Всего новостей: 2600816, выбрано 10 за 0.020 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Иванов Игорь в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмАрмия, полициявсе
Россия. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 августа 2018 > № 2714094 Игорь Иванов

Как трава сквозь асфальт

Новые технологии и вызовы мировой политики: взгляд из России

И.С. Иванов – президент Российского совета по международным делам, министр иностранных дел России в 1998–2004 гг., секретарь Совета безопасности России в 2004–2007 гг., член редакционного совета журнала «Россия в глобальной политике».

Резюме Новые технологии чаще всего воспринимаются сегодня через призму порождаемых ими угроз и вызовов, а не с точки зрения создаваемых возможностей. Нарастает ностальгия по ушедшему в прошлое понятному и предсказуемому миру ХХ века.

Современный мир проходит в своем развитии через очень сложный и опасный этап. Это очевидно сегодня не только для видных экспертов в сфере мировой политики, но и для любого, кто открывает свежий номер газеты или смотрит последнюю сводку телевизионных новостей. История распорядилась таким образом, что на исходе второго десятилетия XXI века человечество столкнулось с множеством разнообразных вызовов и угроз безопасности, от ответов на которые напрямую зависит наша общая судьба. Одни угрозы достались в наследство от прошлых эпох, другие возникли буквально на наших глазах; некоторые вызовы уже сегодня напрямую влияют на повседневную жизнь, иные – пока лишь маячат на линии горизонта.

Социальная мобильность в мировом масштабе

В политической сфере информационно-коммуникационная революция меняет механизмы политической мобилизации, делает устаревшими традиционные партийные системы и партии как таковые. Новые технологии, потенциально способные обеспечить прорыв в развитии политической демократии, на практике гораздо чаще становятся инструментом в руках безответственных правых и левых популистов. Формируются принципиально новые механизмы и алгоритмы манипуляции общественным мнением, навязывания обществу упрощенных представлений и стереотипов, предпринимаются постоянные и отнюдь не безуспешные попытки стирания граней между истиной и ложью, между информацией и пропагандой.

Крайне неоднозначно и противоречиво воздействие новых технологий на систему международных отношений.

С одной стороны, технический прогресс создает предпосылки для расширения сотрудничества между государствами, народами, регионами, частным бизнесом и институтами гражданского общества. Появляются совершенно новые возможности для того, что социологи обозначают «восходящей социальной мобильностью» – как для отдельных людей, так и для целых государств. Мы лучше знаем друг друга, с большими основаниями имеем право говорить о себе как о едином человечестве.

С другой стороны, новые технологии невольно ведут к снижению стабильности и предсказуемости мировой политики – как на глобальном, так и на региональном уровнях. Они быстро оказываются на вооружении биржевых спекулянтов и финансовых махинаторов, международных террористов и главарей транснациональных мафиозных группировок. Государственные институты, как правило, оказываются в положении догоняющих, их реакция часто запоздала и недостаточна (в том числе и потому, что приоритеты в значительной степени все еще определяются традиционной повесткой дня, унаследованной из прошлого столетия).

Наиболее угрожающими являются вызовы в сфере международной безопасности. Достаточно сослаться на угрозы, исходящие из киберпространства. Их сегодня часто сравнивают с угрозой, порождаемой наличием ядерного оружия. Определенные параллели действительно напрашиваются, но есть и существенные различия. Ядерное оружие всегда было и по-прежнему находится в распоряжении узкого круга «избранных» держав, и хотя он расширяется, но очень медленно, при активном противодействии всего международного сообщества. Кибероружие очень «демократично», его способно создать и использовать по сути любое государство, и даже негосударственные акторы. Причем в силу специфики этого нового вида оружия такие негосударственные акторы, как транснациональные корпорации, международные организации, общественные объединения, сетевые структуры нередко обладают гораздо более мощными ресурсами, чем государства.

Кроме того, ядерное оружие создавалось и развертывалось не в целях последующего применения, а для сдерживания потенциальных противников. Страх глобальной ядерной войны предполагал максимальную осторожность и высокую ответственность ядерных держав. С кибероружием дело обстоит иначе – мало кто сейчас считает, что его применение создает непосредственную угрозу всему человечеству. А потому соблазн применения может оказаться слишком большим. При этом кибероружие в значительной степени анонимно, кибератака может быть произведена практически из любой точки планеты, и реальный киберагрессор останется неопознанным, а следовательно – и ненаказанным.

Дело не ограничивается угрозами национальной безопасности; угрозы, исходящие из киберпространства, затрагивают и частный бизнес, и каждого отдельного человека, использующего современные цифровые технологии. Кумулятивный эффект этой комплексной опасности приобрел такие масштабы, что от международного сообщества требуется коллективная оценка сложившейся ситуации и принятие срочных мер.

Не хочу выглядеть убежденным пессимистом – происходящие изменения порождают не только опасности, но и новые возможности. И, конечно, новые технологии – это все-таки главным образом наше общее достояние, а не проклятие. Сегодня мы живем в среднем намного дольше, чем предыдущие поколения, у нас больше самых разнообразных возможностей для самореализации. У современного человека шире круг общения, чем у его предков, разнообразнее источники информации, он чаще путешествует и в целом живет более насыщенной, яркой и интересной жизнью. Тем не менее очевидный факт: новые технологии ставят перед человечеством немало принципиальных вопросов, на которые пока не найдено адекватных ответов.

Не поддаваться историческому пессимизму

Наверное, нельзя считать случайностью, что сегодня во многих странах мира, включая и Россию, новые технологии чаще всего воспринимаются через призму порождаемых ими новых угроз и вызовов, а не создаваемых ими новых возможностей. Повсеместно нарастают настроения антиглобализма, ностальгии по ушедшему в прошлое понятному и предсказуемому миру ХХ века.

Нередко приходится слышать мнение о том, что, ограничив участие в глобальных процессах, можно оградить себя от негативных последствий непредсказуемых флуктуаций в мировой экономике и политике. Изоляционизм выдается за патриотизм, а беспомощность в вопросах мировой политики и экономики представляется чуть ли не принципиальной позицией. Но изоляционизм не имеет перспектив. Он обрекает любую страну на ущербное положение, при котором, будучи лишенной возможности влиять на процессы глобализации, она в то же время сама испытывает на себе ее негативные последствия.

Точно так же трудно согласиться с точкой зрения о том, что кто-то может выиграть от снижения управляемости международной системы, от обострения противоречий между различными центрами силы, от возникновения региональных конфликтов. Эрозия мирового порядка, расширение зоны хаоса и неопределенности в мировой политике в стратегическом плане будут губительны для всех, в том числе и для России.

Перед международным сообществом стоит поистине историческая задача восстановления управляемости современного мира на принципиально новой технологической основе, выстраивания нового миропорядка на десятилетия вперед. По масштабам эта грандиозная задача сравнима с программой переустройства мира, разработанной в середине прошлого века странами-победителями во Второй мировой войне. Но тогда новый мировой порядок создавался в первую очередь в интересах группы государств-победителей. Порядок XXI века окажется легитимным (а значит – и эффективным), только если в работе над ним примет участие все мировое сообщество – богатые и бедные страны, частный сектор и международные организации, мировое экспертное сообщество и институты гражданского общества.

На протяжении последних десятилетий мы были свидетелями, а в какой-то степени и участниками попыток продвижения различных идей переустройства мира, в том числе и с учетом меняющейся технологической основы этого мира. Около тридцати лет назад в Советском Союзе, например, были провозглашены идеи «общечеловеческих ценностей», «баланса интересов», «разумной достаточности», «общеевропейского дома» и т.п.

В середине 80-х годов прошлого столетия серьезно рассматривали вопрос о полной ликвидации ядерного оружия во всем мире. Вот что вспоминал по этому поводу легендарный советский маршал Сергей Федорович Ахромеев: «Нередко и тогда, в начале 1986 года, и сейчас задают вопрос: а насколько вообще-то реалистична идея полной ликвидации ядерного оружия? Не утопия ли это? Думаю, читатель, даже и не очень посвященный в детали военной службы, понимает, что в Генеральном штабе служат реалисты, имеющие дело с проблемами обороны государства. Им не до фантазий. Почему же именно он стал инициатором разработки плана полной ликвидации ядерных потенциалов, рассчитанного на 15 лет?

Во-первых, именно Генштаб наиболее отчетливо понимает всю опасность накопления огромного ядерного потенциала в условиях многолетнего противостояния военных блоков. На боевом дежурстве в этих военных союзах с готовностью применения, измеряемой несколькими минутами, находятся тысячи стратегических носителей и десятки тысяч боезарядов. Эта невообразимая ядерная мощь, если будет применена, в течение десятков минут может испепелить все живое на Земле.

Во-вторых, Генштабу было ясно, что эту опасность понимали не только у нас, но и на Западе. Мы рассчитывали, что к призыву руководства нашего государства не останется безучастной как администрация США, так и другие страны блока НАТО.

В-третьих, мы надеялись, что если и не удастся за предлагаемый срок полностью ликвидировать ядерное оружие на Земле, то можно будет значительно сократить его количество и уменьшить опасность ядерного противостояния, что тоже имеет значение».

К сожалению, мир оказался не готов к столь радикальному пересмотру принципов международных отношений, и потенциальная возможность вступить в XXI век с обновленным миропорядком была безвозвратно упущена.

Игра в полюса

После распада Советского Союза Соединенные Штаты и их союзники предприняли попытку восстановить управляемость международной системы на принципах «однополярного мира». Допускаю, что авторы этой стратегии искренне верили в благотворность «просвещенной» американской гегемонии не только для самих США, но и для других участников международной системы. Однако сегодня все мы знаем, что попытки построить «однополярный мир» не только не привели к успеху, но и породили множество дополнительных проблем, с которыми международное сообщество сталкивается повсеместно. Кстати, стоит заметить, что против идеи «однополярного мира» активно работают и современные технологии, последовательно подрывающие жесткие иерархии в мировой политике и экономике.

В начале века популярность начала приобретать концепция «многополярного мира» как конструкции более устойчивой, надежной и справедливой по сравнению с «однополярным миром». Однако до сих пор никто так и не сформулировал более или менее конкретного дизайна. Это и понятно. В современных условиях всеобщей взаимозависимости, глобальных производственных цепочек, общемировых финансов, трансконтинентальных миграций, глобализации образования, науки и технологий в подобную «многополярность» верится с трудом: отношения между странами и народами все больше определяются не какими-то судьбоносными стратегическими партнерствами, а бесчисленными конкретными договоренностями, частными соглашениями, общими техническими стандартами и согласованными регуляторными практиками. Мы говорим о многополярности уже два десятилетия, но она по-прежнему упорно не дается в руки. Чересчур неравновесны потенциальные участники «глобального концерта» XXI в., слишком асимметричны их отношения друг с другом, фундаментально подорваны основы традиционной иерархии в мировой политике, избыточную роль обрели негосударственные игроки.

Еще меньше перспектив, как представляется, у концепции «новой биполярности», предполагающей формирование нового миропорядка вокруг центральной оси американо-китайских отношений. Воспроизвести старую модель советско-американского биполярного мира ни завтра, ни послезавтра не удастся. Хотя бы по той простой причине, что в современной международной системе отсутствует понятие «противостояния двух социально-экономических систем», еще и разделенных непримиримыми идеологическими противоречиями. Да и основная часть проблем XXI столетия возникает не между государствами, а всё больше внутри них. Источниками нестабильности, как правило, оказываются негосударственные игроки, противопоставляющие себя существующим правилам и нормам международной жизни.

За два десятилетия после окончания холодной войны мы совместными усилиями фактически разрушили прежнюю Ялтинскую систему, но ничего нового на ее месте построить так и не смогли. И сегодня мир все быстрее катится к хаосу, который угрожает уже не отдельным государствам или регионам, но и всему международному сообществу. Лавинообразное технологическое развитие в этих условиях лишь ускоряет движение к хаосу, порождая новые и новые источники нестабильности и содействуя росту взаимных подозрений и недоверия.

Из истории мы знаем, что переход человечества от одного миропорядка к другому всегда был связан с накоплением новых производственных технологий, и, как правило, катализаторами этого перехода оказывались войны и революции. Сегодня критическая масса технологий для очередного цивилизационного рывка уже накоплена, но новый цикл войн и революций чреват роковыми последствиями не только для отдельных стран, но и для человечества в целом. Поэтому крайне важно сломать устойчивый алгоритм истории: перейти на новый уровень развития мировой цивилизации без очередного глобального катаклизма.

Остановиться у точки невозврата

В условиях, когда стремительно сокращаются возможности что-то навязать извне государству, обществу, социальной либо этнической группе, или даже отдельному индивидууму, остается только путь настойчивых переговоров, нелегких компромиссов, возможно – добровольных обязательств и постепенной эволюции. Грядущий миропорядок в любом случае не заменит нынешнюю систему; он будет постепенно прорастать через нее, как трава прорастает через асфальт. Шансы на успех будут выше, если нам удастся следовать нескольким базовым принципам.

Во-первых, восстановление управляемости по силам только всему международному сообществу и требует совместных усилий. Прошедшие три десятилетия наглядно продемонстрировали несостоятельность попыток строительства нового миропорядка силами и в интересах «клуба избранных», какие бы названия этот клуб ни носил – НАТО, «Большая семерка» или «коалиция единомышленников». Обсуждение должно начаться в рамках ООН как единственной универсальной и безоговорочно легитимной глобальной организации. Это позволит, помимо всего прочего, вдохнуть новую жизнь в ООН путем ее продуманного реформирования.

Во-вторых, новый мировой порядок должен базироваться на безусловном уважении суверенитета всех стран – больших и малых, богатых и бедных, на Западе и на Востоке. «Двойные стандарты» в этой области оказываются ржавчиной, которая неизбежно будет разъедать конструкции создающегося порядка, какими бы прочными они ни казались. Нужно обратить самое пристальное внимание на необходимость восстановления универсального значения и единообразного толкования базовых понятий международного права, без чего говорить о единой системе мировой политики вряд ли возможно.

В-третьих, вопросы безопасности невозможно отделить от вопросов развития – как на региональном, так и на глобальном уровне. Самая яркая иллюстрация этой взаимосвязи – миграционный кризис, в основе которого лежат не только международный терроризм и гражданские войны, но и острые социально-экономические проблемы многих стран Ближнего Востока и Африки. Новый мировой порядок должен включать в себя набор международных режимов, способных на глобальном и региональном уровнях эффективно регулировать управление ресурсами – сырьевыми и энергетическими, водными и продовольственными, информационными и человеческими. Подобно тому как безопасность в мире XXI века не бывает односторонней или эксклюзивной, экономическое развитие и социальная гармония не могут быть ограничены территорией отдельных стран или регионов.

В-четвертых, необходимо отдавать себе отчет в срочности задачи восстановления управляемости современного мира. Он приближается к «точке невозврата», за которой обратить вспять процессы дестабилизации будет очень трудно, если вообще возможно. Продолжение накопления кризисных ситуаций, дальнейшая фрагментация мирового пространства безопасности и развития, сознательный или неосознанный уход от назревших, пусть и болезненных решений, преследование сиюминутных интересов и целей – все это способно привести к трагическим последствиям. Причем масштаб этих последствий будет таким, что на их фоне многие нынешние разногласия и противоречия покажутся мелкими и малозначащими.

* * *

В преддверии нового ХХ столетия, в сентябре 1900 г., знаменитый изобретатель и популяризатор науки Никола Тесла отвечал пессимистам, которые предрекали войны и катаклизмы, в том числе связанные с технологическим прогрессом: «Люди, ведущие разговоры в таком духе, игнорируют силы, которые всё время трудятся, без лишних слов, но неуклонно стремятся к миру. Происходит пробуждение того свободного, филантропического духа… который заставляет людей любой профессии и положения работать не столько ради какой-либо материальной выгоды или вознаграждения – хотя рассудок может внушать и это, – сколько, главным образом, ради успеха, ради удовольствия его достижения и ради благ, которые они, возможно, смогут дать своим соотечественникам». Пробуждение этого духа Тесла, естественно, связывал с новыми техническими возможностями человечества. К сожалению, правы оказались оппоненты автора, ХХ век вверг планету в невиданные бедствия, отчасти усугубленные технологиями. Но как тогда, так и сейчас решают не технологии, а люди, именно от них зависит, пойдут ли открытия и изобретения во благо или во зло. Нынешнему поколению политиков предстоит заново отвечать на этот вопрос.

Россия. Азия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 августа 2018 > № 2714094 Игорь Иванов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 22 октября 2016 > № 1941709 Игорь Иванов

Выступление на Балтийском форуме 2016

Игорь Иванов

Президент РСМД, министр иностранных дел России (1998–2004 гг.), профессор МГИМО МИД России, член-корреспондент РАН

Выступление на ежегодной конференции Балтийского форума «Россия — ЕС: вызовы взаимозависимости и формирование новой повестки», 22 октября 2016 г., Юрмала, Латвия.

Уважаемые коллеги!

Год назад, выступая на Балтийском форуме, я высказал мысль о «закате Большой Европы». Оценивая динамику событий того времени на нашем континенте, я сделал вывод о том, что многие «общеевропейские» планы и стратегии начала нашего столетия, к сожалению, утратили свою актуальность и нуждаются в кардинальном пересмотре.

Говорил я об этом с сожалением. И не только потому, что сам был одним из тех, кто искренне верил и активно участвовал в разработке концепции «Большой Европы» десять — пятнадцать лет назад, но ещё и потому, что, с моей точки зрения, мы все вместе не использовали уникальный исторический шанс, который выпадает только раз в столетие. И второго такого шанса для нынешнего поколения политиков на Востоке и на Западе уже не появится.

Хорошо помню, что многие из участников Балтийского форума тогда сочли моё выступление чрезмерно пессимистическим. Говорили, что я, возможно, сгущаю краски, что кризис в российско-европейских отношениях не может длиться бесконечно, что здравый смысл и логика исторического процесса всё равно восторжествуют…

И вот прошёл ещё один год. Честно говоря, сегодня мне очень хотелось бы признаться в своей недальновидности и необоснованном пессимизме. К сожалению, не могу этого сделать. Реальность такова, что ни один из многочисленных европейских кризисов, которые мы обсуждали здесь год назад, не нашёл своего решения. И даже не приблизился к какому-то решению.

Речь идёт не только об украинском кризисе, где, на мой взгляд, за последние двенадцать месяцев мы не сильно продвинулись в реализации Минских договорённостей. Украина — быть может, самое яркое проявление большого неблагополучия в Европе, но далеко не единственное его проявление. Кто возьмётся утверждать, что сегодня угроза международного терроризма в Европе ниже, чем она была осенью прошлого года? Кто готов доказывать, что хотя бы в одной стране в Европе удалось успешно справиться с проблемой беженцев, продолжающих прибывать на наш континент? Или что пошла на спад волна европейского популизма и политического радикализма, о которой мы тоже немало говорили в прошлом году?

Нам еще предстоит осознать в полной мере последствия Брекзита, и попытки государственного переворота в Турции. К этому добавляются факторы неопределённости, касающиеся предстоящих президентских выборов в США. А впереди ещё выборы во Франции, Германии, Италии…

За последний год обнаружилась явная пробуксовка как транс-тихоокеанского, так и трансатлантического интеграционных проектов. А рядом с Европой погруженная в хаос Ливия, разрушенная Сирия, нестабильный Ирак…

Приходится признать: мы потеряли ещё один год. Потеряли в пустых разговорах, во взаимных обвинениях, в баталиях информационных войн и в бесплодных попытках как-то залатать расползающуюся на наших глазах ткань общеевропейского пространства. Особых свершений за этот год трудно припомнить — ведь нельзя же к числу исторических достижений отнести итоги Варшавского саммита НАТО или подготовку Глобальной стратегии Европейского союза.

Возможно, сейчас коллеги опять назовут меня пессимистом и евроскептиком. Если это и так, то в своем пессимизме я сегодня не одинок. Почитайте последние выступления Жана-Клода Юнкера, Ангелы Меркель или Франсуа Оланда — много ли оптимизма можно там найти?

Фактически сегодня вопрос состоит уже не о том, накроет ли Европу очередной кризис, а о том, сколько времени у нас остаётся до следующего общеевропейского кризиса. Год? Два? Три? У меня нет ответа на этот вопрос, как, и, наверное, его нет и у других здесь присутствующих. Но что я знаю совершенно точно, так это то, что каждый год бездействия усугубляет наши общие проблемы, делает обстановку на нашем континенте всё менее стабильной и всё более опасной.

Конечно, многочисленные проблемы, перечисленные выше, не всегда и не во всём связаны между собой. Каждая из них имеет свои истоки, движущие силы, свою динамику и свой алгоритм решения. Но у них есть один общий знаменатель. То, что происходит сегодня в Европе, подтверждает очевидный факт: после окончания Холодной войны все мы вместе так и не смогли заложить основы для равноправного сотрудничества на нашем континенте.

Не хотел бы сейчас всю вину за нынешнее положение дел возлагать на наших западных партнёров. Наверное, и Россия в чем-то виновата, где-то допустила просчёты, в чём-то недоработала или не проявила нужной настойчивости и терпения. Какие-то наши идеи, возможно, казались западным партнёрам наивными, сырыми или преждевременными.

В чём, однако, нельзя обвинить Россию, так это в неготовности к серьёзным переговорам о создании новой системы безопасности и сотрудничества в Европе. На протяжении многих лет я сам вёл переговоры на этот счёт. И хочу вас заверить — все мы в Москве, начиная с Президента В.Путина, были настроены очень и очень серьёзно на конструктивный диалог.

Главная проблема, с моей точки зрения, состояла в том, что наши западные партнёры, видимо, считая себя победителями в Холодной войне, были готовы говорить о будущей евроатлантической архитектуре при обязательном условии, чтобы она опиралась на структуры Европейского cоюза и НАТО. Никакие другие варианты нашими партнёрами по существу даже не рассматривались. В итоге безудержное географическое расширение западных структур без серьёзных реформ внутри этих структур привело не к укреплению безопасности и сотрудничества в Европе, а к обострению старых и появлению новых трудностей и противоречий на нашем общем континенте.

Существует расхожее мнение о том, что сегодня в Москве радуются каждой новой проблеме, с которыми сталкивается Европа. Должен вас заверить, что это не так. Москва объективно заинтересована в том, чтобы иметь на Западе стабильных, предсказуемых, надёжных партнёров. У нас всегда было и остаётся много общих интересов, много возможностей, которые могут раскрыть свой потенциал только через сотрудничество друг с другом.

Конечно, не дело России вмешиваться в судьбу ЕС и НАТО, не наше дело советовать Западу, как развивать эти организации. Но совершенно очевидно, что эти структуры в их нынешнем виде не отвечают современным реалиям и не могут служить основой для построения стабильной, безопасной и процветающей Европы. Очевидно и то, что ЕС и НАТО не могут и не должны иметь монополии на решение европейских проблем. Как, впрочем, и любая другая организация, не имеющая общеевропейского характера и соответствующей легитимности.

Рано или поздно нам придётся начинать серьёзный разговор о будущем Европы, об основных принципах и механизмах, на которых нам выстраивать отношения. И чем раньше мы это осознаем, тем лучше будет для всех. Причём разговор этот надо вести не только между Брюсселем и Москвой, но и в более широком формате — с участием всех европейских государств. Потому что проблемы нашего континента не сводятся к противостоянию России и Запада, они имеют гораздо более широкий и комплексный характер.

Как переломить нынешние негативные тенденции в европейском пространстве безопасности? Не берусь давать универсальных рецептов, но некоторые вещи представляются мне очевидными.

Во-первых, нам необходима комплексная сравнительная оценка угроз и вызовов, с которыми сталкивается Восток и Запад Европы (то, что на американском политическом жаргоне называется comparative threats assessment). Сопоставление наших представлений о ближайших и долгосрочных угрозах, об их приоритетности, об истоках, движущих силах и носителях этих угроз - крайне важная задача, которой, насколько я могу судить, никто по-настоящему пока не занимался. Не хочу заранее предсказывать результаты такого сопоставления, но возможно предполагать, что в итоге мы обнаружим гораздо больше сфер совпадающих или пересекающихся интересов, чем это может показаться на первый взгляд.

Во-вторых, нам нужна детальная и беспристрастная инвентаризация всего того, что было наработано за последнюю четверть века в сфере европейской безопасности. Почему взаимодействие в одних сферах оказалось более успешным, чем в других? Почему одни направления международного сотрудничества прошли проверку на прочность в ходе украинского кризиса, а другие — нет? Почему ряд документов о будущем Европы, на которые возлагались очень большие надежды, оказались не более чем общими декларациями, а другие стали предметом расходящихся, подчас — прямо противоположных интерпретаций и толкований?

Серьёзный и объективный разговор о недавнем европейском прошлом помог бы нам и в обсуждении проблем европейского будущего. Я глубоко убеждён, что мы не сможем продвинуться далеко вперёд, если ограничимся дискуссиями вокруг частных, пусть даже и очень острых проблем. Эти проблемы, безусловно, требуют самого пристального внимания. Но важно рассматривать их на фоне более общих тенденций глобального и регионального развития, в контексте того, как мы видим место Европы в формирующемся на наших глазах новом мировом порядке.

Одно из моих конкретных предложений в этом отношении — это создание постоянного Комитета стратегического планирования с участием представителей Евросоюза и России. Такой Комитет мог бы работать независимо от текущей политической конъюнктуры, от ситуативных кризисов, которые неизбежно будут отвлекать внимание политиков на Западе и на Востоке. Задачей этого Комитета была бы разработка долгосрочных предложений для государственного руководства, а также, в случае утверждения этих предложений, мониторинг их практической реализации.

Если такой Комитет будет создан и продемонстрирует свою эффективность, он сможет внести ощутимый вклад в отношения, делая их более устойчивыми, предсказуемыми и надёжными. Не менее важно и то, что его работа могла бы позволить постепенно сблизить наши представления о вероятном и желаемом будущем европейского, а возможно — и всего евразийского континента.

Выступая на нашем форуме год назад, я усомнился в реализации стратегии развития единого пространства от Лиссабона до Владивостока. Я и сегодня придерживаюсь той точки зрения, что, к сожалению, такая стратегия в нынешних условиях неосуществима. Может быть, на каком-то следующем витке исторического развития мы к ней ещё и вернемся, но это явно не дело ближайшего будущего.

Однако, отказ от проекта «Большой Европы» совсем не обязательно должен означать отказ от работы по отдельным конкретным направлениям этого проекта, намеченным ещё десять — пятнадцать лет назад. Собственно говоря, именно такой подход можно — при желании - найти в идее «селективного вовлечения», обозначенной Верховным комиссаром Федерикой Могерини в её «Пяти принципах» стратегии Евросоюза в отношении России. Мне не очень нравится термин «селективное вовлечение» — он имеет привкус ситуативности и политической конъюнктуры. Но сам подход вряд ли должен вызвать у кого-то принципиальные возражения.

Когда десять–пятнадцать лет назад мы вместе с нашими западными партнёрами работали над «четырьмя пространствами» сотрудничества России и Евросоюза, мы фактически использовали этот же подход, ориентируясь на наиболее перспективные сферы взаимодействия в каждом из «пространств». Возможно, тогда нам не всегда удавалось сфокусироваться на конкретике, и некоторые «пространства» так и остались несколько размытыми и декларативными. Но часть наработок того периода, на мой взгляд, и сегодня не утратили своей актуальности.

Возьмём, к примеру «экономическое пространство». Конечно, приоритеты социально-экономического развития у России и Европы совпадают далеко не во всём. Странам Европейского Союза угрожает продолжение уже хронической стагнации, новые валютно-финансовые потрясения, неспособность реформировать социальную сферу, технологическое отставание от Северной Америки и Восточной Азии. Для России наиболее явными угрозами является сохранение сырьевого характера экономики, слабость малого и среднего бизнеса, сохраняющаяся коррупция и общая низкая эффективность государственного управления.

Но в рамках этих не во всём совпадающих приоритетов вполне уместно обсуждать общие режимы в конкретных сферах. Например, в содействии снятию барьеров и бюрократических препятствий экономическому сотрудничеству. В стандартизации и объединении транспортно-логистической инфраструктуры на Западе и Востоке Европы. В сохранении и расширении общеевропейского пространства в сфере инновационной экономики. Разумеется, этот список может включать в себя и прекращение «войны санкций» между Европейским союзом и Россией.

В том, что касается пространства «внешней безопасности», нам тоже есть чем заняться. Сегодня Россия и Запад фактически вступили в новую гонку вооружений, причём главным плацдармом этой гонки становится именно Европа. Мы, например, видим, как вслед за размещением элементов американской ПРО в Польше в Калининградской области появились ракетные комплексы «Искандер».

События развиваются в логике ракетного кризиса в Европе в середине 80-х годов прошлого века. Но тогда по крайней мере были налаженные каналы коммуникации, адекватные механизмы диалога. Сегодня ничего этого нет, и поэтому многие полагают, что нынешняя ситуация более опасна, чем кризис тридцатилетней давности. Поэтому первоочередной задачей является предотвращение эскалации военной напряжённости, восстановление диалога по вопросам безопасности, расширение контактов между военными, обмен информацией о планах в сфере обороны, сравнение военных доктрин и так далее.

Однако мы не должны забывать и о пространстве «внутренней безопасности», которое в очень большой степени остаётся единым для России и Европы. В это пространство укладываются проблемы международного терроризма и политического экстремизма, киберпреступности и угроз техногенных катастроф, изменений климата и вопросов продовольственной безопасности. Особо актуальным представляется сотрудничество по большому комплексу проблем, связанных с неконтролируемыми миграционными потоками. Коллективным ответом на каждый из этих вызовов мог бы стать соответствующий международный режим с участием России и её западных партнёров.

Четвёртое общее пространство, как известно, распространялось на сферы науки и культуры. Надо сказать, что нам удалось — по крайней мере частично - оградить эти сферы от негативных последствий политического кризиса. Тем не менее, сделать тут можно гораздо больше, чем уже сделано. Я имею в виду в том числе сотрудничество институтов гражданского общества, независимых аналитических центров, профессиональных ассоциаций и средств массовой информации. Без воссоздания плотной ткани социального взаимодействия любые политические отношения будут оставаться хрупкими и ненадёжными.

К указанным «четырём общим пространствам» я бы добавил и такую область общих интересов России и Европы как проблемы глобального управления. При всех наших разногласиях, взаимных претензиях и глубоком недоверии друг к другу нас объединяет стремление не допустить дальнейшей дестабилизации мировой политики, усиления тенденций к хаосу и анархии в международной системе. Не стоит забывать, что на европейском континенте находятся три из пяти стран — постоянных членов Совета Безопасности ООН, а общеевропейские институты безопасности и сотрудничества на протяжении многих десятилетий воспринимались как модель для других регионов и континентов.

Здесь тоже можно было бы начать с создания международных режимов, охватывающих сначала общее европейское и евразийское пространство, а затем распространяющихся и на другие регионы мира. Управление миграционными потоками и решение проблемы беженцев — пожалуй, наиболее очевидная сфера приложения совместных усилий. Но не менее важным представляется и решение экологических проблем нашего региона, а также согласование позиций по вопросам изменения климата. Назрел и серьёзный российско-европейский диалог по целому ряду принципиальных вопросов современного международного права - тем более, что исторически именно наш континент заложил основы той международно-правовой системы, которой сегодня пользуется весь мир.

Кому-то эти задачи могут показаться слишком приземлёнными. Но их решение — единственная возможность заложить новые основы для общеевропейского дома в будущем. Слишком долго мы пытались строить этот дом с крыши, а не с фундамента, с общих политических деклараций, а не с конкретных дел. Это не привело к успеху даже в период относительной стабильности в Европе, это тем более не приведёт к успеху в период наступившей турбулентности. Наша общая задача — пройти этот опасный период с наименьшими потерями как для России, так и для Европы.

Давайте представим себе, что мы соберёмся в этом зале ещё через двенадцать месяцев, осенью 2017 года. Будем ли мы опять составлять списки старых и новых европейских кризисов, предъявлять друг другу взаимные претензии, выражать робкую надежду, на то, что, может быть, все как-то само устроится? Или у нас будут основания ответственно заявить, что низшая точка в европейской политике уже пройдена, и все мы начинаем выходить из тех тупиковых ситуаций, которые сами себе и создали? Уверен, что всем присутствующим в этом зале очень хочется быть оптимистами.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 22 октября 2016 > № 1941709 Игорь Иванов


США. Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 9 сентября 2016 > № 1926731 Игорь Иванов

Игорь Иванов: шанс на новый миропорядок после 11 сентября упущен из-за США

Спустя 15 лет после терактов в США 11 сентября 2001 года бывший министр иностранных дел РФ, глава Российского совета по международным делам Игорь Иванов рассказал в интервью РИА Новости о своей поездке в США в сентябре 2001 года и первых впечатлениях, а также о том, как Джордж Буш отреагировал на поддержку Владимира Путина, как развивались отношения двух лидеров и почему был упущен шанс на создание нового миропорядка.

— Как и когда вы узнали о террористических атаках на Нью-Йорк и Вашингтон? Владимир Путин был первым мировым лидером, кто выразил соболезнования США в связи с терактами. Вы участвовали в подготовке того его телефонного разговора с Джорджем Бушем? Если да, расскажите, как это было?

— В тот день я был на церемонии открытия музея истории дипломатии у нас в МИД на Смоленской. В какой-то момент вошел мой первый заместитель Вячеслав Трубников, сказал, что по CNN передают очень странные новости о столкновении самолета с небоскребом в Нью-Йорке. Я тут же вернулся в кабинет, включил телевизор — в этот момент как раз второй самолет врезался во вторую башню Всемирного торгового центра. Первая мысль: надо срочно доложить президенту. Тут же позвонил Владимиру Владимировичу. Он поручил оперативно собрать на совещание руководителей силовых ведомств. Съехались все быстро. Путин сразу дал поручение связаться с президентом Бушем. Буш тогда был в самолете, его, как потом стало известно, в тот момент таким образом пытались уберечь от возможной атаки на Белый дом, никто же не понимал, что происходит и когда это закончится. Сергей Иванов пытался выйти на связь через Кондолизу Райс, я — через Колина Пауэлла. В итоге связь установили.

— Что было после разговора?

— После телефонного разговора с Бушем Путин дал указание всем ведомствам активизировать сотрудничество со своими американскими партнерами в вопросах борьбы с терроризмом. Я сразу же позвонил Колину Пауэллу, чтобы выразить солидарность и обсудить наши дальнейшие совместные шаги. Дело в том, что теракт произошел перед началом очередной сессии Генеральной ассамблеи ООН, где я должен был выступать. До поездки в Нью-Йорк у меня был запланирован визит в Вашингтон. Естественно, понимая ситуацию, я поинтересовался у Колина, остаются ли в силе наши планы. Он сказал, что должен переговорить с президентом. Через несколько часов Колин перезвонил и сказал, что визит остается в силе и что президент Буш также планирует принять меня.

— Когда вы в итоге встретились?

— Через неделю. Я прибыл в Вашингтон, и 19 сентября у меня состоялись переговоры с Пауэллом. Затем меня принял президент США в Белом доме. По поручению Путина я передал его личное послание Бушу. В послании излагалась не только наша принципиальная позиция относительно противодействия международному терроризму, но и говорилось о готовности всесторонне развивать российско-американское сотрудничество в различных областях. Реакция Джорджа Буша была очень эмоциональной: он выражал признательность Владимиру Владимировичу Путину, российскому народу за то, что они первыми протянули руку помощи США в трудный для страны период, говорил о необходимости придать новый позитивный импульс отношениям между нашими странами. Он просил передать Путину, что с нетерпением ждет их личной встречи в Шанхае во время сессии АТЭС, а затем в ходе первого официального визита российского президента в США в середине ноября 2001 года.

— Затем вы поехали в Нью-Йорк. Какие у вас воспоминания остались от Нью-Йорка в те дни?

— Да, из Вашингтона после встречи с президентом и переговоров с Пауэллом наша делегация выехала в Нью-Йорк для участия в сессии Генеральной ассамблеи ООН. Поскольку воздушное пространство в США оставалось закрытым, мы поехали на посольском автобусе. Это было в ночь с 19 на 20-е.

Подъезжая к Нью-Йорку со стороны Нью-Джерси, мы увидели ужасающую картину: в центре полыхало зарево, как от плавящейся лавы, в свете прожекторов на месте разбора завалов стояли два гигантских столба пыли, как призраки башен-близнецов. Картина была действительно страшная. На следующий день мы посетили пожарную часть, которая находится напротив нашего представительства при ООН в Нью-Йорке, чтобы выразить поддержку и солидарность пожарным, которые проявили мужество при тушении пожара, среди них были погибшие.

Кстати, солидарность с американцами тогда выражали очень многие российские граждане. Я помню, что когда еще в Москве 11 сентября я поехал в посольство США, чтобы оставить запись в книге соболезнований, то был поражен, увидев большое количество наших граждан, которые выстраивались в длинную очередь, чтобы возложить к посольству цветы. Это был искренний порыв солидарности. И надо сказать, что в последующие месяцы опросы общественного мнения в России фиксировали, пожалуй, самый высокий уровень симпатий среди российского населения к Соединенным Штатам.

— Главная претензия в адрес администрации США после расследования терактов 11 сентября состояла в непонимании Белым домом и разведсообществом масштабов угрозы. Насколько широко в то время шел обмен информацией между РФ и США по контртеррористической тематике?

— Не только в США, но и в других западных государствах действия России по борьбе с международным терроризмом встречались в штыки, подвергались резкой критике. Практически на всех встречах, международных форумах мы постоянно разъясняли, что на Северном Кавказе наша страна фактически первой приняла на себя удар со стороны международного терроризма, призывали к сотрудничеству. К сожалению, понимания мы не встречали. Естественно, что в такой обстановке не могло быть и речи о серьезном сотрудничестве по линии спецслужб. Скорее, все было наоборот.

По линии министерства иностранных дел мы регулярно снабжали наших партнеров информацией о базах подготовки террористов, в том числе в Афганистане, о каналах переправки боевиков на наш Северный Кавказ, о финансовых потоках и так далее. Эти обращения, как правило, оставались без реакции.

— Насколько адекватной, на ваш взгляд, была реакция США на теракты? В адрес Белого дома до сих пор звучит мощная критика по операциям в Афганистане и Ираке, хотя формально иракская кампания и не была ответом на 11 сентября, но многими воспринималась именно так, вероятно, не без повода. Ни там ни там американцы так и не смогли добиться своих заявленных целей — ликвидации талибов и "Аль-Каиды". Более того, эти действия, как считают многие политики, спровоцировали волну экстремизма и терроризма по всему региону Ближнего Востока, следствием чего стала и нынешняя активность "Исламского государства" (запрещенного в России), а также разрушение государственности Ирака, Ливии, попытка повторить тот же сценарий в Сирии. Вы согласны с такими оценками?

— Что касается военных операций США в Афганистане, а затем в Ираке, то между ними нельзя ставить знак равенства, хотя последствия этих операций были в равной степени тяжелыми для международной безопасности. Дело в том, что в Афганистане США начали военную операцию в ответ на террористические акты 11 сентября и проводили ее в рамках соответствующей резолюции СБ ООН. Они пользовались поддержкой со стороны международной антитеррористической коалиции, а внутри самого Афганистана — со стороны так называемого Северного альянса, который также вел борьбу с режимом движения "Талибан".

К сожалению, США и их союзники отступили от начальной цели — свержения режима талибов и формирования в стране коалиционного правительства, которое было бы в состоянии при содействии международного сообщества ликвидировать центры террористических организаций в стране и начать восстановление мирной жизни в Афганистане. Вашингтон решил надолго закрепиться в этой стране, руководствуясь своими геополитическими интересами, что привело к затяжной войне с известными тяжелыми последствиями для региональной и международной безопасности.

В Ираке дела обстояли иным образом. Благодаря усилиям международного сообщества, в стране удалось не только ликвидировать имевшиеся запасы оружия массового уничтожения, но и создать уникальную систему контроля во избежание его производства. Вся информация на этот счет имелась в Совете Безопасности ООН. А поэтому, когда США обратились в Совет за резолюцией, которая давала бы им формальный повод начать военную операцию, то, разумеется, подавляющее большинство стран эту просьбу не поддержали.

— У вас были доверительные отношения с Колином Пауэллом. Когда вы впервые услышали от него о пробирке с «сибирской язвой», которую он демонстрировать с трибуны ООН якобы в доказательство разработки биологического оружия Багдадом? Говорил ли он вам что-то после того, как обнаружилось, что это была фальсификация?

— Что касается известного эпизода с пробиркой, которую Колин Пауэлл показывал во время своего выступления на заседании СБ ООН, то он со свойственной ему откровенностью рассказал обо всех подробностях в своей книге It Worked for Me. In Life and Leadership, изданной в 2012 году.

Мне и добавить нечего. Честно говоря, не очень понимаю, почему вообще этому эпизоду уделяется столько внимания. Главное ведь заключалось совсем в другом. Несмотря на мощное давление со стороны американской администрации, Совет Безопасности ООН так и не дал согласие на проведение военной операции в Ираке. Не только Россия, Франция, Китай и Германия, но и многие другие не постоянные члены Совета также отказались поддержать Вашингтон. В результате проект резолюции даже не был поставлен на голосование.

— Но США это никак не помешало. Ни отсутствие санкции СБ ООН, ни очевидность тяжелых последствий…

— Все то, что затем произошло после начала войны в Ираке, — резкий рост экстремистских настроений, волна террора, расползание терроризма по всему большому ближневосточному региону, превращение целой страны в террористическую гавань — все это не в деталях, но было предсказуемо.

И мы об этом предупреждали. Я говорил об этом неоднократно Колину Пауэллу, мы предупреждали об этом и других американских представителей. К сожалению, эти предсказания сбылись, и мы видим, к чему это привело.

— Что американцы отвечали?

— Они отвечали, что нужно убрать режим Саддама и построить новый Ирак.

— Давайте вернемся к глобальным последствиям терактов и американской реакции на них…

— О последствиях военных операций в Афганистане и Ираке уже много сказано и написано. Но я бы хотел выделить одно очень важное обстоятельство, которое порой ускользает от внимания. Теракты 11 сентября, конечно же, прежде всего стали большой трагедий для американского народа. Но они получили и огромный международный резонанс. Люди в самых различных уголках мира увидели, что перед терроризмом никто не может чувствовать себя защищенным. Даже такая мощная страна, как США. Сама идея создания международной антитеррористической коалиции свидетельствовала о том, что в мире растет понимание необходимости объединения усилий для борьбы с новыми вызовами и угрозами безопасности.

В ООН начались активные дискуссии о формировании глобальной системы противодействия новым угрозам на основе международного права. Между Россией и США, например, заметно активизировалось сотрудничество по линии спецслужб. Причем это сотрудничество начинало носить далеко не формальный характер.

Свидетельством того, что между Москвой и Вашингтоном стали складываться новые отношения, стал первый визит президента Буша в Москву в мае 2002 года. В ходе визита была подписана декларация двумя президентами, которая определяла наши отношения как отношения стратегического партнерства. Что давало определенные надежды на то, что те сложные вопросы, которые оставались, можно решать в новой атмосфере.

Эти новые отношения проявились и в том, что Путин стал фактически первым иностранным гостем, которого Буш принял у себя на семейном ранчо в Техасе. Тот вечер проходил в очень дружественной атмосфере. Буш специально пригласил на вечер гениального ван Клиберна, который, как оказалось, жил по соседству. Ван Клиберн тогда приехал, музицировал на рояле. Наблюдая за этой общей атмосферой, я про себя размышлял, что, наверное, холодная война уходит в прошлое и что, хотя между нашими странами будут наверняка сохраняться противоречия, но их можно будет решать в атмосфере большего доверия, понимания и учета взаимных интересов.

Новая атмосфера сотрудничества во многом предопределила и создание Совета Россия — НАТО в 2002 году. Это было в Риме, еще до войны в Ираке.

На этой церемонии присутствовали все главы государств НАТО и России. Это был очень мощный сигнал, свидетельствующий — и это было записано в тексте — о намерении строить новые отношения в сфере безопасности.

11 сентября давало возможность начать двигаться по новому пути. И мы готовы были действительно это сделать, Путин был готов на новые отношения и с НАТО, и с Западом в целом. Однако, как показали последующие события, избавиться от наследия холодной войны не так просто. В этом мы убедились, когда США в одностороннем порядке вышли из Договора по противоракетной обороне.

К сожалению, американская война в Ираке фактически поставила крест на усилиях по улучшению российско-американских отношений, снижению общей напряженности в мире: распалась антитеррористическая коалиция, обострились международные отношения, был нанесен удар по авторитету ООН…

В Москве — могу говорить о себе, но, наверное, такое ощущение было не только у меня — наступило разочарование. Потому что мы делали многое для того, чтобы открыть новую страницу в наших отношениях. Такой односторонний шаг со стороны Вашингтона без учета интересов России и даже американских союзников разрушил наши надежды на возможность новых отношений.

Естественно, стали сворачиваться и контакты между спецслужбами России и США.

По моему мнению, таким образом был упущен уникальный после Второй мировой войны шанс формирования основ нового мирового порядка в интересах всеобщей неделимой безопасности.

— Вы сейчас упомянули выход США из договора по ПРО. Стали ли теракты 11 сентября причиной или одной из причин выхода США из договора по ПРО?

— Нет, теракты не стали причинами этого решения. Повторю: твердая позиция, занятая Россией в отношении теракта 11 сентября, способствовала заметному улучшению атмосферы в российско-американских отношениях. Вместе с тем по принципиальным вопросам, по которым у наших стран имелись разногласия, ситуация мало в чем изменилась. Это прежде всего касалось позиции в отношении договора по ПРО 1972 года. Администрация Буша-младшего, как только пришла к власти, взяла курс на выход из договора. На это решение не повлияли ни теракт 11 сентября, ни последующее потепление российско-американских отношений. Несмотря на всю гибкость российской позиции, Вашингтон объявил в декабре 2001 года об одностороннем выходе из договора и начале создания собственной системы противоракетной обороны. Последствия известны: сегодня, 15 лет спустя, ни одно государство не может чувствовать себя в безопасности.

США. Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 9 сентября 2016 > № 1926731 Игорь Иванов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 31 августа 2016 > № 1926725 Игорь Иванов

Не избегать внешней политики

Игорь Иванов

Президент РСМД, министр иностранных дел России (1998–2004 гг.), профессор МГИМО МИД России, член-корреспондент РАН

Предстоящие выборы в Государственную Думу на фоне проводимых значительных кадровых перестановок в исполнительной власти открывают не просто очередной осенний сезон, но в какой-то степени — и новый цикл в российской политической жизни. Состав Думы, по всей видимости, существенно обновится; грядут перемены и в Совете Федерации, в руководстве ряда российских регионов. Многие в этой связи задаются закономерным вопросом: «А что принесет с собой новый политический цикл? И чем он будет отличаться от цикла текущего?».

Ход начавшейся избирательной кампании показывает, что подавляющее большинство кандидатов в своем диалоге с избирателями основное внимание уделяют внутренним вопросам: состоянию экономики и социальной сферы. Это и понятно. В нынешних непростых условиях россиян в наибольшей степени волнуют зарплаты и пенсии, тарифы ЖКХ и услуги здравоохранения, доступность образования и уверенность в завтрашнем дне.

Вместе с тем бросается в глаза, что практически все кандидаты обходят стороной или стараются избегать обстоятельного обсуждения ключевых вопросов российской внешней политики. Внешняя политика, если и упоминается, то исключительно вскользь, на уровне самых общих деклараций. Дискуссия по международным делам идет в лучшем случае в формате теледебатов, что никак не тянет на серьезное формулирование программных позиций. Складывается впечатление, что в силу тактических или каких-то иных причин лидеры ведущих политических объединений самоустраняются от активных содержательных дискуссий по внешней политике, перекладывая всю ответственность за нее на плечи главы государства.

Однако насколько в современном, все более глобализирующемся и взаимозависимом мире реально ставить и решать острые проблемы развития без тесной увязки с действиями на международной арене? Насколько допустимо разграничить эти две сферы, сосредоточившись на внутриполитической повестке дня и оставив внешнеполитическую повестку на усмотрение высшего политического руководства? От ответа на эти вопросы во многом будет зависеть успех или неудача в решении поставленных задач ускоренного развития и отдельных регионов, и тех или иных секторов нашей экономики, и страны в целом. На мой взгляд, если еще несколько десятилетий назад внешняя политика была монопольной сферой высшего государственного руководства и закрытой корпорации профессиональных дипломатов, то сегодня она нуждается в максимально широком и заинтересованном общественном обсуждении. Без этого измерения разговор о любых других проблемах страны будет по меньшей мере неполным. Возьмем, к примеру, вопросы нашего экономического развития, вокруг которых сейчас развернулись острые дискуссии между представителями различных школ и подходов. Одни политики и эксперты ставят во главу угла достижение макроэкономической стабильности, борьбу с инфляцией, обеспечение бездефицитного бюджета и пр. Другие, напротив, предлагают перейти к стратегии целевой денежной эмиссии, «дешевых денег» и крупных инфраструктурных проектов.

Но в этом очень важном разговоре практически не затрагивается тема того, как наша страна будет участвовать в международном разделении труда, что могло бы прийти на смену нашей нынешней модели сырьевого экспорта, и где должны проявить себя сравнительные преимущества российской экономики. Ведь совершенно очевидно, что Россия не сможет успешно развиваться, ориентируясь исключительно на внутренние ресурсы и проводя стратегию жесткого протекционизма, не говоря уж об экономическом изоляционизме. А если мы выбираем стратегию интеграции, то перед нами встает другой логичный вопрос: каким образом интегрироваться в международное экономическое пространство, не нанося вместе с тем неприемлемого ущерба национальному суверенитету? Ведь любая интеграция — если это интеграция реальная, а не чисто декларативная — предполагает делегирование определенных полномочий в наднациональные институты. Где та черта, которую нельзя переступить?

Не меньше вопросов встает, когда мы говорим о проблемах безопасности. Разумеется, для обеспечения надежной безопасности государство нуждается и в ядерном щите, и в мощной, оснащенной самыми современными вооружениями армии. Но времена Александра III, когда у России было только два союзника: ее армия и флот, прошли безвозвратно. В наше время угрозы безопасности носят преимущественно невоенный, трансграничный характер. Разброс их велик: от межконфессиональных противостояний до киберсражений и информационных войн. Как и в современных науках, где все больше востребован междисциплинарный подход, так и в области обеспечения национальной безопасности требуется умелое сочетание силовых методов ведения борьбы с несиловыми методами — экономическими, социальными, информационными и иными. Как и в вопросах экономического развития, обеспечение национальной безопасности в современных условиях возможно только на путях хорошо выверенного долгосрочного сотрудничества на международной арене. Угрожает ли такой подход базовым принципам национального суверенитета? А если да, то что надо сделать, чтобы минимизировать связанные с ним риски? Этот вопрос требует самого глубокого обсуждения с участием ведущих политических сил и в целом гражданского общества. От ответа на него во многом будет зависеть будущий облик нашей страны.

Соотношение внешней политики и внутреннего развития России было сложным и противоречивым практически на всех этапах нашей истории. Нередко внешняя политика оказывалась не просто вспомогательным инструментом для решения сложных задач внутреннего развития, но одним из главных ее двигателей. Разве грандиозные преобразования Петра I не были продиктованы стремлением ввести Россию в круг великих держав того времени? А «великие реформы» Александра II — разве в их основе не лежало стремление преодолеть наметившуюся изоляцию страны на Европейском политическом пространстве?

Сегодня на наших глазах меняется политическая и экономическая карта мира: традиционные центры экономического роста уступают место новым — более динамичным, формируются региональные геополитические партнерства, активно реализуются грандиозные трансграничных проекты. Все эти процессы способны уже в ближайшие годы кардинальным образом повлиять на формирование базовых элементов будущего мироустройства. Добиться успехов в этой «гонке» можно только активно в ней участвуя, опережая не только вероятных конкурентов и соперников, но и динамику развития самой международной системы.

Новый политический цикл, в который вступает наша страна и наше общество, будет сложным для всех: и для государственного руководства страны, и для политического класса, и для гражданского общества. Предстоит принимать многие нелегкие, возможно, непопулярные и болезненные решения. И чтобы эти решения были в максимальной степени взвешенными и обоснованными, чтобы они были понятными для нашего общества, их подготовка должна включать в себя в том числе и широкую общественную дискуссию по основным вопросам российской внешней политики.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 31 августа 2016 > № 1926725 Игорь Иванов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 14 июля 2016 > № 1831118 Игорь Иванов

Российско-американские отношения в свете президентских выборов в США

Игорь Иванов

Президент РСМД, министр иностранных дел России (1998–2004 гг.), профессор МГИМО МИД России, член-корреспондент РАН

До президентских выборов в США остается менее четырех месяцев; драматическая предвыборная борьба в Америке вступает в свою финальную фазу. Насколько можно судить, по данным последних опросов, кандидат от Демократической партии Хиллари Клинтон уверенно опережает республиканца Дональда Трампа. Если до ноября в ход избирательной кампании не вмешаются какие-то чрезвычайные обстоятельства, можно предположить, что следующим, сорок пятым, президентом США впервые в истории этой страны станет женщина.

Как показывают опросы общественного мнения, многие в России полагают, что в нынешних условиях приход в Белый дом Дональда Трампа был бы выгоднее нашей стране, чем победа Хиллари Клинтон. Популист и яростный критик вашингтонского истеблишмента, Трамп мог бы, по их мнению, перевернуть нынешнюю, не самую лучшую страницу в американо-российских отношениях и начать новую главу без оглядки на «наследие» демократа Барака Обамы.

К Хиллари Клинтон отношение в России, как известно, неоднозначное. Одни вспоминают ее как жесткого и не всегда сговорчивого переговорщика. Другие — как политика, неизменно делавшего акцент на права человека. Третьи говорят, что традиционно Москве удавалось успешнее ладить с республиканцами, нежели с демократами. Мой многолетний опыт непосредственного общения с государственными лидерами самых разных стран говорит о том, что такого рода опасения и надежды не имеют под собой серьезных оснований. Как правило, с опытными профессионалами договариваться легче, даже если они являются жесткими переговорщиками и сложными партнерами. Их поведение предсказуемо, их позиции рациональны, они хорошо понимают пределы своих возможностей. А вот с новичками во внешней политике обычно работать труднее — отсутствие опыта нередко оборачивается непоследовательностью и непредсказуемостью, ведет к субъективным, эмоциональным, подчас ошибочным решениям, которые потом бывает очень трудно исправить.

Выступая 17 июня на Петербургском международном экономическом форуме, президент России Владимир Путин вспоминал о своем позитивном опыте работы с сорок вторым президентом США Биллом Клинтоном. Я был министром иностранных дел России и хорошо помню то время. Разногласий и противоречий между Россией и США и тогда было предостаточно. Однако в отличие от последних лет никогда не прерывался взаимоуважительный диалог, всегда присутствовало осознание значения российско-американских отношений для международной стабильности.

Разумеется, Хиллари Клинтон имеет свои собственные взгляды на внешнюю политику Америки. Тем не менее есть основания полагать, что «семейный опыт» будет оказывать определенное влияние и на ее деятельность, если она окажется победительницей на ноябрьских выборах.

Главное, однако, не в этом. Было бы наивным полагать, что состояние и динамика наших отношений с Америкой определяются исключительно личностью нового хозяина Белого дома и что существует какой-то легкий, безболезненный способ вывести российско-американские отношения из того глубокого кризиса, в котором они сегодня оказались. Чудес в международных делах не бывает. Внешняя политика США всегда носила двухпартийный характер, всегда отличалась значительной инерционностью, и результаты президентских выборов не могут кардинально изменить этого устоявшегося положения дел.

Рассчитывать на то, что новая администрация США одумается и станет покладистой, вряд ли реально. Кто бы ни стал президентом, стратегический курс на удержание мирового лидерства сохранится, хотя определенные коррективы во внешней политике, конечно, возможны.

Российско-американские отношения вступили в фазу, когда накопленный за последние годы негативизм фактически перерос в реальную конфронтацию. Такое развитие событий противоречит интересам России. Да и интересам США тоже. А поэтому важно предпринять шаги, которые позволили бы переломить эти опасные тенденции. Если же мы сейчас займем выжидательную позицию, приглядываясь к тому, как поведет себя новый президент США и его команда, то можем упустить время, а с ним и инициативу.

Если говорить откровенно, то создать солидную основу российско-американских отношений после окончания холодной войны нам так и не удалось. Да мы этим и не особенно занимались, будучи полностью поглощенными урегулированием текущих международных проблем. Поэтому главной задачей, на мой взгляд, является запуск такого переговорного процесса между Россией и США, который позволил бы выйти на согласованные принципы взаимоотношений, совместно выработанные обязательства друг перед другом, учитывающие обоюдные интересы.

С чего начинать? Это самое сложное. Считаю, что прежде всего необходимо, не откладывая, приступить к подготовке личной встречи между президентом России и новым президентом США. Чем дольше такая встреча будет откладываться, тем больше будет накапливаться негативизма.

Встреча должна быть тщательно подготовлена, и ее результатом должны стать решения, имеющие стратегический характер и ориентированные на будущее. В нынешней ситуации уже недостаточно просто встретиться, чтобы «посмотреть друг другу в глаза».

Разумеется, такая встреча не может разом разрешить весь накопившийся клубок противоречий. Такой цели и не надо ставить. Но она должна определить вектор развития российско-американских отношений и сформировать необходимые механизмы сотрудничества, что позволило бы постепенно уйти от ситуации, когда сотрудничество по стратегическим вопросам становится заложником текущих разногласий.

Разумеется, что контакты на уровне президентов будут и дальше оставаться ключевым звеном российско-американского диалога.

Однако эти контакты должны быть дополнены разветвленной сетью двусторонних рабочих механизмов по ключевым направлениям сотрудничества. Необходимо вдохнуть жизнь в работу Группы стратегической стабильности в составе руководителей внешнеполитических и оборонных ведомств двух стран. Требуется институционализировать диалог между разведсообществами. Это способствовало бы укреплению взаимного доверия и созданию благоприятной атмосферы для сотрудничества в борьбе с терроризмом и в других областях. Особое внимание необходимо уделить экономическому сотрудничеству. Деловое сотрудничество не стало тем амортизатором, который мог бы сдерживать или хотя бы ослаблять негативные последствия разногласий в других областях. Нужен механизм, который на уровне государства стимулировал бы экономическое сотрудничество, что, в свою очередь, способствовало бы улучшению взаимоотношений между нашими странами.

Еще один консультативный механизм требуется на уровне гражданского общества. В его работе должны принимать участие представители политических и общественных кругов, СМИ, деятели науки и культуры: все те, кто влияет на формирование общественного мнения в России и США.

На первый взгляд может показаться, что предлагаемая эшелонированная структура российско-американского диалога выглядит громоздко и труднореализуема. К сожалению, как раз отсутствие такой плотной ткани переговорных механизмов по широкому кругу актуальных проблем привело российско-американские отношения к их нынешнему состоянию.

В своей поздравительной телеграмме президенту Б. Обаме по случаю Дня независимости США 4 июля этого года президент России В. Путин подчеркнул: «История российско-американских отношений подтверждает, что, действуя на равноправной партнерской основе и уважая законные интересы друг друга, мы способны успешно решать самые сложные международные проблемы на благо народов обеих стран и всего человечества».

Очень хотелось бы, чтобы в Вашингтоне самым серьезным образом отнеслись к этому приглашению к диалогу.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 14 июля 2016 > № 1831118 Игорь Иванов


Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 16 июня 2016 > № 1831244 Игорь Иванов

Российская Федерация и Евросоюз: услышать друг друга

Игорь Иванов

Президент РСМД, министр иностранных дел России (1998–2004 гг.), профессор МГИМО МИД России, член-корреспондент РАН

Отношения между Москвой и Брюсселем переживают не лучший период в своей истории. Возможно, именно на Петербургском международном экономическом форуме удастся найти пути к разрешению трудностей.

Еще три-четыре года назад приезд председателя Европейской комиссии на Петербургский международный экономический форум вряд ли кого-нибудь сильно удивил и уж точно не стал бы предметом острых политических дискуссий в европейских столицах. Но в этом году решение Жан-Клода Юнкера посетить главный экономический форум России выглядело как смелый политический шаг, даже как своего рода политический демарш, далеко не всеми на Западе поддержанный и одобренный. Тем более что решение о поездке было принято в условиях, когда администрация США не только в очередной раз заявила о своем принципиальном неучастии в ПМЭФ, но и настоятельно рекомендовала американскому и европейскому бизнесу воздержаться от поездки в Санкт-Петербург.

Стоило ли Жан-Клоду Юнкеру идти на политический риск и демонстрировать пусть и не принципиальное, но все же очевидное расхождение позиций Вашингтона и Брюсселя? Что привез с собой европейский лидер в Петербург и что увезет из Петербурга? Можно ли надеяться, что нынешняя, не самая лучшая страница в российско-европейских отношениях наконец-то перевернута и стороны готовы открыть в этих отношениях новую главу? Попробуем разобраться в этих весьма существенных и для нашей страны, и для Евросоюза вопросах.

Прежде всего, переговоры в Петербурге показывают, что у России и Европейского союза много совпадающих позиций в оценках нынешнего состояния отношений друг с другом. Конечно, речь идет не об оценке глубинных истоков, непосредственных причин и динамике нынешнего кризиса — тут как раз точки зрения сторон по-прежнему расходятся более чем существенно. А вот в том, что касается нынешней ситуации и ее возможных последствий для Европы и для России, совпадающих оценок гораздо больше, чем расходящихся.

Во-первых, обе стороны констатируют, что отношения между Россией и Европейским союзом переживают самый глубокий кризис после окончания холодной войны. Во-вторых, они признают, что украинский кризис стал не единственной причиной, а катализатором назревавших в этих отношениях фундаментальных проблем, которые в течение долгого времени не находили своих решений. В-третьих, неконтролируемая эскалация кризиса продемонстрировала, что в настоящее время на европейском пространстве отсутствуют эффективные механизмы предотвращения и урегулирования конфликтных ситуаций; те организации и коммуникационные каналы, на которые возлагались основные надежды, оказались либо парализованными, либо оттесненными на обочину европейской политики уже на самых первых этапах разворачивающегося кризиса.

Переговоры России и Европейского союза отражают и еще одно важное обстоятельство: стороны по-прежнему по-разному понимают то, как могла бы строиться Большая Европа. В Европейском союзе, несмотря на многочисленные кризисы и потрясения, через которые проходит сегодня эта организация, будущее всей Европы видится как дальнейшее географическое расширение применения принципов, правил, процедур и стандартов самого Евросоюза — даже на те страны, которые не имеют ни малейшего шанса стать полноправными членами ЕС в каком-либо обозримом будущем. В России будущая Большая Европа видится на основе согласования таких подходов, которые бы в равной степени учитывали интересы, традиции и особенности всех государств нашего континента — как входящих, так и не входящих в Евросоюз.

Как заметил когда-то Альберт Эйнштейн, «мы не можем решать проблемы, используя тот же тип мышления, которым мы пользовались, создавая эти проблемы». Встреча в Петербурге подводит к выводу о том, что для преодоления нынешнего кризиса тактических уступок сторон и ситуативных компромиссов будет недостаточно, требуется серьезный пересмотр обеими сторонами своих привычных позиций и стандартных подходов.

«Сам по себе» кризис не рассосется, одна или несколько встреч на высшем уровне не обратят вспять общую негативную динамику событий на нашем общем континенте. Тем более что за два с половиной года эта динамика уже набрала инерцию, и с обеих сторон значительно укрепили свои позиции силы, заинтересованные в сохранении нынешнего положения.

Сегодня большинство экспертов фокусируют свое внимание на экономических санкциях, которые наносят немалый ущерб как России, так и ее западным партнерам. Бесспорно, проблему санкций нужно решать, и чем скорее, тем лучше. Но санкции, на мой взгляд, — это еще не самая главная опасность, которую нам нужно учитывать. Значительно опаснее возникшая буквально на наших глазах и растущая с каждым годом отчужденность между нашими странами и народами, постепенное формирование устойчивых негативных представлений друг о друге, истончение той драгоценной ткани общеевропейского сознания, без которой все планы строительства единой Европы останутся лишь досужими мечтаниями неисправимых романтиков.

Долгосрочный негативный характер будет иметь и начинающаяся новая гонка вооружений между Россией и Западом, основной площадкой для которой становится европейский континент. В годы «холодной войны» мы неоднократно убеждались в том, как трудно затормозить, а тем более — обратить вспять движение гигантского маховика военных программ на Западе и на Востоке. То, что сегодня происходит между Россией и НАТО, закладывает траекторию европейской политики даже не на годы, а на десятилетия вперед. И это как раз в тот момент, когда перед лицом новых общих вызовов безопасности политическое единство и стратегическое партнерство между Россией и ее западными партнерами важно как никогда.

Альтернативы российско-европейскому сотрудничеству нет и не будет ни через год, ни через пять, ни через десять лет. Но чем быстрее мы осознаем эту простую истину и переступим через разделяющий нас сегодня психологический барьер, тем проще будет перевести наши отношения из русла двух параллельных монологов в русло конструктивного диалога.

Этот диалог, на мой взгляд, должен отражать главную особенность нынешней ситуации на континенте — ни Россия, ни Евросоюз не могут и не смогут навязать свои позиции друг другу. Ожидать, что рано или поздно противоположная сторона признает свое поражение и сдастся на милость победителя, не приходится. Следовательно, нужно искать развязки на основе баланса интересов друг друга, даже если кому-то этого делать не очень хочется.

Этот диалог также предполагает создание постоянно действующего переговорного механизма для рассмотрения всего комплекса отношений и выработки «дорожных карт» движения вперед на ключевых для России и ЕС направлениях. Имеющийся опыт взаимодействия Москвы и Брюсселя показывает, что одних саммитов — пусть даже проводящихся дважды в год — для обеспечения устойчивого прогресса в конкретных вопросах недостаточно. Необходимо резко усилить рабочий уровень диалога, с подключением экспертов, специалистов в конкретных областях, частного сектора и общественных организаций.

Этот диалог не будет успешным, если одновременно не произойдет изменения информационной политики с обеих сторон; на место пропагандистских войн и разжигания вражды должны прийти попытки понять логику противоположной стороны и формирование объективного образа друг друга. В этом же направлении должны работать и договоренности о поощрении дальнейшего развития связей в области науки и культуры, образования и гражданского общества, туристических обменов и других форм общения между людьми.

Этот диалог, по всей видимости, в качестве первоочередных задач мог бы сосредоточиться на самых острых проблемах, стоящих перед Россией и ЕС (международный терроризм, миграционные потоки, изменения климата, кибербезопасность), где создание соответствующих международных режимов и начало практического сотрудничества возможны даже в отсутствие прорывов в других сферах отношений.

Этот диалог должен включать в себя не только обсуждение конкретных направлений сотрудничества, но и дискуссию по базовым принципам отношений России и Евросоюза. Выявление областей расходящихся интересов не менее важно, чем анализ сфер, в которых эти интересы совпадают. Хотя в ближайшем будущем трудно рассчитывать на подписание нового Соглашения между Москвой и Брюсселем, но отказываться от работы на более долгосрочную перспективу не следует.

Наконец, из этого диалога нельзя исключить и критически важную проблематику безопасности на европейском континенте (возможно, с подключением НАТО). В частности, Россия и ее западные партнеры могли бы по-новому взглянуть на желательную и возможную роль ОБСЕ в будущей архитектуре континентальной безопасности.

Естественно, такой диалог потребует настойчивости, терпения и значительных инвестиций политического капитала с обеих сторон. По всей видимости, потребуется постоянная линия коммуникаций между Москвой и Брюсселем на высоком политическом уровне. Хотелось бы надеяться, что встреча В. Путина и Ж.-К. Юнкера станет началом такого конструктивного диалога.

Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 16 июня 2016 > № 1831244 Игорь Иванов


Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 18 мая 2016 > № 1769689 Игорь Иванов

Россия — Китай: к новому качеству отношений

Среди многочисленных юбилеев и памятных дат, которыми наполнена международная жизнь, особого внимания заслуживает приближающаяся некруглая годовщина — пятнадцатилетие российско-китайского Договора о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве, подписанного 16 июля 2001 года в Москве президентом России Владимиром Путиным и председателем КНР Цзян Цзэминем. Мне довелось непосредственно участвовать в подготовке этого документа, который, по моему убеждению, можно отнести к наиболее значимым достижениям российской внешней политики начала XXI века.

Пятнадцать лет для международного договора — срок вроде бы и небольшой. Но стоит напомнить, что предыдущее историческое соглашение между нашими странами — советско-китайский Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи, заключенный на полвека раньше, в феврале 1950 г., — фактически уже через десять лет после подписания утратило свое значение и смысл. Что же касается Договора 2001 г., то он не только прошел проверку временем, но и уже оказал очень большое позитивное воздействие на весь комплекс российско-китайских отношений, продемонстрировав на практике работающую модель «отношений великих держав нового типа».

Не буду приводить впечатляющую статистику роста российско-китайских экономических связей на протяжении последних полутора десятилетий, перечислять многочисленные соглашения и договоры по конкретным вопросам, ссылаться на примеры успешного взаимодействия наших двух стран в кризисных ситуациях в различных регионах мира. Ограничусь лишь несколькими характерными особенностями сложившейся модели отношений.

Во-первых, российско-китайское партнерство не направлено против интересов каких-то третьих стран; его динамика определяется собственной логикой, вытекающей из объективных потребностей безопасности и развития России и Китая. А потому российско-китайское взаимодействие не должно порождать угроз или вызовов ни соседним государствам, ни другим великим державам — будь то на Западе или на Востоке.

Во-вторых, Россия и Китай не «балансируют» друг друга, а взаимно дополняют — в политической, экономической, гуманитарной и других сферах. Поэтому в данном случае бессмысленно говорить о «старшем» или «младшем» партнерах, как это часто бывало в истории мировой политики. Конечно, российско-китайские отношения не полностью симметричны, но существующие в них асимметрии не порождают иерархичности, когда более сильный партнер навязывает свою волю более слабому. Напротив, в каждом конкретном случае обе стороны ищут взаимоприемлемый баланс интересов, идя на разумные компромиссы и уступки друг другу.

В-третьих, сторонам удалось найти максимально гибкий формат взаимодействия, который способен подстраиваться под конкретную сферу сотрудничества. Здесь отсутствуют жесткие бюрократические ограничения, сложные процедуры согласования, раз и навсегда определенные механизмы, которые могли бы сдерживать развитие сотрудничества. Фактически за пятнадцать лет удалось создать целую систему дополняющих друг друга двусторонних режимов, каждый из которых имеет свою собственную логику и динамику развития.

В 2002 году я опубликовал статью о российско-китайских отношениях, в которой использовал для их характеристики выразительный образ из традиционного китайского искусства: растущие рядом сосна и бамбук, которые тесно сплетаются корнями, поддерживая друг друга и создавая гармоничную живую систему. Этот символ вечной дружбы, на мой взгляд, очень точно выражает суть отношений между Россией и Китаем на современном этапе.

Вместе с тем, совершенно очевидно, что чем выше уровень отношений, тем более сложные задачи встают на пути их развития. Эти новые задачи требуют постоянного совершенствования механизмов сотрудничества, поиска новых форматов и возможностей, как в области двусторонних отношений, так и на международной арене.

Падение объемов российско-китайской торговли на 20 млрд долл. в прошлом году в наглядной форме демонстрирует сохраняющееся структурное несовершенство торгово-экономического сотрудничества между нашими странами. Конечно, эти показатели можно списать на неблагоприятную в целом мировую конъюнктуру, как это иногда пытаются делать некоторые чиновники. Действительно, Россия сильно зависит от динамики мировых цен на сырье, а эти цены, по всей видимости, имеют долгосрочную отрицательную динамику. Справедливо и то, что повышение стоимости рабочей силы в КНР, ужесточение экологических стандартов и ряд других факторов снижают привлекательность китайских потребительских товаров для России по сравнению с аналогичными товарами из стран Юго-Восточной и Южной Азии.

Эти объективные проблемы, которые носят во многом конъюнктурный характер, не снимают с повестки дня необходимость проведения глубоких структурных реформ торгово-экономических связей. Напротив, необходимость таких реформ становится все более очевидной. Вряд ли, например, можно рассчитывать на динамичный рост торговых отношений в условиях, когда почти весь товарооборот сосредоточен в руках нескольких крупных государственных или полугосударственных компаний, не отличающихся гибкостью и оперативностью принятия решений. Такое состояние российско-китайской торговли не порождает значительного социального эффекта в виде взаимодействия множества малых и средних предприятий, сопряженного с формированием региональных или иных групп, способных подкрепить усилия политического руководства обеих стран в развитии сотрудничества.

Необходимо также признать, что, несмотря на значительные достижения последних лет, российское и китайское общества по-прежнему плохо знают друг друга, нередко опираясь на информацию о другой стороне, которую можно почерпнуть в далеко не всегда объективных западных источниках. В общественном сознании сохраняются многие стереотипы и предрассудки, унаследованные от прошлого века. Мы явно недорабатываем в том, что касается контактов по линии гражданского общества, совместных проектов в сферах образования и науки. Резкое увеличение числа китайских туристов в России за последние год-два можно только приветствовать, но оно не заменяет настойчивой и кропотливой работы по повышению качества нашего гуманитарного взаимодействия в целом.

Особенно хотелось бы выделить необходимость более активной совместной работы России и Китая по фундаментальным вопросам будущего глобального управления. Для наших стран, например, небезразлично, что в силу геополитических амбиций США и их партнеров и Россия, и Китай оказались сегодня вне рамок двух новых западных геоэкономических проектов — Транстихоокеанского партнерства и Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства. А ведь очень скоро эти экономические проекты будут достроены соответствующими геополитическими конструкциями, что напрямую будет затрагивать долгосрочные интересы наших стран. Динамика развития современных международных отношений все острее ставит перед Россией и Китаем задачу более тесного взаимодействия по ключевым вопросам глобального управления, с тем, чтобы наши страны и дальше играли соответствующую их статусу роль в процессе формирования нового мирового порядка.

Игорь Иванов

Президент РСМД, министр иностранных дел России (1998–2004 гг.), профессор МГИМО МИД России, член-корреспондент РАН

Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 18 мая 2016 > № 1769689 Игорь Иванов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 14 марта 2016 > № 1693136 Игорь Иванов

Российско-американские отношения: границы возможного

При всех различиях в оценках современного состояния отношений между Москвой и Вашингтоном вряд ли кто-то возьмется отрицать, что сегодня они переживают один из самых глубоких кризисов в современной истории. Конечно, российско-американское взаимодействие и раньше не было безоблачным. Однако нынешний кризис носит более фундаментальный и всеобъемлющий характер, чем периодический спад в отношениях, который мы видели немало за последние десятилетия. По всей видимости, он станет и самым длительным: очевидных путей выхода из нынешней ситуации в обозримом будущем не просматривается.

Вторая холодная война?

В последнее время стало модным говорить о начале нового издания холодной войны в мировой политике и проводить параллели между нынешним противостоянием Москвы и Вашингтона и советско-американской конфронтацией второй половины прошлого века. Такие параллели выглядят большой натяжкой: если в годы холодной войны отношения между Кремлем и Белым домом составляли главную ось мировой политики, то в ХХI веке они являются хотя и важным, но далеко не определяющим элементом глобальной международной системы. Мир перестал быть биполярным, и вернуть его к жесткой биполярности холодной войны невозможно.

Кроме того, в российско-американском противостоянии сегодня отсутствует тот идеологический фундамент (советский коммунизм против западной демократии), который предопределял тотальный характер противостояния эпохи холодной войны. Если в современном мире и существует антагонистический конфликт цивилизаций, то уж, конечно, не между США и Россией, а скорее между западным либерализмом и исламским фундаментализмом.

Наконец, Россия по своему потенциалу хоть и остается великой державой, но все же не может как Советский Союз на равных конкурировать с США по всем направлениям, особенно в сфере экономики и современных технологий. Ближайшим аналогом Советского Союза, с точки зрения экономического противостояния, для США становится Китай, но с той немаловажной поправкой, что между этими странами существует глубокая экономическая взаимозависимость, которой никогда не было между СССР и Америкой и которая неизбежно сдерживает американо-китайское соперничество в целом.

Означает ли сказанное выше, что нынешний кризис в российско-американских отношениях сегодня менее опасен, чем обстановка в годы холодной войны? Скорее наоборот. За десятилетия холодной войны Москва и Вашингтон смогли выработать и зафиксировать определенные «правила игры», позволявшие снижать риски неконтролируемой конфронтации. Совместными усилиями была создана плотная инфраструктура каналов коммуникаций, консультационных механизмов, двусторонних и многосторонних соглашений, призванных повысить предсказуемость и управляемость отношений. Сформировавшаяся в годы холодной войны уникальная архитектура двусторонних отношений между Москвой и Вашингтоном была в целом стабильной, что и позволяло ей оставаться практически в неизменном виде на протяжении достаточно длительного времени.

Нынешнее положение дел в отношениях между Россией и США стабильным никак не назовешь. Практически все каналы коммуникаций между странами заблокированы, договорно-правовая база отношений разрушается буквально на глазах, об общих «правилах игры» в мировой политике и говорить не приходится. Объективно растут риски возникновения конфликтов в результате случайностей, технических неполадок или неверно истолкованных действий противоположной стороны.

Неблагоприятно складывается общий международный фон: резко возросла нестабильность международной системы, терроризм приобретает глобальный характер, множатся региональные конфликты, растет угроза распространения оружия массового уничтожения (ОМУ) и т.д.

Дополнительным осложняющим фактором является президентская избирательная кампания в США, которая резко сужает горизонты внешнеполитического планирования для Белого дома и увеличивает факторы неопределенности для американских партнеров на мировой арене.

События самого последнего времени зародили надежду на то, что в Москве и Вашингтоне начинают осознавать масштабы нарастающих рисков и угроз международной безопасности: ведутся консультации по Украине, активизировались усилия по политическому урегулированию в Сирии, продолжается взаимодействие по ядерному досье Ирана, стороны придерживаются близких позиций по ядерной проблеме Корейского полуострова. Все это так, но говорить о стабилизации отношений более чем преждевременно.

Существующие риски перерастания конфронтации политической в военную по-прежнему нарастают, о новых «правилах игры» в двусторонних отношениях договориться пока не удается. Ненормальное состояние и негативная динамика отношений между Москвой и Вашингтоном становятся серьезной проблемой не только для наших двух стран, но и для международной системы в целом.

Возможна ли новая «перезагрузка»?

Отталкиваясь от известного афоризма Отто фон Бисмарка о том, что «политика есть искусство возможного», попробуем определить, что возможно и что невозможно в российско-американских отношениях на обозримую перспективу.

Судя по всему, сторонам будет весьма сложно добиться главного: восстановить доверие в отношениях друг с другом. Никакие встречи на высшем и высоком уровнях, никакие «вторые треки», никакие договоренности по частным — пусть и важным — вопросам не решают проблемы глубокой взаимной подозрительности, не снимают с повестки дня многочисленных взаимных претензий и обид. Доверие между Москвой и Вашингтоном подорвано основательно, и для его восстановления потребуется много времени, усилий, а главное — политической воли с обеих сторон.

У России и США отсутствует и вряд ли скоро возникнет единое видение основополагающих тенденций мирового развития, движущих сил этого развития, будущего мирового порядка, судьбы ведущих международных организаций, реформ международного права и т.д.

Между Кремлем и Белым домом — глубокое расхождение в понимании того, что является «законным», «справедливым», «этичным», «ответственным» в мировой политике. И в этом смысле можно констатировать «разрыв в ценностях» между российской и американской политическими элитами, что, в свою очередь, необязательно означает столь же глубокого разрыва в базовых ценностях между российским и американским обществами.

В силу отсутствия доверия и общего видения развития международных отношений в обозримой перспективе практически нереальным представляется сценарий повторной «перезагрузки» российско-американских отношений — независимо от того, кто придет в Белый дом в январе 2017 года и кто будет находиться в Кремле после выборов 2018 года.

«Перезагрузка» стала возможной при уникальном стечении исторических обстоятельств. И даже при этом она очень быстро исчерпала себя, не приведя к необратимому прорыву в отношениях, к переводу их в новое качество. Тот же Договор СНВ-3 при всем своем позитивном значении не выходит за рамки старой стратегической культуры периода холодной войны.

Что же тогда можно отнести к категории «возможного» в российско-американских отношениях?

Для ответа на этот вопрос стоит обратиться к тем сферам международных отношений, где роль России и США в обозримой перспективе будет оставаться значительной и где без их активного взаимодействия каждая из сторон будет сталкиваться с нарастающими проблемами.

Прежде всего, несмотря на различные представления о грядущем миропорядке, Россия и США не заинтересованы в обвальном разрушении миропорядка нынешнего. Обе державы остаются по преимуществу консервативными игроками, в целом ориентированными на удержание глобального статус-кво. В новом мировом порядке, какую бы форму он ни принял, роль Москвы и Вашингтона будет менее значимой, чем сейчас.

Очевидно также и то, что Россию и США объединяет и будет объединять общее желание избежать ядерного конфликта. При всем значении ядерных арсеналов третьих стран сегодня, как и в период холодной войны, существуют лишь две ядерные сверхдержавы. И такое положение сохранится на долгое время.

Российские и американские интересы совпадают и в том, что касается противодействия распространению ОМУ и борьбы с международным терроризмом. Не следует забывать, что усилия по разрешению ядерной проблемы Ирана и по ликвидации химического оружия в Сирии продолжались даже в самые острые моменты украинского кризиса. Конечно, отсутствие доверия будет ограничивать масштабы и глубину сотрудничества, но это сотрудничество неизбежно будет развиваться. Там и тогда, где и когда будут затрагиваться фундаментальные интересы национальной безопасности сторон.

С чего начинать?

Существует мнение, что прогресс в российско-американских отношениях возможен только после прихода к власти в США новой администрации, то есть не раньше января 2017 года. Фактически же с учетом времени, необходимого для формирования новой президентской команды, любые сколько-нибудь важные инициативы следует отложить до лета, а то и до осени следующего года.

Насколько оправдан такой выжидательный подход? Прежде всего не следует преувеличивать значение партийных разногласий во внешней политике США. Новая американская администрация может отличаться от своих предшественников по стилю, по тактическим решениям, но не по своему пониманию основополагающих национальных интересов. Перевернуть страницу и начать новую главу с «чистого листа» в отношениях между Москвой и Вашингтоном в любом случае не получится. Напротив, чем более существенный позитивный задел унаследует преемник действующего президента США, тем легче ему будет двигаться вперед.

Кроме того, стремительно меняющаяся международная обстановка делает любую паузу в российско-американском диалоге непозволительной роскошью. Исторический опыт показывает, что такие паузы лишь усугубляют кризисные ситуации в различных регионах мира, ведут к повышению рисков прямого военного столкновения России и США, к усилению позиций сторонников конфронтации в обеих странах.

Чтобы избежать худших сценариев в российско-американских отношениях, надо не выжидать «благоприятного» момента, который может и не представиться, а, не откладывая, начинать работать по конкретным направлениям.

Во-первых, необходимо восстанавливать разрушенные каналы российско-американского диалога. На разных уровнях и с разными участниками — от военных до парламентариев, от чиновников до представителей спецслужб. Диалог никогда не считался уступкой одной стороны другой и тем более одобрением политики другой стороны. Но отсутствие диалога неизбежно порождает недоверие, страхи, создает дополнительные риски.

Во-вторых, крайне важно приглушить враждебную риторику — прежде всего на официальном уровне. Ведь такая риторика влияет на общественное мнение, апеллирует к застарелым комплексам и темным инстинктам национального самосознания, приобретая собственную инерцию, которую будет все труднее остановить.

В-третьих, надо попытаться в максимальной степени оградить сохраняющиеся позитивные аспекты российско-американских отношений от негативного воздействия нынешнего кризиса. Это касается, например, двустороннего сотрудничества по проблемам Арктики, ряда приоритетных для обеих сторон научных проектов, университетских партнерств или взаимодействия по линии муниципалитетов. Конечно, полностью изолировать все эти аспекты от общего негативного политического фона вряд ли получится, но стремиться к этому нужно.

В-четвертых, высокий градус российско-американской конфронтации может быть понижен за счет участия обеих стран в работе многосторонних механизмов: ближневосточный «квартет», G-20, АТЭС, международные экономические и финансовые институты. Не случайно именно в многостороннем формате был достигнут прогресс в решении иранской ядерной проблемы, в многостороннем формате обсуждаются вопросы сирийского урегулирования, идут переговоры по ядерной проблеме КНДР и т.д. Такой формат позволяет сторонам демонстрировать большую гибкость, избегая при этом видимости односторонних уступок.

В-пятых, весьма актуальным, хотя и нелегким делом должно стать возрождение и развитие диалога по линии российского и американского гражданских обществ.

В-шестых, все более актуальной становится задача укрепления и развития русистики в США и американистики в России. Профессиональные сообщества в двух странах уже давно испытывают значительные финансовые трудности, а сегодня к ним добавляется еще и деформирующий политический контекст. Грань между экспертом и пропагандистом, между академической наукой и околонаучной публицистикой становится практически неразличимой. Снижение качества независимой экспертизы или малая востребованность такой экспертизы объективно уменьшают шансы на перевод российско-американского диалога в конструктивное русло.

Выход из текущего кризиса в российско-американских отношениях — перспектива не самого ближайшего времени. Ближайшей же задачей должно стать изменение динамики этого кризиса с негативной на позитивную. Это создаст необходимые предпосылки для постановки более амбициозных задач.

Игорь Иванов

Президент РСМД, министр иностранных дел России (1998-2004 гг.), профессор МГИМО МИД России, член-корреспондент РАН

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 14 марта 2016 > № 1693136 Игорь Иванов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 20 июня 2012 > № 578921 Игорь Иванов

Экс-глава МИД РФ, председатель Российского совета по международным делам (РСМД) Игорь Иванов, выступая на круглом столе "Общественная дипломатия как инструмент внешней политики России: возможности, проблемы, перспективы", отметил востребованность публичной дипломатии в России.

"Несколько лет назад, когда я был министром иностранных дел, если речь заходила об общественной, народной дипломатии, я относился к ее возможностям скептически. Сегодня я отношусь к этому осознанно серьезно. Все понемногу меняется: и общество, и время. Сегодня я реально ощущаю, насколько публичная дипломатия востребована", - заявил Иванов.

"Мне кажется, что в этом вопросе мы серьезно отстаем от развитых стран, проигрываем им. Проигрываем в формировании общественного мнения по интересующим нас ключевым вопросам", - подчеркнул глава РСМД.

"Взять хотя бы. Сирию. На Ближнем Востоке развернута огромная антироссийская кампания - на уровне общества, на уровне средств массовой информации, в которых наша позиция подается в крайне негативном свете. Как бы ни решился исход сирийского конфликта, весь негатив осядет в головах людей и будет отражаться на наших позициях во всем регионе", - предостерег Игорь Иванов.

Он отметил дефицит российских экспертов в различных областях: от разоружения до региональных проблем. "Наша публичная дипломатия должна способствовать более активному привлечению специалистов, в частности, молодых экспертов", - резюмировал глава РСМД.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 20 июня 2012 > № 578921 Игорь Иванов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 14 декабря 2011 > № 738720 Игорь Иванов

Какая дипломатия нужна России в XXI веке?

Эпоха, когда идеи важнее материальных ресурсов

Резюме: «Умная» внешняя политика в мире еще только зарождается. Пока не как политическая практика и даже не как целостный проект, а лишь как разрозненный набор инновационных идей, которые рано или поздно преобразуют международную систему.

В рамках журнальной статьи вряд ли возможно дать развернутый анализ основных тенденций развития системы международных отношений за последние двадцать лет. Это был сложный период – время больших надежд и разочарований, революционных сдвигов и отчаянных попыток сохранить статус-кво, исторических свершений и трагических ошибок. Говорить о нем трудно еще и потому, что процесс фундаментальной перестройки мировой системы, начавшийся в середине 80-х гг. прошлого века, далеко не завершен; мы находимся, по всей видимости, лишь в середине длительного исторического цикла перемен. Многие трансформационные тенденции пока еще набирают силу; результат их воздействия в полной мере проявится только через несколько десятилетий.

Но уже сегодня можно констатировать, что переход оказался не просто длительным, но и весьма болезненным. Причем для всех – не только для тех, кого считали проигравшими в холодной войне, но и для тех, кто мнил себя победителем. В значительной мере это было связано с тем, что крах старой системы произошел очень быстро, по историческим меркам – почти мгновенно. Ни у кого не было подходящих «домашних заготовок» и «запасных вариантов», никто не мог похвастаться наличием выверенной долгосрочной стратегии. Всем приходилось импровизировать, опираясь не столько на опыт старших коллег и учителей, сколько на собственную интуицию и воображение. Иногда импровизации получались удачными, иногда не очень. Поэтому несправедливо оценивать политиков прошедших двух десятилетий с позиций сегодняшнего дня; порой они просто не могли предвидеть не то что долгосрочных, но даже и ближайших последствий своих решений.

Тем не менее, анализ событий, успехов и просчетов – по возможности объективный и беспристрастный – необходим. Хотя бы для того, чтобы увереннее двигаться вперед, не наступая раз за разом на одни и те же грабли. Причем анализировать стоит не только собственные ошибки, но и просчеты и заблуждения других игроков.

Ловушка триумфаторства

Сегодня представляется очевидным, что двадцать лет назад страны Запада и прежде всего Соединенные Штаты поддались триумфаторским настроениям, оказавшись в плену представлений о «конце истории», «однополярном мире», об универсальности либеральных ценностей. Триумфализм помешал трезво оценить масштаб нерешенных задач, породил иллюзорное представление о том, что стабилизация международной системы произойдет чуть ли не автоматически, без напряженных усилий, масштабных политических и материальных инвестиций, без компромиссов со старыми противниками и новыми оппонентами. За это триумфаторство скоро пришлось дорого заплатить – и не только целым набором международных кризисов и долгосрочных внешнеполитических проблем, но и упущенными историческими возможностями.

Если говорить о Соединенных Штатах, то на протяжении последнего двадцатилетия эта страна как минимум дважды имела реальные шансы стать общепризнанным лидером мирового сообщества, и оба раза упустила их. Первый раз – в 1989–1991 гг., когда распалась мировая коммунистическая система, а вслед за ней – и Советский Союз. Авторитет США в мире был тогда исключительно высок; от американцев ждали новых идей, стратегического видения и долгосрочного лидерства в перестройке мировой системы. Вместо этого Вашингтон продемонстрировал стремление по максимуму воспользоваться благоприятной обстановкой для получения тактических, сиюминутных преимуществ. Иллюзия однополярного мира оказалась слишком соблазнительной, Соединенные Штаты встали на путь навязывания другим странам своих интересов, и благоприятный момент для глобальной перестройки был упущен.

Еще один исторический шанс появился в 2001 г., когда после террористических актов в Нью-Йорке и Вашингтоне возникла реальная возможность создать широкую коалицию для борьбы с международным терроризмом. Более того, тогда можно было начать серьезное обсуждение реформы международной безопасности в целом, фундаментальных проблем международного права, перестройки системы органов ООН и пр. Уровень симпатии к США, солидарности с американцами в тот момент достиг пика. И что же? Вашингтон и тут пошел по пути односторонних действий, быстро растеряв кредит доверия, которым можно было бы воспользоваться для осуществления системных сдвигов в мировой политике. Результатом стали тупики в региональных конфликтах, раздувание американского военного бюджета с последующими бюджетными дефицитами и сопутствующими экономическими проблемами, а также взрыв антиамериканских настроений по всему миру. Тактические дипломатические победы быстро сменились стратегическими поражениями.

От курса девяностых – к «путинскому развороту»

А что же Россия? Оглядываясь назад, приходится признать, что и нам далеко не всегда удавалось избегать иллюзий и внешнеполитических просчетов. Наверное, главная российская иллюзия 1990-х гг. состояла в романтическом представлении о мире после холодной войны. Тогда нам казалось, что в изменившейся системе место для новой России уже зарезервировано, партнеры легко поймут наши текущие сложности и помогут ответить на трудные вопросы. По сути, мы надеялись – хотя никто не произносил такого вслух – что кто-то сделает за нас нашу работу только потому, что Россия в одностороннем порядке завершила холодную войну и отказалась от значительной части советского наследия. Мы существенно недооценили жесткость, даже жестокость современной политики и переоценили готовность партнеров к стратегическому видению и масштабным решениям. Прозрение наступило далеко не сразу и оказалось весьма болезненным.

Сейчас стало модным критиковать российскую политику 1990-х гг., представляя ее как цепочку односторонних уступок Западу, время бездумной сдачи позиций, немотивированного разрыва отношений с традиционными союзниками и резкого снижения профессионализма российской дипломатии. Подобная огульная критика несправедлива. Конечно, ошибки были, в том числе и очень обидные. Некритическое отношение к Западу тоже имело место – особенно в первой половине десятилетия. Но не будем забывать и о том, в каких условиях формировалась и осуществлялась наша политика 1990-х годов.

Российская государственность еще только-только складывалась, материальная база внешней политики практически отсутствовала, внутри страны один политический кризис следовал за другим, экономика находилась в состоянии, близком к свободному падению. В таких условиях задача выработки и реализации долгосрочной внешнеполитической стратегии была попросту невыполнимой. Подчас наши дипломаты проявляли чудеса изобретательности, решая тактические задачи. В обстановке катастрофического дефицита ресурсов они добивались минимизации неизбежных международных издержек, которые сопутствовали фундаментальной внутренней трансформации России.

На Западе много говорят о «путинском развороте» в российской внешней политике, противопоставляя путинский прагматизм романтике предыдущего периода. Однако не следует забывать, что первые годы пребывания Владимира Путина у власти (по крайней мере, 2000–2003 гг.) были отмечены четко выраженной «интеграционистской» линией. Именно тогда предпринимались решительные попытки поднять на качественно иной уровень наши отношения с Европейским союзом, Россия согласилась на американское военное присутствие в Центральной Азии для поддержки антиталибской операции в Афганистане, был учрежден Совет Россия – НАТО, произошел рывок в отношениях со Всемирной торговой организацией.

Конечно, и десять лет назад российская внешняя политика оставалась многовекторной. Мы стремились активно развивать отношения с восточными соседями. Впечатляющий прогресс был отмечен на китайском направлении, оживился диалог с Индией, мы вплотную занялись поиском решения болезненного территориального вопроса с Японией. Иначе и быть не могло – для такой страны, как Россия, просто невозможно представить какое-то одно «эксклюзивное» географическое направление: слишком разнообразны наши интересы, велика вовлеченность в дела различных регионов мира.

И все-таки не будет преувеличением сказать, что в первые годы XXI века западное направление являлось приоритетным. Москва многократно демонстрировала готовность к очень серьезным политическим инвестициям. Хочу подчеркнуть: Россия не сделала ни одного шага, не приняла ни одного решения, не выступила ни с одной международной инициативой, которые западные партнеры могли бы расценить как недружественные или наносящие ущерб их законным интересам.

И что же мы получили в ответ на стремление к стратегическому партнерству с Западом? Расширение НАТО продолжалось, вопреки настойчивым возражениям Москвы и несмотря на очевидную сомнительность стратегии географической экспансии блока с военной точки зрения. Соединенные Штаты в одностороннем порядке вышли из советско-американского Договора о ПРО, подорвав тем самым систему стратегического баланса, десятилетиями складывавшуюся между Москвой и Вашингтоном. Начало военной операции США и их союзников в Ираке в очередной раз поставило под вопрос принцип верховенства права в мировой политике. Запад предпринял активные усилия по политическому проникновению на территорию стран СНГ и ослаблению там российских позиций.

Конечно, западные коллеги утверждали тогда и продолжают утверждать теперь, что все это – расширение НАТО, операция в Ираке, выход Соединенных Штатов из Договора о ПРО, проникновение на постсоветское пространство – «на самом деле» не были направлены против России и не наносили ущерба ее «истинным» интересам. На эту тему можно спорить, но важно другое: российская озабоченность, независимо от того, насколько она была обоснованной, неизменно игнорировалась. Нас попросту не хотели слышать, воспринимая «интеграционистский» курс «раннего Путина» как нечто само собой разумеющееся.

Все это не могло не вызывать разочарования. Поэтому «путинский разворот», кульминацией которого стала известная «мюнхенская речь», был, очевидно, в той или иной мере неизбежным. Значительную часть ответственности за него несут наши западные партнеры. Сама логика развития в начале века подводила российских политиков к неутешительному выводу о том, что в этом мире уважают исключительно силу, России никто и ничего не гарантирует, а отстаивать свои интересы нужно жестко и решительно. Поворот опирался и на осознание того обстоятельства, что Россия прошла точку своей максимальной слабости, ресурсная база для активной внешней политики год от года укрепляется, а следовательно – Москва может и должна говорить с Западом на языке равноправного партнера.

Судя по всему, такая заявка России стала неожиданностью для западных партнеров, которые сочли, что нарушаются некие раз и навсегда установленные – пусть формально нигде не зафиксированные – «правила игры». Нас стали обвинять во всех грехах – от намерения сколотить всемирную коалицию антизападных режимов до стремления воссоздать Советский Союз. Но, с другой стороны, именно тогда к точке зрения Москвы начали прислушиваться, а российскую поддержку перестали воспринимать как нечто само собой разумеющееся.

Наверное, историки еще будут спорить о том, насколько «путинский разворот» повысил или понизил эффективность внешней политики. Можно полемизировать по поводу того, был ли он соразмерным сложившейся обстановке или все-таки избыточным и чрезмерным. Однако, вероятно, и горячие сторонники, и непримиримые критики согласятся в одном: сегодня крайне важно не повторять американских ошибок недавнего прошлого. А это значит – не впадать в эйфорию от возросших за последнее десятилетие возможностей российской внешней политики, не поддаваться искушениям односторонности, не злоупотреблять жесткой риторикой и не возлагать все надежды на свои сравнительные преимущества – будь то в военной силе или в энергетических ресурсах.

Американский опыт должен научить и другому: оппортунизм и лидерство несовместимы. Нельзя одновременно претендовать на первенство в мировой политике и придерживаться оппортунистических подходов к конкретным проблемам и ситуациям. Оппортунизм – удел слабых, пользующихся любой возможностью, чтобы добиться хотя бы маргинальных преимуществ и как-то укрепить свои позиции. На лидерство способны только сильные государства, готовые, если потребуется, жертвовать сиюминутными интересами во имя решения стратегических задач, в том числе и задач системного характера, не укладывающихся в рамки ближайших непосредственных национальных интересов. На протяжении большей части последнего двадцатилетия Россия была вынуждена порой прибегать к оппортунизму – на другое в таких случаях просто не было ресурса. Но исключения не могут перерастать в правила.

Конечно, мир жестче, циничнее, эгоистичнее, чем нам казалось двадцать лет назад, но такие понятия, как «международное право», «мировое общественное мнение», «политическая репутация», «баланс интересов» – не просто пропагандистские фантики, маскирующие эгоистические интересы ведущих держав. Это реальные и важные параметры современной жизни. Политика, основанная исключительно на холодном цинизме и национальном эгоизме, часто далеко не самая эффективная, как демонстрирует тот же американский опыт.

Новое измерение силы

За последние двадцать лет мир еще больше сместился в направлении взаимозависимости. Интеграционные процессы в мировой экономике, науке, культуре, в социальном и политическом развитии современного мира ускоряются. Ни одна страна – пусть даже самая сильная и самодостаточная – не способна решить все свои проблемы в одиночку. Изоляционизм при всей внешней привлекательности ведет в тупик – обрекает на стагнацию, отставание и неизбежный упадок. А эффективная включенность в глобальные политические, экономические, технологические, социальные и иные процессы требует исключительно тонкой настройки многочисленных инструментов внешней политики, большинством из которых мы только учимся пользоваться.

Фундаментальный вопрос на следующие двадцать лет состоит в том, научится ли Россия использовать инструменты, которые в политической науке принято обозначать «гибкой» или «мягкой силой» (soft power). Реалистически оценивая динамику мирового развития, мы вынуждены признать, что возможности использования Россией традиционных инструментов внешней политики (таких как военная или экономическая мощь), скорее всего, будут сокращаться. Не обязательно потому, что страна обречена на то, чтобы слабеть. Просто многие другие участники мировой политики станут наращивать потенциал опережающими темпами – военно-технический, экономический, демографический. В первый раз за несколько столетий континентальное окружение России в Евразии (в первую очередь Китай и Индия) оказывается более динамичным и более успешным, чем сама Россия. Значит, относительную слабость в материальной базе внешней политики придется компенсировать наращиванием преимуществ в ее «нематериальных» измерениях.

Уместна аналогия с экономикой. Возможности экономического развития России, связанные с использованием ее природных ресурсов, постепенно будут сокращаться. Отсюда задача радикальной диверсификации экономической базы – развития экономики знаний, внедрения инновационных технологий, стимулирования малого бизнеса и пр. Не создав новую, «умную» экономику, мы будем с каждым десятилетием и даже годом терять позиции – даже если цены на энергетические и сырьевые ресурсы останутся высокими. Экономика будущего – «умная», а не сырьевая. Точно так же внешняя политика будущего – «умная», а не основанная на использовании крайне ограниченного набора военных или энергетических инструментов.

Я, разумеется, отнюдь не призываю сдать в утиль Вооруженные силы или отказаться от использования потенциала энергетики в интересах внешней политики. В мире будущего вряд ли кто-то обойдется без энергоносителей или военной силы. Но мы должны отдавать себе отчет в том, что значение этих двух активов в международных отношениях со временем будет снижаться. Вопрос лишь в том, сколь быстрым и плавным окажется это снижение, сколько времени остается в запасе. И для России жизненно важно использовать нынешнюю, относительно благоприятную геополитическую обстановку, чтобы принципиально диверсифицировать набор наших активов за рамками военной силы и энергоресурсов.

Государства, располагающие более значительной и быстрорастущей ресурсной базой, могут позволить себе «линейные» и традиционалистские внешнеполитические стратегии. Страны, которые уже вписались в многосторонние интеграционные группировки, способны передать часть бремени по разработке своего внешнеполитического курса наднациональным органам. У России таких возможностей в обозримой перспективе не будет.

На протяжении ближайших лет российская внешняя политика, как и наша экономика, должна стать «умной». Это не означает, конечно, что раньше она была неумной; просто раньше мы использовали (и подчас весьма эффективно!) то, что было под рукой, и то, что мы унаследовали от прошлого – в частности, сохранившийся военно-технический потенциал и имеющиеся энергетические ресурсы. В современном мире этого недостаточно для того, чтобы сохранить международные позиции России, а тем более – чтобы укрепить их.

Подчеркну еще раз, переход к «умной» внешней политике не сводится к совершенствованию механизма принятия и осуществления решений. Это тоже важно, в том числе тщательная экспертная проработка наших инициатив, кардинальное повышение уровня межведомственной координации внешней политики, подключение институтов гражданского общества к осуществлению внешнеполитических проектов, использование различных моделей государственно-частных партнерств во внешней политике и т.д. Без этого никакая «умная» политика работать не будет.

Равным образом, содержание «умной» политики не может быть сведено к повышению гибкости внешнеполитического курса и оперативности принятия решений. Конечно, в наше время эти параметры приобретают особое значение, поскольку политикам и дипломатам приходится реагировать на быстро меняющуюся обстановку, учитывать большое количество независимых переменных, и упущенные единожды возможности могут больше не представиться. Цена ошибок и просчетов, пусть даже тактических, цена промедления или бездействия – резко возрастает.

Но все-таки механизм принятия и реализации внешнеполитического курса или степень его гибкости и оперативности – не самое главное. Речь, на мой взгляд, о задаче принципиально иного масштаба: мы должны радикально обновить и расширить набор внешнеполитических инструментов, который Москва способна задействовать в международных отношениях. «Умная» внешняя политика предполагает способность политического руководства воспользоваться максимально широким набором активов, которыми располагают данная страна и данное общество. Включая, конечно, и нематериальные активы, которые часто игнорировались или как минимум серьезно недооценивались традиционной дипломатией прошлого.

Человеку свойственно бояться того, чего он не понимает и что он не умеет контролировать. Мы пока еще не очень хорошо понимаем и тем более не способны контролировать ведущие тенденции мировой политики XXI века – такие как повсеместное распространение новых коммуникационных технологий, резкое увеличение международных миграционных потоков, глобализация образования и науки, беспрецедентный взрыв активности публичной дипломатии, ставшие уже неизбежными климатические сдвиги и многое, многое другое. Пока эти тенденции воспринимаются в России в первую очередь как вызов нашей безопасности и нашим интересам, как угрозы, от которых страну нужно защитить тем или иным образом.

Психологически желание многих политиков, чиновников, дипломатов отгородиться от новых измерений мировой политики вполне понятно. Новые измерения не укладываются в традиционную логику политической игры, их трудно просчитать, еще труднее – использовать, последствия не всегда предсказуемы. Но, отгораживаясь от нового, мы отгораживаемся не только от проблем, но и от возможностей. Вполне вероятно – от наиболее перспективных возможностей, которые будут доступны на протяжении ближайших десятилетий. А проблемы все равно никуда не уйдут, сколько бы мы ни пытались отрицать их значимость или существование вообще.

Россия, как и любая другая страна в современном мире, все равно не сможет изолировать себя от происходящих вокруг изменений. Только активное участие в нарастающих глобализационных процессах способно в должной мере обеспечить национальные интересы. А «умная» внешняя политика может оказаться решающим козырем, перевешивающим относительный дефицит материальных ресурсов. По той простой причине, что значимость «нематериальных» компонентов будет, по всей видимости, возрастать. Как, кстати, и значимость «нематериальных» измерений в жизни человека вообще.

Для иллюстрации ограничусь одним примером из повседневной жизни. Столь популярные во всем мире коммуникационные устройства – iPad и iPhone – целиком собираются в Китае китайскими компаниями. Но никто, кроме специалистов, не знает названий этих сборочных предприятий, равно как и фамилий их менеджеров. Зато все знают калифорнийскую корпорацию Apple и ее – уже, к сожалению, бывшего – лидера Стива Джобса. Потому что именно Стив Джобс и Apple придумали и разработали концепцию электронных коммуникаторов нового поколения, они предложили революционную идею, которая изменила отношение к интернету у десятков миллионов людей в самых разных странах. И поэтому вполне справедливо, что Apple, а не ее китайские подрядчики, вышла на первое место в мире по уровню капитализации. Идея, а не стандартный материальный ресурс, оказалась определяющим экономическим преимуществом в конкурентной борьбе. Точно так же идея, а не материальный ресурс, станет определяющим политическим преимуществом государства в глобализирующемся мире.

* * *

Переход России на уровень «умной» политики откроет новые возможности международного влияния и перспективы интеграции в складывающуюся на наших глазах мировую систему. Но от власти и общества он потребует серьезных усилий – на каждом приоритетном направлении «умной» политики.

Сравним, к примеру, два глобальных рынка – рынок вооружений и рынок образовательных услуг. Экспорт вооружений всегда был инструментом традиционной дипломатии, экспорт образования – относительно новое явление. Два рынка по объемам сегодня сопоставимы друг с другом, хотя экспорт образования развивается быстрее, чем экспорт вооружений. На рынке вооружений Россия представлена неплохо, на рынке образования позиции более чем скромные. Стоит ли удивляться? Наверное, не стоит. Ведь экспорт военной техники для России – общегосударственное дело, на которое работают многочисленные министерства и ведомства, где лоббистами выступают высшие должностные лица, куда идут многомиллиардные субсидии, под которое формируются федеральные целевые программы. Экспорт образования остается задачей (причем отнюдь не самой приоритетной!) Министерства образования и науки, политические и финансовые ресурсы государства тут почти не задействованы, реальная межведомственная координация практически отсутствует, а отдельные университеты реализуют свои институциональные программы экспорта образовательных услуг, часто конкурируя друг с другом.

С точки зрения «умной» внешней политики такое положение неприемлемо. При всем значении экспорта военной техники, экспорт образовательных услуг будет гораздо более эффективным инструментом. Не говоря уже о том, что этот рынок имеет больше перспектив роста, чем мировой рынок вооружений. А это значит – надо разрабатывать общегосударственную стратегию продвижения российского образования, выделять соответствующие ресурсы, обеспечивать координацию работы министерств и ведомств, высших учебных заведений и частного бизнеса, одним словом – рассматривать экспорт российских образовательных услуг как один из главных приоритетов.

Такой же стратегический подход нужен в других ключевых областях мировой политики – от использования интернета до регулирования международной миграции. Не обязательно России удастся добиться быстрого успеха во всех этих областях: слишком от многих факторов он зависит, и далеко не все из них мы способны контролировать. Но внешнеполитическое наступление необходимо вести максимально широким фронтом, чтобы продвижение на одних направлениях политики тянуло за собой и другие.

«Умная» внешняя политика в мире еще только зарождается. Пока не как политическая практика и даже не как целостный проект, а лишь как разрозненный набор инновационных идей, которые рано или поздно преобразуют международную систему.

В данный момент Россия имеет как минимум одно тактическое преимущество по сравнению с другими ведущими игроками. Мы находимся в самом начале нового политического цикла, а потому имеем преимущество среднесрочного планирования – как минимум на шесть лет вперед. Большинство других стран, также задумывающихся об «умной» внешней политике, такой привилегии лишены – их текущие политические циклы короче и близятся к завершению. Так почему бы России не попытаться стать лидером в назревающем интеллектуальном прорыве?

И.С. Иванов – президент Российского совета по международным делам, министр иностранных дел России в 1998–2004 гг., секретарь Совета безопасности России в 2004–2007 гг., член редакционного совета журнала «Россия в глобальной политике».

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 14 декабря 2011 > № 738720 Игорь Иванов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter