туризм, и в частности туристы из России, серьезно подпитывают экономику этой страны. Половина туристов, приезжающих в Эстонию, это, как правило, туристы из Российской Федерации. Поэтому сейчас все больше детей в эстонских школах выбирают русский язык для изучения, чтобы потом работать в сфере туризма, то есть развитие экономики очень часто влияет на выбор языка обучения.

Уверенность в устойчивости восстановления единого русско-язычного пространства в постсоветском регионе вселяют и тенденции к расширению его образовательного поля.

В последние несколько лет практически во всех постсоветских государствах расширились возможности получения образования на русском языке, что непосредственно связано с возросшим запросом на его использование в различных сферах жизнедеятельности.

В постсоветских государствах Центральной Азии в последние годы взят курс на формирование многоязычного образования, одним из языков во всех странах является русский.

В Казахстане все образовательные организации, независимо от форм собственности, согласно нормативным актам должны обеспечивать знание учащимся казахского языка как государственного, и русского языка, и одного из иностранных языков. Русский язык наравне с государственным языком является обязательным учебным предметом как в государственных, так и негосударственных учебных заведениях и входит в перечень дисциплин, включенных в документ об образовании.

Удельный вес школ с русским языком обучения и смешанных школ в общей системе среднего образования республики с 2013 года составляет неизменно 46,9%. Количество школьников, обучающихся на русском языке (857 тыс. человек), стабильно равно половине учащихся, обучающихся на казахском (1 млн. 660 тыс. человек). Студенты высших учебных заведений, получающих образование на русском языке, составляют почти 40% всего учащегося контингента вузов 
Казахстана21.

Осознавая роль и место русского языка в системе подготовки современных кадров, растущую потребность в специалистах, владеющих русским и английским языками, в 2014 году правительством Таджикистана была принята Государственная программа совершенствования преподавания и изучения русского и английского языков в Республике Таджикистан на 2015-2020 годы, где законодательно закреплены место русского языка в системе образования и приоритет в изучении русского и английского языков на всех образовательных ступенях, начиная с дошкольной.

В настоящее время в Киргизии разрабатывается программа по внедрению многоязычного образования, которая предполагает увеличение доли выпускников общеобразовательных организаций со знанием киргизского, русского и иностранного языков, а также увеличение количества дошкольных и общеобразовательных организаций с многоязычным обучением. Ежегодно число школьников, изучающих русский язык, увеличивается в республике на 5-6 тыс. человек22

Позитивный тренд расширения русскоязычного общеобразовательного пространства в последние годы отчетливо проявляется в Азербайджане. Количество учащихся в смешанных школах и школах с обучением на русском языке с 2013 по 2015 год увеличилось на 23 тыс. человек, а число студентов, получающих русскоязычное образование, - на 1100 человек23.

Позитивная ситуация наблюдается и в Армении. Здесь русский язык значится в числе иностранных языков, однако продолжает оставаться обязательным предметом и в школе, и в высших учебных заведениях (его изучают 350 тыс. армянских школьников и 50 тыс. студентов вузов)24.

Позитивные изменения происходят в Грузии, где в 2011 году преподавание русского языка в школах перестало быть обязательным, а число групп с образованием на русском в смешанных школах было сокращено вдвое. До 2016 года единый государственный экзамен для абитуриентов при поступлении в вузы проводился только на грузинском, армянском и азербайджанском языках. В 2016 году впервые стало возможно выпускникам русских школ сдать ЕГЭ на русском языке.

В последние несколько лет также и со стороны студентов стал увеличиваться интерес к изучению русского языка. Результаты социологического опроса, проведенного среди студентов вузов Грузии в 2016 году, показали, что мотивацией для изучения русского языка является необходимость знать его по работе - так ответили более 30% опрошенных, для повышения знаний и профессионального уровня - 20%25.

Положительное отношение к русскому языку в образовании страны в основном происходит на уровне общественных инициатив и деятельности некоторых фондов, настроенных на сохранение русского культурного пространства. Можно предположить, что гражданская инициатива и желание народа изучать русский язык уже сами по себе являются первыми признаками изменения ситуации к лучшему.

Значительную роль в использовании русского языка в постсоветских государствах играет обучение в высших учебных заведениях России студентов из ближнего зарубежья. 2017 год стал рекордным с точки зрения организации вузовского набора по квотам Россотрудничества - на одно место претендовало более шести абитуриентов.

Росту влияния русского языка на постсоветском пространстве, с недавнего времени ставшего одним из центральных инструментов «мягкой силы», способствовала активизация информационного присутствия России.

На территории Азербайджана транслируются все российские телевизионные каналы, а 80% эфирного времени центрального национального канала СВЛ занимают программы на русском языке.

В Армении существует три русскоязычных печатных издания, четыре русскоязычных веб-версии армянских печатных газет, два русско-язычных интернет-СМИ, семь русскоязычных версий армянских интернет-СМИ, две радиостанции, вещающие на русском языке, существуют и действуют на русском языке семь сайтов высших официальных органов власти: президента, правительства, Национального собрания и др.

Из 254 иностранных теле- и радиоканалов, зарегистрированных в Казахстане, 80 (31,5%) вещают на русском и других языках и 136 (53,5%) - на русском26.

Следует отметить, что повышение роли и места русского языка в национальном социальном процессе происходит зачастую не благодаря, а вопреки официальному политическому курсу. Политика в отношении русского языка нередко опосредована краткосрочными целями достижения конкретных преференций, как правило, являясь заложницей текущей политической ситуации в двусторонних отношениях с Россией. В таких случаях соображения конъюнктуры берут верх над долгосрочной тенденцией интеграции, проявляющейся в том числе в сохранении и развитии ее русскоязычного культурно-коммуникационного ресурса.

На фоне общего роста востребованности русского языка в СНГ явной аномалией выглядят официальные акции, направленные на его ущемление.

Так, например, вступает в противоречие со ст. 2 действующей Конституции Республики Таджикистан, принятой 5 октября 2009 года, закон «О государственном языке», не предусматривающий сохранения за русским языком статуса «языка межнационального общения», закон устанавливает наказание для юридических и физических лиц за использование иных языков, кроме государственного, в политической, социальной, культурной, научной и экономической сферах, за исключением бытового общения и взаимодействия с иностранными гражданами и организациями. Языковая политика официального Душанбе звучит диссонансом общего возрастания востребованности русского языка в республике.

Учитывая явную недостаточность материального и педагогического обеспечения обучения таджикских граждан русскому языку, председатель Совета Федерации В.И.Матвиенко считает целесообразным обеспечить привлечение 30 учителей из России для его преподавания в школах Таджикистана. При поддержке Россотрудничества и центров «Русский мир» в республике проводятся курсы повышения квалификации для педагогов-русистов.

Посол России в Таджикистане И.Лякин-Фролов недавно отметил, что представители таджикского академического сообщества выступили с инициативой по расширению обучения на русском языке, добавив к непосредственному его преподаванию обязательные русскоязычные уроки труда, домоводства и физкультуры. Согласно данным Минобразования Таджикистана, диссертационные работы во всех советах Республики Таджикистан, в том числе в советах при Таджикском национальном университете и Академии образования Таджикистана, пишутся и защищаются на русском языке.

В Киргизии в 2013 году начался перевод делопроизводства на государственный язык. Постановлением Правительства КР от 5 марта 2013 года были определены меры по обучению государственных и муниципальных служащих государственному языку и внесены соответствующие изменения в закон «О государственном языке». Реформа запланирована таким образом, что с 1 января 2014 года практически все государственные и местные органы самоуправления на территории Киргизии были обязаны вести делопроизводство исключительно на государственном языке. Такие шаги официальных кругов Киргизии противоречат отмеченному Министерством иностранных дел России возрастанию интереса к русскому языку в этой стране «после некоторого спада (1990-1996 гг.)».

Отмечается, что русский язык киргизы рассматривают как необходимый компонент построения карьеры в самой республике, а не только как необходимость для работы в России.

В зависимости от политической конъюнктуры проявляются негативные моменты в отношении русского языка и в Белоруссии.

Так, с осени 2013 года в минском общественном городском транспорте из объявлений был полностью исключен русский язык. Причем к чемпионату мира по хоккею 2014 года все белорусские наименования станций и улиц были продублированы латиницей (транслитерация с белорусского). Возможность такого шага была объяснена необходимостью «передачи белорусских наименований латинским алфавитом, который принят во всем мире как универсальный», сохранив при этом «оригинальное звучание».

Как считает большинство экспертов, демонстрация значимости турецкого вектора внешней политики, не учитывающая неконструктивный опыт Азербайджана, Узбекистана и Туркменистана, явилась основанием для решения Президента Казахстана о переходе национального алфавита на латиницу, хотя аналогичная реформа в других постсоветских государствах в 1990-х годах, по мнению многих азербайджанских и узбекских политиков, «нанесла урон национальной культуре»27.

В условиях расширяющегося вследствие политической ангажированности зазора между официальной политикой и общественной востребованностью русского языка в странах ближнего зарубежья особую роль играют средства публичной дипломатии, направленные на упрочение российского культурного присутствия, в значительной мере способствующие поддержанию комплементарного климата, в том числе в расширении функционирования русского языка. Значимость этого механизма сохранения и развития языкового единства как фактора интеграции постсоветского пространства отметили участники форума «Публичная дипломатия на евразийском пространстве», организованного в июле 2017 года Санкт-Петербургским государственным университетом28.

Глобализация мирового культурного пространства, обусловившая, с одной стороны, интеграцию языкового коммуникационного контекста, а с другой - возрастание значения языков всех народов и этносов как самостоятельных цивилизационных ценностей, внесла свою лепту в сохранение русскоязычного постсоветского пространства. Осуществление политически ангажированных мероприятий, ущемляющих право меньшинств, в том числе русскоговорящих граждан, запрет на использование собственного языка, все чаще вступает в противоречие с трендом, формирующим открытое культурное поле*. (*Недавние события в Каталонии дали повод международным организациям задуматься над последствиями игнорирования официальными структурами такого права, в том числе нежелание Мадрида признать требование каталонцев на свободное функционирование их языка, что привело к обострению политической ситуации в стране.)

Официальные европейские политические структуры, несмотря на свой антагонизм к «рецидивам российского присутствия» в странах Восточной Европы, вынуждены обращать внимание на проблему соблюдения прав русскоязычного населения Прибалтики в части использования русского языка.

Значительный резонанс получила проблема, связанная с принятием на Украине закона «Об образовании», ограничивающего обучение не только на русском, но и других, в том числе европейских, языках. Согласно ст. 7 этого закона, с 2020 года предполагается ликвидировать образование на языках нацменьшинств.

Свое несогласие с законом уже заявили официальные органы Болгарии, Польши, Румынии, Молдавии, Венгрии и Греции. Наиболее жесткую позицию заняло руководство Венгрии, которое пообещало блокировать все евроинтеграционные инициативы Киева.

Политизированное решение украинских властей, направленное прежде всего против русскоязычного населения и России, противоречит основополагающим европейским документам, что не согласуется с курсом Украины на интеграцию с Европейским союзом. Помимо того что законодательная инициатива Киева противоречит ст. 14 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, запрещающей дискриминацию по национальному признаку, эта правовая акция не согласуется с принятой ОБСЕ Парижской хартией для новой Европы, указывающей, что «этническая, культурная, языковая и религиозная самобытность национальных меньшинств будет защищена и что лица, принадлежащие к национальным меньшинствам, имеют право свободно выражать, сохранять и развивать эту самобытность». Как говорится в документе, «исполненные решимости способствовать богатому вкладу национальных меньшинств в жизнь наших обществ, мы обязуемся и впредь улучшать их положение. Мы признаем далее, что права лиц, принадлежащих к национальным меньшинствам, должны полностью уважаться, как часть всеобщих прав человека»29.

Укреплению позиций русского языка и повышению его роли в интеграционных процессах на постсоветском пространстве способствует взвешенная конструктивная внешняя политика России. Заметно более продуманной стала реакция ее руководства на неконструктивные действия правительств стран ближнего зарубежья, в том числе в отношении наших соотечественников. Особенно показательной стала позиция России к политическим актам украинских властей, противоречащим ранее имевшимся договоренностям30. Это касалось введения с января 2018 года положения об установлении особых процедур для граждан России, пожелавших посетить Украину31. Имея в виду неослабевающий поток украинских граждан, въезжающих в Россию, ее руководство посчитало нецелесообразным зеркальный ответ на односторонние действия Киева.

Согласно официальным данным украинских властей, поток украинцев, посещающих Россию, увеличивается на фоне неадекватного ожиданиям спада аналогичного потока в Европу. По свидетельству МЭРТ Украины, количество украинцев, посетивших Россию в 2016 году, составило 4,1 млн. человек, а в 2017 году - 5,7 миллиона. За этот же период поток украинцев, посетивших Польшу, уменьшился на 45%32.

Безусловно, взвешенная реакция Москвы на недружественные шаги Киева будет препятствовать полному разрыву культурного диалога двух народов, в том числе в сфере сохранения языкового единства.

Таким образом, оценивая место и роль русского языка, можно сказать, что он является фактором, в значительной степени обеспечивающим не только сохранение единого социокультурного постсоветского пространства, но и индикатором, а также средством активизации интеграционного процесса. Все это убеждает в неизбежности возрождения России в качестве ведущего актора мировой политики с позицией, определяемой не мелкими конъюнктурными соображениями и не подстраиванием под одобрение внешних советников, а ориентированной на долгосрочную стратегию обретения статуса обновленного центра регионального сообщества.

 1http://kro=krim.narod.ru/ZAKON/spravrus.htm

 2Устав Содружества Независимых Государств // www.cis.minsk.by/page.phpid=180

 3Цит. по: Егоров В.Г., Болтовский С.О. Русский язык на постсоветском пространстве // Обозреватель-Observer. 2011. №11. С. 57-65.

 4Владимир Путин: «Патриотизм - неотъемлемая суть нашего народа» (17 апреля 2014 г.) // http://ruskline.ru/news_rl/2014/04/17/vladimir_putin_patriotizm_neotemlemaya_sut_nashego_naroda

 5Ниренборг А. Путин пугает «Русским миром» // tehnowar.ru/23162-putin-pugaet-russkim-mirom-nrg-izrail.html

 6http// www.segnum.ru/news/polit/1889647.html

 7http //wwwbbc.co.uk/Russian/international/2015/04/150429_lukashenko_address

 8Гронский А.Д. Русский мир в поисках содержания // Россия в глобальной политике. 2017. Спецвыпуск. Сентябрь. С. 152.

 9Ларюэль М. Русский мир. «Мягкая сила» России и геополитическое воображение // www.ponarseurassia.org/user/233

10Пивовар Е.И. Русский язык и русский мир как факторы социокультурного диалога на постсоветском пространстве // Гуманитарные чтения РГГУ-2010. Пленарное заседание «Диалог культур и партнерство цивилизаций: формирование глобальной культуры. М., 2010. С. 167-170; Тишков В.А. Русский язык и русскоязычное население в странах СНГ и Балтии // http://valerytishkov.ru/cntnt/publikacii3/publikacii/russkij_yazyk_i_russkoyzychnoe_n

11Ларюэль М. Указ. соч.

12Итоговый отчет о целевом использовании гранта, предоставленного автономной некоммерческой организации «Институт диаспоры и интеграции» («Институт стран СНГ») на проведение исследования «Анализ правового положения соотечественников, проживающих в странах постсоветского пространства». М., 2017. С. 383, 384.

13Федеральная целевая программа «Русский язык» на 2016-2020 годы. Утверждена постановлением Правительства Российской Федерации от 20 мая 2015 г. №481 (с изменениями на 31 января 2017 г.) // http://docs.cntd.ru/document/420275135

14Итоги Всероссийской переписи населения 2010 г. // http://www.gks.ru/free_doc/new_site/perepis2010/croc/Documents/vol4/pub-04-06.pdf

15В МВД России сообщили о сокращении количества мигрантов на территории России. 27 октября 2017 г. // http://ru.sputniknews-uz.com/migration/20171026/6670088/uzbeki-2e-mesto-migrantov.html

16Бахревский Е.В. Как избежать «горя от ума» в Азербайджане? Культурно-информационная политика России на постсоветском пространстве на примере Азербайджана // Россия в глобальной политике. Спецвыпуск: Атлас общественной дипломатии.2017. С. 219.

17Там же.

18Caucasus Barometer 2015 Armenia dataset. (2015) Knowledge of Russian // http://caucasusbarometer.org/en/cb2015am/KNOWRUS/

19Население Кыргызстана / Под ред. З.Кудабаева, М.Гийо. Бишкек, 2004. С. 109-157.

20Узбекистан: Русский язык уходит. И узбекский не остается // Международная федерация русскоязычных писателей (МФРП) - International Federation of Russian-speaking Writers (IFRW) / Registration №6034676. London. Budapest // http://fb.ru/article/269731/russkie-v-uzbekistane-skolko-russkih-v-uzbekistane-i-kak-im-jivetsya

21Отчет о целевом использовании гранта, предоставленного автономной некоммерческой организации «Институт диаспоры и интеграции» («Институт стран СНГ») на проведение исследования «Анализ правового положения соотечественников, проживающих в странах постсоветского пространства». М., 2016. С. 25-30.

22Кравченко Л.И. Русские в Киргизии // http://rusland.ru/analytics/kyrgyztan-ocherk-s-rossiyskoy-storony

23Отчет о целевом использовании гранта, предоставленного автономной некоммерческой организации «Институт диаспоры и интеграции» («Институт стран СНГ») на проведение исследования «Анализ правового положения соотечественников, проживающих в странах постсоветского пространства». М., 2017. С. 11-12.

24Там же. С. 29-31.

25Там же. М., 2016. С. 5-55.

26Там же. М., 2016. С. 30.

27Назарбаев подписал указ о переходе казахского алфавита на латиницу // https://www.novorosinform.org/news/76722

28Публичная дипломатия на евразийском пространстве // http://ruskline.ru/news_rl/2017/07/14/publichnaya_diplomatiya_na_evrazijskom_prostranstve/

29Парижская хартия для новой Европы // OSCE.org/ru/mc/395207?download=true

30Соглашение между Правительством Российской Федерации и Правительством Украины о безвизовых поездках граждан Российской Федерации и Украины (Москва, 16 января 1997 г.) (с изменениями и дополнениями). Статья 1 // http://base.garant.ru/1155442/#ixzz4yOWVrPvX

31Указ Президента Украины от 30.08.2017 №256/2017 «О решении Совета национальной безопасности и обороны Украины от 10 июля 2017 года «Об усилении контроля за въездом в Украину, выездом из Украины иностранцев и лиц без гражданства, соблюдением ими правил пребывания на территории Украины» // http://vobu.ua/rus/documents/item/ukaz-prezydenta-ukrainy-vid-300817-r-256-2017-pro-rishennia-rady-natsionalnoi-bezpeky-i-oborony-ukrainy-vid-10-lypnia-2017

32Госпогранслужба констатирует увеличение количества выезжающих в Россию украинцев в 2017 году // РИА Новости Украина 24.10.2017 // rian.com.ua/society/2017/1024/1028825555/Ukrainian-russia-travel.html

Россия. Казахстан. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 29 декабря 2017 > № 2441283 Владимир Егоров, Владимир Штоль


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter