Всего новостей: 2602782, выбрано 65 за 0.016 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Иноземцев Владислав в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортМеталлургия, горнодобычаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиХимпромСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромМедицинавсе
Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 августа 2018 > № 2698751 Владислав Иноземцев

Пришли за Путиным. Чем грозят Кремлю новые санкции США

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Подготовленный шестью американскими сенаторами пакет ограничительных мер может не только ввести запрет на операции с российским внешним долгом, но и внести Россию в список стран-спонсоров терроризма

В конце прошлой недели случилось давно ожидаемое событие: шесть американских сенаторов, представляющих обе основные партии страны, внесли на рассмотрение Конгресса США законопроект, грозящий России существенными новыми санкциями. Речь идет о так называемом «Акте по защите американской безопасности от агрессии Кремля от 2018 года» (Defending American Security from Kremlin Aggression Act of 2018).

Это уже шестой законопроект, вносимый конгрессменами с целью «наказать» Россию, с момента саммита президентов Владимира Путина и Дональда Трампа в Хельсинки, который, судя по всему, стал самой неудачной по своим последствиям встречей американского и советского/российского лидеров за последние полвека. Судя по всему, документ будет принят довольно быстро и с минимальными изменениями, хотя не приходится сомневаться, что лоббисты в Вашингтоне соберут богатый урожай гонораров, пытаясь отстоять интересы ряда российских граждан, компаний и целых отраслей российской экономики перед финальным голосованием.

Прежде чем анализировать отдельные положения законопроекта, хочется сказать несколько слов об общей обстановке, сложившейся в американском политическом истеблишменте. Особого внимания, на мой взгляд, заслуживают сегодня два тренда. С одной стороны, это обстоятельства, так или иначе завязанные на политическую ситуацию в США накануне промежуточных выборов в Конгресс. В контексте этих выборов все политики и партии, которые категорически не приемлют президента Трампа по политическим, идеологическим или личным соображениям, в максимальной степени стремятся эксплуатировать тему его «пророссийских» симпатий, связей и интересов. И тут Россия выступает не столько противником, сколько раздражителем, которого нужно представить «другом твоего врага», чтобы добиться победы. Иначе говоря, Москва, которая еще в 2016 году продемонстрировала поддержку и уважение к новому американскому президенту, стала заложником его раздражающей многих американцев политики.

С другой стороны, это глубокое непонимание (если использовать самую мягкую формулировку) американцами того, почему в России не могут одуматься и изменить свою политику вмешательства в дела Соединенных Штатов. Сегодня факт использования социальных сетей для влияния на избирателей выглядит почти доказанным. Трамп 5 августа вынужден был признаться, что его сын встречался с российским адвокатом Натальей Весельницкой летом 2016 году для вероятного получения компромата на Хиллари Клинтон. Ну а дело российской гражданки Марии Бутиной, арестованной в США по обвинению в работе иностранным агентом без регистрации, только добавляет интриги. Вероятнее всего, никакого реального эффекта на политические настроения все эти усилия не имели, но фон остается прежним: всех в Вашингтоне интересует, что нужно предпринять в отношении этих русских, чтобы они, наконец, «отвяли».

Оба фактора настолько серьезны, что нового пакета санкционных законов в ближайшее время не избежать. В этот набор кроме уже отмеченного акта DASKAA входят также законопроекты, направленные против нового газопровода «Северный поток — 2»; требующие большего контроля за исполнением «Акта Магнитского»; предполагающие наказать российские банки, обслуживающие частные лица и организации, вовлеченные в агрессию России против Украины; вводящие штрафы в отношении американских компаний, потворствующих российским ограничениям свободы слова, и относительно безобидный на столь зловещем фоне закон, требующий совершенствования инфраструктуры по проведению американских выборов.

Президент Трамп, судя по всему, самоустранится от борьбы вокруг предлагаемых мер так же, как он сделал это в отношении закона «О противодействии противникам Америки посредством санкций» (CAATSA). И опять-таки по той простой причине, что для Белого дома пользы от хороших отношений с Россией почти никакой, а негативных последствий от попытки их выстроить хоть отбавляй.

Интереснее всего, однако, стала реакция российских CМИ на ожидаемое принятие новых американских санкционных законов. Мне кажется, что либо многие авторы комментариев не читали проекты документов, либо они по какой-то причине категорически не хотят обращать внимание на наиболее болезненные из предлагаемых мер. Прежде всего российские эксперты отмечают ограничения в сфере энергетических проектов (начиная от проекта «Северный поток — 2» и кончая предлагаемым запретом на импорт российского урана в США), требования обеспечить большую прозрачность в отношении сделок по покупке американских активов, в том числе дорогой недвижимости, в случае если подозревается их заключение в интересах россиян, а также санкции против российских компаний, имеющих возможности для вредоносных действий в информационных сетях и киберпространстве, и, разумеется, возможный запрет на операции с российским внешним долгом.

Особенное внимание обращается на последнее обстоятельство: его уже прокомментировали официальные лица в ЦБ и Минфине России, а многие экономисты задались вопросом о том, из каких источников правительство будет рефинансировать свои обязательства (среди них называются, к примеру, российские негосударственные пенсионные фонды).

Однако, на мой взгляд, DASKAA может иметь совершенно иные последствия, так как критически важными в нем мне показались вовсе не разбираемые пункты, а смена тональности в отношении России. Она проявилась в двух моментах.

С одной стороны, это многочисленные упоминания президента России Владимира Путина и контекст, в котором они встречаются. Если в законе CAATSA глава российского государства упоминался всего три раза, и то довольно вскользь, то даже в представлении нового законодательства на сайтах внесших его сенаторов он упоминается в пяти из шести комментариев. В них говорится о «противостоянии Путину» или «путинской России». Одной из мер предлагается сделать «новые санкции» в отношении физических лиц (политиков, олигархов, и прочих граждан) «прямо или косвенно способствующих нелегальной или коррупционной активности, предпринимаемой согласно указаниям Владимира Путина». К этому добавляется требование представить «доклад о состоянии и активах Владимира Путина».

Такие формулировки, на мой взгляд, не стоит списывать на желание сенаторов «набить себе цену». По всей видимости, в Вашингтоне пришли к выводу, что невозможно и дальше усиливать санкции против «окружения Путина», делая вид, что сам президент не вовлечен ни в какие сомнительные операции. Если именно эти формулировки окажутся в окончательном тексте закона и если его требования начнут исполняться, последствия сложно будет переоценить. Два с половиной года назад замминистра финансов США Адам Шубин, ответственный за борьбу с отмыванием денег и финансированием терроризма, заявил в программе «Панорама» на BBC, что президент Путин коррумпирован и правительству США известно об этом уже «много, много лет». Обнародование соответствующих данных (даже если они будут объявлены бездоказательными) могут стать, на мой взгляд, не меньшим ударом по России, чем запрет на операции с госдолгом.

С другой стороны, это содержащееся в проекте закона требование к госсекретарю США представить аргументированное суждение о том, соответствует ли Российская Федерация критериям, по которым она может быть названа государством-спонсором терроризма. Сегодня, напомню, в этом списке состоят всего четыре страны — Иран, Сирия, Судан и Северная Корея. В былые годы к ним добавлялись Ирак, Куба, Южный Йемен и Ливия.

Если закон будет принят именно в такой формулировке, то Госдепу будет сложно найти причины, чтобы отказать Конгрессу и не включить Россию в этот список. В этом случае наверняка американские власти не рискнут усомниться в «причастности» Москвы к уничтожению малайзийского самолета МН-17 (по аналогии со взрывом Boeing 747 авиакомпании PanAm в 1988 году, вину за который вменили властям Ливии), не счесть «российскую агрессию» против Украины менее очевидной, чем вторжение Ирака в Кувейт в 1990 году, не признать распространение российских наемников по всему весьма схожим с умножением точек присутствия кубинских «добровольцев» в 1970-е годы, и не вспомнить о гибели Зелимхана Яндарбиева в Катаре, Сулима Ямадаева в Дубае и Сергея Литвиненко в Лондоне (о покушения на Сергея Скрипаля в Англии я и не говорю).

В случае попадания России в список стран-спонсоров терроризма проблемы государственного долга окажутся далеко не самыми важными, ведь станут возможны куда более серьезные финансовые меры вплоть до ограничения любых международных транзакций для банков с госучастием. А за покупками россиянами недвижимости и активов в США можно будет даже не следить — прокламация 9645 к указу президента США за №13 780 замораживает все выданные гражданам стран-спонсоров терроризма визы и прекращает прием от них иммиграционных заявок.

Таким образом, новая инициатива американских законодателей является гораздо более глубокой, чем просто жесткий ответ на какие-то недружественные действия России в адрес Соединенных Штатов или их союзников. Если бы это было так, то стоило бы, как это и делают сейчас в России, оценить потенциальный масштаб экономического ущерба и искать варианты его минимизации. Но скорее всего, в Вашингтоне убедились, что методы, позволяющие договориться с Москвой о чем бы то ни было, исчерпаны. И попытки достичь таких договоренностей слишком дорого обходятся любому политику. Это означает не только то, что санкции против России будут вечными. Но и то, что санкционная «удавка» будет затягиваться со все возрастающей быстротой. И нам остается только наблюдать, чем закончится эта неравная и, что самое важное, бессмысленная борьба нынешней и бывшей сверхдержав.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 августа 2018 > № 2698751 Владислав Иноземцев


США. Евросоюз. Китай. Весь мир. РФ > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 9 июля 2018 > № 2694335 Владислав Иноземцев

Обыкновенный кризис

Владислав Иноземцев

Когда кризис на Западе станет реальностью, удар по российской экономике будет очень тяжелым. Стране предстоят несколько «потерянных лет» и очень медленное восстановление. Но когда этого ждать?

На прошлой неделе аналитики Bank of America выпустили небольшой доклад, посвященный рискам в глобальной экономике, — и реакция, которая последовала на него в России, где он стал поводом для комментариев даже со стороны пресс-секретаря Путина, показывает, что ожидание если не кризиса, то серьезных экономических проблем стало в стране практически всеобщим и обыденным. Однако насколько это является следствием объективной оценки сложившейся в мировой экономике ситуации? Забегая вперед, скажу: поводы для беспокойства безусловно имеются.

Bank of America в своем докладе акцентирует внимание прежде всего на неустойчивости «развивающихся» (или — что, на мой взгляд, было бы точнее — периферийных) рынков, обещая повторение кризиса 1998 года. Неудивительно, что данный прогноз вызывает в России панические реакции: последствия кризиса двадцатилетней давности для нашей страны сродни итогам Великой депрессии для Германии. Однако мне кажется, что ни один кризис не повторяет предшествующий и не стоит пытаться готовиться к новым потрясениям, используя инструментарий, с той или иной успешностью применявшийся несколько десятков лет назад.

Не будет преувеличением сказать, что последние крупные «глобальные» кризисы были достаточно нетипичными на фоне довольно традиционных кризисов второй половины ХХ века, которые развивались в целом предсказуемо и циклично до начала 1990-х годов. Кризис, «повторения» которого ждет сегодня Bank of America и который традиционно называется «Кризисом 1997–1998 годов», на самом деле сложно таковым назвать. Если воспринимать его как кризис, пришедший с «периферии», то драматичных событий «на флангах» мировой экономики вокруг этой даты было довольно много: можно вспомнить мексиканский долговой кризис 1994 года и дальше вести линию через собственно «азиатский» кризис 1997-го и российский дефолт в 1998-м до дефолта Аргентины в 2001-м. Если говорить о ведущих странах, то здесь вспоминается лопнувший «пузырь» на рынке NASDAQ в 2000 году, но при этом приходится констатировать, что кризис в его привычном понимании в Штатах так и не случился: ВВП США непрерывно рос каждый год с 1992 по 2008 год. Кризис 2008–2009 годов также был не слишком ординарным: он разворачивался не столько как кризис перепроизводства, сколько как долговой кризис, где в эпицентре оказались прежде всего финансовые институты, дисбалансы в которых накапливались по сути с самого начала устойчивого роста рынков, стартовавшего как раз в первой половине 1990-х годов. При этом никогда прежде на кризис не было дано столь решительного ответа: развитые страны «залили» его по меньшей мере 5 триллионами долларов, которые выделялись в США, еврозоне и Великобритании в течение почти шести лет с момента начала кризиса.

Однако то, что происходит сейчас, напоминает мне подготовку к «классическим» кризисам, которых мир не видел, наверное, со второй половины 1980-х годов. Главное опасение должно вызывать, на мой взгляд, невероятно раздутое потребление. Потребительские расходы, направляемые на покупки товаров, увеличились в Соединенных Штатах с 2009 года на невиданные 35,2%; прибыли до налогообложения увеличились в 1,52 раза; экономика за данный период создала почти 15,5 миллиона новых рабочих мест — но медианный доход домохозяйств вырос на 16%. Фондовые рынки в полной мере отыграли этот потребительский бум: сегодня индекс S&P500 находится на 93,7% выше пиковых значений, достигнутых в 2008 году, а немецкий DAX30 — на 62,5% на протяжении последних двадцати лет.

В таких условиях даже относительно незначительного раздражителя может оказаться достаточно, чтобы «свечка» в потребительском спросе осталась в прошлом, а за ней последовал и фондовый рынок.

Мне сложно сказать, что может стать той неровностью, на которой экономика ведущих стран может «споткнуться», но пока заметны два момента, каждый из которых способен претендовать на подобную роль.

С одной стороны, это фискальная реформа в США, которая в 2018 году увеличит средние доходы американцев после налогообложения на 2,2% и которая поможет частным лицам и компаниям сэкономить за пять лет до $1,5 триллиона, что дополнительно разгонит спрос как на потребительские, так и на инвестиционные товары и тем самым ускорит экономический рост сильнее, чем притормозит его продолжающееся повышение ставки ФРС. Кроме того, помимо чистой экономии на налогах свою роль сыграет и возвращение в США значительного количества средств, ранее хранившихся на офшорных счетах.

Вся логика реформ Трампа подстегивает экономический рост в условиях и без того опасного перегрева экономики. Напомню, что в предшествующий период столь же быстрого роста потребления и инвестиций, в конце 1990-х годов, налоги в США были значительно выше, а ставка ФРС достигла 6,5% годовых, что во многом и стало причиной «мягкой» посадки экономики в начале 2000-х и последующего нового подъема. Сейчас складывается ситуация, в которой в случае непредвиденных проблем инструментов для обеспечения «взлета» у правительства будет намного меньше.

С другой стороны, это торговые войны, в которые сейчас втягиваются Соединенные Штаты. В целом Трамп прав, требуя от своих партнеров более справедливых правил торговли: у США сегодня гораздо более низкая таможенная защита внутреннего рынка, чем у ЕС или Китая в отношении американских товаров. Однако запуск взаимного повышения пошлин способен не столько спасти некоторые проигрывающие в глобальной конкуренции отрасли американской промышленности, сколько повысить цены на множество импортируемых товаров, тем самым став «холодным душем» для сверхоптимистичных потребителей.

На протяжении большей части 2000-х годов индекс цен импортеров в Соединенных Штатах устойчиво снижался, что помогало физическим объемам потребления расти даже при стагнировавших доходах — и если сейчас ситуация резко изменится, не стоит ожидать продолжения бума. Сложно сказать, учитывает ли это Трамп и готовы ли рисковать его партнеры, подталкивая американскую экономику к опасной черте, но пока события развиваются по не самому оптимистическому сценарию.

На этом фоне вряд ли можно говорить о фундаментальных проблемах, существующих вне ведущих экономических центров. Наученные кризисом конца 1990-х, периферийные экономики скопили огромные резервы, которые они могут пустить в ход даже при «прорыве» особо «надутых» пузырей типа китайского рынка недвижимости. В других странах бума давно уже нет, и в последнее время наблюдается устойчивая коррекция (с начала текущего года основные фондовые индексы в Китае, Бразилии и Индонезии потеряли по 18%, в Турции — 30%, а в Аргентине — 41%). При этом данные рынки находятся сегодня под пристальным вниманием — в случаях, где за нисходящими трендами в экономике стоят серьезные долговые проблемы, МВФ уже вмешался и будет вмешиваться и дальше, если это потребуется. Так, Аргентине было стремительно выделено $50 миллиардов — больше, чем всем странам, пострадавшим от кризиса 1997–1998-го. Я не утверждаю, что в случае начала кризиса в США или в Европе развивающиеся страны не столкнутся с серьезными проблемами, но я думаю, что кризис стартует не с них.

Конечно, та реакция, с которой к предсказанию очередного кризиса отнеслись в России, указывает на неуверенность и бизнеса, и властей в том, что у страны есть какой-то ответ на возможные вызовы. Действительно, на фоне даже не самых сильных экономик Россия сегодня смотрится очень блекло. Как ни парадоксально, именно в этом контексте новый кризис может быть похож на кризис 1997–1998 годов: в тот раз практически весь мир демонстрировал крайне высокие темпы роста на протяжении пяти-шести лет, предшествовавших кризису, в то время как российская экономика уверенно сокращалась весь этот период (стабилизация наступила как раз в 1997-м). Сегодня большинство стран, как развитых, так и развивающихся, уверенно растут без перерыва с 2010 года, в то время как Россия практически потеряла 2014–2017 годы и только-только начинает выходить в плюс.

Соответственно, в таких условиях можно не сомневаться, что удар по нашей стране будет очень тяжелым: одновременно стоит ожидать снижения цен на сырьевые товары, роста курса доллара и запуска новой волны инфляции, оттока капитала из долговых бумаг периферийных стран в более надежные инвестиционные инструменты. В случае если кризис на Западе станет реальностью, России предстоят еще несколько «потерянных лет» и очень медленное восстановление.

Естественно, всех интересует и главный вопрос: когда стоит ждать нового кризиса? Если просто взглянуть на график изменения основных фондовых индексов за последние 20 лет, то мы увидим, что 30–40-процентный рост ведущих индексов на протяжении трех-четырех лет чреват их резким снижением — а именно такой период роста мы наблюдаем в США с 2015 года, и это значит, что кризис может случиться вот-вот. Схожий вывод даст изучение показателей доходности государственных долговых бумаг большинства развивающихся стран. В то же время, мне кажется, нужно делать скидку на сохраняющийся пока эффект невиданных по своему масштабу стимулов в виде «количественного смягчения» 2008–2011 годов и анонсированной с 2017 года мягкой налоговой политики. Они способны отсрочить спад на несколько лет, но не отменить его.

Не претендуя на верность моего прогноза, я рискну сказать, что обычно продолжающийся 8–9 лет цикл (именно таким он в среднем был между 1973 и 2008 годами) в этот раз может растянуться на 10–11 лет. В этом случае Трамп может повторить судьбу Джорджа Буша-старшего, на президентство которого пришлись разгром Хусейна в 1991-м и победа США в холодной войне, но который вчистую проиграл Биллу Клинтону из-за экономического спада 1992 года.

Мне кажется, что именно на 2020–2021 годы и придется новый циклический спад, который способен будет внести серьезные коррективы в карьеры многих ведущих политиков. В том числе и российских.

США. Евросоюз. Китай. Весь мир. РФ > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 9 июля 2018 > № 2694335 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 7 мая 2018 > № 2597052 Владислав Иноземцев

Время пришло: как рухнули социалистические пророчества Маркса

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Новая свобода породила экономику, в которой все больше людей, используя свои уникальные способности, открывают для себя мир почти неограниченного богатства, при этом не эксплуатируя других в том смысле, который вкладывался в это понятие в индустриальную эпоху

В мае 2018 года — два юбилея, мимо которых не пройти. Пятьдесят лет назад 3 мая в Париже начались первые выступления студентов и молодежи, которые переросли в массовые протесты и всеобщую забастовку, тот «Май 68-го» радикальнейшим образом изменил не только Европу, но и весь мир. А 200 лет назад 5 мая в сонном немецком Трире родился Карл Маркс, чья деятельность в значительной мере предопределила основные социальные потрясения ХХ века. Юбилеи революции и революционера — хороший повод задуматься о том, что произошло за это время с миром и с нами.

События 1968 года, казалось бы, давно и всесторонне проанализированы. Они воспринимаются как апофеоз левого и антисистемного движения второй половины ХХ века, в котором воплотились его основные тренды: антиимпериалистические движения на периферии, кризис массового общества, сексуальная революция, подъем пацифизма, формирование новой молодежной культуры.

Нет сомнения, что современный мир ведет свой отсчет именно с 1968-го, и тем более примечателен момент, на который сегодня мало кто обращает внимание: европейская революция, казавшаяся тогда отрицанием основ, на деле превратила в пыль не сам буржуазный строй, против которого ополчилась, а основополагающие левые идеи и лозунги, под которыми выступали ее лидеры.

Конец 1960-х был периодом наивысшего расцвета традиционного капитализма и порожденного им общества потребления. Экономический рост во Франции в период с 1954 по 1967 год составлял в среднем 5,3% в год, безработица в Германии в 1966-м опустилась до 0,4%, в США 1% самых богатых американцев контролировал 18,3% национального богатства против 41,7% в начале ХХ века, а верхняя планка ставки подоходного налога достигала 90%. Именно в это время не только холодильник и стиральная машина, но и автомобиль стали для жителей развитых стран обыденными потребительскими товарами. Все это реализовалось не за счет «сверхэксплуатации колоний» (они уже получили независимость к началу 1960-х), а вследствие исключительно быстрого развития индустриального производства. Чем проще была его унификация, чем более стандартным оказывалось общество, тем богаче становились все его члены.

Однако то, что всегда казалось желаемым, неожиданно превратилось в главный объект ненависти.

Май 1968-го стал временем, когда наиболее активная часть общества потребовала свободы самовыражения, поставив ее гораздо выше материального благополучия. «Anything goes!» — эта максима, позднее сформулированная Полом Фейерабендом как основная для современного мира, перевернула прежние представления о жизни.

«Новый реализм» воплотился в «требовании невозможного» — и всего несколько десятилетий спустя оказалось, что это невозможное вполне реально: полная личная свобода, невиданные эксперименты в интимной жизни, равноправие меньшинств, информационная независимость и мгновенные коммуникации, возможность перемещаться по миру, в котором исчезают границы и возникают частные армии, а деньги эмитируют не правительства, а чуть ли не любой, кто захочет.

Эти «требования невозможного» были на первый взгляд антикапиталистическими, но при ближайшем рассмотрении они в куда большей степени расходились с основами социалистического мироустройства с его четкими правилами и регламентацией повседневной жизни. Взрыв 1968 года указал на исчерпанность экономики и общества, сформировавшихся в ходе промышленной революции Нового времени.

Парадокс истории состоял именно в том, что если в конце 1960-х новую революцию воспринимали как угрозу капитализму, то сейчас можно констатировать, что она стала его спасением.

Экономический смысл тех событий сводился к масштабной фрагментации потребления и диверсификации потребительских предпочтений. Уйдя в «нишевое» производство, ведущие компании значительно расширили возможности сбыта своей продукции. К тому же нематериальные блага стали цениться выше традиционных предметов потребления, и появились целые отрасли, производство в которых не наталкивалось на какие-либо ограничения. Прежде всего это информационный сектор, но также искусство, медиа, образование и многое другое.

Моральное устаревание товаров, услуг и технологий стало происходить в разы быстрее их физического износа — и тем самым безбашенная свобода создала экономический рост совершенно нового типа. Рост, который всего за четверть века показал, что все социалистические эксперименты — это даже не вчерашний, а позавчерашний день. И если еще в 1963 году Раймон Арон писал, что «Европа состоит не из двух коренным образом отличных друг от друга миров: советского и западного, а представляет собой единую реальность — индустриальную цивилизацию», то в конце 1980-х разрыва между этими двумя мирами не видел только слепой, а еще через несколько десятилетий «заповедниками» современных левацких идей остались разве что Куба, Венесуэла и Северная Корея.

1968 год принес и другие события, важнейшими из них стали паническое подавление «братскими компартиями» реформистского движения в Чехословакии и свертывание квазирыночных преобразований в Советском Союзе. Реакцией на требования свободы в коммунистическом мире стало стремление к предсказуемости и управляемости, которое породило застой и обеспечило плановой системе скорую кончину.

В мире, созданном последними революционерами ХХ века, унификация выглядит лучшим рецептом политического самоубийства, а стабильность — очевиднейшим проявлением маразма и неадекватности. Пятьдесят лет спустя мы видим рецидивы этого ретроградного подхода, в России они проявляются, пожалуй, наиболее отчетливо. Но надежды на то, что одной стране удастся повернуть историю вспять, куда менее обоснованны, чем аналогичные мечты революционеров начала прошлого столетия.

Однако важнейшими следствиями революции 1968 года стали не «изменения классовой структуры», свойственные основным революционным событиям прошлого. «Европейская весна», как сейчас очевидно, спровоцировала две куда более драматичные перемены.

С одной стороны, новая свобода породила экономику, в которой все больше людей, используя свои уникальные способности (причем неважно, в какой сфере они проявляются — в создании компьютерных программ, изобретении новых социальных технологий, спекуляции на рынке ценных бумаг или игре в футбол), открывают для себя мир почти неограниченного богатства, при этом не эксплуатируя других в том смысле, который вкладывался в это понятие в индустриальную эпоху.

Потребители товаров и услуг по личному выбору покупают новые девайсы, загружают новые программы, ходят на матчи и концерты, вкладываются в рискованные финансовые инструменты. В современном мире возникает та экономика «простых товаропроизводителей», которую Маркс считал абстракцией, пригодной лишь для теоретических размышлений. И эта экономика совершает невероятный переворот — она доказывает, что неравенство материальных возможностей, основанное на неравенстве таланта, является допустимым и даже справедливым. По сути, тот технологический прогресс, свидетелями которого мы стали в последние десятилетия, подчеркивает лишь одно: социализму нет места в обществе, если только оно не хочет стоять на месте. Справедливое неравенство — это самый большой вызов традиционным представлениям о должном, и потребуется еще столетие, чтобы человечество окончательно осознало, чем он чреват.

С другой стороны, и новые требования свободы, и новая экономика, создаваемая в условиях этой свободы, отменяют многие предрассудки, когда-то считавшиеся «моралью». События 1968 года, несомненно, подготавливались борьбой за гражданские права в США — и вслед за отменой расовой сегрегации и пересмотром представлений о неравенстве людей из-за цвета кожи пришло время расцвета феминизма, отказа от дискриминации на основе сексуальных предпочтений и в конечном счете для пересмотра традиционных представлений о браке и семье.

Этот процесс столь же объективен и непреодолим, как и формирование экономики, основанной на разнообразии талантов и потребностей: в новых условиях чем более многообразным выглядит общество, тем больше творческих способностей людей оно мобилизует, тем больше предрассудков отбрасывает, тем более серьезные возможности для развития открывает. События того времени расчистили путь к утверждению современного понимания человека — именно как человека, а не как буржуа или пролетария, мужчины или женщины, «традиционного» или «нетрадиционного» в своих сексуальных предпочтениях, верующего или атеиста. Сегодня мы находимся на начальном этапе этого изменения, но процесс начался и будет идти до тех пор, пока государство и общество окончательно не станут сущностями, подчиненными человеку, а не господствующими над ним.

События 1968 года подтвердили, что накопленные капиталистическим обществом противоречия должны были спровоцировать масштабные перемены — тут Маркс оказался прав. Однако вскоре выяснилось, что развитие пошло совсем иным путем, чем предполагали левые интеллектуалы. Вместо резкого «обрушения» капитализма та «общественно-экономическая формация», «прогрессивными эпохами» которой основоположник марксизма называл «азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства», стала деградировать медленно, проходя через свои «регрессивные стадии», одну из первых мы наблюдаем сегодня.

Поэтому, выдвигая социалистические, как им казалось, идеи, лидеры 1968 года эффективнее других сработали на разрушение социалистических практик.

И сегодня можно утверждать, что даже если первые 150 лет с дня рождения Маркса не показали ошибочности его ожиданий, последние 50 лет практически перечеркнули его социалистические пророчества — и пришло время сказать левацким идеям «прощай». Заслуга в этом 1968 года и вызванных им процессов огромна и неоценима.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 7 мая 2018 > № 2597052 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 апреля 2018 > № 2559388 Владислав Иноземцев

Россия без олигархов. Что означают новые санкции США для наших миллиардеров

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Посланный Минфином США сигнал должен обнадежить тех фигурантов «кремлевского доклада», кто не связан с властью. Для остальных послание тоже вполне понятно

«В России нету олигархов», — заявил на днях Дмитрий Песков. А есть только представители крупного бизнеса, пояснил пресс-секретарь самого крупного отечественного «предпринимателя». Это замечание оказалось тут же и практически в полной мере учтено Министерством финансов США, опубликовавшим 6 апреля новое дополнение к санкционному списку.

Всего несколько дней назад появились сообщения о проверках и обысках, которым, по слухам, недавно подверглись в США неназванные российские миллиардеры. С помощью сервиса отслеживания полетов Flightdiary's российские СМИ немедленно вычислили, что в Нью-Йорке приземлялись самолеты Романа Абрамовича F 12, Михаила Прохорова F 13 и Виктора Вексельберга F 10 и предположили, что на этот раз удар будет нанесен по крупному российскому бизнесу, прежде всего с тем, чтобы, «создав ему проблемы», таким образом «надавить» на политические элиты страны.

Только что опубликованный Минфином США список говорит, я полагаю, о совершенно противоположном и очень обнадеживающем тренде. Большинство попавших в него фигурантов — функционеры режима, лояльнейшие из лояльных членов путинской «дружины», находящиеся на государственных постах годы, если не десятилетия. Бывшие премьер и министры, руководители ФСБ и прокуратуры, которые никогда не станут в полной мере бывшими (Михаил Фрадков, Николай Патрушев, Владимир Устинов, Сергей Фурсенко); бойцы «силового» фронта, которые обеспечивали и обеспечивают личную безопасность Путина и созданной им системы (Владимир Колокольцев, Алексей Дюмин, Виктор Золотов, Тимур Валиулин); переметнувшиеся в окологосударственный бизнес профессиональные разведчики (Андрей Акимов и Андрей Костин); руководители государственных или частно-государственных корпораций (Алексей Миллер и Владимир Богданов F 49) и облизывающие всю эту команду «парламентарии» (Константин Косачев, Владислав Резник и другие) — вот основная часть списка.

Да, в него вошли и «представители крупного бизнеса», но нужно понимать, какого именно. Можно ли считать бизнесменом Кирилла Шамалова F 74, приближенного к власти и наделенного крупными пакетами акций? Андрея Скоча F 17, бизнес-биография которого началась практически одновременно с избранием в 1999 году депутатом Госудумы? Игоря Ротенберга F 145, сына одного из членов кооператива «Озеро»?

Конечно, есть и такие, кто и вправду начинал с предпринимательской деятельности (Олег Дерипаска F 23, Сулейман Керимов F 21 или Виктор Вексельберг F 10), но кто давно уже воспринимается скорее как поставщики разного рода неформальных услуг (от реальных дам полусвета на яхтах до виртуальных технологических новаций) на потребу кремлевским властителям.

Знак для «кремлевского списка»

Поэтому я бы прежде всего отметил, что список этот действительно исходит из правильного указания Пескова о том, что в нынешней России нет олигархов. В ней действительно есть представители крупного бизнеса, с одной стороны, и коррумпированные чиновники вкупе с теми, кто променял бизнес на околовластное мельтешение — с другой. Обнародованное властями Соединенных Штатов дополнение к санкционному списку состоит целиком из представителей этой второй категории лиц.

На мой взгляд, из этого можно сделать два вывода.

С одной стороны, список в его нынешней редакции — крайне важный месседж для большей части российского бизнеса. Сигнал, посланный из Вашингтона, предельно ясен. Российский бизнесмен вполне может перемещаться по миру на Boeing-767 или на Airbus-321, владеть в Нью-Йорке баскетбольным клубом и болеть за собственную футбольную команду английской премьер-лиги, быть в прошлом кандидатом в президенты России или губернатором ее самого отдаленного региона. И это совершенно нормально, если он в данный конкретный момент не погружен по уши в обслуживание финансовых, политических, или идеологических интересов кремлевского «ближнего круга» или сам не стал его «неотъемлемой частью».

И это исключительно хороший сигнал для тех, кто провел несколько последних месяцев в нервном ожидании дальнейших шагов американской администрации. Иначе говоря, после того, как был оглашен общий список тех, кто находится под подозрением, мы впервые увидели внутреннюю логику, в рамках которой будут накладываться реальные ограничения. И эта логика определяется представлением Запада о том, что основная угроза исходит от российских властей, а не от российских денег и, тем более, не от российского народа. Я готов даже предположить, что никакого усиления контроля в отношении большей части принадлежащих отечественным бизнесменам за рубежом активов не случится, а чиновникам в то же время послан дополнительный сигнал.

С другой стороны, предложенное Вашингтоном решение указывает на формирующееся в США и других западных странах осмысление перспективной стратегии для противостояния вызывающему поведению России. Ставка на давление на бизнес, которое должно было воплотиться в давление на власть, по всей видимости, сочтена ошибочной. Причины я вижу две. С одной стороны, западные политики, скорее всего, сочли, что такое давление не может быть достаточно сильным, так как российская власть зависит не от степени развития бизнеса и масштабов генерируемых им налогов, а по большей части от оприходования сырьевой ренты, «пропускаемой» через государственные корпорации, таможенные органы и налоговое ведомство.

Слияние бизнеса и власти

С другой стороны, стало понятно, что западная правовая система требует щепетильного и конкурентного доказывания вовлеченности каждого конкретного подозреваемого предпринимателя в то или иное незаконное действо — и поэтому просто так ввести в отношении них санкции довольно сложно (а всякого рода unexplained wealth orders вообще проблематичны в отношении тех, кто годами декларирует высокие доходы и вовлечен в более или менее понятный и легальный бизнес).

Иначе говоря, Минфин и Госдепартамент США согласились в том, что сегодня в России нет олигархов, которые способны, используя свое положение в бизнесе, активно влиять на государственную власть и определять ее шаги. Опубликованный список говорит о том, что бизнес в России воспринимается сегодня как либо независимый от власти (даже если он работает с государственными компаниями или бюджетными заказами — ведь иное и невозможно в стране, где госсектор составляет до половины экономики). Либо как осознанно инкорпорирующийся в государственные структуры для обеспечения большей безопасности для самого себя, уничтожения конкурентов или создания особых условий работы, но не как диктующий власти, что ей следует делать. Санкции против такого бизнеса и таких «бизнесменов» будут множиться, так как сама данная тактика воспринимается как наиболее опасный вид коррупции, поддерживающей существующее в России мафиозное государство.

Это, как мне кажется, переломный момент в отношении Запада к России: если в 1990-е годы казалось, что бизнес захватил государственную власть, то в 2010-е мейнстримом стало обратное утверждение. Именно поэтому санкционный список от 6 апреля предполагает, что американские граждане и компании не могут вести бизнес с теми, кто является не столько предпринимателем, сколько агентом агрессивного государства и получает прибыли и преимущества не только от разнообразных действий последнего, на которых могут обогатиться и другие инвесторы, но непосредственно от обслуживания его нужд и решения ставящихся им задач.

Логичными выглядят и заморозка их активов в юрисдикции США, и возможное автоматическое распространение санкций на других лиц, которые сознательно осуществляют транзакции от имени или по поручению фигурантов списка в американской юрисдикции. Последнее понятие ввиду экстратерриториальности законодательства США выглядит очень широким.

Запад постепенно расширяет список тех российских государственных чиновников, которые в той или иной мере ответственны за текущий политический курс Российской Федерации (напомню, что особо значимые фигуры типа Игоря Сечина, Сергея Чемезова, Сергея Шойгу и многих других уже давно включены в списки «первой волны»). И сегодня мы увидели, где проходит логическая граница этого списка — граница того круга, за пределами которого начинается может быть и не симпатичная для некоторых радетелей социальной справедливости и этических стандартов, но с точки зрения западных политиков, нормальная Россия. Россия, у многих представителей которой появился достойный повод выпить. У некоторых – впервые за долгие месяцы.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 апреля 2018 > № 2559388 Владислав Иноземцев


Россия. США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 марта 2018 > № 2552543 Владислав Иноземцев

Санкции навсегда

Владислав Иноземцев

Не понимая Россию, Запад посылает ей сигналы, намекающие, что Путину следует образумиться: стать пусть даже не менее антизападным, но более рациональным. Кремль делает вид, что не понимает намеков

Недавняя одновременная высылка 139 российских дипломатов из 24 стран — событие неординарное. Особенно если учесть, что предпринята она не в ответ на какие-то провокационные действия в отношении самих этих государств, а в знак солидарности с Великобританией, обвиняющей Россию в покушении на своей территории на жизнь бывшего разведчика Сергея Скрипаля с использованием боевого отравляющего вещества.

Сейчас модно говорить о происходящем как о новой холодной войне — и я давно отмечал, что изменившийся тип отношения России к миру подпадает как раз под это определение. Однако, быть может, события пошли даже еще дальше (или, если быть точнее, несколько в иную сторону).

Запад был крайне обеспокоен происходившим на Украине в 2014–2015 году; вместе с выступлениями Путина 2007–2008 годах в Мюнхене и Бухаресте, пятидневной войной в Грузии, попытками Москвы укрепить свое влияние на территории бывшего Советского Союза и с выстраиванием Кремлем дружеских отношений с некоторыми лидерами стран Центральной Европы агрессивные действия России хорошо вписывались в прежние представления. Понятными выглядели и варианты ответов: сдерживание, помощь союзникам, конкуренция и соперничество на глобальной периферии. Про Путина привычно говорили, что он понимает лишь правила «игры с нулевой суммой»: если у кого-то убыло, то где-то прибыло.

Между тем начиная с середины 2010-х годов ситуация, как мне кажется, начала меняться, хотя это сложно было сразу заметить. Вмешательство России в те же американские выборы (неважно, смогли ли они изменить их результаты или нет), заигрывание с европейскими ультраправыми, открытая поддержка военных преступников типа Асада и государственный терроризм в отношении противников режима, а также тех, кого сам Путин или его окружение могут счесть предателями, — все это, на мой взгляд, стало указывать не только на то, что Кремль вообще перестал признавать всякие правила. Намного более важным мне кажется то, что Москва перестала даже задумываться о собственной выгоде, предпринимая те или иные шаги.

Чего добился Кремль тем, что оставил грязный след в истории выборов 2016 года в Америке? Если говорить о России, то ровным счетом ничего: кто бы ни выиграл те выборы без нашего вмешательства, отношения между странами практически наверняка не были бы хуже, чем сегодня. Единственным последствием стало перенапряжение американской политической системы и обострение внутренней борьбы в вашингтонском истеблишменте. Чего Москва добивается в Европе, финансируя и поддерживая антиевропейские силы? Судя по всему, похожей же дестабилизации. Характерно, что само ее появление, буде таковое случится, России также ничего не даст. ЕС не развалится, но станет менее функциональным — и проевропейским силам будет лишь проще выстраивать свою линию аргументации, доказывая, что странам Старого Света нужно сплотиться не столько для чего-то, сколько против кого-то. И даже если пропутинские силы одержат где-то локальные победы, это не изменит общей картины. Бóльшая часть Европы будет становиться все более антироссийской. Чего добился Путин, убив в Британии, судя по всему, уже более десятка своих личных врагов, которые давно были лишены любой возможности навредить России? Похоже, никому не нужного превращения нашей страны в международного изгоя.

На мой взгляд, реакция Запада в виде высылки российских дипломатов указывает на некую новую реальность, заключающуюся прежде всего в том, что мир окончательно перестал понимать Россию. И это не должно удивлять: сегодня действительно не ясно, чего хочет Путин. Стать диктатором в собственной стране, где не останется даже видимости демократии? Запад ему в этом никак не мешает и даже не очень пытается. Воссоздать Советский Союз? Да ради бога — только не факт, что этого хотят среднеазиатские ханы и баи, с которыми у Москвы пока не очень получается выстроить настоящую интеграцию (Украина — особый случай, но и тут правильнее было бы договариваться с украинским народом, а не с Брюсселем или Вашингтоном). Отмывать украденные в России деньги в Европе и различных офшорах? Я пока не слышал, чтобы кто-то арестовал там какие-то российские капиталы и собственность. Не понимая Россию, Запад начинает посылать некие сигналы, намекающие на то, что Путину следует образумиться: стать пусть даже не менее антизападным, но более рациональным; вернуться с небес на землю и творить беспредел по возможности внутри собственных границ.

Кремль делает вид, что не понимает этих сигналов, и предпочитает действовать в рамках «симметричных ответов»; однако то, что было в годы холодной войны нормальным, сейчас таким не выглядит. В 1970-е члены ЦК КПСС не владели виллами на юге Франции и не держали деньги на счетах фирм, зарегистрированных в Люксембурге или Делавэре. Российские предприятия не принадлежали компаниям, закредитованным на Западе. Отечественная промышленность худо-бедно обеспечивала население практически всем необходимым, а чем не могла, то удавалось получить от восточноевропейских сателлитов. Сейчас все изменилось; Россия намного более уязвима не столько для американских ядерных ракет, сколько для европейских экономических санкций.

Симметричные ответы были хороши тогда, когда сторонами двигал интерес; когда одной движет банальная обида, они становятся контрпродуктивными. Москва полагает, что ее «берут на понт», хотя на самом деле сигнал состоит в другом: разговаривать с Кремлем не о чем, к тому же сам этот процесс никому уже не кажется приятным. Зачем в такой ситуации иметь в странах-противниках посольства, по численности превосходящие миссии их самых проверенных друзей?

Если говорить об аналогиях, которые появляются при осмыслении последних шагов Кремля, они напоминают не столько действия Хрущева или Брежнева, сколько эксперименты сталинской поры — когда советские спецслужбы устраняли врагов революции за рубежом, а из Кремля категорически требовали от германских коммунистов не блокироваться с социал-демократами перед лицом фашистской угрозы. Тогда казалось, что максимальная дестабилизация функционирования демократических стран приведет к их коллапсу и поможет установлению всемирной власти пролетариата. История, однако, показала ошибочность тогдашнего курса. От провала Веймарской республики никто не пострадал больше, чем Советский Союз. Если европейская интеграция развалится, Россия также вряд ли будет в выигрыше. Мы, помнится, радовались недавно Брекзиту? Считали, что более самостоятельная Британия нанесет удар евробюрократам? Только пока скорее заметно, что «возросшая самостоятельность» Соединенного Королевства увеличивает его решимость разбираться с Москвой, а Европа (да и не только) склонна поддержать «отщепенца».

Подводя итог, я могу только повторить свое давнее предположение: санкции против России — это практически навсегда. Вместо того, чтобы осмыслить происходящее рациональным образом, взвесить все за и против (в советские времена у партийного руководства хватало ума на то, чтобы продолжать диалог по экономическим, и не только, вопросам даже тогда, когда гонка вооружений была наиболее активной) и принять решения, направленные на снижение напряженности, Россия продолжает провоцировать, лгать и изворачиваться. Западу сложно ответить на это силовым методом, да этого никто и не хочет, поэтому знаки нарастающего презрения будут проявляться снова и снова. И к этому нужно быть готовыми. Или начать меняться — хотя, видимо, ждать этого не приходится.

Россия. США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 марта 2018 > № 2552543 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 16 марта 2018 > № 2531115 Владислав Иноземцев

Бунт против истории

Владислав Иноземцев

Как Россия постоянно пытается поймать волну истории и почему у нее это не выходит

В воскресенье в России состоятся президентские выборы. Вопрос о результатах голосования и о том, как окажутся «проранжированы» их участники, представляет небольшой интерес. В начале мая Владимир Путин по пустым московским улицам снова проследует в Кремль на уже привычную для него церемонию, с тем чтобы заняться затем, по сути, только одним: оформлением своего пожизненного правления.

Однако эта привычная церемония, за которой в предшествующих случаях следовал более или менее успешный президентский срок, в этот раз — способ не дать старт куда менее предсказуемым событиям. Новости последних недель и месяцев важны не столько тем, что являются прелюдией к переназначению Путина, сколько тем, что они демонстрируют результат той долгой трансформации, которую претерпевала душа национального лидера. Я бы хотел остановиться на сути путинской эволюции.

Эта суть, как я полагаю, состоит в бунте против истории — еще более бессмысленном и беспощадном, чем бунт против вождей или кумиров, столь привычный для российского народа в самые разные эпохи.

Основания для такого бунта глубоко укоренены в личности президента. С самого начала его правления было ясно, что этот человек никогда не любил перемен — и прежде всего тех, которые приносятся новыми социальными и производственными технологиями.

Демократия, этот удел успешных стран, дважды выталкивала нашего героя практически в социальный кювет: сначала уничтожив Советский Союз, которому он честно служил, а потом и «попросив» из петербургской мэрии команду, которой он так же верно прислуживал. Технологический прогресс неминуемо отодвигает на обочину и его любимую «энергетическую сверхдержаву», способную лишь добывать газ и производить ракеты, но обустраивающую свою повседневную жизнь за счет западных изобретений; к тому же все больше проблем создают открытые информационные сети, к которым так сложно привыкнуть.

Несовременность — важнейшая черта Владимира Путина, хотя сама по себе она не обязательно должна была породить тот дискомфорт, который он просто физически ощущает от присутствия в мире XXI века.

Очень многие лидеры — и в мире, и в России; и бунтари, и происходившие из самой сердцевины существующих политических систем — начинали свое пребывание у власти с попыток инициирования перемен и реформ, серьезных или не очень. Если оглянуться в России на весь послевоенный период, перечислить можно: «Догнать и перегнать Америку!» у Хрущева, «ускорение» у Горбачева, встраивание в Запад у Ельцина, мечты о Португалии у того же Путина и о силиконовом Сколково у Медведева — все начинали совершенно одинаково. И одинаково закончили: ни одна из амбициозных целей в конечном итоге достигнута не была. Я не хочу тем самым сказать, что перемен не случилось — я просто констатирую, что результаты существенно отличались от замысла.

Иначе говоря, крайне важным моментом, который редко отмечается четко и прямолинейно, является тот факт, что Россия за последние десятилетия ни разу не «поймала» историческую волну, которая подняла бы ее вместе с наиболее успешными странами. Для лидеров страны это было чревато либо более или менее драматичными уходами с поста (от Хрущева до Медведева), либо доживанием своих дней без каких-либо ожиданий и свершений (как Брежнев). Сегодня ясно, что Путин не отличается от своих предшественников в том, что волну эту он тоже не оседлал. Однако столь же очевидным сейчас становится и то, что он с этим не смирился.

После естественного начального периода, когда лидер склонен стремиться к переменам, обычно наступает следующий, когда приходит понимание, что либо возможностей страны (реже), либо решимости вождя (чаще) недостаточно для того, чтобы превратиться в «нормальную» страну. Очевидной реакцией поначалу становится стремление «отгородиться» от нежелательных трендов и сделать так, чтобы они тебя «не касались». Именно этот переход, на мой взгляд, можно легко разглядеть между первым и вторым президентскими сроками Путина: от попыток встроиться сначала в мир, а чуть позже — в Европу он перешел к обозначению границ собственной «поляны» через выступления в Мюнхене и Бухаресте. Однако экономический кризис и «арабская весна» убедили его в том, что просто отсидеться вряд ли получится — и это спровоцировало его эпический бунт.

Собственно говоря, в демократических странах определенное ограничение (конституционное или «ситуационное») сроков полномочий лидеров обусловлено не столько тем, что им хотят не дать излишне обогатиться или расставить своих детей и друзей на все сладкие посты, сколько тем, что элиты этих стран способны отслеживать происходящие в мире перемены и понимают, что ход истории неостановим и на каждом ее витке государство должен возглавлять человек, впитавший культуру как минимум прошлого витка, а не того, который закручивался лет 30 тому назад. Именно поэтому в мире второй половины ХХ и начала XXI века сложно найти примеры стран, которые авторитарно управляются десятилетиями и являются хотя бы в какой-то мере успешными (хотя, замечу, в эпохи, когда прогресс отличался куда более медленными темпами, таких была масса).

То, что мы наблюдаем в России начиная с 2012 (ну, или 2014) года, на мой взгляд, представляет собой очень нетипичный пример того, как лидер, осознавший невозможность встроиться в современный мир на тех условиях, которые считает для себя приемлемыми, восстал против самой истории. Его опасения переросли в панический страх, а тот породил озлобленность. Заявляемый в качестве кремлевской повестки дня «консерватизм» таковым не является: во всем мире консерваторы стремятся по мере сил сохранить социальные формы, изменяя экономическое и технологическое содержание. Консерватизм предполагает максимальное использование индивидуалистских порывов и ограничение роли государства для того, чтобы экономика и общество шли вперед. То же, что сегодня наблюдается в России — не консерватизм, а ретроградство. От несовершенной демократии мы возвращаемся к монархии; от светского государства — к клерикальной деспотии; от общества относительно равных возможностей — к патриархату; от частной экономики — к огосударствленной; от правительства — к «дружине»; от civil service — к традиционному русскому «кормлению».

Проблема Путина — и нас как его подданных — состоит в том, что вождь России не смог удержаться в принципе допустимых рамках «самоизоляции» (как это делали многие — от Франко до Кастро): сегодня ясно, что он искренне поверил в то, что может заставить историю двинуться вспять. Он не просто свернул свой роскошный лимузин на обочину, задернул шторки и включил в салоне любимую музыку, позволяя остальным водителям следовать, куда им хочется. Он смело вырулил на полосу встречного движения — и, собственно, вся истерика последнего времени проистекает из того, что много кто начал довольно открыто высказываться в том духе, что такая езда не по правилам и не надо путать магистрали истории с перекрытым по случаю Кутузовским проспектом.

Россия не раз пыталась отгородиться от многих глобальных трендов, и у нее это иногда неплохо получалось. Нередки были и случаи, когда страна пыталась «защищать» от поступательного хода истории других (как в годы, когда Россию принято было называть «жандармом Европы» в XIX веке или как в период доминирования СССР над странами Центральной Европы). Однако, как мне кажется, еще никогда Россия не пыталась «развернуть» ход истории там, где он идет своим чередом. Во время Коминтерна Советский Союз поддерживал в развитых странах силы, задавшиеся целью разрушить буржуазный строй, а на глобальной периферии — движения, стремившиеся демонтировать диктатуры; сегодня в Европе и Америке Кремль занимает сторону ультраправых, а в южных странах защищает диктаторов и убийц. Масштаб задачи выглядит просто неправдоподобным — не зря даже самые мощные державы в последнее время непринужденно «сдают» союзников, против которых восстает большая часть их народов.

Опыт последних 20 лет показывает, что глобальным державам в общем-то наплевать на то, что происходит в России: проходят ли в Москве миллионные мирные митинги или расстреливают из танков здание Верховного Совета, одинаково мало волнует большую часть мира. Если вы живете в своей квартире, вы можете переводить стрелки настенных часов как вам заблагорассудится — и даже на «ручном управлении» крутить их назад. Но проблема возникает, когда вертящий стрелки назад человек начинает считать, что он может с такой же легкостью отправить солнце от заката к восходу. Здесь, что бы он ни делал, ночь наступит «по расписанию».

Завершающийся в ближайшие месяцы третий президентский срок Путина стал, на мой взгляд, временем, когда он осмысливал дальнейшие шаги; проверял историю на твердость; оценивал пределы собственных сил. Судя по всему, он пришел к выводу, что таких пределов нет; мир «прогнется под нас», если сильнее надавить; пора не согласовывать свои планы с другими, а реализовывать их. Конечно, этот вывод ошибочен: он определяется только на том, что медленная реакция сложных организмов часто воспринимается амебами как ее отсутствие — но потом может не хватить времени, чтобы понять, в чем была ошибка. Однако для президента это не имеет значения — выбор сделан. Причем он сделан не только Путиным — он сделан Россией. Президент относительно честно (ну, или не очень честно, но все же) спрашивал подданных, готовы ли они «прокатиться с ветерком» по встречке. И всякий раз получал утвердительный ответ. Поэтому поездка начинается — и можно посоветовать всем только поплотнее пристегнуть ремни. Ну или, если кто успеет, выпрыгнуть из разгоняющейся машины, пусть даже без портмоне и чемоданов.

Жестокий бунт против истории начался. Однако, увы и ах, история тоже может быть жестокой.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 16 марта 2018 > № 2531115 Владислав Иноземцев


Россия. Великобритания > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 15 марта 2018 > № 2533051 Владислав Иноземцев

Война по расписанию: что значит для Кремля окрик из Лондона

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Обострение отношений с Великобританией выгодно Кремлю и в долгосрочной перспективе: в Лондоне будут серьезнее задумываться о том, следует ли принимать «политических беженцев» из России

Очередная «война с Англией», вспыхнувшая после отравления бывшего полковника ГРУ Сергея Скрипаля, случилась, вопреки мнению многих экспертов, очень даже вовремя, практически «по расписанию». Учитывая последовавшую на отравление реакцию — как в Великобритании и в остальном мире, так и в России, — само событие можно расценивать как вполне выгодное Кремлю.

С одной стороны, помимо сигнала бывшим и будущим отступникам, судьбу которых предсказывал и Владимир Путин (в 2010 году глава государства, комментируя раскрытие в США группы российских нелегалов, заявил, что в России давно не осталось спецподразделений по ликвидации предателей, но они и без этого «сами загнутся»), Москва получила новое доказательство враждебности Запада к вставшей с колен стране, весьма полезное именно в финальные дни предвыборной кампании.

С другой стороны, обострение отношений именно с Великобританией выгодно Кремлю и в долгосрочном плане: в Лондоне будут серьезнее задумываться о том, следует ли принимать «политических беженцев» из России, за которыми часто скрываются те, кого российские власти открыто или «для служебного пользования» считают преступниками, а также начнут выдавливать с острова российские капиталы неясного происхождения, что приведет к возврату части из них в Россию, а для части граждан, особо нелюбимых в Москве, создаст дополнительные сложности. Иначе говоря, я не вижу каких-либо причин, которые даже по долгому размышлению могли бы остановить Кремль (если это был он) от брутального покушения на своего бывшего подданного.

Реакция правительств Великобритании и ее союзников, которая поначалу воспринималась как беспрецедентная, сейчас не выглядит столь уж опасной для российской стороны. Попытаемся оценить основные возможные угрозы, которые британский премьер-министр Тереза Мэй может привести в действие.

Политика и дипломатия

Во-первых, это политические ответы. Уже известно о высылке 23 дипломатов, отзыве приглашения Сергею Лаврову посетить Великобританию с ответным визитом, итогах заседания Совета Безопасности ООН и эпохальном отказе членов королевской семьи и официальных лиц Соединенного Королевства посетить матчи чемпионата мира по футболу в России. Учитывая, что многие допускали возможность даже разрыва дипломатических отношений и рассмотрения НАТО случая в Солсбери как агрессии против одного из членов блока, реальная реакция оказались в целом неопасной для России.

Более того, Москва очень хорошо сыграла на отсылке к процедуре, разработанной для расследования подобных случаев в рамках Организации по запрещению химического оружия: Великобритания отошла от закрепленного в документах порядка; само вещество вряд ли удастся предъявить. А то, что Россия считается на Западе страной-изгоем, так этот имидж в Москве и не стремятся изменять, учитывая действия Кремля и на международной арене, и во внутренней политике.

Скорее всего в ближайшие месяцы англичане еще больше прояснят для себя картину случившего, выявят подозреваемого или подозреваемых, свяжут их с Россией, несколько раз повторят свои обвинения, и в итоге, сделав еще несколько политических демаршей, «успокоятся». По крайней мере я не вижу перспектив ни разрыва дипотношений, ни прекращения выдачи виз, ни отказа от культурных или академических обменов. Повторю еще раз: репутация режима Путина в Великобритании сейчас такова, что ухудшить ее практически невозможно, а между Кремлем и остальной Россией и в Лондоне, и в других западных столицах ныне стараются проводить максимально подчеркнутые различия.

Санкции по списку

Во-вторых, это ответы, которые я бы назвал «персональными». Британия, несмотря на весь свой скептицизм в отношении России, долгое время отказывалась одобрить собственный вариант «закона Магнитского» (год назад, после нескольких лет усилий, Палата общин приняла поправку, позволяющую правительству запрещать въезд в страну и замораживать активы граждан других государств, нарушающих права человека), и до сих пор никаких фамилий так и не было названо (в отличие, например, от законов, принятых странами Балтии).

Стоит предположить, что теперь этот список наполнится конкретными людьми, однако и это, на мой взгляд, не слишком беспокоит Кремль, так как британский подход предполагает необходимость ясных доказательств причастности тех или иных лиц к преступлению, и поэтому я не думаю, что в списке окажутся чиновники российского правительства или президентской администрации.

Однако сам факт появления персональных санкций за нарушение прав человека показателен, ведь Британия практически наверняка будет подталкивать к аналогичным акциям Францию и Германию, хотя в успешности этих усилий я бы выразил сомнения (с одной стороны, в обоих континентальных странах сильны российские лобби, с другой — общие усилия могут стать жертвой продолжающихся сложностей в переговорах по Brexit). Поэтому страхи одних российских экспертов и ликование других в связи с персональными санкциями могут оказаться беспочвенными.

Экономика и финансы

В-третьих, это экономические ответы, которые, в свою очередь, могут быть разделены на две группы.

С одной стороны, это чисто двусторонние ограничения, касающиеся официально ведущегося бизнеса. Лондон может запретить как своим финансовым организациям, так и ведущим бизнес на местных фондовых площадках, которые остаются крупнейшими в мире, инвестировать в российский долг, чего в России, напомню, серьезно опасались в январе этого года в преддверии объявления санкционных мер со стороны США.

Можно вообразить, что российские компании вынудят провести делистинг с LSE (где сейчас торгуются ADR и GDR более 30 отечественных компаний, в том числе «Роснефти», Сбербанка, «Газпрома», «Лукойла», «Сургутнефтегаза», «Транснефти», «Норильского никеля» и многих других). Лондонский рынок крайне важен для отечественных корпораций — это основная площадка, где по их акциям проводятся зарубежные торги.

Однако я бы оценивал шансы на такое развитие событий как не слишком высокие: LSE — это частная организация; ее отношения с любыми эмитентами, в том числе и русскими, правительство не регулирует; пытаться провести грань между «госкомпаниями» и «приличным российским бизнесом» проблематично.

Ввести мораторий на торговлю с Россией Лондон также вряд ли решится (про обсуждавшиеся попытки отключить российские банки от системы SWIFT я и не говорю), даже несмотря на то, что в топ-12 самых значимых торговых партнеров Великобритании Россия не входит, — в этом случае снова встанет вопрос о том, что будет затронут частный бизнес, который пострадает безвинно. Поэтому в целом я не вижу серьезных поводов для беспокойства, за исключением того, что сами английские банки и компании начнут еще более внимательно относиться к любым связанным с Россией операциям.

С другой стороны, это некоторые «общеэкономические» проблемы, которые давно обсуждаются в Британии, но не находят решения. Прежде всего речь идет о борьбе с отмыванием денег, любые шаги в которой наверняка заинтересуют российскую элиту. В последние дни активизировались дебаты относительно возможности запрета оформления любой жилой недвижимости иначе как на физических лиц (не так давно это было сделано во Флориде и в Нью-Йорке, что позволяет нашим борцам с коррупцией легко обнаруживать квартиры чиновников и депутатов в Майами). Вероятность принятия в будущем такого закона я бы оценил довольно высоко, и «русская инфильтрация» в Британию может стать здесь хорошим аргументом.

Однако более радикальных мер, связанных с ограничением использования средств офшорного происхождения, я бы не ожидал — в случае своего принятия они ударят по «неопределенному кругу» интересантов и осложнят ведение бизнеса в первую очередь для самих британцев. Тем более что в преддверии Brexit Лондон заинтересован в максимальном привлечении инвесторов, а не закрытии собственных финансовых рынков.

Таким образом, я бы рискнул предположить, что трагедия Сергея и Юлии Скрипаль (а шансы на возвращение этих людей к нормальной жизни минимальны), которая еще на днях воспринималась как новый «переломный момент» в отношениях России и Запада, таковым вновь не станет.

Перспективы выхода из кризиса

Причин к тому две. Прежде всего стоит отметить, что восприятие российских властей как своего рода криминальной группировки, подчинившей себе всю страну, сформировалось уже давно, и от каждого нового преступления (будь то аннексия Крыма, поддержка в Сирии военного преступника Асада или очередные заказные убийства) она только крепнет, но не меняется. Более того, каждый такой новый случай укрепляет на Западе уверенность в том, что в интересах будущего стоит задача разделять Кремль и Россию, власть и народ, и чем крепче становится убежденность в этом, тем менее вероятными оказываются «фронтальные» санкции.

К тому же в последние годы большинство западных экспертов склонны соглашаться как с тем, что санкции в отношении России не дают предполагавшегося эффекта, так и с тем, что они мастерски используются российской элитой для возбуждения ненависти к самому Западу и его ценностям, и это только сплачивает большинство населения страны вокруг Путина и его режима.

Иначе говоря, неделя, прошедшая со времени начала активного расследования отравления в Солсбери, показала, что инструментарий ответа на действия России, даже вопиюще противоправные, весьма ограничен. В ближайшем будущем по мере того, как в Москве окончательно убедятся в том, что «ничего страшного» все-таки не произошло и можно жить и при «минус 23» («Температура российско-британских отношений упала до минус 23, но мы не боимся холодной погоды», — написало накануне, 14 марта, у себя в Twitter российское посольство в Лондоне), паника окончательно спадет.

И это значит, что записанная в страны-изгои Россия продолжит свой политический курс. А неприятные Кремлю люди будут умирать и дальше: накануне ли выборов, в юбилей ли Владимира Владимировича, в Москве или в небольших английских городках. По расписанию, согласованному где-то очень высоко…

Россия. Великобритания > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 15 марта 2018 > № 2533051 Владислав Иноземцев


США. Корея. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > forbes.ru, 28 февраля 2018 > № 2514626 Владислав Иноземцев

Новые монополии. Как технологические гиганты меняют мировую экономику

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Долгие годы некоторые страны верили, что нефтяные и газовые компании будут самыми дорогими в мире. За это время Apple, Amazon и Facebook сформировали новый сегмент глобальной экономики

Завершившийся 2017 год стал одним из наиболее успешных за последнее время для инвесторов, вкладывавшихся на глобальных фондовых рынках: их суммарная капитализация за 12 месяцев выросла на немыслимые $12,4 трлн, а индекс Dow Jones установил в течение года рекордное число рекордов — более 70. Но помимо этого, год был отмечен еще одним важным трендом: с каждым кварталом в первой десятке самых дорогих глобальных публичных компаний становилось все меньше традиционных индустриальных корпораций — они уступали места технологическим гигантам. К концу года из пятерки выпала даже Berkshire Hathaway, а остались в ней лишь Apple, Alphabet, Microsoft, Amazon и Facebook. Казалось бы, можно только порадоваться за лидеров в сфере новых технологий, но не тут-то было.

По мере того как Amazon и Facebook прокладывали себе путь на вершину рейтинга, в западной академической среде, а также среди журналистов и политиков поднималась мощная волна недовольства, в концентрированном виде сводившаяся к требованиям «демонополизации» и применения к этим и другим технологическим компаниям, включая Apple и Microsoft, норм антимонопольного законодательства, вплоть даже до насильственного разделения. Сегодня подобные призывы слышатся практически ежедневно, а обывателей запугивают тем, что доминирование нескольких крупнейших фирм способно даже «остановить технологический прогресс».

Такие обвинения кажутся мне несправедливыми даже с формальной точки зрения (во второй половине 2017 года доля Apple на мировом рынке мобильных телефонов не превышала 15% против 22% у Samsung, до которого никто не «докапывается»), но куда больше по совершенно иной причине. По состоянию на 31 декабря двумя из пяти самых дорогих компаний мира стали Alphabet (читай — Google) и Facebook, а вот их бизнес в такой степени отличается от бизнеса не только промышленных, но и большинства привычных нам сервисных компаний, что я вообще не уверен, применимо ли тут понятие монополизма.

Сегодня ежемесячно услугами сети Facebook пользуются 2,2 млрд человек, или 40% жителей Земли в возрасте старше 15 лет. Ящиками электронной почты на сервере Gmail по состоянию на cередину 2017 года обзавелись более 1,2 млрд человек, и весьма вероятно, что число подписчиков превысит 1,5 млрд уже в наступившем году. Схожую динамику демонстрируют и новые мессенджеры: за 2016–2017 годы аудитория Telegram выросла вдвое. Конечно, нельзя не видеть, что рост лидеров рынка происходит не только органическим образом: кто не знает о покупке Microsoft’ом Skype или о приобретении Facebook’ом Whats App и Instagram, a Google’ом — AdMob и DoubleClick? Но несмотря на активную консолидацию сектора, не изменяется только одна, фундаментальная особенность его функционирования: все базовые услуги этих сервисов продолжают предоставляться пользователям бесплатно.

На протяжении всех долгих десятилетий, в течение которых правительства и общества вели борьбу с монополиями, основным злом, проистекающим из их существования, считался картельный сговор ради искусственного повышения цен и необоснованного обогащения. Именно это инкриминировалось и инкриминируется компаниям, обладающим доминирующими позициями на отдельных отраслевых рынках. Но как можно вменять подобное технологическим гигантам, если 99% их клиентов вообще не вступают с ними в финансовые отношения? Если экспансия этих корпораций существенно снижает, а не повышает цены там, где потребителю действительно приходится платить (сравните, к примеру, кабель от компьютера к принтеру за $24,99 в Staples и за $3,95 в Amazon, а про снижение цен в WholeFoods после его покупки интернет-ретейлером я даже не вспоминаю)?

Если усилиями таких фирм коммуникации, в середине 1990-х занимавшие существенную долю в расходах домохозяйств, уже превратились в общественное благо, то что будет, когда очередной «монополист», Илон Маск, завершит свой проект Skylink по раздаче бесплатного интернета по всей поверхности Земли?

Сегодня критики крупнейших технологических компаний делают упор на три обстоятельства. Во-первых, они призывают обратить внимание на огромный массив рекламы, в размещении которой эти корпорации действительно являются неоспоримыми лидерами и которая приносит им бóльшую часть их доходов (считается, что эти траты в конечном счете перекладываются на потребителей). Во-вторых, говорится о том, что информационные компании паразитируют на бесплатном или крайне дешевом контенте, который на самом деле стоит намного дороже и распространение которого обделяет создателей или исполнителей той или иной аудиовизуальной продукции. Наконец, в-третьих, утверждается, что масштабы инвестиций в освоение новых технологических приемов у лидеров отрасли таковы, что независимые предприниматели «по определению» оказываются на обочине и могут вести не более серьезную борьбу с «монополистами», чем владелец частной заправки с Shell или Conoco.

Все эти аргументы, однако, кажутся мне совершенно несостоятельными.

Прежде всего стоит заметить, что реклама в интернете обладает двумя основными характеристиками. С одной стороны, какой бы назойливой она ни была, она не может долго определять предпочтения потребителей: если вас пытаются перенаправить на какой-то сайт по бронированию авиабилетов, то купив однажды билет со скрытыми surcharges, вы больше туда не вернетесь, благо тот же интернет открывает массу возможностей для сравнения расценок. С другой стороны, реклама в сети становится все более дешевой и в пересчете на единицу проданного товара издержки на его продвижение за последние четверть века снизились более чем втрое, что означает: «перемещение» рекламы в интернет делает потребление среднестатистического человека не более, а менее дорогим. Да, конечно, традиционная реклама умирает, но на то и существует рыночная экономика, чтобы эффективность везде и всюду постоянно росла, а вовсе не снижалась.

Что касается падающих доходов правообладателей, тут возникает еще больше недоумений. С одной стороны, стоит признать, что проблема (если она вообще есть) порождена не монопольным положением интернет-компаний, а принятием в США Digital Millennium Copyright Act в 1998 году, а в ЕС — Сopyright Directive в 2001 году, которые облегчили загрузку данного контента на интернет-сайты; поэтому вопрос скорее следует обратить к правительствам (и к ВТО, под давлением которой это было сделано), а вовсе не к коммуникационным компаниям. С другой стороны, мне кажется, что даже самая примитивная статистика доходов известных спортсменов, эстрадных исполнителей, артистов кино и даже писателей как-то не слишком убеждает в том, что с каждым годом они становятся все более стеснены в средствах; к тому же основную угрозу их доходам сегодня представляют «пиратские» сайты, а не Google или Facebook.

Наконец, что касается стартапов и небольших компаний, то и тут многие обвинения бьют мимо цели. Сегодня масса инновационно мыслящих предпринимателей по всему миру каждый день находят новые технологические решения, как, например, случилось с одноранговым файлообменником (peer-to-peer file-sharing), который трое молодых эстонцев использовали для своего проекта Kazaa. Из этой небольшой инвестиции вырос Skype, который через два с половиной года после основания был куплен eBay за $2,6 млрд, а затем, после того как компания решила от него избавиться, достался в 2010 году Microsoft за $8,5 млрд. Примеров такого рода становится все больше, и лично у меня нет сомнений, что сама перспектива продаться коммуникационным гигантам выступает сегодня едва ли не главным мотивом, побуждающим технологических предпринимателей пускаться в самые смелые авантюры. Каким демотиватором могут быть ныне лидеры рынка, если они готовы сметать почти все перспективные стартапы, тем самым постоянно поддерживая спрос на инновации в самых разных сферах?

Стремительный рост компаний, которые (как тот же Amazon) в начале своего пути требовали минимальных инвестиций, а затем, сумев привлечь с рынка первоначальные средства для развития, годами оставались убыточными, но со временем стали доминирующими в своих сферах, ставит перед экономистами и политиками многие непростые вопросы. Сегодня уже очевидно, что сформировался новый сегмент глобальной экономики, способный развиваться не только в условиях устойчивого снижения издержек и себестоимости (как демонстрировало еще производство информационного hardware), но и при бесплатном распространении своего core product.

Это создает те центры потребительского «притяжения», которые оцениваются инвесторами выше, чем любые традиционные активы, — и это является приговором экономикам вчерашнего дня, ресурсным и индустриальным.

Не менее очевидно и то, что регулировать такие компании по канонам ХХ века практически невозможно, причем не только потому, что в их основе лежит совершенно иная экономическая модель, но и потому, что число их лояльных пользователей в каждой развитой стране превышает количество избирателей любой партии, представители которой могли бы попытаться пролоббировать подобное регулирующее законодательство.

Современная экономика учит — и будет учить — любителей социалистических экспериментов той простой истине, что основанное на неравенстве способностей и креативности неравенство материальных возможностей не только необратимо, но и, увы и ах, справедливо. И фантастические показатели капитализации лидеров коммуникационной отрасли — повод задуматься не об их расчленении, а о том, какими неожиданными окажутся новые повороты в поступательном процессе создания того, что отдельные визионеры еще в начале 1990-х называли «неограниченным богатством». Называли тогда, когда в иных странах делили нефтяные активы и надеялись, что государственные газовые монополии станут самыми дорогими компаниями в мире…

США. Корея. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > forbes.ru, 28 февраля 2018 > № 2514626 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 27 февраля 2018 > № 2512202 Владислав Иноземцев

Пять причин, по которым невозможна демократия в России

Такие предпосылки демократического общества, как стремление к свободе; превосходство индивидуальных целей над государственными, отношение к правительству как к институту обеспечения общественных благ, а не сакральному символу; готовность к коллективным действиям отсутствуют в российском сознании

Владислав Иноземцев

Исторические испытания, выпадавшие на долю нашей страны и ее народа, всегда требовали сплочения и пренебрежения индивидуальными ценностями

В политической теории существует множество определений демократии, и каждое из них указывает на ряд ее характерных черт. Не стремясь к оригинальности, возьмем определение Л. Даймонда из его широко известной лекции «What is Democracy?»; первым и важнейшим признаком демократии в ней указывается способность народа «выбирать и сменять правительство путем свободных и справедливых выборов». Сегодня, как полагает большинство политологов, причем не обязательно прокремлевских, в России существует несовершенная, но демократия; ее называют «нелиберальной», «суверенной», «управляемой» или какой-то еще, но сам факт ее наличия отрицают немногие. И даже те, кто готов сказать, что мы живем при новом авторитаризме, не вспоминают со слезинкой у глаз о той вожделенной «демократии, которую мы потеряли» в конце 1980-х или даже в 1990-е годы.

Я боюсь показаться циником и пессимистом, но убежден: коллеги ошибаются. Удалось ли хотя бы раз избирателям в демократической России XXI века сместить с поста лидера Владимира Путина? Или, быть может, такая возможность представилась им в 1996 году в отношении демократичнейшего Бориса Ельцина? Или на каких-то выборах был обделен доверием отец перестройки Михаил Горбачев? Случалось ли в свободных дебатах на съездах КПСС сменить Генерального секретаря? Кто-то выбирал Временное правительство? Или, может быть, Учредительному собранию удалось поменять власть в стране? Дальше можно не продолжать.

Какой следует из этого вывод? Если быть предельно честным, только один: в России на протяжении последней тысячи лет демократии не существовало и сегодня не существует. Были периоды, когда мнение населения что-то значило, но и только. Более того, для смены власти даже по воле значительных масс народа, как то было в феврале 1917 года или в 1991-м, требовалось… уничтожить самое государство, так как иного способа избавиться от его руководителя просто не существовало (и, наверное, не существует и по сей день, потому и незаконная агитация приравнивается у нас к посягательству на государственный строй).

Почему же Россия не была, не является и, вероятно, не будет или, в лучшем случае, не скоро станет демократией? На мой взгляд, на то есть минимум пять немаловажных причин.

1. История

Первая во многом связана со спецификой российской истории. В России исторически велика — и, я бы сказал, завышена — роль личности. На протяжении столетий страна ассоциировалась с государством, а государство — с фигурой правителя. За очень редкими исключениями власть суверена не оспаривалась, и практически никогда она не оспаривалась в условиях апелляции к относительно широким политическим силам. Да, перевороты и убийства царей и императоров случались, но даже в таких случаях (как, например, в 1741 году) новые фигуры оказывались носителями чисто личностных качеств. Власть в стране долгое время оставалась не политической, а символической; коллективные объединения не играли в ней никакой роли. Здесь не было ни конкурирующих десятилетиями группировок, ни давления на правителя со стороны дворянства, ни противостояния светской и духовной власти. Следствием стала невероятная персонализация власти, аналоги которой встречались разве что в истории восточных деспотий. Даже когда идеологии стали «материальной силой», в России изменилось немногое. Может ли та же Коммунистическая партия быть названа партией, если она проводила от своего имени столь разную политику, как при Сталине и Горбачеве? Какие бы внешне цивилизованные формы ни принимала российская политика, она во все времена строилась вокруг личностей.

Чем ближе мы продвигаемся к современности, тем более заметным становится данный факт, тем больше он контрастирует с доминирующими трендами эпохи. Демократия — это предельно рациональная форма власти, при этом основанная на возможности альтернативы. Когда на первых «демократических» выборах основным лозунгом становится «Голосуй сердцем!» (понятное же дело, что ума тут не требуется), а главным рефреном — «альтернативы у нас нет», только идиот может предположить у этой страны нормальное будущее. Почему Польша стала демократической страной? Потому что здесь закон был выше «интересов» — и в 1995 году бывший редактор местной «Комсомольской правды» получил больше голосов, чем Лех Валенса, и стал президентом. Почему Россия осталась азиатской диктатурой? Потому что в 1996 году «высшее благо» не позволило осуществиться демократической смене власти. В любой демократической стране фундаментальными являются политические убеждения и идеология, отсюда и развитие партийной системы, необходимое для любой демократии. Нынешний российский президент состоял в трех политических партиях (всякий раз правящих) — и даже возглавил четвертую, не будучи ее членом: может ли что-то более явно доказывать, что идеологии, убеждения и программы не значат ровным счетом ничего в культуре, где объектом почитания и уважения являются лишь чиновничий пост, властные полномочия и — в относительно подчиненной, второстепенной мере — личная харизма?

В современных условиях подобная ситуация катастрофически влияет на развитие страны. В России сегодня нет демократии; в ней есть только безграничный популизм. Власть улавливает настроения масс, в то же самое время и формируя их; она готова в той или иной степени модифицировать проводимую ею политику и даже пересматривать отдельные решения, но она ни в коей мере не предполагает за населением суверенного права прекращать ее полномочия. Популистская система строится не на выборе программ, а на предпочтении личностей, именно поэтому Путин равно популярен как в начале своего первого срока, когда он был проевропейцем и сторонником рыночной экономики, так и сейчас, когда он противостоит Западу, стремится к союзу с Китаем и уничтожает остатки российского предпринимательства. Таким образом, персонализация российской политики и почти полное пренебрежение к идеологиям, программам и методам развития страны — это первая причина, по которой демократия в России не приживается.

2. Культ личности

Вторая причина еще более важна, на мой взгляд. Демократия — это система, где общество поделено на подвижные группы, называемые меньшинством и большинством. Я сейчас даже не буду говорить о том, что права меньшинства должны быть защищены от посягательств большинства — это кажется аксиомой (хотя и не в России). Важнее иное. Меньшинство и большинство для утверждения демократии должны быть подвижны, и принадлежность к ним — определяться убеждениями или политическими позициями. Как сами эти позиции, так и отношение к ним граждан могут меняться, и этот процесс задает демократическую смену власти. Возможность такой смены заставляет каждую из групп с уважением относиться к другой. В Великобритании, как известно, существуют Правительство ее Величества и Оппозиция ее Величества. Происходит это, повторю еще раз, именно потому, что политика в демократической стране в значительной мере деперсонифицирована.

В России с ее постоянным культом личности (в широком смысле слова) и драматизацией противоречий столетиями формировалось восприятие несогласия как преступления. В стране во все времена была масса тех, кто готов был выступить против того или иного режима и убежденно с ним бороться, но любое посягательство на режим воспринималось как посягательство и на страну. В принципе такое отношение понятно и объяснимо: если ты критикуешь партию, ты вполне можешь быть оппозиционером, но если человека — то только его противником или, точнее, врагом. Если же этот человек отождествляет себя с государством, его оппонент становится врагом народа, как это и происходило и в долгие века русской истории, и совсем недавно, в период сталинской диктатуры. Оппозиция превращается — и это прекрасно видно в истории 1920-х годов — сначала в «уклон», а потом в «отщепенцев». Даже в намного более спокойные времена само ее право на существование не является очевидным.

Нынешнее отношение к несогласным в России сформировалось во время прежней «оттепели», в 1960-х годах, когда возникло и соответствующее понятие: диссиденты. Диссиденты воспринимаются обществом как те, кто не принимает режим, то есть как люди, не столько предлагающие лучший курс, сколько просто пренебрегающие мнением большинства. Согласитесь, это очень специфическая коннотация: от таких людей не ждут позитивной программы или «конструктивной критики». С ними можно смиряться, но не следует принимать их в расчет. Они могут поспособствовать политическому кризису и даже свалить власть, как в СССР, но они не могут ею стать, как это сразу же стало понятно в России. Собственно, и сейчас в России нет оппозиции — есть лишь диссиденты, по мнению власти, мешающие своей стране «подниматься с колен». Их логично подозревать в связях с внешними силами (в чем всегда обвиняли врагов), а их единственный путь — воссоединиться со своими «хозяевами» за пределами российских границ (что практиковалось еще при советской власти, а сегодня происходит в куда более массовом масштабе). Так формируется непреодолимое отношение россиян к потенциальной оппозиции как к группе недовольных, вероятнее всего, направляемых из-за рубежа и потому не достойных диалога. И можно только удивляться тому, как стремительно восстановилась в обществе эта культура нигилистического отторжения инакомыслия, как только в Россию вернулась в ее явной форме персоналистская власть.

Отношение к оппозиции как к горстке предателей и глубоко укорененное отрицание за ней позитивного значения может быть названо второй причиной того, почему до становления в стране демократии пройдут еще долгие десятилетия.

3. Ресурсная экономика

Третья причина имеет иную природу, но также крайне значима. Россия на протяжении всей своей истории (исключением был краткий период 1950–1970-х годов) была и остается ресурсной экономикой. Ресурс, от которого зависят казна и страна, может меняться: это могла быть пушнина или золото, сейчас нефть и газ, долгие десятилетия — хлеб, но остается фактом, что для содержания центральной власти нужно либо осваивать новые территории и запасы (как в случае с энергоносителями), либо принуждать часть населения к изнурительному труду (как в ситуации с сельским хозяйством). И в том, и в ином случае государство играет в основном перераспределительную роль, концентрируя внимание на том, как извлечь богатства и кому направить ту или иную их часть в приоритетном порядке. Вплоть до наших дней главная часть доходов бюджета формируется за счет поступлений от сырьевой ренты, причем второй по степени значимости статьей остаются доходы от таможенных сборов и пошлин (они сейчас приносят такую же долю бюджетных доходов, какую обеспечивали в США в первые годы после Гражданской войны 1861–1865 годов). Предпринимательство в России традиционно рассматривается не как средство повышения благосостояния общества, а как спекуляция или деятельность, мотивированная исключительно целями наживы. В сознании населения задачи перераспределения богатств явно доминируют над задачами их умножения.

Это обстоятельство является мощным блокиратором демократии. Во многом демократия возникла как система контроля над государством со стороны граждан, обеспечивающих развитие общества и вносящих весомый вклад в его благосостояние. Активное гражданство крайне маловероятно без экономического участия в жизни общества. В России же имеет место ситуация, при которой около 1% населения обеспечивают до 70% экспорта и 55% бюджетных поступлений, которые приносит нефтегазовый сектор. Федеральное правительство демонстративно брезгует подоходным налогом, позволяя распоряжаться им региональным властям (хотя в США он составляет большую часть бюджетных поступлений). С экономической точки зрения в таких условиях требование демократии выступает требованием установить власть «нахлебников» над «кормильцами», сделать так, чтобы люди, которые и так всё получают от государства, еще и определяли его политику. В связи с этим на память приходит система имущественного ценза, существовавшая в ранних европейских демократиях, и оказывается, что само требование демократического участия в управлении всей страной в России выглядит безрассудно иррациональным. «Быдло» может претендовать на участие в выборах местных советов, мэров и даже — иногда — губернаторов, то есть, по сути, тех, кого оно финансирует своими налогами, но почему оно должно иметь право менять президента и правительство?

Страна, в которой население в своем подавляющем большинстве не создает богатство, а потребляет его, не может быть демократической — не случайно переход от «экономики участия» к требованиям «хлеба и зрелищ» совпал по времени с переходом от республики к империи в Древнем Риме. Особенность России состоит в данном случае еще и в том, что зависимость от природной ренты не сокращается, а растет: доля сырья в экспорте увеличилась с 38% в позднесоветский период до почти 73% сейчас, и предпосылок к изменению тренда не наблюдается. Это значит, на мой взгляд, что демократизация выглядит не только нереалистичной, но отчасти и несправедливой. Проблему не решить ни развитием образования, ни воспитанием предпринимательских навыков, ни продвижением гражданских ценностей: те, кто их обретает, стремительно покидают страну, лишь повышая среди оставшихся долю людей, ожидающих подаяния от государства. У просящих же милостыню нет и не может существовать повода требовать для себя прав определять голосованием поведение тех, кто ее раздает, — таково в предельно ясной форме третье препятствие на пути развития демократии в России.

4. Имперский менталитет

Четвертая причина определяется специфическим характером отношения россиян к состоятельности власти. Сформировавшись как страна с оборонительным сознанием и как «фронтирная» цивилизация, Россия впитала в себя осознание первичности общности и вторичности личности. Как поется в одной известной песне: «Жила бы страна родная — и нету иных забот!» — этот посыл крайне силен в мировосприятии населения. Отсюда возникает уничижительное отношение к самим себе и готовность если и не идти на жертвы в порядке личной инициативы, то оправдывать подобные жертвы, понесенные другими, если, конечно, они способствуют реальному или воображаемому «величию» государства. Самым очевидным проявлением этого величия выступает территория, которая не прирастает всем известными темпами к пацифистски настроенным странам. Если учитывать как масштаб контролируемых земель, так и продолжительности контроля над ними, Россию стоит признать самой большой империей в истории человечества. Собственно говоря, эту линию можно и не продолжать, так как она выглядит достаточно ясной.

Агрессивная демократия — явление достаточно редкое, особенно в период доминирования всеобщего избирательного права. Как правило, по мере развития демократических норм государства становятся менее склонны к войне и насилию (исключением являются операции, обусловленные идеологическими или гуманитарными соображениями, а также оборонительные войны). Здесь и возникает очередная российская ловушка. История показывает, что в колониальной по своей сути стране усиление давления на власть «снизу» в значительной мере является дисбалансирующим элементом. В ХХ веке распад России дважды запускался после самых либеральных и демократических реформ в ее истории — после 1917 и 1985 годов. Поэтому, если стоит задача «сохранить страну» (а этот лозунг был и остается самым популярным), то демократия выглядит более чем естественной ценой, которая может быть заплачена за подобное достижение. Более того, потеря территории является абсолютным критерием несостоятельности правителя, тогда как расширение ее, или «сферы влияния», искупает все его ошибки. Правление Петра I или Екатерины II воспринимаются в качестве великих эпох отечественной истории не из-за превращения России в европеизированную страну или дарования вольности дворянству, а прежде всего из-за военных успехов и территориальных приращений. Соответственно свобода и открытость, принесенные Горбачевым, были забыты на фоне потери значительной части территории бывшей сверхдержавы. И наоборот, успехи Путина в бессмысленном удержании ненужной России Чечни в 2000 году и присоединении еще менее ценного Крыма в 2014-м превратили его в наиболее почитаемого лидера страны. Естественно, апология насилия и агрессии не может сочетаться с демократией, ведь понятие свободы предполагает бóльшую подвижность и бóльшие возможности. Если население того же Крыма для того и голосовало за вступление в Россию, чтобы быть лишено права выразить в будущем иное мнение, понятно, почему так происходит: демократия выглядит недопустимо рискованной в системе, где главной ценностью выступает расширение государственных границ. Иначе говоря, главным препятствием для развития демократии в России выступает специфически российское понимание государства и государственных интересов.

5. Коррупция

Пятая причина — одна из самых оригинальных. Россия — это страна, в которой коррупция и злоупотребление властью являются характерной чертой государственных институтов. Отчасти это обусловлено историей, когда должности чиновников служили способом их «кормления», а отчасти — и современным положением дел, когда произошло невиданное прежде слияние государственной службы и предпринимательской деятельности. Однако факт остается фактом: для поддержания желательного для власти уровня коррупции необходима деструктурированность общества и девальвация практически любых форм коллективного действия.

Именно это идеально достигнуто в современной России. Страна представляет собой сообщество лично свободных людей, которые обладают правами приобретать и отчуждать собственность, вести бизнес, уезжать из страны и в нее возвращаться, получать информацию и так далее. В частной жизни ограничения давно свелись к нулю. Более того, большинство законов и правил легко обходятся, хотя и не могут быть юридически пересмотрены. Последнее как раз особенно важно для сохранения системы, черпающей свою силу в постоянном создании исключительных ситуаций. Между тем для этого необходим важный фактор: государству должен противостоять отдельный человек, а не общество. Коррупция, в отличие от лоббирования, — процесс индивидуальный, чуть ли не интимный. Коррумпированная власть тем прочнее, чем больше приходит к ней индивидуальных просителей и чем меньше оказывается тех, кто готов оказывать на нее коллективное давление.

Поэтому Россия в ее нынешнем виде является предельно индивидуализированным обществом: в ней намного проще индивидуально договориться об исключении, чем коллективно изменить норму. Думаю, излишне говорить, что демократия — это и есть процесс формализованного изменения норм с участием широких масс общественности: таким образом, оказывается, что вся система организации российской власти напрямую ориентирована на предотвращение создания условий для формирования демократических институтов. Стоит также заметить, что данная ситуация не является навязанной обществу: будучи рациональными людьми, россияне в своей значительной части понимают, что существующая организация вовсе не обязательно усложняет жизнь, но нередко даже упрощает ее, ведь та же взятка зачастую решает проблемы, которые нельзя преодолеть никаким иным способом. Демократизировать общество — значит не просто избавиться от вороватых чиновников, но и поставить себя в условия соблюдения правил, которые подавляющее большинство россиян, увы, соблюдать не намерены.

Последнее означает, что рост степени личной свободы в авторитарном обществе самым неожиданным образом приводит к формированию «антидемократического консенсуса», который выступает пятым препятствием на пути демократических преобразований.

* * *

Какой вывод вытекает из всего вышесказанного? На мой взгляд, это вывод о фундаментальной невостребованности демократии российским обществом. Стремление к свободе и автономности; ощущение превосходства индивидуальных целей над государственными задачами; отношение к правительству как к институту обеспечения общественных благ, а не сакральному символу; готовность к коллективным действиям, а не индивидуальному решению системных противоречий — все эти предпосылки демократического общества во многом отсутствуют в российском сознании. Любые исторические испытания, которые выпадали на долю нашей страны и ее народа, требовали его сплочения и пренебрежения индивидуальными ценностями, а не наоборот. И поэтому шансов на то, что свободное и демократическое общество вдруг окажется идеалом для значительной части россиян, я не вижу.

Единственный, на мой взгляд, выход может состоять во внешнем влиянии. Недемократическая российская система государственности неэффективна — и на том или ином историческом горизонте она потребует от населения таких жертв, с которыми оно не готово будет смириться. Внешнеполитическая и внешнеэкономическая ориентация страны также потребуют в будущем важных решений относительно выбора между Западом и Востоком, между демократическим и авторитарным путем развития. В итоге у страны рано или поздно не останется приемлемой альтернативы бóльшему сближению с Европой, исторической частью которой Россия была многие столетия (и к которой постоянно тянулась экономически, культурно и социально). Европейское же государственное устройство неизбежно потребует кардинальных перемен в организации политической жизни страны и, говоря прямо и четко, установления демократического режима.

Демократия во многом представляет собой процесс десуверенизации правителя, передачи им части своих полномочий народу и согласия с внешней, то есть не «сакральной», легитимизацией. Учитывая, что в России исторически сложилась и ныне существует система, основанная на принципе «государство — это я», десуверенизация правителя может быть реализована только через десуверенизацию самого государства. И если не говорить об оккупации (в российском случае невозможной), то остается лишь один простой и понятный путь: присоединение страны к наднациональному объединению с единым центром власти и нормотворчества. Как бы горько ни звучал этот тезис, но я не вижу оснований полагать, что Россия может стать демократией раньше, чем основные законодательные, судебные и исполнительные решения перестанут приниматься в Москве. «Реальный суверенитет» и реальная демократия в России несовместимы — пока все говорит о том, что при выборе между первым и второй демократические правила не окажутся предпочтительными. Собственно говоря, именно это обстоятельство и отвечает самым четким образом на вопрос, вынесенный в название статьи.

Изложение доклада, представленного автором на международном конгрессе The Freedom Games 2015 в г. Лодзь (Польша) 17 октября 2015 года.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 27 февраля 2018 > № 2512202 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 февраля 2018 > № 2494572 Владислав Иноземцев

Как сделать Россию демократией

Владислав Иноземцев

Почему в России необходимо ввести избирательный ценз и какой именно

Кампания по регистрации кандидатов в президенты закончилась, и всеобщее внимание переключилось на явку, на особенности агитации и пропаганды и, не в последнюю очередь, на качества избирателей. Один известный блогер призвал лишить права голоса пенсионеров, так как будущее страны не должны определять те, кто «живе?т прошлым». Это предложение мне не симпатично — однако я убежде?н, что, принимая во внимание особенности нашей истории и современное состояние страны, ее? демократизация без своего рода избирательного ценза невозможна.

Я не буду повторять избитые истины о том, что демократия никогда не начинала со всеобщего избирательного права (а именно оно было провозглашено Временным правительством 27 мая 1917 г.) — потому что сегодняшняя российская ситуация представляет собой несколько иной случай. В России на протяжении веков сложилась ситуация, в которой государство является не столько слугой общества, сколько его господином; в последние десятилетия гражданских и экономических свобод в стране стало больше, однако значительная часть населения так же серье?зно зависит от власти, как раньше. И эти «современные крепостные» — вовсе не пенсионеры.

Конечно, читатель догадался, кого я имею в виду: государственных служащих и бюджетников. Эта категория граждан в современной России насчитывает более 14 млн. человек, или около 12,7% имеющих право голоса (я не включаю сюда работников госкорпораций, так как их доходы обеспечены деятельностью этих компаний, а не бюджетом). И их «волеизъявление» не может не иметь довольно существенных ограничений.

Пенсионера нельзя наказать финансово, не пересмотрев основополагающие принципы пенсионного обеспечения и не изменив закон, уволить же мелкого клерка или учителя — для чиновника раз плюнуть

С одной стороны, для всех тех, кто принимает воинскую присягу или служит в силовых органах, президент — Путин ли сейчас или Собчак, если попытается переизбраться на второй срок в 2024 г. — это верховный главнокомандующий, сомневаться в правоте которого по меньшей мере неблагородно. Да и, как нам известно, опасно: вспомним громкие случаи увольнения со службы «отступников». То же самое касается и чиновников разного уровня, судей, назначаемых президентом, учителей и других работников бюджетных учреждений. В отличие от пенсионеров, все они на порядок более уязвимы: пенсионера, замечу, нельзя наказать финансово (если только не отменить задним числом назначенную ему персональную пенсию, что маловероятно), не пересмотрев основополагающие принципы пенсионного обеспечения и не изменив закон, который затрагивает благосостояние сотен тысяч других; уволить же мелкого клерка или учителя, не говоря о том, чтобы лишить его «надбавок» и «премий», составляющих сегодня бóльшую часть его ежемесячного дохода, — для чиновника раз плюнуть.

Именно потому ситуация в России выглядит однозначно: демократия быстро набирает темп, если сверху поступают указания «вычищать» тех, кто вовремя «не перестроился» — но тут же сворачивается, если любой несогласный объявляется «иностранным агентом». В таких условиях единственным разумным выходом является не давать государству легитимизировать самое себя и исключить тех, кто получает свой основной доход напрямую из бюджета, из числа избирателей.

Современная российская ситуация не может не предполагать масштабного вмешательства действующей власти в выборы не только в контексте пропаганды, но и ввиду прямого влияния государства на как минимум 12,7% избирателей

Естественно, такой подход может показаться масштабным нарушением гражданских прав — однако не надо быть столь категоричным. Российская демократия очень молода — и потому нам стоит учиться на чужом опыте, а он не так уж и однозначен. Например, хорошо известно, что жители федерального округа Колумбия в США, где расположен город Вашингтон, в котором до 50 тысяч человек составляют сотрудники правительственных ведомств и учреждений, принадлежащие в свое?м большинстве к правящей партии, имеет весьма условное представительство в нижней палате Конгресса и никакого — в верхней (а на президентских выборах все более чем 600 тыс. жителей этой территории получили право голосовать только... в 1963 г.  Также надо заметить, что право военных голосовать оказалось широко распространено в США только во время Второй мировой войны (точнее, во время президентских выборов 1944 года), а окончательно оно было подтверждено лишь с принятием т. н. Military and Overseas Voting Empowerment Act в 2009 (!) году. Полиция в Америке финансируется штатами и графствами, образовательные учреждения — тоже, в медицине государство практически отсутствует (за исключением финансирования страховок, а не врачей). Поэтому можно сказать, что американская демократия формировалась именно условиях, которые, мне кажется, стоило бы применить сегодня в только еще? свыкающейся с народовластием России.

Современная российская ситуация, на мой взгляд, не может не предполагать масштабного вмешательства действующей власти в выборы не только в контексте пропаганды, но и ввиду прямого влияния государства на как минимум 12,7% избирателей. Именно поэтому, подчеркну, в периоды, когда «государство» «отступает» (как, например, это происходило во второй половине 1980-х и в 1990-е годы, когда оно банально не имело средств для облагодетельствования своих «холопов»), демократия получает больше шансов, так как указанные группы населения утрачивают пиетет перед властью. И наоборот: «сильное государство» оказывается таковым не столько из-за народной поддержки, сколько по банальной причине более эффективной «скупки» голосов. Без прекращения которой выйти из «антидемократического» замкнутого круга удастся только в случае повторения экономической катастрофы, которая сведе?т текущие возможности Кремля в обеспечении этой «легальной коррупции» на нет.

Работники систем образования и здравоохранения, ныне в основном оплачиваемые за сче?т муниципальных бюджетов, тоже вернули бы себе свои права — просто потому, что федеральная вертикаль не доходила бы до них прямо и непосредственно

На мой взгляд, данное ограничение избирательных прав в России возможно и необходимо еще? по двум причинам.

С одной стороны, тезис о том, что потеря 12,7% потенциальных избирателей катастрофически исказит народную волю, кажется мне надуманным. Если бы власти стремились в полной мере уловить настроения населения, они не только бы не отменили порог явки, но сделали бы голосование обязательным. Между тем основной тренд разве?рнут в противоположном направлении: на президентских выборах 2012 г. проголосовали 65,3% населения, на парламентских 2016 г. — 47,9%, на выборах мэра Москвы в 2013 г. — 32,0%. Поэтому, если сейчас 5% граждан могут прийти и выбрать президента, гарантией успешности общества является именно качество и независимость этих избирателей, а не их численность.

С другой стороны, подобное ограничение избирательных прав указало бы стране на направление ее? дальнейшего движения и без всяких выборов. Если бы, как в Соедине?нных Штатах, персонал полиции набирался и увольнялся на уровне областей и районов и никакой «вертикали МВД» не существовало, не возникал бы и вопрос об недопуске этой группы граждан к голосованию. Если бы президент не имел права увольнять губернаторов и назначать и. о., гарантированно избираемых затем из-за наличия «муниципальных фильтров», работники систем образования и здравоохранения, ныне в основном оплачиваемые за сче?т муниципальных бюджетов, тоже вернули бы себе свои права — просто потому, что федеральная вертикаль не доходила бы до них прямо и непосредственно. Это касалось бы и судей, если они избирались бы населением или утверждались независимо избранными местными законодательными собраниями. Относительно же военных и представителей федеральных правоохранительных структур запрет на участие в голосовании должен сохраняться, может быть, и не столь долго, как он сохранялся в США, но, по крайней мере, до тех пор, пока масштабные манипуляции на выборах не уйдут в России в историю. Иначе говоря, чем «нормальнее» будет становиться общество, тем шире станет сегмент голосующих — и, таким образом, сама по себе эта связка будет стимулировать значительную группу населения добиваться создания современного государства с максимальным числом сдержек и противовесов действующей власти. Когда же такое государство будет создано, всеобщее избирательное право достойно увенчает его политическую конструкцию.

Ни в одной проводившейся в России избирательной кампании ни один кандидат или партия даже не пытались обратить внимание на то, что важнейшим пороком российской политической системы выступают нормы допуска к выборам избирателей, а не кандидатов

Существенно важным моментом является состав избирательных комиссий и определение места проведения голосования. При принятии указанных ограничений граждане, не имеющие права голоса, тем более не смогут быть и членами избиркомов, которые следовало бы создавать под каждые выборы и комплектовать только представителями участвующих в них партий и кандидатов. Избирательные участки было бы целесообразно организовывать лишь в помещениях, не принадлежащих государственным учреждениям и организациям, оплачивая аренду из официально отпущенных на проведение выборов средств (соответственно прекратилась бы и иррациональная практика голосования на закрытых участках в воинских частях, куда обычно не имеют доступа наблюдатели и пресса). Работники избирательных комиссий должны оплачиваться исключительно из избирательных фондов кандидатов или работать на безвозмездных началах. Результаты выборов по каждому из округов утверждались бы законодательным органом власти соответствующей территории. Таким образом, возможность властей вмешаться в результаты выборов или переложить часть предвыборных трат предпочтительных для них кандидатов на бюджеты различных уровней оказалась бы сведенной к нулю.

Наконец, последней мерой, которая становится вполне допустимой в условиях «деполитизации» сферы образования, могло бы стать снижение возраста, с которого гражданин обретает активное избирательное право, с 18 до 16 лет, что уже сделано во многих странах1 и что отчасти обеспечило бы «баланс» между относительной «традиционностью» россиян старших возрастных групп и относительным «радикализмом» вступающей во взрослую жизнь молоде?жи.

Разумеется, надеяться на то, что российские власти инициируют реформу, которая способна сделать выборы намного менее предсказуемыми, было бы совершенно нелепо. Однако меня, честно говоря, удивляет тот факт, что ни в одной проводившейся в России избирательной кампании ни один кандидат или партия даже не пытались обратить внимание на то, что важнейшим пороком российской политической системы выступают нормы допуска к выборам избирателей, а не кандидатов. Которые с уче?том отмеченных условий обеспечивают беспроблемную религитимацию государством самого себя. И будут обеспечивать ее? до тех пор, пока лидеры этого государства не сочтут, что их подданные больше ничего не способны им дать и потому могут быть предоставлены самим себе.

1 Иноземцев, Владислав и Иост, Наталия. «Голоса за будущее» в: Профиль, 2014, 7 апреля, с. 20–21.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 февраля 2018 > № 2494572 Владислав Иноземцев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 января 2018 > № 2477113 Владислав Иноземцев

Игра без правил

Владислав Иноземцев

Запад пришел к выводу: разговаривать c русскими в рамках приличий бессмысленно и неправильно

Публикация давно ожидавшегося «кремлевского списка» стала объектом массы комментариев буквально в первые же часы — и среди реакций на него встречались очень важные и серьезные замечания и рассуждения. Но, на мой взгляд, документ нуждается в оценке и в более широком контексте.

Основным моим впечатлением от опубликованного перечня персон стало то, что западные функционеры начинают перенимать своего рода «кремлевское» отношение к оппонентам и противникам. Совсем недавно мы видели череду решений Международного олимпийского комитета о лишении российских спортсменов допуска на Олимпиаду в Южной Корее, многие из которых строились на показаниях «информаторов WADA», и фактически только на них. По сути, мы увидели зеркальную версию аргументации, уже давно применяемой в России, когда судьи, заявляя, что «не имеют причин не верить показаниям сотрудников полиции», пренебрегают всеми прочими аргументами и выносят обвинительные приговоры.

Американцы четко дают понять, что в России нет силовиков и либералов, а есть только люди, которым их амбиции и желание обогатиться позволяют служить кремлевскому автократу

В ситуации с «кремлевским списком» я наблюдаю нечто очень похожее: в России в последние годы был принят ряд законов и нормативных актов, которые имеют скорее потенциальный, чем реальный эффект: например, по знаменитому закону о пропаганде нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних не осужден ни один человек, да и правило, по которому подозреваемым в экстремизме решением следователя может быть запрещен выезд за рубеж, ни разу не было применено. Мне кажется, что американские власти пошли по тому же пути. Они, правда, назвали фамилии — но их круг столь формален, что по сути российской стороне послан сигнал: проблема может затронуть любого, но кого именно, мы пока не знаем. Иначе говоря, мне показалось, что в целом Запад пришел к выводу: разговаривать c русскими в рамках приличий в условиях, когда они сами давно потеряли любое представление о таковых, бессмысленно и неправильно. С играющими без правил нужно вести себя соответственно. И поэтому я бы не стал недооценивать оглашенный вчера список, как это поспешили сделать многие уважаемые эксперты, ведь существует и секретный доклад о мерах воздействия на упомянутых лиц, так что подводить итоги пока очень рано.

Второе очень важное обстоятельство состоит, на мой взгляд, в широте и «всеядности» списка. Многие практически немедленно заявили, что не понимают, как можно поставить «на одну доску» Аркадия Дворковича и Сергея Шойгу, Михаила Федотова и Николая Патрушева, не говоря о представителях крупного бизнеса. Мне кажется, что подход американцев очень правилен: они четко дают понять, что среди членов администрации и правительства, назначенных Владимиром Путиным, нет людей, которые могли бы не считаться тесно (точнее, неразрывно) с ним связанными, и в этом отношении в стране нет силовиков и либералов, а есть только люди, которым их амбиции и желание обогатиться позволяют служить кремлевскому автократу, занимая должности, назначение на которые формально или неформально утверждается именно им.

С позиций американского законодателя, занимать высокую государственную должность или делать крупный бизнес в России и оставаться приличным человеком нельзя

Это означает: «отмазка» о том, что я сотрудничаю с режимом, чтобы его усовершенствовать, не проходит, что крайне важно в нынешних обстоятельствах. То же самое касается и бизнеса: в государстве, которое единолично управляется одним человеком на протяжении более чем 18 лет, создать или сохранить миллиардное состояние невозможно. Мы хорошо знаем судьбы тех, кто пошел на конфликт с режимом, — и то, где эти люди сейчас находятся. Нам не надо рассказывать, что одно дело — выкачивать нефть по выданным государством лицензиям, и совсем другое — заниматься «высокими технологиями» (пример Евгения Касперского недавно был разобран практически во всех подробностях).

Поэтому данный посыл тоже крайне важен — занимать высокую государственную должность или делать крупный бизнес в России и оставаться «приличным», с позиций американского законодателя, человеком нельзя. Мне кажется, это можно было понять намного раньше, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Третий момент интересен с точки зрения той борьбы, которая, несомненно, велась вокруг составления списка, и ее результатов. Американские власти — и это хорошо известно — всегда очень внимательно относятся к мнению вашингтонского экспертного сообщества (think-tank’и для того и существуют, чтобы поправлять чиновников и затем становиться для них прекрасным местом работы после их ухода из правительства). И перед публикацией списка уровень активности «экспертов» в Вашингтоне был крайне высок. Бывший ответственный за санкционную политику в Государственном департаменте Даниэль Фрид и известный эксперт по России и Украине Андерс Ослунд выступали в прессе десятки раз, поясняя разработанные ими критерии составления списка. Но итоговый документ показал, что практически ни один из таковых не был использован.

Лидеры России достойны лишь того же отношения, какое они проявляют к другим

Мне кажется, что этому может быть дано очень простое объяснение. Практически впервые «дискуссия» (я сознательно беру это слово в кавычки) об исполнении закона, принятого американским Конгрессом, оказалась так или иначе «монополизирована» представителями страны, которой этот закон касался. Беспрецедентная публичная активность давних путинских доброжелателей Андрея Илларионова и Андрея Пионтковского, а также не менее впечатляющая непубличная деятельность лоббистов различных российских политиков и финансистов привели к предсказуемому результату: любой иной список, кроме составленного по исключительно формальным признакам, был бы несомненно воспринят как победа того или иного лагеря — и тем самым оказался бы обесценен с самого момента его публикации. Появление же перечня в нынешнем варианте указывает: уважаемые российские консультанты и менее уважаемые лоббисты, мы обходимся и обойдемся без вас. И лично я считаю, что это правильно.

И наконец, последнее, но, скорее всего, самое важное обстоятельство. В последние месяцы напряжение в американской элите, вызванное «русским делом» о вмешательстве в выборы, проблемами российской коррупции, отношением к ведущимся Кремлем «гибридным войнам» и нарушениям демократических принципов, нарастало. При этом президент Трамп считался самым последовательным противником детального расследования «русского следа» на выборах и, соответственно, ужесточения антироссийских санкций. Как результат, отчуждение между Конгрессом и Белым домом достигло очень высокого градуса. И хотя в России привычно сочли, что публикация списка так или иначе «привязана» к приближающимся президентским выборам, намного более чувствительной является близость ее даты к ежегодному президентскому посланию о положении страны State of the Union address, с которым президент прибудет в Капитолий сегодня вечером, 30 января.

Выпустив довольно формальный, с точки зрения даже вашингтонского истеблишмента, список и заявив о том, что санкции действуют успешно и в ужесточении в ближайшей перспективе не нуждаются, администрация, на мой взгляд, довольно сильно «подставилась». Иногда куда правильнее отступить сразу на несколько шагов, если понимаешь, что противник силен, и закрепиться на выгодных позициях, чем последовательно сдавать один рубеж за другим, распаляя боевой дух наступающих.

Команда Трампа предпочла второй вариант, попытавшись практически не пойти на уступки в условиях, когда их нужно было делать максимально большими. Поэтому можно не сомневаться в том, что после нескольких дней передышки парламентарии, вне зависимости от их партийной принадлежности, возобновят наступление на Белый дом и в конечном итоге список и все происходящее сейчас вокруг него покажется российской элите почти безобидными цветочками. Проблема не решена — она, на мой взгляд, становится только более глубокой и серьезной.

Подводя итог, можно сказать одно: не прошло и четырех лет с момента, как Россия приступила к радикальной, вооруженной ревизии глобального порядка, который показался Кремлю несправедливым и ущемляющим его интересы, как коллективный Запад осознал, что Россия не делится на «плохих» и «хороших»; что ее лидеры достойны лишь того же отношения, какое они проявляют к другим; и что внутри самих западных стран существует большое количество лоббистов, которые по идеологическим или материальным причинам стремятся повлиять на выработку того или иного политического курса. Это осознание на его нынешнем уровне и в его нынешней глубине воплотилось в «кремлевском списке». Которым многие остались недовольны, но значимость которого определят только последующие события, а не чьи-то мнения. Какими бы «авторитетными» они ни были.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 января 2018 > № 2477113 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > snob.ru, 12 декабря 2017 > № 2462087 Владислав Иноземцев

Эпоха Родченковых

Владислав Иноземцев

Бывший российский спортивный функционер, политкорректно именуемый «информатором ВАДА», стал центральной фигурой скандала, в результате которого Россия потеряла треть медалей сочинской Олимпиады и лишилась права участвовать в пхенчханской. И я бы не сомневался, что новые Родченковы в ближайшее время появятся и в финансовой сфере, и в разведке, и в политике

В середине 2000-х годов, если в России случалось нечто, категорически не соответствовавшее представлениям властей о должном, виноватый назывался сразу — им был, разумеется, Борис Березовский. Сегодня, когда этого «злого гения» российской политики уже нет в живых, похоже, что на ставшее вакантным место возник новый претендент — Григорий Родченков. Политкорректно именуемый «информатором ВАДА», этот бывший российский спортивный функционер стал центральной фигурой скандала, в результате которого Россия потеряла треть медалей сочинской Олимпиады, лишилась права участвовать в пхенчханской и, вполне может быть, на многие годы оказалась изгоем в сфере спорта высоких достижений.

Мир современной российской политики, где за редкими исключениями действуют спецслужбисты и бизнесмены (граница между которыми, как говорил св. Августин по несколько иному поводу, «не разделяет группы людей, а проходит внутpи каждой отдельной личноcти» ), исполнен тайн и секретов в большей степени, чем во многих развитых странах. У государства в его большом «шкафу» полно «скелетов», и нынешний режим всегда славился тем, что умел держать створки этого шкафа плотно закрытыми. Известная история Александра Литвиненко и не до конца проясненная эпопея Михаила Лесина — хорошие тому подтверждения. Родченков, вероятно, мог пополнить эту компанию: как-то не очень верится в то, что кончины Вячеслава Синева и Никиты Камаева, спортивных мужчин 50 и 51 года, не чуждых медицинских знаний и заботы о собственном здоровье, случились в феврале 2016 года с интервалом в две недели совершенно случайно. Однако, даже если так оно и было, на дальнейшее поведение «осведомителя», незадолго до этого благополучно убывшего из России, это могло повлиять вполне понятным образом.

Григорий Родченков стал по сути первым человеком за последние десять лет, кто имел доступ к чувствительным темам российской политики и решил высказаться о том, что знал. Однако, какой бы болезненной ни была для отечественных лидеров спортивная тема, она далеко не самая значимая. Существуют еще темы незаконного обогащения и вывода из страны миллиардов долларов; «приватизации» пакетов акций госкомпаний за государственные деньги; преследования, выдавливания из страны и убийств политических оппонентов; вмешательства российских спецслужб в политику и избирательные кампании в западных странах; военных преступлений на неподконтрольных ныне киевскому правительству территориях Украины или подстрекательства к совершению таковых, и многие другие. С высокой степенью вероятности в условиях внутриполитической успешности правящей верхушки и отсутствия скоординированного давления на нее со стороны внешнего мира все эти темы оставались бы на периферии общественного внимания и никого особо не беспокоили.

Однако накопившееся на Западе раздражение подтолкнуло «партнеров» России к решительным действиям. Устав ждать случайного возникновения противоречий и конфликтов внутри российской верхушки, которое могло бы спровоцировать очередные утечки, и не слишком надеясь на «самодеятельность» энтузиастов, изучающих реестры бенефициаров офшорных компаний и фотографии в соцсетях, размещаемые пророссийскими боевиками в Донбассе, они решили систематизировать свою работу. Не останавливаясь подробно на известных всем положениях американского закона о санкциях (H.R. 3364), я бы обратил внимание не столько на то, что речь в нем идет о полноценных расследованиях финансовой деятельности российских политиков, чиновников и руководителей госкомпаний, сколько на то, что впервые американские законодатели позаботились и о финансовом обеспечении процесса, определив вознаграждения для «информаторов, способствующих получению интересующих их сведений» (ст. 323). И это может серьезно изменить ситуацию: в условиях возрастающего давления и растущих сомнений в радужных перспективах России желание сказать «лишнее» способно возникнуть у многих. Сливы нежелательной информации несомненно возрастут и по мере того, как в Кремле не смогут больше делать вид, что никакие проступки приближенных лиц не волнуют всецело доверяющее им «начальство» (в этом отношении будет очень интересно понаблюдать за тем, как в Россию вернется из столь любимой им Франции Сулейман Керимов). Если эта история также не обошлась без «наводки», действия западных политиков и правоохранителей вполне могут стать средством сведения политических и деловых счетов в России, что имело бы для системы малопредсказуемые последствия.

Обеспокоенность российских политиков происходящим стала заметна не вчера: еще с 2014года начали действовать ограничения на выезд не просто лицам, имеющим доступ к государственной тайне, а практически всем работникам силовых органов. В последние недели Сергей Лавров настолько озаботился проблемой «вербовки» за рубежом российских журналистов (ну или «журналистов»), что даже специально поднял этот вопрос в беседе с Рексом Тиллерсоном. Ради сохранения конфиденциальности коммерческих сделок правительство только что разрешило большинству предприятий оборонного комплекса не публиковать сведения о своих закупках и поставщиках, а список банков, уполномоченных работать с этим сектором, cрочно исчез с сайта Банка России. И примеры можно продолжать, причем совершенно очевидно, что российские власти готовятся если не к «уходу в подполье», то к серьезному изменению многих устоявшихся практик своей работы.

И они несомненно правы — просто потому, что информированных людей очень много. В операции типа «крышевания» олимпийского допинга были задействованы десятки человек; то же самое касается и сомнительных финансовых операций российских чиновников. Рассуждениям о том, что наши спортсмены не знали о том, что вместо грушевого сока им наливали «коктейль “Дюшес”», могут верить только юные девушки, стремящиеся получить роли в Голливуде и совершенно не подозревающие о существовании персонажей типа Харви Вайнштейна. Собственно говоря, решение правительства о «поддержке» отстраненных от соревнований российских олимпийцев, если что и напоминает, то попытки американских конгрессменов откупиться от секретарш и помощниц, обвиняющих их в неподобающем поведении. Как и в США, в России откупаться вознамерились за бюджетный счет. Затыкать рот деньгами придется еще очень многим — и, что примечательно, число обиженных и потенциально опасных людей будет теперь только расти.

Отличием современного мира от вчерашнего является не снижение интереса к тайным делишкам и разведывательной информации, а перемена в характере ее использования. Если прежде она применялась для получения каких-то преимуществ в переговорах или банального шантажа, то сегодня главный эффект достигается просто при ее разглашении — и чем шире, тем лучше. Российской элите это хорошо известно: она сама использовала эти технологии не раз и не два; проблема сейчас заключается в том, что именно она теперь находится под таким же ударом. Новые Родченковы в ближайшее время появятся и в финансовой сфере, и в разведке, и в политике — я бы в этом не сомневался.

Причина данного тренда, на мой взгляд, объяснима. Сегодня многие сторонники ужесточения санкций против людей, входящих в «ближний круг» В. Путина, не скрывают надежд на то, что они расколют российскую элиту и восстановят ее значительную часть против сложившейся системы и ее лидера. Мне кажется, что подобные надежды имеют не слишком прочные основания. «Раскол элит», чтобы отразиться в реальной политике, должен сопровождаться некими действиями, предпринимаемыми частью этой элиты в отношении режима. Однако даже самые безобидные из таковых чреваты исключительно высокими рисками, и их вероятность я бы оценил как близкую к нулю. Зато демонстрация сотрудничества с Западом — и прежде всего в форме «предоставления информации» — выглядит более разумным вариантом, так как позволяет добиться закрытия глаз на твои собственные прегрешения (прекрасным примером является разрешение выступить на Олимпийских играх в Рио Юлии Степановой — супруге другого «информатора ВАДА», Виталия Степанова) и получить определенную защиту, как личную, так и имущественную. Предупреждение подобных «сливов», крайне болезненных для российского государства, может стать важнейшей задачей власти на ближайшие годы. Я практически уверен: Кремль будет искать оригинальные варианты обеспечения «особых интересов» тех, кого он очень не хочет видеть в числе новых «информаторов». В дело пойдет все: новые «законы Ротенберга»; специальные государственные облигации с повышенной доходностью для тех, кто захочет забрать свои капиталы из западных банков, и многое другое. Проблема, однако, повторю еще раз, состоит в том, что круг потенциально «опасных» людей настолько широк, что обеспечить лояльность каждого представляется заведомо невозможным.

Поэтому мне кажется, что власти придется придумывать «несимметричные» ответы. Известно ведь, что выборы президента в стране пока еще не назначены, и у Владимира Путина была возможность объявить о выдвижении не 6 декабря, а 15-го и даже позже, если целью действительно была стремительная кампания, как то полагали многие эксперты. И остается лишь гадать, не было ли заявление на «ГАЗе» ответом на вердикт МОКа, заблокировавшего поездку российской национальной команды на Олимпийские игры, и не было ли оно предпринято прежде всего для того, чтобы соответствующим образом сместить акцент общественного внимания. И если связь между этими событиями действительно была, то, возможно, президенту придется часто «встряхиваться», общаясь с работниками если не ЗИЛа, на месте которого давно уже строят элитные офисы и жилье, то ВАЗа или «Уралвагонзавода», так как портящие настроение новости в «эпоху Родченковых» станут приходить все чаще и чаще.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > snob.ru, 12 декабря 2017 > № 2462087 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 октября 2017 > № 2343084 Владислав Иноземцев

Россия и Америка могут перезагрузить свои отношения, глядя на север

Россия и США являются двумя молодыми флангами европейской цивилизации.

Владислав Иноземцев, Financial Times, Великобритания

Президент Дональд Трамп написал в августе в Твиттере, что отношения между Россией и США опустились «до рекордно низкой и очень опасной отметки». Тому есть несколько объяснений, но, пожалуй, самое важное заключается в том, что Россия, будучи по сути дела европейской страной, не может привыкнуть к тому, что Запад исключает ее из своей сферы.

Сегодняшнюю конфронтацию, которая несет в себе пережитки прежних холодных войн, можно остановить одним-единственным способом: изменить язык сотрудничества. Надо меньше говорить о взаимодействии в Сирии или в Донбассе, и больше — о масштабном проекте, нацеленном на окончательную интеграцию России в семью западных стран. Здесь речь идет не о вступлении России в ЕС или даже в НАТО, а о чем-то совершенно ином.

Если взглянуть на историю Запада, становится ясно, что это евроцентричная цивилизация, в основе которой находится Европа. Колонии переселенцев на американской периферии Европы становились независимыми государствами. Но был еще один фланг или окраина этого евроцентричного мира. Это Россия, которая колонизировала Сибирь и Аляску (продав последнюю США в 1867 году). Как раз в это время западные европейцы совершали свой путь в Калифорнию и Нью-Мексико.

В двадцатом столетии Россия считала себя врагом Америки. Москва хочет, чтобы ее считали равной США, а не Западу. Но если отказаться от мышления категориями «Запада», куда Россию никогда не примут, и начать говорить о севере, то вопрос этот примет совершенно иной характер.

Если посмотреть на ситуацию в таком плане, то получается, что США и Россия — это две континентальные державы, образовавшиеся за счет колонизации территории европейскими переселенцами. Это два более молодых фланга европейской цивилизации, чья историческая миссия заключается в создании «северного пояса» и в превращении Тихого океана в центр европейского самовосприятия, каким на протяжении столетий является Атлантический океан.

Сегодня российские политики говорят о «развороте на восток», пытаясь отойти от Запада, к которому они испытывают все большее недоверие. Но эти стратеги забывают, что российский восток одновременно является западом. Если поехать на восток от Москвы, то придется проехать Новосибирск, Камчатку, южную часть Аляски, Северной Квебек, Ирландию, Британию и Данию, но не Пекин или Шанхай, которые этим политикам кажутся путеводными звездами восточной политики России. А если российский народ почувствует, что его место — не на востоке, а на севере, это произведет преобразующий эффект.

По состоянию на 2016 год страны этого «северного пояса», такие как США, Канада, государства Евросоюза и Россия, контролировали 26% мировых запасов природного газа и 20% запасов нефти. Им принадлежат исключительные права на морские арктические месторождения. Кроме того, эти страны обладают 96% мирового ядерного арсенала, и на их долю приходится 61% общемировых военных расходов. Они производят около 48% мирового ВВП, и им принадлежит примерно две трети зарегистрированных патентов.

Общая численность населения этих стран превышает один миллиард человек, а их территория составляет 27% земной суши. Новый грандиозный проект, ориентированный на север, может привлечь даже сегодняшнюю националистически настроенную российскую элиту — не в последнюю очередь в силу того, что она глубоко обеспокоена нынешним расхождением с Западом и опасается нарастающего экономического и демографического давления с юга.

Сегодня Россия слаба. Но при наличии должного взаимодействия конфигурация «большой шахматной доски», как выражался покойный американский стратег Збигнев Бжезинский, может измениться.

Представьте себе, что Россия входит в зону свободной торговли и вступает в военный альянс, дав своим гражданам возможность быть на равных с жителями Запада, а своей элите — шанс стать частью северного политического и делового сообщества. Это поможет Западу примириться со своим давним противником и обеспечить создание новой и прочной геополитической архитектуры 21-го века.

Автор статьи — директор некоммерческой организации «Центр исследований постиндустриального общества» и научный сотрудник Польского института перспективных исследований в Варшаве.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 октября 2017 > № 2343084 Владислав Иноземцев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 августа 2017 > № 2271144 Владислав Иноземцев

«Черная метка» российской элите: чем опасен H.R. 3364

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Новые санкции затронут в том числе «наиболее значимых высокопоставленных политиков и олигархов», близких к российским властям

В период подготовки к принятию нового закона о санкциях (Сountering America’s Adversaries Through Sanctions Act, H.R. 3364) российские эксперты неоднократно отмечали, что этот документ представляет собой новую веху в западном «наступлении» на Россию: с одной стороны, он не оставляет президенту Соединенных Штатов (а Кремль всегда делал ставку на договоренности с первыми лицами) возможности отменить распоряжения (executive orders) о введении ограничительных мер в любой удобный момент; с другой стороны, он расширяет применение санкций на компании, зарегистрированные и работающие за пределами американской юрисдикции? и при этом существенно снижает количественные пороги ограничений в финансовой сфере и в отношении энергетических проектов.

Существует и ряд других немаловажных новаций – прежде всего тех, что касаются права властей США ограничивать возможности действия и даже приостанавливать ряд лицензий тем финансовым организациям, которые осуществляют вложения в долговые и фондовые инструменты попавших под санкции компаний (ст. 235), а также компаниям и суверенным институтам, которые могут представлять их интересы или действовать к их выгоде (там же).

Всё это действительно так; однако, на мой взгляд, комментаторы упустили из вида одно важное обстоятельство, которое сегодня более всего обсуждается в американских мозговых центрах и лоббистских кругах.

Я имею в виду не столько ограничительную, сколько информационную деятельность, которая впервые прописана в документе такого рода. В прошлом году замминистра финансов США Адам Шубин прямо заявил о том, что американские власти знают о коррумпированности Владимира Путина и о его «давно выработанных приемах и способностях замаскировывать своё истинное богатство», правда, он не привел никаких данных. Все расследования, в то или иное время проводившиеся в Соединённых Штатах, либо оставались секретными, либо исходили от имени неофициальных структур.

Закон H.R. 3364 радикально меняет данную практику, требуя составления и ежегодного апдейта трех докладов: во-первых, доклада о влиянии расширенных санкций на операции с государственными долговыми обязательствами Российской Федерации и производными финансовыми продуктами (ст. 242); во-вторых, доклада о связанных с Российской Федерацией незаконных финансовых операциях (или «отмывании» денег, но отнюдь не только) (ст. 243); и в-третьих, доклада о российских «олигархах и квазигосударственных cтруктурах (parastatal entities)» (ст. 241). Все три части закона важны, на мой взгляд, прежде всего потому, что сам акт устроен специфическим образом: он требует от президента наложения санкций на российские юридические и физические лица, но оставляет ему возможность не делать этого, если такой шаг «отвечает интересам национальной безопасности Соединенных Штатов». Судя по всему, указанные доклады должны сыграть роль «связки» между Конгрессом и президентом: в зависимости от того, насколько резонансной окажется содержащаяся в них информация, президент будет решать, можно ли не применять те или иные меры и, что еще более важно, какие последствия соответствующее решение будет иметь для его репутации.

При этом следует отметить, что «исполнителем» по данным пунктам выступает прежде всего Министерство финансов (п. «а» ст.ст. 241-243) – именно та структура, которая испытывает наименьший пиетет по отношению к России и ее правящей элите; «соответственными» названы Управление Директора национальной разведки и Госдепартамент. Эти структуры, в отличие от президента, не могут не выполнить норму нового правового акта и не представить Конгрессу три означенных доклада – при этом специально указывается, что все они (п. «5b» ст. 241, п. «b» ст. 241, и п. «7е» ст. 243) исполняются в общедоступной форме (unclassified form), хотя и могут иметь засекреченные приложения. Соответственно, общественные организации, think-tank'и и пресса станут ретранслятором и усилителем озвучиваемой информации и дополнительным средством давления на президента. Поэтому в ближайшие годы не следует ожидать никакой «успокоенности» в обсуждении российской темы – напротив, она получила гарантию практически бессрочного присутствия в американском информационном поле.

Особого внимания заслуживают новации ст.ст. 241 и 243, которые de facto расширяют возможности применения санкций на практически неопределенный круг российских юридических и физических лиц. Если ранее основанием для включения в санкционные списки были действия, нарушавшие территориальную целостность Украины или режим ранее введенных санкций, то теперь задачей ставится «выявление наиболее значимых высокопоставленных политиков и олигархов, определяемых по их близости к российскому режиму и размеру их состояния», «оценка отношений между означенными лицами и президентом В.Путиным или другими членами правящей российской элиты», «их вовлечённости в коррупцию», а также «состояния и источников дохода данных лиц и членов их семей (включая супругов, детей, родителей и братьев/сестер), их активов, инвестиций и бизнес-интересов» (п. А-D ст. 241). При этом американским государственным органам предписывается «обнаруживать, изучать, документировать и пресекать незаконные финансовые потоки, связанные с Российской Федерацией», если таковые затрагивают финансовую систему США или их союзников (п. 1 ст. 243), особенно в Европе (п. 3, там же). Министерству юстиции, Управлению Директора национальной разведки Министерству внутренней безопасности вменяется в обязанность значительно увеличить количество расследований, касающихся приобретаемой российскими гражданами или в их интересах американской недвижимости (п. 5, там же). Более того; все эти меры по сути рассматриваются как экстерриториальные, так как ст. 252 говорит о том, что Соединенные Штаты будут работать «с отдельными странами в Европе и Евразии» с тем, чтобы« гарантировать неиспользование их финансовых систем для сокрытия незаконной финансовой деятельности членов правительства Российской Федерации или лиц в ближайшем окружении президента В.Путина, наживающихся на коррупции» (#C п. 9 ст. 252). Я могу ошибаться, но мне кажется, что подобных формулировок в правовых актах западных стран прежде никогда не встречалось.

При этом наиболее болезненная статья 241 предписывает американским правительственным агентствам подготовить и представить Конгрессу доклад о российских олигархах и квазигосударственных cтруктурах не позднее чем через 180 дней после вступления закона в силу и затем обновлять содержащуюся в нём информацию не реже раза в год. Учитывая, что закон вступил в силу после подписания его президентом Дональдом Трампом 2 августа, доклад должен быть завершен не позже чем к 29 января 2018 года, т.е. в разгар кампании по перевыборам Путина на пост президента Российской Федерации. Вряд ли стоит надеяться, что этот доклад окажется формальной отпиской; скорее речь идёт о полноценном расследовании финансовой деятельности российских политиков, чиновников и руководителей госкомпаний – причём не только их собственной, но и осуществляемой в интересах первого лица государства. Американские законодатели заложили и финансовое обеспечение процесса, определив вознаграждения для информаторов, способствующих получению интересующих их сведений (ст. 323) и учредив Фонд противодействия российскому влиянию (Countering Russian Influence Fund), которому выделяется на 2018 и 2019 финансовые годы $250 млн. (ст. 254) (замечу, ничего подобного не предпринято ни в отношении Ирана, ни в отношении Северной Кореи, санкции против которых прописаны в этом же акте).

Таким образом, новый закон о санкциях опасен для России не столько некоторым ужесточением ограничительных мер в сфере финансирования государственных долговых обязательств, кредитования компаний с госучастием, усилением давления на российских партнёров по энергетическим проектам, сколько тем, что он даёт старт практически тотальной «охоте» за компроматом на всю отечественную элиту – на сообщество лиц, как минимум в десятки раз более широкое, чем подпадавшее ранее под любые санкции или включавшееся в любые списки. Нет большой проблемы в том, что еще десять или двадцать лет газ будет поставляться в ЕС через Украину, а не по Северному потоку-2 – но есть серьёзный риск в том, что внутри самой отечественной верхушки возникнет сомнение в том, на правильной ли «стороне истории» они оказались. Сегодня в Соединённых Штатах и Европе сосредоточено абсолютное большинство активов, приобретённых за рубежом российскими чиновниками и олигархами; никакого «поворота на Восток» в распределении их собственности в последние годы не произошло. Поэтому тысячи представителей российской элиты окажутся в «зоне риска»: внимание на них будут теперь обращать не любители, а профессионалы антикоррупционных расследований. Соответственно у многих, кто знаком с используемыми ныне схемами легализации коррупционных доходов и размещения их в активы на территории США и ЕС от имени разного рода «прокладок», появится огромный соблазн воспользоваться разного рода иммунитетами и защитой, которые предоставляются свидетелям. Наконец, практически наверняка сами политики и олигархи начнут «активные телодвижения» для того, чтобы не оказаться включёнными в новые списки или не профигурировать в докладах и, пытаясь «отмыть» свою репутацию, займутся «саморазоблачением». О попытках «слива» информации на конкурентов или соперников по движению в бюрократической системе я и не говорю.

Нельзя не принять во внимание еще два обстоятельства.

С одной стороны, сегодня вся глобальная финансовая система «завязана» на операции с долларом или бизнесе с Соединенными Штатами. Между тем пп. 7 и 8 ст. 235 угрожают банкам и финансовым институтам, оперирующим фондами «подозреваемых» лиц, ограничениями трансакций с американскими банками, а на такое «скукоживание» бизнеса ради обслуживания российских клиентов не пойдёт ни один западный финансист. Поэтому количество заинтересованных в выявлении интересующей американцев информации увеличивается экспоненциально, а возможности российской стороны повлиять на распространение информации оказываются очень ограниченными.

С другой стороны, даже в случае, если американские власти не применят к российским олигархам и чиновникам каких-либо прямых санкций, само по себе раскрытие информации об их активах и счетах окажется болезненным, так как таковые противоречат принятым не так давно в России законодательным актам, регулирующим нормативы государственной службы (а в период президентской кампании и возможного после её завершения переформатирования правительства такого рода информация несомненно окажется инструментом в аппаратной борьбе). Поэтому многим «неформально богатым» россиянам следовало бы задуматься и об этом аспекте проблемы.

Подытоживая, повторю ещё раз: закон H.R. 3364 опасен для отечественной политико-экономической элиты прежде всего тем, что он дает американским властям поистине беспрецедентные возможности для изобличения не столько её попыток подорвать территориальную целостность Украины, поучаствовать в сирийском конфликте или нанести ущерб информационной безопасности США и стран Европейского Союза. Он позволяет на постоянной основе дискредитировать элиту России, изображая банальную продажность и коррумпированность отдельных ее представителей. И эти месседжи адресованы не только западной аудитории, но и российскому народу, что намного опаснее.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 августа 2017 > № 2271144 Владислав Иноземцев


Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 10 августа 2017 > № 2271143 Владислав Иноземцев

У Украины появилось новое окно возможностей

Владислав Иноземцев, Обозреватель, Украина

Теперь основным вектором американской политики будет изоляция России и попытка ограничить её связи с западными странами под предлогом противодействия российской гибридной агрессии. Конечно, дело не дойдёт до полноценной торговой блокады, но Вашингтон крайне заинтересован в закрытии России доступа к передовым технологиям, которые Москва самостоятельно не способна разработать и коммерциализировать.

В Америке также понимают, что дальнейшее развитие национальной энергетики предполагает экспансию на европейский рынок сланцевых нефти и газа, и российские компании здесь конкуренты, от которых хорошо было бы избавиться. Кроме того, болезненным моментом для Кремля станет ответ Вашингтона на российские выходки в киберпространстве, которые заботят сегодня американских политиков намного больше, чем российская агрессия против Украины — на этом направлении, я думаю, будут «сосредоточены лучшие силы», и Москву ждёт много неприятностей.

Относительно Украины я выражу ограниченный оптимизм. Сейчас Киев может оказаться бенефициаром не столько собственных достижений, сколько резкого ухудшения отношения США к Российской Федерации. В данном контексте вполне можно ожидать активизации сотрудничества по военной линии вплоть до снятия ограничений на поставку летального и наступательного оружия; участия американской дипломатии в организации процесса мирного урегулирования, который мог бы заменить дискредитировавший себя Минский формат; давления на европейских союзников ради оказания ими более значительной помощи украинским властям.

При этом я убеждён, что Украина сама по себе не станет для США и Запада в целом более значимым контрагентом, чем Россия — и поэтому на ближайшие годы Киев останется своего рода «разменной картой» в играх Вашингтона и Москвы. Для Украины, на мой взгляд, куда важнее выстраивание отношений с Европой, чем с Соединёнными Штатами: именно в Европе лежат ключи к инвестициям в Украину, к следующим этапам интеграции в евроатлантические структуры, к существенному толчку в экономическом развитии.

Однако Европа — и это прекрасно видно на примере её реакции на новые санкции против Москвы — не ценит и не будет ценить украинские жертвы и статус Украины как «линии обороны» Запада против «русской орды». Для того, чтобы заинтересовать европейцев, Украина должна быть экономически успешной и должна предлагать европейцам такие варианты сотрудничества, которые будут им банально выгодны.

На ценностях в диалоге с ЕС далеко уже не уехать; нужны вполне прагматичные предложения. Поэтому временный альянс Украины с США на антироссийской почве сейчас возможен и выгоден Киеву, но не нужно тешить себя иллюзиями о том, что он окажется очень стабильным и долгосрочным. Разлад Вашингтона и Москвы — хороший момент для Украины, чтобы сблизиться с Западом, но долгосрочная стратегия всё равно нужна.

Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 10 августа 2017 > № 2271143 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 3 июля 2017 > № 2231512 Владислав Иноземцев

Россия, последняя колониальная империя

Россию следует считать европейской колониальной империей — единственной из оставшихся в живых. Это ключевой момент для понимания ее будущего.

Владислав Иноземцев, The American Interest, США

Когда 25 декабря 1991 года над Кремлем был опущен советский флаг, и вместо него поднят старый флаг России, это было воспринято с ликованием как крах коммунизма. Многие полагали, что наступает «конец истории» и зарождается новый мировой порядок, основанный на принципах политической демократии и экономической свободы. Но конец политической системы не всегда ведет к гибели той страны, которая эту систему использовала. И по правде говоря, Советский Союз распался в большей степени не из-за экономического кризиса или разочарования в правящей идеологии коммунизма, а из-за одновременных попыток его республик обрести суверенитет.

Российские и западные ученые заметили роль такого сепаратизма в упадке России, но они редко говорят о том, что колониальные империи Европы в процессе распада прошли через то же самое. Российские эксперты не хотят даже признавать тот факт, что история России — это история колонизации. Один из наиболее влиятельных российских историков конца XIX века Василий Ключевский утверждал, что российская колонизация отличается от колонизации, которую проводили другие европейские державы, потому что «история России есть история страны, которая колонизуется. Область колонизации в ней расширялась вместе с государственной ее территорией. То падая, то поднимаясь, это вековое движение продолжается до наших дней». Другие отмечают, что русские колонизировали не «собственные земли», а земли других народов, и тем не менее, проводят различие между ними и другими европейцами. Как отмечал русский философ Георгий Федотов, «в отличие от всех западных держав, Россия создавалась не посредством насилия, а посредством мирной экспансии, не завоеваниями, а колонизацией». Однако эта страна похожа на европейские империи гораздо больше, чем нам кажется — и такое сравнение накладывает свой отпечаток на ее будущее.

Колониальная история России

История колониализма в России действительно во многом отличается от всех прочих колониальных авантюр, но не из-за того, что колонизация была «мирной» и «по согласию». Это становится очевидно, если мы проанализируем три эпохи колонизации.

Первая эпоха длилась с XI по XIV век, когда возвысилось Московское княжество, ставшее древним предшественником России. С 1000 по 1150 годы н. э. молодые князья Киевской Руси основывали города, которые позже стали узловыми точками Московии: Владимир, Суздаль, Рязань и саму Москву. Эти колонии переселенцев обретали силу не только в процессе собственного роста, но и по причине упадка киевской метрополии из-за династических междоусобиц. Вплоть до 1230-х годов эта территория, которая позже станет «Россией», называлась Суздальским княжеством. Оно быстро расширялось, простираясь от Твери до Нижнего Новгорода и от Москвы до Устюга. В то время это княжество было больше любого европейского государства, за исключением Священной Римской империи.

В 1238 году это княжество разорили монголы, которые позднее уничтожили остатки Киевской Руси. Они управляли этой бывшей киевской колонией силой, заставляя жителей платить дань и поставлять воинов в монгольское войско. Вместе с тем, они разрешили некоторые элементы самоуправления. Надо сказать, что этот регион (улус) занимал уникальное положение в Монгольской империи. Поскольку земли московских князей не считались частью империи, они могли без особых препятствий изменять местное соотношение сил, концентрируя в своих руках светскую и религиозную власть. Со временем в Московском княжестве сформировалось «национальное» самосознание, и оно сбросило монгольское иго. Так что даже в самом начале российской истории мы видим две особенности, которые отличают эту страну от остальных: 1) она развивалась как колония переселенцев, принадлежащая другому княжеству и 2) враждебная сила относилась к ней как к своей собственности. Такой истории нет ни у одной другой европейской колониальной империи.

Вторая эпоха характеризуется тем, что Россия последовала примеру Европы, которая проводила колониальные захваты. Когда европейцы в начале XVI века приступили к своим заморским экспедициям, московиты начали экспансию в северном и восточном направлении. К 1502 году они захватили земли угров, а к 1520 году взяли Рязань. В 1552 году Москва покорила Казанское ханство, а в 1556 году Астраханское ханство. В 1557 году она положила конец существованию Большой Ногайской Орды, а в 1582 году захватила Сибирское ханство. По времени эти захваты примерно совпадают с испанскими завоеваниями в центральной и южной Америке: в 1496 году Гаити, в 1508 Куба и Пуэрто-Рико, в 1519-1521 годах Новая Испания, в 1535-1536 годах Перу и Рио-де-ла-Плата, а в 1565 году Флорида. Но русские забрали себе гораздо большие территории, продолжив свой Drang hach Osten и в следующем веке. К 1610 году они захватили Пегую Орду, дойдя до реки Енисей, а к середине XVII века подошли к границе с Китаем. К 1689 году Москва покорила всю северо-восточную Евразию вплоть до Берингова пролива.

Вскоре к испанцам и португальцам присоединились другие европейские державы, и начался дележ Америки, а британцы возглавили поход по ее северо-восточным берегам. Но и русские от них не отставали. Первые сибирские города появились практически одновременно с американскими: Тобольск (1587), Сургут (1594), Томск (1604) и Красноярск (1628) немного старше Джеймстауна (1607), Нью-Йорка (1624) и Бостона (1630). Русская Сибирь стала такой же колонией поселенцев, как Новая Англия, Квебек, Австралия и Новая Зеландия. Как говорил экономист Ангус Маддисон (Angus Maddison), все эти территории были «западными отростками» своих метрополий, поскольку колонисты численно намного превосходили коренное население. (Значительная часть этого населения была, конечно, истреблена. А когда какое-нибудь местное племя начинало бунтовать, русские первопроходцы обычно убивали до половины его членов.)

Русские добились выдающихся успехов в колонизации Евразии, потому что колонистами они были на протяжении многих веков. После монгольского правления они также переняли методы своих поработителей. Согласно одной оценке, если говорить об общей подвластной Москве площади, то Российская империя была самой большой и самой прочной изо всех существовавших империй, намного опережая Британскую и Римскую империи.

Но перенесемся на пару столетий вперед, и мы увидим поразительное сходство между Россией и другими европейскими державами. Исчерпав запасы колонистов, они решились на авантюру иного рода, полагаясь исключительно на военное превосходство. Они брали под свой контроль обширные новые земли без массового переселения людей. На сей раз экспансия пошла не на восток и запад, а на юг. Ко второй половине XIX столетия Британия захватила значительную часть Африки, Индию и Малайю. Французы контролировали Индокитай, Западную Африку и часть Ближнего Востока. Их примеру последовали голландцы, португальцы, бельгийцы и даже немцы. К 1885 году дело было сделано, и стороны все оформили официально, заключив Берлинский договор и разделив между собой Африку. В то же время, и русские двинулись в южном направлении, приступив к третьему периоду колонизации. В период с 1804 по 1810 годы империя поглотила всю Грузию, Абхазию и Армению, а к 1859 году она завершила череду войн с северокавказскими народами. За время с 1864 по 1876 годы войска Российской империи оккупировали Бухарский эмират, а также Кокандское и Хивинское ханства, выйдя к предгорьям Гиндукуша. Этот горный хребет остался единственной преградой между русскими и британскими территориями.

Эти новые владения (европейские в Африке и Южной Азии, и российские в Центральной Азии и на Кавказе) нельзя считать колониями, поскольку там жило очень мало колонистов. В 1898 году всю Британскую империю охраняли и защищали всего 120 тысяч военнослужащих, а гражданского персонала у Британии было и того меньше. То же самое можно сказать и о российских территориях на юге. К 1897 году доля русских в Сырдарьинской области составляла 2,1% от общей численности населения, в Самаркандской 1,4%, а в Ферганской всего 0,5%. Поэтому мы должны проводить различия между колониями, которые являются территориями, захваченными европейскими державами, а впоследствии заселенными в основном европейцами, и зависимыми территориями, которые были насильственно подчинены власти европейцев и контролировались ими без массового переселения людей из Европы. Это поможет нам структурировать наш анализ.

Европейские державы сделали ставку на создание зависимых территорий только тогда, когда лишились своих колоний. В конце XVIII и в начале XIX веков там началась череда волнений, а затем и революции, и это привело к отделению заморских колоний от их империй. Надо отметить, что характер такого отделения подчеркивает разницу между колониями и зависимыми территориями. Война за независимость в США и восстания в Латинской Америке возникли не из-за отторжения европейских ценностей и принципов; напротив, колонисты переняли политические традиции своих метрополий. Они просто хотели строить собственные «города на холме» в соответствии с европейскими идеалами. Томас Джефферсон и Франсиско де Миранда, Бенджамин Франклин и Симон Боливар, Александр Гамильтон и Хосе де Сан Мартин — все они были большими «европейцами», чем сторонники сохранения абсолютизма в Европе. В отличие от более раннего периода сепаратизма, то, что позднее назовут «деколонизацией» 1940-1970-х годов (назовут ошибочно, так как эти территории не были колониями, а являлись зависимыми странами), стало естественным следствием борьбы коренного населения против чужеземного военного господства и насаждения чуждых культурных традиций.

Но здесь закономерности не совпадают. Дело в том, что российская колония поселенцев Сибирь никогда не бунтовала. В ее отношениях с Россией, которые были во многом похожи на отношения европейцев со своими колониями, существовали некоторые очень важные отличия. На Сибирь наклеили ярлык колонии, потому что ее жестоко эксплуатировали на протяжении столетий (она давала России самые ценные экспортные товары, от мехов и золота до нефти и газа), но на самом деле, она была крепко-накрепко связана с исторической Московией. Посольский приказ прекратил надзирать над ней в 1596 году, и после этого Сибирь стали считать далекой, но неотъемлемой частью России. Кроме того, в отличие от европейцев, российские правители не были заинтересованы в создании влиятельной региональной элиты. (Первый сибирский университет, основанный в Томске в 1878 году, открыл свои двери на 242 года позже Гарвардского университета, созданного в колонии Массачусетского залива.) По этим и другим причинам Сибирь никогда не пыталась отделиться от Московии, а русские начали свою экспансию на юг, не лишившись колонии поселенцев. В итоге большинство европейских держав имело либо колонии, либо зависимые территории, а у России одновременно было и первое, и второе, что делало ее уникальной.

Короче говоря, Советский Союз унаследовал сложную историю, в которой Россия была поработителем и колонизатором, и в то же время, порабощенной и колонизованной страной. С учетом закономерностей европейской истории и общих социальных тенденций такая реинкарнация величайшей империи в мире имела мало шансов дожить до XXI века. Но даже сегодня в Российской Федерации и за ее пределами не очень хорошо понимают уроки советского краха.

Распад Советского Союза

Когда в 1920-х годах Россия стала Советским Союзом, старое имперское наследие слилось с новой коммунистической идеологией, причем у каждого из них был свой собственный период господства. Воспоминания об империи заставляли советских лидеров бороться за возрождение «старой России», из-за чего они вновь взяли под свой контроль Центральную Азию и к 1922 году восстановили власть центрального правительства над большей частью имперских территорий. Это также привело к примирению с Германией в 1939 году, после чего были незамедлительно «освобождены» западная Белоруссия, западная Украина и Бессарабия, а в 1940 году присоединены три прибалтийских государства. Включение в состав СССР полузависимой Тувинской республики в 1944 году и Восточной Пруссии в 1945-м стали последними территориальными приобретениями Советов, после чего Москва приступила к формированию марионеточных государств по всей Центральной Европе.

Но из-за своих коммунистических устремлений она была вынуждена расточать похвалы «национально-освободительным движениям», которые вели борьбу за демонтаж западных империй. Советы считали, что такие движения будут содействовать созданию новых государств, которые неизбежно выберут «социалистический путь» в качестве единственной жизнеспособной стратегии своего самостоятельного развития. Но если у американского внешнеполитического истеблишмента были весомые причины поддерживать самоопределение (особенно там, где это могло навредить британцам), то Советам в этом плане было гораздо труднее. В конституции каждой советской республики говорилось, что она может выйти из состава союза по любым причинам, потому что это является неотъемлемым правом суверенных государств. В 1944 году советское правительство подтвердило их право на суверенитет, позволив двум республикам, Украине и Белоруссии, стать соучредителями и членами Организации Объединенных Наций. Надо сказать, что очень разные регионы бывшей Российской империи получили равные права в качестве квазисуверенных государств только в составе Советского Союза. С учетом того, что в этих республиках была высока вероятность появления сепаратистских движений за отделение, провозглашение Советского Союза федерацией было очень смелым шагом, не говоря уже о подталкивании бывших владений западных империй к борьбе за полную независимость.

Несмотря на это, Советскому Союзу удалось пережить все прочие колониальные империи Европы, которые начали отказываться от своих зависимых территорий после Второй мировой войны. Но поскольку спад в советской экономике продолжался, а политические реформы стали неизбежны, старые конфликты вышли на поверхность с новой, поистине колоссальной силой. Демократизация соединилась со стремлением республик к новому национальному самосознанию. Даже распад Советского Союза уходит своими корнями в непростое колониальное прошлое России, и это продолжает оказывать влияние на постсоветское устройство и политику страны.

Как отмечалось выше, Советский Союз был создан из колоний и зависимых территорий. Это стало причиной нового явления, которое порой называют «самоколонизацией». В этой системе колонии приобретают вес и положение за счет центра. В период распада Советского Союза Россия не была классической метрополией, пытающейся спасти свой проект, но терпящей неудачу. Скорее, она сама способствовала демонтажу СССР. Это был уникальный случай, когда периферия объединилась с центром, чтобы разрушить некий фантом, общую для них империю, посчитав, что она не соответствует их интересам.

Столь необычное партнерство стало возможно, так как Россия боялась того, чего никогда не боялись европейские державы: что русская нация растворяется в каком-то более крупном «народе». Европейские империи XX века были географически и политически отделены от своих заморских зависимых территорий и не испытывали колоссального наплыва людей из этих регионов. К 1950 году на Британских островах проживало менее 20 тысяч «цветных» жителей родом из других стран, а в Нидерландах и Бельгии этот показатель был еще ниже. Единственное исключение составляла Франция, формально включавшая в свой состав три алжирских территории Оран, Алжир и Константин. Но их население, составлявшее около 2,2 миллиона, увеличило долю жителей Франции не французского происхождения всего на пять процентов. В отличие от них, СССР был единой в политическом плане страной, объединяющей сопредельные территории. Согласно последней переписи, проведенной в 1989 году, русские составляли лишь 50,8% от общей численности населения Советского Союза. Далее, сама структура СССР преуменьшала роль русской национальной общности и суверенитета. Коммунистическая партия России была создана только в июне 1990 года, когда в каждой советской республике уже были сформированы свои собственные компартии. Русские считали, что распуская империю, они сохраняют свою национальную идентичность. Как это ни парадоксально, такими же мотивами руководствовались и их «подданные». Так что Советский Союз стал единственной империей, которую уничтожили ее бывшие хозяева, а не восстания и ссоры на периферии.

Если избавление от зависимых территорий русские считали целесообразным, то распад Советского Союза означал для них более тягостный развод — отделение Украины. Эту страну вряд ли можно назвать российской колонией или зависимой территорией, потому что она находилась в составе России много столетий, став средоточием промышленной и деловой активности. Даже само слово «Россия» в его современном смысле пришло из середины XVI века, когда Московия включила Украину в состав своего единого государства. С уходом Украины по «исторической России» был нанесен удар невиданной силы, как если бы она вернулась в пределы прежней Московии. Збигнев Бжезинский как-то проницательно заметил, что «без Украины Россия прекратила свое существование как евразийская империя». Россия была готова дать свободу своим зависимым территориям; но внешний мир считал Украину одной из таких территорий, а из-за давних и прочных связей, делавших Украину неотъемлемой частью России, ее утрата стала для Москвы сокрушительным ударом. Именно по этой причине российское руководство начало интервенцию в момент, когда развод начал казаться необратимым, развязав в 2014 году войну между «братскими народами». Когда русские смотрят на Украину, они думают не только о 1980-х годах, но и о 1080-х или более раннем периоде. Они помнят колониальное прошлое, а не коммунистическое.

Утрата колоний делает Советский Союз уникальным образованием среди европейских колониальных держав по характеру его распада, но здесь действует еще один фактор. Она сохранила свою гигантскую, богатую ресурсами колонию поселенцев даже после того, как ее владения ушли (или попросту были брошены). Надо сказать, что от утраты колониальных владений Россия понесла лишь незначительный экономический ущерб. Совокупный ВВП новых соседей России на постсоветском пространстве составляет всего 540 миллиардов долларов (согласно оценкам МВФ за 2016 год), а российский ВВП оценивается в 1,27 триллиона долларов. Доход на душу населения в России также выше, чем во всех постсоветских странах, за исключением Прибалтики, которая сегодня входит в состав Европейского Союза и еврозоны.

После ухода советских республик Сибирь стала не просто намного важнее для России. Она превратилась в ее главную экономическую ценность. На территорию к востоку от Уральских гор приходилось 52% суши Российской империи, 7,5% населения и 19% экспорта (по состоянию на 1897 год). В 1985 году эти цифры выросли до 57, 10,5 и 46%, соответственно. В 2014 году московская колония занимала 75% территории страны, там жило 20,5% ее населения, и она давала 76-78% национального экспорта. Если Сибирь сегодня прекратит поставки сырья, экспорт у России станет меньше, чем у Венгрии. А поскольку более 55% федеральных доходов Россия получает от использования и экспорта природных ресурсов, она оказалась в уникальном положении, живя за счет колонии поселенцев, которая по-прежнему бедна и недостаточно развита. Представьте себе такую картину: 13 американских колоний не отделились от Британии, а Бразилия XIX века решила остаться в составе португальской империи. Центр России зависит от своей колонии поселенцев точно так же, как сегодняшнее Соединенное Королевство зависело бы от США, или сегодняшняя Португалия от Бразилии.

К сожалению, Россия в настоящее время тратит силы и энергию на драку с Украиной и ухаживание за бывшими зависимыми территориями вместо того, чтобы защищать самое ценное свое богатство. Ей следует отказаться от своих пост-имперских замыслов, прекратить бередить старые раны и сосредоточиться на создании сбалансированной и хорошо управляемой внутренней структуры, которая даст ее колонии то влияние, которого она заслуживает. Если Россия будет и дальше считать эту задачу маловажной и второстепенной, ее ждет крайне неопределенное будущее.

Сегодняшние риски

Родившаяся в 1992 году новая Россия унаследовала от Российской империи и Советского Союза конфликты со своими составными частями и соседями. Это самая большая проблема для страны, и она намного серьезнее, чем зависимость от полезных ископаемых или нежелание принимать демократические формы правления.

Во-первых, оставшиеся у России зависимые территории тормозят развитие ее экономики. Эти территории, включая большинство северокавказских республик, оторваны и отчуждены от метрополии, и там проживает слишком мало русских, чтобы привязать их к центру. В конце советской эпохи русские, украинцы и белорусы составляли 24,3, 9,3 и 8,5% населения Киргизской ССР, Узбекской ССР и Таджикской ССР, соответственно. Сегодня эти показатели составляют для Дагестана всего 3,6%, для Чечни 1,9%, а для Ингушетии 0,7%, и они постоянно снижаются. А ведь эти республики официально входят в состав «единой и неделимой» Российской Федерации. Кроме того, нынешние зависимые территории существуют почти исключительно на дотации центрального правительства (доля местных налогов в бюджете Дагестана составляет всего 26,7%, в Чечне 26,1%, а в Ингушетии 22,2%). Несмотря на все усилия Кремля, средние доходы населения в этих республиках увеличились лишь до 74,3, 61,2 и 41,6% от среднего показателя по России.

Чтобы закачать больше денег в федеральный бюджет, российское руководство продолжает экономическую эксплуатацию Сибири. Общая доля региональных налоговых поступлений, идущих в сибирские регионы, снизилась с 51% в 1997 до менее чем 34% в 2014 году. Центральное правительство не только вводит новые налоги и пошлины, но и создает государственные корпорации, которые работают в Сибири, имея головные офисы в Москве и Санкт-Петербурге, где они платят региональные налоги. Поэтому валовой региональный продукт Москвы и Санкт-Петербурга превышает валовой региональный продукт всей огромной территории от Урала до Сахалина и Камчатки. Формально российская статистика считает, что в 2016 году доля Сибирского федерального округа в общем объеме национального экспорта составила всего 9,2%, поскольку официальными «экспортерами» являются московские компании. Возникает такое впечатление, что весь российский газ добывается исключительно в пределах московской кольцевой дороги. Из-за такой эксплуатации Сибирь хронически страдает от недостатка инвестиций, а уровень жизни ее населения устойчиво низок. Зациклившись на «национальном единстве» и «территориальной целостности» и всеми силами удерживая оставшиеся у нее зависимые территории, Россия рискует потерять, или скорее разрушить свою колонию.

Новая Россия также страдает от государственного устройства советского образца, приобретшего еще более неоднозначные формы. Советский Союз состоял из 16 формально равноправных республик, большая часть которых делилась на области. Это была многонациональная федерация, где каждый член имел право на выход из ее состава. Сегодня Россия официально считается федерацией, куда могут приниматься новые территориальные образования (это Крым в 2014 году, а в будущем, возможно, Южная Осетия и Донбасс). Региональных губернаторов подбирает Кремль, после чего их выбирают на фиктивных выборах. Но самая большая проблема состоит в том, что сегодня в одном государстве существует два десятка национальных «республик» и около 60 преимущественно русских областей. Ни у одной страны мира нет такого странного и взрывоопасного территориального устройства: единый регион, носящий название федерации, и множество территории помельче. «Национальные» названия республик также маскируют их очень разнообразный этнический состав, поскольку «титульные» народы составляют очень разный процент от общей численности населения. В Чечне этот показатель равен 95,1%, в Республике Коми 22,4%, а в Ханты-Мансийском автономном округе всего 1,96%. Поскольку русские составляют целых 82% от общей численности населения, «федерация» выглядит как моноэтническое государство, поделенное на искусственные «национальные» образования, что является чистым продуктом советского наследия. Российская империя, в отличие от Российской Федерации, состояла исключительно из губерний, которые не обладали никакими этническими и национальными чертами. Если не переделать сегодняшнюю систему, российское будущее останется неопределенным, и многие будут строить прогнозы о том, когда и как эта страна расколется на части.

Вместе с политической перестройкой новое российское государство претерпело огромные изменения в составе населения. После распада Советского Союза в самых экстремальных случаях людей открыто изгоняли или постепенно выдавливали с зависимых территорий (так было в странах, получивших полную независимость, типа Казахстана, и в республиках, формально остававшихся в составе Российской Федерации (Чечня)). В период с 1989 по 2009 год, когда отток славянского населения почти полностью истощился, из бывшего советского Закавказья и из Центральной Азии уехали, по меньшей мере, 4,3 миллиона русских, украинцев и белорусов. Количество славян в Казахстане за эти годы уменьшилось с 44,4 до 26,2%, в Киргизии с 24,3 до 6,9%, а в Таджикистане с 8,5 до 1,1% от общей численности населения. В отличие от России, исход французов из Алжира, ставший самым крупным миграционным потоком в ходе борьбы против европейского господства, коснулся 860 тысяч человек.

Это стало серьезной травмой для психологии русских. Они создали концепцию «русского мира», которая подразумевает, что русский народ, расселившийся по всему постсоветскому пространству и по всему миру, нуждается в воссоединении. Российское политическое руководство деятельно взялось за налаживание отношений с территориями, отделившимися от Советского Союза. Поскольку в политическом плане такое воссоединение невозможно, Кремль сегодня думает главным образом об экономической интеграции, из-за чего Россия вынуждена тратить десятки миллиардов долларов на субсидии и займы бывшим советским республикам. Это не приносит никакой прибыли и выгод российской экономике, поскольку экономики постсоветских государств невелики и слаборазвиты, и подобно России очень сильно зависят от экспорта энергоресурсов.

Еще задолго до размолвки между Россией и ее наиболее зависимым партнером Белоруссией я называл формирующийся Евразийский Союз «бесполезной игрушкой Путина». Сегодня эта игрушка не просто бесполезна, она опасна. Из-за неспособности современной России сосредоточиться на своих собственных делах, а также из-за ее попыток перейти национальные границы ради помощи живущим за границей соотечественникам возникает риск политической конфронтации как вдоль российских границ, так и на более удаленных территориях. Мы можем стать свидетелями многих неприятных сюрпризов, прежде чем исчезнет российская ностальгия по колониальному прошлому, являющаяся самым большим ее недостатком.

Будущее Сибири

Теперь, когда прежние зависимые территории России ушли либо утратили свою ценность, ей необходимо переключить внимание на свою самую большую ценность, какой является колония переселенцев Сибирь. Превращение «сибирского проклятия» в «сибирское счастье» в предстоящие десятилетия должно стать важнейшей целью для российского государства. Но этот регион не нужно искусственно развивать; надо просто дать ему возможность развиваться самому, как это делают наделенные богатыми ресурсами колонии.

Сегодня России нужно развивать частный сектор, уравновешивая его с государственным. Оптимальный способ выполнить эту задачу состоит в том, чтобы дать жителям Сибири уникальные предпринимательские свободы. Это не значит, что надо приватизировать огромные государственные корпорации, работающие сегодня в этом регионе. Надо просто ослабить контроль государства над экономической деятельностью, дав людям возможность покупать землю в личное пользование; надо вкладывать деньги в инфраструктуру, строить дороги, железнодорожные магистрали, аэропорты. Надо разрабатывать новые нефтегазовые месторождения и прочие залежи полезных ископаемых. Все процветающие колониальные территории Европы — американский Запад, Канада, Аляска, Аргентина, Австралия и Южная Африка — развивались не посредством государственных усилий, а за счет энтузиазма, изобретательности и смелости колонистов. России следует превратить всю территорию Сибири и Дальнего Востока в свободную экономическую зону без многочисленных налогов и правил, которые государство вводит для бизнеса. И это должны быть свободные экономические зоны не только по названию, потому что государство уже создавало такие образования, но все они терпели неудачу, так как в действительности не были открытыми и свободными. Сибирская зона должна иметь выход на зарубежные рынки, так как она находится вблизи морских портов, и ей надо предоставлять стимулы для развития современных промышленных предприятий. То, что Москва потеряет от налогов, она с лихвой окупит в виде долгосрочной экономической прибыли.

Для обеспечения роста в Сибири Россия должна содействовать вложению местных и иностранных (что еще важнее) инвестиций в свою колонию для обеспечения максимально возможного уровня жизни населения. История удаленных и ресурсозависимых территорий показывает, что у их жителей уровень жизни обычно выше, чем в среднем по стране. В противном случае в этих регионах не было бы естественной прибыли населения, и туда никто бы не ехал из других мест. Например, существует заметная разница между средним показателем доходов на Аляске (73 400 долларов) и в США в целом (55 700 долларов). То же самое можно сказать о Северо-Западных территориях Канады, где средний показатель доходов в 112 400 канадских долларов весьма прилично смотрится на фоне усредненного показателя по стране (78 870 долларов в 2014 году). А на западе Австралии средний семейный доход в 72 800 австралийских долларов превосходит общенациональный показатель в 66 820 долларов (в 2008 году). Россия составляет исключение из этого правила: усредненный ежемесячный доход в Сибирском федеральном округе в 2015 году составлял 23 584 рубля, в то время как в среднем по стране он был равен 30 474 долларам.

Способы привлечения инвесторов должны быть очень простые: российское правительство может выдать бесплатные лицензии на разработку и добычу природных ресурсов в регионе при условии, что они не будут экспортироваться, а будут перерабатываться в конечный промышленный продукт на территории региона. Внутренние цены на многие природные ресурсы в России низки, а поэтому такая схема в сочетании с освобождением от налогов может привлечь туда крупные транснациональные корпорации. С их появлением в регионе ускорится рост и улучшатся условия жизни. Примером тому стал остров Сахалин. Такие фирмы как Exxon, RoyalDutchShell, Mitsubishi и Mitsui с середины 1990-х годов участвуют в разведке и разработке нефтегазовых месторождений по схеме раздела продукции, и благодаря этому остров вышел с 19-го на третье место в стране по объему валового регионального продукта на душу населения.

Кроме того, России следует переосмыслить роль своих восточных регионов в большой геополитической игре. Кремль зациклился на своих отношениях с Китаем, считая Пекин своим главным союзником в противодействии Западу. Но сегодня альянс с Китаем менее выгоден для России, чем прежде. Он требует создания массивной стационарной инфраструктуры, которую можно использовать только для торговли с КНР и ни с кем больше. В таких условиях Россия оказывается в положении экспортера ресурсов, поскольку Китай, будучи самой мощной в мире промышленной державой, не заинтересован в оказании помощи своей северной соседке в деле индустриализации. А поскольку Китай никогда не работал на севере, у него нет опыта успешной реализации проектов в суровых сибирских условиях. Неудивительно, что программы российско-китайского сотрудничества заканчиваются строительством новых объектов по добыче сырья на российской стороне границы и современных промышленных предприятий на китайской стороне.

Было бы намного выгоднее развивать связи с японскими и корейскими компаниями, которые выступают в качестве крупных инвесторов, а также с канадскими, американскими и даже австралийскими фирмами, которые могут предоставить необходимые экспертные знания и опыт в устойчивом социально-экономическом и экологически рациональном развитии этих обширных и богатых ресурсами регионов. Укрепление связей с этими странами также снизит геополитические риски, ведь Россия должна опасаться китайских попыток «реколонизации» ее территорий, поскольку Пекин уже переселил туда большое количество своих граждан, и этот поток будет усиливаться, если появятся дополнительные инвестиции. Можно согласиться с тем, что российскому Дальнему Востоку нужны мигранты; но было бы намного лучше, если бы они приезжали из разных, даже конкурирующих между собой стран, и если бы поставляющая большую часть мигрантов страна не создавала бы одновременно большую часть компаний, работающих в регионе. Таким образом, если Россия хочет развивать свою сибирскую колонию с минимальным риском, у нее нет альтернативы, кроме сотрудничества со странами Тихого океана.

Получив Сибирь, Россия стала континентальной державой, причем намного раньше, чем Соединенные Штаты. Но если американцы успешно и быстро развивали свое тихоокеанское побережье, благодаря чему Калифорния стала самым крупным штатом США по населению и валовому региональному продукту, то русские считали свой Дальний Восток просто военным форпостом в маловажной части мира. Сегодня Россия должна сформировать такую же структуру, какую более 100 лет назад создали Соединенные Штаты. Она должна развивать если не две «основы», то два «края»: один, выходящий в Европу и на Атлантику, а второй, смотрящий на восток в сторону Америки и Тихого океана.

Как утверждал Сэмюэл Хантингтон (Samuel Huntington), колонии это «поселения, построенные людьми, покидающими родину и едущими в другие места для создания нового общества на удаленной территории». Это определение очень сильно отличается от значения слова «колония» в том смысле, которое ему придают в последнее время, имея в виду территорию и ее коренное население, которыми управляет правительство другого народа. Термин «колония» пришел из древности, когда колонизация была самым распространенным способом исследования новых территорий без их прямого завоевания. Колонии были не столько форпостами для военной экспансии, сколько «торговыми миссиями», которые создавали самые развитые страны. По различным оценкам, с X по VI век до н.э. финикийцы основали более 200 поселений с общей численностью населения свыше 450 тысяч человек по всему Средиземноморью и даже на атлантическом побережье современной Испании и Марокко. Греки с IX по V век до н. э. создали около полутора тысяч колоний от побережья Черного моря до Гибралтара, и на пике их развития там проживало более полутора миллионов человек. В отдаленных районах новый полис иногда создавали даже в партнерстве с местными племенами. Все эти города сохраняли и развивали культурные, общественные и политические традиции тех регионов, откуда пришли их основатели, и поддерживали с ними тесные связи.

Хотя Россия вместе со своими европейскими соседями в XV веке встала на путь территориальной экспансии как способа развития, она спустя половину тысячелетия остается единственной великой державой, сохранившей гигантскую колонию поселенцев. Многие из тех, кто видел сибирские просторы и богатства, считают, что эта земля может стать величайшей сокровищницей России, если только Москва признает ее реальную ценность. В интересах России и Запада развивать восточные регионы России, создавая еще один рубеж западного присутствия вдоль Тихого океана. Если мы правильно поймем колониальный характер российского востока, то увидим, что Россия и США, являющиеся продуктами европейской культуры и европейской политики, на самом деле могут развивать устойчивое партнерство и укреплять свое присутствие на тихоокеанском побережье. Если Россия не поймет это и не обезопасит собственную периферию, она не сможет стать успешной страной XXI века. Что еще хуже, она может пойти путем старых европейских империй, породив кризис, соизмеримый с кризисом начала 1990-х годов.

На протяжении столетий Россия была страной, пытавшейся расширять свою территорию за счет соседних земель. В этом нет ничего постыдного — ведь американцы гордятся своими предками, которые превратили обширные земли в современную и процветающую страну. Россияне должны переосмыслить свое прошлое и настоящее, чтобы успешно противостоять сегодняшним вызовам. Им надо забыть про свои зависимые территории и сосредоточить все усилия на огромной колонии, которая при умелом хозяйствовании снова может возвысить Россию, чтобы та заняла достойное место среди самых сильных и влиятельных стран мира.

Владислав Иноземцев — научный сотрудник Школы современных международных исследований при Университете Джонса Хопкинса.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 3 июля 2017 > № 2231512 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > lgz.ru, 28 июня 2017 > № 2490853 Владислав Иноземцев

Зеркало Трампа

Иноземцев Владислав

Большой босс или партнёр?

Прошло без малого полгода с момента, как в Белый дом въехал Дональд Трамп – один из самых нетипичных американских президентов. В России его победа на прошлогодних выборах у многих вызвала нескрываемое ликование, которое было и остаётся трудно объяснимым.

Единственной причиной, по которой тогда в Думе поднимали бокалы с шампанским, а «эксперты» на главных телеканалах захлёбывались от восторга, была очевидная схожесть Трампа с Путиным (в памяти даже остались рисунки, изображавшие их в стилистике советских портретов К. Маркса и Ф. Энгельса). Оба выглядели решительными политиками, готовыми поставить на своё место истеблишмент или олигархат; пойти на шаги, которые попирают всех уже доставшую «политкорректность»; презреть «неизбежную» глобализацию ради интересов собственной страны. Таким людям, казалось в экспертном сообществе и в российских коридорах власти, легко договориться – тем более, если предположить, что ещё до избрания российские хакеры оказали (что совсем неочевидно) массу услуг новоявленному американскому лидеру.

Однако сегодня становится понятно, что сближения между двумя действительно похожими лидерами не происходит. Причинами тому могут быть и разогретая антироссийская истерия в Вашингтоне, приведшая к расследованию, которое раскалывает команду президента и может иметь далеко идущие последствия; и желание Трампа показать себя «сильным лидером», готовым ударить по Сирии или Северной Корее; и неготовность Путина показать себя излишне заинтересованным в диалоге и напроситься на встречу в Мар-о-Лаго или Белом доме, что, без особого сомнения, сделали уже главы большинства из двадцати крупнейших экономик мира. Но важно не только то, что между Россией и Америкой не наблюдается сближения, а и то, что сам Трамп оказывается не таким уж и успешным президентом, как многие рассчитывали. На этом я и хотел бы остановиться.

Каковы причины неудач Трампа? Во-первых, сегодня он так и не сформировал свою команду – не назначены более 110 чиновников, посты которых предполагают утверждение в конгрессе, а среди назначенных нарастает раздрай и ожидаются скорые новые отставки. Кроме того, ему мешают: новый закон о здравоохранении далёк от принятия; бюджет вызывает больше возражений, чем одобрения; внешняя политика пока вообще не обнаруживает чётких ориентиров. И всё это, на мой взгляд, довольно очевидно. Трамп обладает сознанием и опытом предпринимателя, в глазах которого есть своя компания и конкуренты. В первой он – царь и бог; собственник, нанимающий и увольняющий персонал по своему усмотрению; распределяющий прибыль и планирующий слияния и поглощения. Его партнёры и конкуренты – акционерные компании, которые превыше всего ценят shareholder value (стоимость акций) и всегда готовы продаться. Пресса – не более чем инструмент организации рекламы, которая на выделенных полосах опубликует о тебе любой хвалебный репортаж. И так далее.

Однако политика – не бизнес. Политические назначенцы – это, как правило, либо избранные народом парламентарии и губернаторы, либо люди, добившиеся всего и сделавшие блестящие карьеры тогда, когда у Трампа даже не было президентских амбиций. Граждане – не наёмные служащие, готовые подчиняться указаниям сверху: это не они получают содержание от президента, а он тратит деньги, которые они уплачивают в виде налогов (причём более 40% – в виде подоходного налога). Союзники Соединённых Штатов – крупнейшие экономики мира и кредиторы Америки, а не её вассалы. И поэтому вся система восстаёт сегодня против Трампа и пытается – да и будет пытаться – избавиться от него, чего бы ей это не стоило. «Продажная» американская политика оказывается не такой уж и коммерциализированной, как могло казаться.

Присмотревшись к проблемам Трампа, следует заметить, что они словно бы «зеркалят» успехи Путина – эти в чём-то похожие по стилю люди демонстрируют совершенно противоположные результаты. Команда Путина прочна и почти незыблема; она подчас связана с президентом дружественными и многосторонними соратническими узами, каким Трамп может только позавидовать. Российские власти идеально для себя сочетают политику и бизнес, они установили реальный контроль над парламентом и региональными руководителями; наладили привилегированные внешнеполитические отношения со странами, являющимися российскими клиентами и нежизнеспособными без помощи Москвы; проводят внешнюю политику, которая у кого-то в мире вызывает оторопь, но не может получить адекватной ответной реакции. И когда Трамп заявлял, что он относится к Путину с уважением, я бы не исключал, что в американском президенте говорила в том числе и банальная зависть.

Мне кажется, что не будет преувеличением сказать, что Трамп сегодня – это неудачливый Путин; неудачливый потому, что ему не удаётся добиться, чтобы его страна поверила в него так, как Россия без жеманных возражений верит в хозяина Кремля.

Причина состоит в том, что в России её политической элите удалось то, что сегодня не получается у Трампа, – превратить политику не только в способ реализации определённых концепций (для чего она и предназначена), но и в своего рода бизнес. Причины того лежат как в политической, так и в экономической области. С одной стороны, Путину удалось без особого труда создать новый правящий класс, который в огромной степени зависит от него и ни один из представителей которого не может похвастаться серьёзными самостоятельными достижениями, поскольку в стране гражданская позиция ценилась только в редкие моменты истории. С другой стороны, граждане России – не налогоплательщики, а бюджетополучатели: деньги в казну поступают преимущественно не из их налогов, а от природной ренты, обусловленной добычей и экспортом нефти, газа, и других полезных ископаемых – поэтому россияне выглядят именно такими служащими компании-государства, какими хотел бы их видеть Трамп. Вокруг России – не равные ей партнёры, которых мы, создаётся впечатление, осознанно отвратили, а государства, которые «едят с руки» Москвы, пусть с аппетитом и не всегда с благодарностью, но при этом не создают особых неприятностей и не идут наперекор воле окормляющего.

На одной из недавних обложек журнала «Time» был нарисован Белый дом, как-то неприметно превращающийся в храм Василия Блаженного и стену Московского Кремля. На мой взгляд, это хороший образ, который отражает трамповское понимание его собственного идеала. Проблема Трампа состоит, однако, в том, что Америка – не Россия, причём не по климатическим или территориальным параметрам, а по своей политической истории и функциональному устройству. Люди, которые осознают себя народом, хотят общаться не с Большим боссом, а с партнёром, но эта модель не соответствует той, в рамках которой Трамп провёл большую часть своей жизни.

К сожалению для самого себя, своих родственников и близкого круга соратников, Трамп не сможет повторить карьеру Путина. Возможно, его противникам не хватит сил и поводов, чтобы отрешить его от должности (я считаю, например, что его президентская кампания сама по себе привела его к успеху, даже если бы Россия и не стремилась ему помочь). Но сейчас становится всё более ясно, что Республиканская партия будет постепенно становиться к нему в оппозицию ради сохранения позиций в конгрессе и удержания контроля над губернаторскими креслами. Как ясно и то, что до конца его нынешнего срока Америка почти наверняка столкнётся с новым циклическим кризисом, который влияет на популярность лидера посильнее, чем в России; что его внешнеполитические шаги не принесут Соединённым Штатам значительных дивидендов. Поэтому переизбрание Трампа в 2020 году я назвал бы менее вероятным, чем переизбрание Путина в 2024-м.

Однако сожалеть о неудачливости Трампа будут он сам и его окружение – тогда как для Америки сохранение разделённости политики и бизнеса станет огромной удачей. Удачей, которой России, похоже, ещё долгие годы не удастся насла­диться…

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > lgz.ru, 28 июня 2017 > № 2490853 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 26 июня 2017 > № 2222661 Владислав Иноземцев

Странные санкции. Приведет ли новая изоляция России к дворцовому перевороту в Кремле?

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Через три года после аннексии Крыма и максимальной активизации конфликта на востоке Украины мы приближаемся к состоянию новой холодной войны. Какими последствиями это грозит?

15 июня американский Сенат с редким единогласием (98 голосов против 2) высказался в поддержку расширения санкций против России. Отныне незаконными считаются операции, которые ранее никак не ограничивались. Прежде всего речь идёт о вложениях в нефте- и газодобычу (проекты на шельфе и в арктической зоне независимо от того, какие компании в них задействованы; строительство экспортных трубопроводов даже самой незначительной пропускной способности и стоимости; участие в операциях российских экспортёров в Европе), об участии в приватизации государственных активов на сумму более $10 млн, а также о кредитовании компаний и банков, которые «вовлечены в значительные трансакции с представителями разведывательных служб или оборонного сектора» России (а при желании таковыми можно считать большинство крупных российских корпораций). Более того: Минфину, ЦРУ и Госдепартаменту США поручается оценивать доходы и состояния ведущих политических фигур и бизнесменов России и периодически сообщать Конгрессу об их взаимоотношениях с президентом Владимиром Путиным. Таким образом, несмотря на кажущиеся «формальными» ужесточения, решения американских законодателей расширяют (в случае наличия соответствующего желания) ограничительные и дискриминационные меры очень сильно.

Я давно говорил, что на отмену или ослабление санкций России надеяться не приходится: в 2014 году я отмечал, что, так как в поведении наших властей ничего не меняется, нужно готовиться к сохранению санкций на много лет; в 2016-м — что недоверие к нашей стране — это «не более чем естественная цена нашей борьбы за свою «особость» — и события последних дней делают эти предположения весьма состоятельными.

Американские законодатели своим недавним решением поставили всех участников политического торга — как в Вашингтоне, так и в Москве — в весьма странное положение.

Во-первых, теперь санкции в отношении России «вплетены» в иные «страновые» пакеты — в том числе связанные с Сирией и Ираном. Если раньше все ограничительные меры формально связывались с тремя событиями — оккупацией Крыма, участием в конфликте на востоке Украины, причастностью к уничтожению малайзийского гражданского самолёта и препятствовании расследованию этого инцидента, то сейчас в вину Москве ставятся вмешательство в президентскую избирательную кампанию в Соединённых Штатах и помощь режиму Башара Асада в войне, которую он уже шесть лет ведёт с собственным народом. По сути, некоторые события, даже если они и имели место (как, например, вмешательство в выборы), уже стали достоянием истории — и поэтому санкции, наложенные из-за них, являются de facto вечными. Кроме того, ограничения оказываются связаны в том числе и с политикой не самой Москвы, а Дамаска и Тегерана. Если их действия вызовут очередное негодование в Америке, России всё равно достанется. Таким образом, сенаторы практически уничтожают у Кремля любую мотивацию к переговорам и уступкам (даже если таковые и обдумывались российскими политиками) — причины санкций так многообразны, что все их преодолеть попросту невозможно.

Во-вторых, Сенат своим решением (если оно будет подтверждено Палатой представителей, что может затянуться) переводит решение о санкциях из статуса президентского указа (executive order) в статус закона, которому президент обязан следовать. Парламентарии требуют, чтобы президент не имел возможности отменять или смягчать утверждённые меры (против этого уже выступил госсекретарь Рекс Тиллерсон) — и это лишает смысла усилия по нормализации отношений не только со стороны Москвы, но и со стороны Вашингтона. Исполнительная власть уже отреагировала на это заявлениями о том, что подобный шаг по сути исключает дипломатические рычаги решения проблем в отношениях с Россией — и она права. Результатом новой законодательной инициативы становится восстановление самых суровых реалий холодной войны, и хотя это то следствие, которое Россия «накликала» сама, вряд ли можно радоваться, если обострению отношений между Москвой и Вашингтоном, которое до последнего времени казалось исправимым, сейчас практически не остаётся альтернативы. Ни одна из сторон теперь не может делать ничего такого, что улучшило бы отношения с другой, не потеряв лица.

В-третьих, шаги Соединённых Штатов несомненно вызовут определённое брожение в Европе и тем самым спровоцируют попытку Москвы сыграть на проявившихся в Старом Свете противоречиях. В первые же дни после решения Сената профессиональные Putinversteher’ы из числа сторонников развития «энергетического диалога» — вице-канцлер Германии З. Габриэль и канцлер Австрии К. Керн — заявили протесты, опасаясь удара по компаниям, сотрудничающим с «Газпромом», однако ни А. Меркель, ни Э. Макрон не проронили ни слова, сочтя, видимо, за благо, чтобы амбиции российских энергетических гигантов в Европе ограничивались не самими европейцами, а кем-то другим. Сегодня уже появляются сообщения о том, что европейцы могут пересмотреть решения о финансировании второй линии «Северного потока», и в результате через некоторое время Россия лишится ныне присутствующей поддержки среди европейских лидеров, которые переориентируются в своём лоббизме на какие-то иные организации и страны. Собственно же потери бизнеса в Европе из-за проблем в России невелики, и обусловлены они не столько санкциями, сколько внутренними экономическими сложностями у нас в стране, вследствие чего скукоживающийся российский рынок становится всё менее интересным для крупнейших европейских корпораций.

Читать также: Новые санкции США: наказание России или войны лоббистов?

Я не собираюсь сейчас оценивать, какие последствия для нашей экономики будут иметь новые ограничительные меры со стороны США и их союзников. Совершенно очевидно, что крупнейшие отечественные предприниматели, значительная часть которых перестали быть российскими налоговыми резидентами из-за мер, предпринимаемых не в Вашингтоне, а в Москве, продолжат вывод активов за рубеж. Сократятся финансовые вложения в российские долговые бумаги, которые сегодня остаются важнейшим фактором поддержки рубля. Инвестиции частного сектора снова начнут сокращаться, и неубедительный «рост» прекратится. Всё это могло бы стать поводом для российского руководства скорректировать свой политический курс. Но те формы, которые сейчас приняла санкционная политика Запада, будет максимально удерживать его от этого.

На протяжении многих лет санкции были инструментом давления, итогом которого становились перемены как во внешней, так и во внутренней политике страны, против которой они были направлены. В последнее время модно говорить о том, что санкции неэффективны, но это не так. После окончания холодной войны, когда у стран, попадавших под санкции, не было мощной поддержки со стороны геополитического соперника тех, кто эти санкции наложил, они достигали результата практически всегда — от ЮАР до Югославии, от Ливии до Ирана. Однако всегда присутствовало понимание того, что нужно сделать для снятия или смягчения санкций; какие позитивные последствия будет иметь с экономической и политической стороны их отмена; и, наконец, насколько ответственной является позиция наложившей санкции страны — иначе говоря, сколь готова она выполнить свои обязательства в случае достижения компромисса.

Новая реальность, возникающая после решения Сената США, практически перечёркивает все эти три обстоятельства. Одновременно уйти из Сирии, прекратить помощь донбасским сепаратистам, остановить сотрудничество с Ираном, отказаться от шантажа своими энергетическими возможностями, не говоря уже о том, чтобы вернуть незаконно захваченный Крым Украине — на выполнение всей этой программы Россия может пойти только после смены всей властной верхушки. Однако такая смена в относительно обозримом будущем не представляется реальной — и чем больше расширяется очерчиваемый западными политиками круг «подозреваемых», тем более сплочённой будет российская коммерческо-политическая элита.

Конечно, нужно учитывать и то, что президент Путин и его «близкий круг» имеют явное предубеждение против любых коллективных институтов, предпочитая решать проблемы в «мужском разговоре» один на один. Если Конгресс действительно монополизирует все возможности изменения антироссийских мер, Кремль окончательно разочаруется в Белом доме и любые надежды на конструктивное взаимодействие между российским и американским президентами можно будет забыть. Наконец, резкое сокращение контактов Москвы с европейскими столицами также дополнит картину новой тотальной изоляции России.

Через три года после аннексии Крыма и максимальной активизации конфликта на востоке Украины мы приближаемся к состоянию, которое легко угадывалось летом 2014-го — к состоянию новой холодной войны. Я думаю, что такое развитие событий вполне укладывалось в никому до конца не известный «план Путина»: как внутри России всё его правление было в той или иной мере ориентировано на устранение любых альтернатив (персональных, экономических, и политических), которые могли бы поставить под сомнение правильность его курса, так и во внешней политике мы осрзнанно шли к тотальной автаркии и безальтернативности. Как во внутренней политике уникальность Путина подчёркивалась и оттенялась несостоятельностью его оппонентов и несогласованностью их действий, так и на международной арене «партнёры» России сделали за Кремль важнейшую часть работы, вследствие которой возможности для вариативных действий сами собой исчерпались. В результате Россия попала в колею, которая, может быть, и не очень приятна для вождения машины, управляемой молодым и амбициозным политиком, но крайне комфортна для стареющего лидера, стремящегося всего лишь удерживать status quo.

Я не готов солидаризоваться сегодня с теми, кто считает, что изоляция и санкционный режим убьют российскую экономику и приведут чуть ли не к дворцовому перевороту в Кремле. Скорее мы вновь окажемся в середине 1970-х с их проблемами и тяготами, их бессодержательной пропагандой, тотальным замыканием от мира и ещё десятью годами, которые Советскому Союзу пришлось прожить до начала перемен. И ответственность за такое положение вещей несут не только те, кто начал агрессию против Украины три года тому назад, но и те, кто сегодня не пытается соблазнить Москву обещаниями новой разрядки, а лишь усиливает давление на её негибкую и не слишком дальновидную политическую элиту.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 26 июня 2017 > № 2222661 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 июня 2017 > № 2200748 Владислав Иноземцев

«Неподъемный» рынок. Почему Россия не выиграла от Trump rally

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

С момента победы действующего президента прошло уже более полугода, но Кремль так и не пожал плодов своего предполагаемого (или воображаемого) вмешательства в американские выборы

8 ноября 2016 года, когда Дональд Трамп был избран президентом Соединённых Штатов, мой приятель пришёл в студенческий клуб университета Джоржда Вашингтона в красной толстовке со словами Let’s Make Russia Great Again!, чем немало удивил местную публику, где не было, кажется, ни одного сторонника удачливого кандидата.

С момента победы действующего президента прошло уже более полугода, но Кремль так и не пожал плодов своего предполагаемого (но скорее, на мой взгляд, воображаемого) вмешательства в американские выборы. Санкции против России не ослабевают, единого фронта в борьбе с терроризмом не складывается, да и встречаться с Владимиром Путиным «на нейтральной территории», как принято было во времена противостояния СССР и США, новый американский лидер пока не спешит. Однако сейчас хотелось бы обратить внимание на одно совершенно неполитическое обстоятельство.

Довольно неожиданная победа Трампа произвела шоковое воздействие на рынки: доллар, если вспомнить, резко упал на этой новости (в первые же часы евро поднялось к нему на 2,3%, а иена — на 3,3%); фьючерсы на индекс DJIA снижались на 5,2%, азиатские биржи падали на 2,5-6%; о ситуации на мексиканском рынке я и не говорю. Однако довольно быстро трейдеры оценили ту экономическую программу, о которой говорил победивший кандидат; осознали, что впереди — снижение налогов с корпораций, уменьшение социальных расходов, либерализация банковского и финансового бизнеса; и что всё это может превратиться в поистине глобальные тренды: как только такое понимание стало устойчивым, рынки двинулись вверх.

За прошедшие полгода — с середины ноября 2016 г. по середину мая 2017-го — большинство фондовых индексов показало существенный рост: британский индекс FTSE-100 вырос на 9,7%, DJIA — на 10,9%, NASDAQ — на 16,6%, германский DAX — на 19,3%, а индексы в небольших странах (Австрии, Нидерландах, Швейцарии) — на 24-29%. Характерно, что курс евро к доллару вырос не слишком значительно (с 1,07 $/Є до 1,11 $/Є), а курс фунта к евро не изменился вообше (оставаясь 15 мая на тех же 0,86 ?/Є, на которых он находился и 15 ноября). Иначе говоря, мы все присутствовали при своеобразном Trump rally, которое оказалось настолько всеобщим, что даже несчастная Мексика, которую новый американский президент обещал обнести чуть ли не крепостной стеной, продемонстрировала рост фондового рынка на 10,3%. Парадоксально, но ралли коснулось не только тех компаний, роста стоимости которых следовало бы ожидать, но и тех, принципы развития и совершенствования которых были прямо противоположны идеалам Дональда Трампа (можно вспомнить, что именно в этот отрезок времени капитализация Tesla превысила показатели General Motors в абсолютном значении, а в пересчёте на число произведенных в 2016 г. автомобилей — в... 133,4 раза, хотя Илон Маск и отказался участвовать в экономических совещаниях у президента, а стоимость Facebook и Amazon выросла более чем на 40% у каждой). Более того; после некоторого затишья на фондовых рынках в мае в последние недели фронтальный рост определённо возобновился.

Подсчёты разнятся, но только американский фондовый рынок прибавил за эти полгода более $3 трлн (или почти два российских ВВП, исчисленных по рыночному курсу валют), европейские рынки добавили около Є2 трлн, в остальных частях мира прирост составил чуть более $1 трлн. И только одна крупная экономика осталась за порогом этого «праздника жизни» — Россия, в которой в первые дни после победы Трампа было, казалось, выпито больше шампанского в честь этого события, чем во всём остальном мире. За тот же срок — с 15 ноября по 15 мая — индекс ММВБ не изменился (составляя 2016 пунктов в начале периода, он снизился до 2002 пунктов в конце, поднимаясь в январе [когда ожидания ещё были максимально радужными] на 13,4%). За последние недели, когда во всём мире снова началось движение котировок вверх, основный российский фондовый индекс сократился ещё на 6%. Замечу — эти перемены произошли не только в условиях всеобщего ралли на фондовых площадках, но и на фоне роста цен на нефть более чем на 10%. Иначе говоря, больной попытался было подняться (с колен или ещё как), но явно не смог этого сделать.

Конечно, можно сказать, что это не совсем корректные сравнения, так как индекс ММВБ рассчитывается в рублях, а в долларовом выражении российские акции существенно подорожали ввиду укрепления курса рубля почти на 16%. Однако и это не будет правильным утверждением, так как с момента, предшествующего избранию Дональда Трампа президентом (например, с 1 ноября 2016 года до прошлой пятницы) индекс РТС вырос с 994,6 пункта до 1.045,6, т.е. на 5,2% — что делает вложения в российские акции убыточными даже по сравнению с простыми вложениями в рубль на банковском счёте, не приносящими никакой доходности (про разного рода carry trade стоит промолчать). При этом на российском рынке не было заметно ни одной компании, которая продемонстрировала бы 30-40%-ный рост котировок, каковых как в Соединённых Штатах, так и в Западной Европе имеются десятки, если не сотни. Иначе говоря, каким образом мы ни интерпретировали бы общеизвестные данные биржевой статистики, факт остаётся фактом: Россия так и не поучаствовала в Trump rally.

Разумеется, существует определённый соблазн «пройтись» в связи с этим по всем извечным «болячкам» российской экономики: вспомнить про отсутствие системной защиты прав собственности, всепроникающую коррупцию, засилье чиновничьего регулирования и низкое качество управления, и так далее. Однако, на мой взгляд, в данном конкретном случае это было бы не совсем правильно. Российский фондовый рынок представлен в большинстве своём компаниями, которые намного более защищены от непредсказуемых действий властей, чем частный бизнес в целом; значительную часть на нём представленных фирм составляют компании с государственным участием или полностью контролируемые властями; и даже управленцы в этих корпорациях куда более опытны, чем в среднем по экономике.

Проблемы, на мой взгляд, кроются в двух других обстоятельствах.

С одной стороны, причиной невосприимчивости российского рынка к происходящим в глобальной экономике переменам является утверждение того суверенитета, о котором Путин с придыханием говорил на недавно закончившемся Санкт-Петербургском экономическом форуме. В понимании президента, суверенитет предполагает возможность полной независимости страны от происходящих в мире политических и экономических событий — и таким образом мы видим не досадное недоразумение, а подтверждение того, что политика «партии и правительства» приносит свои плоды: Россия действительно демонстрирует впечатляющий иммунитет к любым «эпидемиям» (в данном случае — к эпидемии роста), которым подвержена глобальная экономическая система. По сути, отсутствие в России эффекта от Trump rally (а небольшое повышение котировок в начале года, если сравнивать его с графиками поведения остальных бирж, может быть скорее атрибутировано росту цен на нефть, чем эффекту глобального фондового тренда) означает лишь одно: страна довольно успешно деглобализировалась, стала «окончательно суверенной», и теперь властям осталось позаботиться лишь о том, чтобы на неё не оказывали не только положительного воздействия глобальные ралли, но и не затрагивали и глобальные экономические потрясения.

С другой стороны, поведение рынков в последние месяцы указывает на то, что фронтальный рост происходит в комплексных экономиках, в которых сопоставимым образом развиты десятки производственных отраслей, и где существует конкуренция, позволяющая наиболее передовым и эффективным компаниям воспользоваться открывающимися выгодами. Именно живая экономика, готовая «переварить» недополученные государством от налоговой реформы средства, и провоцирует рост на рынках, предвкушающих новый виток развития. В США, где существует 11 тысяч компаний, работающих в нефтяной отрасли, где лицензировано более 4 тысяч авиаперевозчиков и где строительные подряды федерального и региональных правительств разыгрываются на конкурсах между более чем 16 000 подрядчиков, сегодня всё готово к новому рывку (про распространённость американских компаний на зарубежных рынках я и не говорю). В России же, где экономика сводится к нескольким нефтекомпаниям, «базарящим» с государством о размере выплачиваемых дивидендов; металлургам, ожидающим заказов на загрузку донбасских заводов; строителям, именуемым «королями госзаказа», и сельскому хозяйству, процветающему от ограничения импорта качественной продукции из-за рубежа, давно не существует «приводных ремней», которые конвертировали бы риск в инвестиции, а позитивные ожидания — в рост. Поэтому-то правительство и начинает приучать народ к тому, что до 2035 года роста не следует и ждать, а трейдеры, видимо, уже и сейчас понимают, что отечественный фондовый рынок — по-настоящему неподъёмный.

ДональдТрамп своей впечатляющей победой на выборах пока не сделал Россию снова великой. Но будем надеяться, что этому поспособствует мой друг, который закончил своё обучение в американском университете и вернулся в Россию, получив место в одном из государственных «институтов развития». Так что теперь, когда фактор Трампа исчерпался окончательно, ему и карты в руки...

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 июня 2017 > № 2200748 Владислав Иноземцев


Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 апреля 2017 > № 2152032 Владислав Иноземцев

За новым поворотом. О трудностях выстраивания эффективного сотрудничества с Китаем

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Почему рост амбиций Китая может оказаться для отечественного политического класса столь же неожиданным, как и «предательство Трампа», и что нужно, чтобы Китай рассматривал Россию как равноправного партнёра

В последние годы российская внешняя политика представляла собой политику ожиданий. Когда ЕС и США ввели против нас санкции за аннексию Крыма и поддержку сепаратистов на Донбассе, мы стали надеяться, что Запад вот-вот одумается, спасовав перед ответными ограничительными мерами России. Когда резко пошла на снижение цена на нефть, мы стали успокаивать себя, убеждая, что это ненадолго, так как при нефти ниже $80/бар, как говорил В. Путин в конце 2014 года, «мировая экономика просто рухнет». Когда отношения с атлантическим миром накалились до предела, Россия отправила свой контингент в Сирию, надеясь на создание «единого фронта борьбы с терроризмом» по образцу 2001-го, но и его тоже не случилось. Потом были надежды на Д. Трампа, М. ле Пен и на перемены в Европе. И, думаю, отечественная элита построит еще много воздушных зáмков, пока не научится смотреть на мир более реалистично.

Однако на фоне всех разочарований последнего времени стоит выделить одно, которое, похоже, еще не осмыслено надлежащим образом. Речь об изменении политических ориентиров и повышении амбиций Китая, которое может оказаться для отечественного политического класса столь же неожиданным, как и «предательство» «нашего Трампа».

На протяжении уже долгого времени официальные политологи захлебываются от восторга, строча почти под копирку тексты под названием «К Великому океану» (cегодня вышло уже четыре эпизода этого увлекательного сериала) и рисуя величественные перспективы «поворота на Восток», но привычно забывают географию, которая указывает, что Поднебесная лежит не на восток (в отличие, замечу, от США и Канады), а строго на юг от России (вероятно, переименовать свои легенды в «Последний бросок на Юг» они пока не решаются). Стратеги из СВОПа и «Валдайского клуба» убеждают соотечественников в том, что Пекин счастлив быть стратегическим союзником Москвы и наша «связка» может стать центром оппозиции либеральной глобализации и американскому империализму (последний раз мы слышали об этом из уст российских политологов при задумчивом молчании китайских совсем недавно).

Я бы не советовал обманываться подобными надеждами — причем по нескольким причинам, которые можно разделить на два блока.

Первый обусловлен новыми трендами во взаимодействии Китая и мира

Во-первых, за последние годы китайская экономика существенно изменилась. Дешевая рабочая сила, которой славилась страна, перестала быть дешевой: средняя зарплата выросла с 2007 по 2016 год в 2,5 раза, с 2,08 до 5,17 тыс. юаней в месяц, что составляет по текущему курсу более $750 в месяц. Резко (более чем в 3 раза) взлетели цены на недвижимость в крупных городах, достигнув в Пекине в среднем $10,2 тыс./кв. м (см.: Zheng Yiran and Wu Yiyao. ‘Housing outside capital steals show’ in: China Daily USA, 2017, April 19, p. 15). Для поддержания экономического роста власти стимулируют промышленность через банковскую систему, но сумма выданных кредитов частному сектору уже превысила 150% ВВП, и дальнейшее строительство этой «пирамиды» рискованно. В таких условиях Китай, на время обратившийся к стимулированию внутреннего спроса, видимо, снова попытается начать поиск выгодных зарубежных рынков, а Россия тут выглядит отстающей: импорт китайских товаров к нам, который вырос с 2004 по 2014 год в 5,6 раза, снизился в 2014-2016 годах на 25,2%, и данный тренд не вызывает у китайцев восторга.

Во-вторых, если раньше Китай часто подчеркивал выгоды своей модели государственного капитализма и довольно умело применявшихся протекционистских мер, то в последнее время его акценты стали меняться под влиянием опасений усиления протекционистских тенденций в других экономиках. Не так давно российские и китайские руководители были близки в своей риторике критики свободного рынка, но выступление Си Цзиньпиня в этом году в Давосе, где он заявил о том, что «любая попытка ограничить перетоки капитала, технологий, товаров и людей между [отдельными] экономиками противоречит исторической тенденции», добавив, что «упование на протекционизм похоже на попытку закрыться [от мира] в тёмной комнате» задает совершенно иной тренд. Как, замечу, и его поездка в Мар-о-Лаго на переговоры с Д. Трампом, прошедшие, судя по всему, очень успешно для Пекина. В новых условиях, движимый экономическими интересами, Китай будет с большей вероятностью ориентироваться на Вашингтон, а не на Москву.

В-третьих, в Пекине понимают, что для обретения расположения Америки нужно быть чем-то полезными Белому дому. И это также будет уводить Китай в сторону от России. Уже продемонстрировано снижение уровня китайской поддержки северокорейского режима (чего стоит одна отправка обратно судов с углем); можно, я думаю, ожидать бóльшей координированности шагов КНР и США в ООН и других международных организациях; не исключал бы я и их сотрудничества в антитеррористических операциях. Oбмен экономических уступок со стороны Вашингтона на политические со стороны Пекина может ускорить формирование той Chimerica, о которой пишут уже давно (сам термин был введен Н.Фергюсоном в 2008 году см.: Ferguson, Niall. The Ascent of Money: A Financial History of the World, London: Penguin, 2008), и перечеркнуть надежды России на серьезное возвращение в мировую политику, окончательно отодвинув ее в тот «второй мир», к которому ее относят уже не первый год (см.: Khanna, Parag. The Second World: Empires and Influence in the New Global World, London: Allen Lane, 2008).

Второй блок связан со спецификой российско-китайских отношений

Во-первых, темпы развития Китая и состояние его экономики давно уже не предполагают тех «равноправных» отношений между Пекином и Москвой, в существовании которых пока еще убеждены в Кремле. О том, что «у Китая и России не будет никаких проблем, если Россия смирится с ролью младшего партнёра», я слышу на встречах с китайскими товарищами начиная с 2010-2011 годов. Сегодня ВВП России менее чем на 10% превышает показатель китайской Гуандун; КНР строит столько жилья, сколько Россия за год, за неделю; столько офисов, сколько за десять лет возведено в Москва-Сити, за пять дней; а дорогу от Москвы до Петербурга, которую мы не можем осилить с 1990-х годов — за восемь. Все морские порты России за год переваливают меньше грузов, чем порт Шанхая, а нефти России в прошлом году впервые экспортировала на меньшую сумму ($119,6 млрд), чем Китай — мобильных телефонов ($138,8 млрд). И этот разрыв будет лишь расти, а прежние позиции Москвы на этом фоне будут становиться все более неадекватными.

Во-вторых, Китай давно завершил переход на новый технологический базис, который позволяет ему практически не интересоваться Россией в ином ключе, кроме как в качестве поставщика сырья. Доля готовых промышленных изделий в экспорте России в Китай упала с 19,2% в 2000 году до менее чем 2% начиная с 2012-го (см.: Kuznеtsova, Ekaterina and Inozemtsev, Vladislav. «Russia’s Pacific Destiny» in: The American Interest, 2013, Holidays (November — December), Vol. IX, No. 2, pp. 67–73), а доля сырья превысила таковую в российском экспорте в ЕС. За эти годы положительное торговое сальдо в $4,3 млрд в российско-китайской торговле сменилось отрицательным в $20,05 млрд. При этом Китай не только вынудил Россию начать строить «безальтернативный» газопровод «Сила Сибири», поступающий по которому газ будет продаваться только ему, но и выбирает сегодня почти половину нефти, доставляемой в порт Козьмино, считавшийся альтернативным каналом поставки «черного золота» в другие страны АТР. Стоит также заметить, что Китай давно уже превратился в мирового лидера по введению мощностей возобновляемой (прежде всего солнечной) энергетики (в 2016 году монтаж новых солнечных батарей в стране шел с темпом три площади футбольного поля в... час), что даст КНР значительные дополнительные возможности для ценового «прессинга» российских энергетических компаний в ближайшем будущем.

В-третьих, Россия уверенно проигрывает Китаю «евразийскую» программу развития. Сегодня китайские инвестиции в Казахстан превышают российские капиталовложения в экономику нашего «стратегического союзника» в Центральной Азии более чем в 11 раз; про Киргизию и Узбекистан я не говорю. В Евразийском банке инфраструктурных инвестиций Китай контролирует cегодня 32,4% капитала, тогда как Россия внесла всего 7,1% (по данным сайта Asian Infrastructure Investment Bank). Многочисленные разговоры о том, что Пекин хочет проложить через России и в партнёрстве с нами новый «Шёлковый путь» — не более чем иллюзия; основные транспортные пути строятся от перехода Достык в Казахстане к порту Актау и далее в Азербайджан и Турцию; более того, на продвинутой стадии проработки находится пост через Каспий между Туркменией и Азербайджаном, соединяющий в себе автомобильный и железнодорожный переход с уложенными в его основание нефтяной и газовой трубами пятиметрового диаметра (проект разработан известной итальянской инжиниринговой компанией Toto Costruzioni Spa и оценивается в $20 млрд.). Так что вероятнее всего, что путь Китая на запад будет пролегать не через Россию (про то, что основную роль продолжат играть морские перевозки через Суэц, я и не говорю).

Особенности экономического взаимодействия с Китаем

Иначе говоря, сегодня — в отличие, например, от начала 2000-х годов, когда определённые шансы на это были — ничто не указывает на то, что Китай рассматривает Россию как равноправного перспективного партнера и что Москве следует рассчитывать на глобальное союзничество с Пекином. Между тем, у Китая сохраняется заинтересованность в развитии хозяйственной экспансии на российском направлении, и последняя может стать даже более заметной по мере того, как Китай продолжит сближаться с США и ощущать дополнительную уверенность, что расширение его зоны влияния не встретит возражений на Западе. Вопрос сегодня заключается прежде всего в том, каким образом Россия могла бы вовлечь Китай в более активное экономическое взаимодействие, которое не выглядело бы таким односторонним и примитивным, как раньше.

На протяжении последних пятнадцати лет Китай стремился получать от России сырье и поставлять свою промышленную продукцию. Классическим образцом такого «сотрудничества» было Соглашение 2009 года, в соответствии с которым китайцы могли строить вдоль границы с российской стороны ресурсодобывающие предприятия, а со своей стороны — перерабатывающие. То же самое происходит сейчас и на рынке леса: китайцы скупают 64% всей поставляемой Россией на экспорт необработанной древесины, тогда как переработанная продукция — ДВП и картон — уходят в основном в Центральную Азию, европейские страны и даже в... США. Китайские предприниматели открыто попирают российские интересы и даже законы во многих сферах — например, в организации въездного туризма, где только китайские компании не нанимают российских гидов, создают чёрный рынок билетов и валюты, а также формируют чисто «национальные» кластеры в сфере и гостиничного бизнеса, и общественного питания. Однако всё это происходило и происходит в рамках относительно традиционной парадигмы: китайские компании извлекают прибыль из китайского производства (как в случае с сырьём) или получают доходы от обслуживания китайских потребителей (как в случае с туристами). Если Россия хочет добиться чего-то большего, нужны серьезные, но тщательно продуманные меры, позволяющие избежать двух крайностей.

Методам ведения бизнеса с Китаем можно учиться у Китая

С одной стороны, при взаимодействии с китайскими предпринимателями было бы правильно использовать те методы, которые прекрасно зарекомендовали себя в самом Китае. Как известно, в ходе реформ правительство не приватизировало крупные предприятия (некоторые из которых до сих пор находятся в государственной собственности), но зато всемерно стимулировало появление новых компаний и ввод в действие построенных с нуля производств. Китай поставил на предпринимательскую инициативу — и выиграл. Россия, напротив, в 1990-е годы ориентировалась на то, чтобы передать крупные производственные объединения частникам — и предсказуемо проиграла, так как обретение огромной собственности, часть из которой предполагала монопольные позиции на рынке, «расслабило» бизнес и позволило, по сути, не пускать на рынок конкурентов (появись у кого-нибудь желание построить новое предприятие с нуля, собственники аналогичных производств могут легко выдавить новичка с рынка ценовой конкуренцией — cм.: Inozemtsev, Vladislav. «Vernarrt in die Vergangenheit: Die Wurzeln des Putinismus reichen bis in die neunziger Jahre zurück» in: Internationale Politik, 2017, № 1 (Januar-Februar), SS. 74–83). Поэтому если Россия хочет получить пользу от китайских инвестиций, их следует привлекать в новые проекты, а не пытаться продать партнерам уже существующие активы — тем более и самим китайцам такой подход окажется понятнее.

Китайцы, как известно, не приняли участия в приватизации «Роснефти» и с большим скепсисом относятся к вхождению в капитал российских энергетических компаний (их участие ограничивается 20% завода Ямал-СПГ и 10% «Вангкорнефти»). Это происходит потому, что китайцы привыкли к относительно самостоятельной работе за рубежом и к полному контролю над своими вложениями. Примером может стать компания PetroChina — по состоянию на конец 2016 года 6-я по объему добычи нефти (4,1 млн бар. в сутки) компания в мире. В отличие от той же «Роснефти» компания демонстрировала органический рост, а не стремилась к слияниям: открыла четыре месторождения нефти в Китае и построила 11 нефтеперабатывающих заводов, вошла в 30 проектов по нефтедобыче от Канады до Индонезии, от Перу до Судана, от Омана до Туркмении. Всего 15% прироста её добычи пришлось на покупки уже действовавших месторождений (у «Роснефти», напротив, «органический» рост обеспечил 9,5% прироста добычи за 2000-2016 годы), остальное было разведано и запущено силами компании. По итогам 2015 года выручка компании составила $251 млрд (у «Роснефти» — 5,15 трлн рублей, или $84,5 млрд), а чистая прибыль — почти $6,2 млрд (все данные — из годовых отчётов компаний). На мой взгляд, России нужно привлекать именно таких партнёров и ориентировать их на разработку новых месторождений, в том числе отменив ограничения, позволяющие только госкомпаниям работать на крупных месторождениях и шельфе.

Другим примером является приход на российский рынок крупнейшего в мире интернет-ретейлера, китайской Alibaba. Компания пока оперирует из Китая и поставляет товары напрямую через систему AliExpress — для которой Россия является третьим по размеру зарубежным рынком и в которой, по мнению китайцев, до 10% розничной торговли скоро уйдёт в онлайн. В такой ситуации, казалось бы, следовало стимулировать Alibaba развивать в России собственную инфраструктуру — но не тут-то было. Похоже, что российские банкиры стремятся к обратному: воспользовавшись корпоративным конфликтом, сбыть внешним инвесторам уже готовое — в данном случае крупного и единственно успешного отечественного онлайн-ритейлера «Юлмарт» с продажами более $1,2 млрд в год, развитой инфраструктурой, включающей склады в 20 и центры обработки заказов в пяти городах, а также с самыми широкими возможностями доставки большинства товаров в города с населением от 200 тыс. человек. Сегодня, на фоне рутинного конфликта между акционерами, российские банки (и первый среди них наше «банковское всё», Сбербанк) потребовали досрочного возврата кредитов и приготовились к банкротству компании, намереваясь предложить её активы китайским инвесторам. Верящий в партнёрство с Китаем и умиляющийся успехам Джека Ма Герман Греф вполне может выгодно продать Alibaba активы «Юлмарта» — но что это принесёт России, кроме как предсказуемую остановку в строительстве новых складов и засилья китайских товаров (сегодня доля российской продукции в поставках через AliExpress составляет всего 5%)?

Опасности «размена» экономики на политику

С другой стороны, не следует в отношениях с китайцами путать экономику и политику. В Китае заметно перепроизводство в целом ряде отраслей, и оно может в ближайшие годы стать ещё более очевидным. Классическим примером является строительство. Сегодня Китай — безусловно самая крупная стройплощадка на планете (на неё приходится более половины мирового объёма жилищного и инфраструктурного строительства). В России рынок намного более узкий, но существует как проблема высоких издержек, так и сложных технических решений (первые практически «включены в стоимость» нашей бюрократической системы, вторые встают на повестку дня из-за непростых отношений с Турцией). В такой ситуации нет ничего более естественного, чем максимальное привлечение китайских инвестиций в отдельные проекты, каждый из которых (даже скоростная железная дорога Москва — Казань) при этом не делает партнёров заложниками друг друга. То же самое можно сказать, например, также о банках и финансовых компаниях. Страна, которая в 2016 году, уверенно обогнав зону евро, стала крупнейшей по объёму активов финансовой системой в мире, не имеет практически никакого финансового бизнеса в России — и с учётом того, насколько слабой является наша банковская индустрия, эта ситуация выглядит аномальной. Сейчас китайские банки редко выдают российским компаниям кредиты (накопленные ссуды не превышают, согласно статистике Банка России, $1,8 млрд), но выход непосредственно на российский рынок снял бы для них многие проблемы и серьёзно подтолкнул развитие российской экономики. Напрашивается участие китайских компаний в развитии мобильной связи и интернет-сетей, локализации производства в России оргтехники и компьютеров, и т. д. — причем все эти проекты должны быть максимально «деполитизированы» и все решения по ним должны приниматься в рабочем порядке, как это и происходит тогда, когда китайские инвесторы действуют в Европе или Соединенных Штатов.

Однако в Москве постоянно стремятся к противоположному. Контракты с КНР (типа знаменитой «сделки века» по газу, по итогам заключения которой сейчас строится газопровод «Сила Сибири»), заключаются в присутствии лидеров государств и считаются доказательством «нерушимого сотрудничества». Но что в этом хорошего, если в итоге, как мы уже отмечали, появляется труба, рассчитанная на единственного потребителя и, соответственно, дающая ему монопольные права? Я вовсе не уверен, что хозяйственное сотрудничество с КНР, не всегда выгодное для российской стороны, следует продолжать и наращивать в значительной мере по политическим причинам, тем самым укрепляя «стратегическое взаимодействие» между Москвой и Пекином. На мой взгляд, это крайне опасный тренд, особенно если он проявляется в отношениях с таким мощным союзником, как Китай. «Размен» экономики на политику нам удаётся плохо: за двадцать лет отечественные власти списали более чем $150 млрд бывшего советского долга — зачастую таким платежеспособным странам, как Ливия, Монголия, Ангола и Вьетнам, будучи убеждены в том, что такой «жест доброй воли» откроет российским компаниям возможности для бизнеса в соответствующих странах. Надежды, однако, не оправдались нигде.

То же самое касается попытки «приручить» соседей, которые оказались в сложном экономическом положении: кредиты Украине не обеспечили её лояльности; многочисленные финансовые вливания в Центральную Азию не предотвратили её дрейф в сторону того же Китая; про более чем $100 млрд, за долгие годы потраченные на субсидии и трансферты Белоруссии, я и не говорю — они породили нахлебника, который сейчас получил над Кремлём огромную власть. Поэтому как не стоит продавать Китаю уже существующие активы, так не надо и политизировать взаимодействие с ним, стремясь к каждодневным хозяйственным выгодам, а не к абстрактному «партнерству».

В поисках взаимовыгодного партнерства

До последнего времени тактика китайского бизнеса в России сводилась к тому, чтобы получать от нас сырье на максимально выгодных условиях и на собственной территории производить из него товары с высокой добавленной стоимостью, в том числе и для поставки в Россию. Порой для их сбыта создавалась более или менее развитая торговая инфраструктура. Китайцы активно развивали туристскую отрасль в России — но опять-таки ориентируясь на собственных граждан. Иначе говоря, для Китая российский рынок оставался малоосвоенным — в отличие от рынка многих азиатских и даже европейских стран. Суммарные оценки китайских инвестиций в российскую экономику колебались в последнее время в диапазоне от мизерных (и не вполне реалистичных) $1,7 млрд до не менее нереальных $33 млрд, но даже если взять усреднённую цифру, они составили не более 1,4% от накопленных прямых китайских инвестиций за границей, что поставило бы Россию на 11-е место в списке наиболее важных направлений для китайских инвестиций за рубеж. Для самого крупного соседа и, если судить по словам лидеров наших стран, стратегического союзника, это недопустимо мало. Поэтому я уверен, что китайские инвестиции нужно привлекать в страну, а китайским компаниям — оказывать всяческое благоприятствование, но только до тех пор, пока взаимодействие остаётся взаимовыгодным.

Сотрудничество России и Китая в последние годы выглядит крайне идеологизированным и напоминает мне один хорошо известный сюжет из далёкого отечественного прошлого. В XIII веке, когда монголы захватили и разорили большинство русских городов, волна их нашествия не достигла Новгорода. Местный князь Александр в ту пору был занят отражением другого нашествия — крестового похода, предпринятого немецкими рыцарями для того, чтобы понести католичество дальше на Восток и обратить русских в свою веру. Молодой князь дважды нанёс врагам поражения — после чего отправился в Сарай, а затем и Каракорум, где объявил себя вассалом монгольского хана и выразил готовность платить дань Орде. Так как монголы были одним из самых религиозно толерантных завоевателей, этот шаг позволил новгородцам сохранить себя в лоне православия, хотя и заплатить за это высокую экономическую цену. Сегодня Россия, похоже, идёт на политический союз с Китаем из сходных соображений: в отличие от Запада, который сделал доктрину демократии и прав человека своей «гражданской религией», которую он пытается распространить по миру, Китай остаётся совершенно лояльным к любым политическим режимам, из сотрудничества с которыми он способен извлечь материальную выгоду. Отвернувшись от Европы и Соединённых Штатов, Россия стремится найти в Китае сильного союзника, партнёрство с которым не требует неприемлемых для наших властей политических изменений (подробнее см: Inozemtsev, Vladislav. «Russia Pivoted East Centuries Ago» in: Moscow Times, 2014, May 28, p. 8). Такое сотрудничество может казаться очень привлекательным с точки зрения целей сохранения российской «индентичности», однако его экономическая цена может быть неприемлемо высокой. Мне не кажется, что сегодня, в относительно деидеологизированную эпоху, такую цену стоит платить.

Если Россия хочет выстроить в наступающие десятилетия конструктивное экономическое взаимодействие с КНР, нам нужно не столько стремиться придать ему элемент «исключительности», а напротив, поместить нашего партнера в самую что ни на есть конкурентную среду. В последнее время, как известно, быстрым темпом идет улучшение отношений России с Японией; С.Абэ, прибывающий в Москву с очередным официальным визитом на следующей неделе, привезет, судя по всему, с десятками инвестиционных предложений. Китаю нужно дать понять, что политика России на восточном и южном направлениях была и будет «многовекторной» — что Пекин должен соревноваться с Сеулом и Токио за наиболее интересные инвестиционные возможности в России, а не диктовать свои условия, даже если китайские руководители и считают Москву младшим партнером. Только при таких условиях Россия и Китай смогут оставить позади один период своего сотрудничества и открыть новый, более перспективный. Только в случае если в нашем партнерстве экономический и политический «треки» останутся разделены, а не окажутся смешаны, за новым поворотом нас будет ждать красивая и прямая, а не разбитая и извилистая дорога.

Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 апреля 2017 > № 2152032 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 21 марта 2017 > № 2112746 Владислав Иноземцев

Требуйте невозможного! Размышления на фоне 100-летия Февральской революции

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Если история революций что-то и показывает, то только то, что они обычно совершаются не ответственными и успешными гражданами, а разуверившимися в цивилизованной политике толпами неудачников

Сто лет назад, в конце февраля — начале марта 1917 года, в российской столице Петрограде произошли события, которые затем вошли в историю как Февральская революция. Широкое народное движение, предпосылки которого формировались на протяжении нескольких лет войны и нараставшего экономического кризиса, почти бескровно превратило Россию из жестокого самодержавного государства, каким она являлась на протяжении долгих столетий, в демократическую республику.

Однако успех оказался кратковременным. Война не была остановлена, экономическое положение было критическим. В 1916 году объем производства зерна в стране составлял лишь 76% от уровня 1913 года, угля — 65%, промышленность работала на нужды фронта, но не населения. Покупательная способность зарплаты среднего рабочего к весне 1917 года составляла около трети той, которой она обладала весной 1914-го. Цены на основные товары с лета 1914-го по весну 1917 года выросли в 4–6 раз. Профессионализм власти оценивался как крайне низкий. Политическая борьба обострялась, серьезных реформ, на которые надеялись массы, проведено не было. Масштаб неравенства оставался запредельным. Результат известен: новое правительство было отстранено в ходе переворота в конце октября практически с той же легкостью, что и предшествующее, а в защиту созванного «по инерции» Учредительного собрания вообще не прозвучало голосов. Большевики получили страну, полностью измученную проблемами, и хотя и добавили к уже имевшимся неизмеримо более сложные, все же удержали и консолидировали власть, которая стала даже более авторитарной, чем любая из прежних.

Нечто подобное произошло в российской истории еще раз — три четверти века спустя. Теперь уже коммунисты завели страну в хозяйственный тупик и допустили экономические трудности, сравнимые с теми, что отмечались на рубеже 1916-го и 1917 года. В очередной раз мирное народное движение отправило правительство «на свалку истории», установив демократическое народовластие. И снова нерешенность — а в значительной мере и усугубление — хозяйственных проблем привели к разочарованию в демократии и свободе, и через несколько лет в России возродилось авторитарное государство, ориентирующееся на советский опыт и самые консервативные идеологические и «духовные» традиции. В экономическом развитии в сравнении с остальным миром Россия в 1990-е годы провалилась не менее, чем в 1914–1925 годах, эмиграция за последние 20 лет превысила показатели «великого исхода», последовавшего за революционными событиями 1917 года, а последняя статистика показывает, что даже в последние «успешные» 15 лет мы развивались в целом медленнее, чем большинство успешных демократических стран.

На этом фоне хочется вспомнить еще одну революцию, свершившуюся в конце XVIII века в далекой Америке. Начавшись как серия выступлений против диктата правительства метрополии, американская революция была, пожалуй, единственной для своего времени, не порожденной серьезными экономическими тяготами. За предшествующие ей 75 лет экономика колоний выросла в 12 раз, уровень доходов свободных белых граждан был самым высоким в мире, зарплаты рабочих в том же Бостоне превосходили те, на какие могли рассчитывать работяги в Лондоне или Манчестере, средний размер фермерских наделов превышал британские показатели в 4–6 раз. Масштаб эмиграции из Великобритании в североамериканские колонии за 1750–1775 годы — 310 000 человек — очевидно указывал на преимущества жизни в заокеанских владениях. Американская революция была порождена идеями, а не голодом, разумом, а не эмоциями — и она привела к созданию общества, до сих пор остающегося самым передовым и успешным на планете (и, кстати, в значительной мере последовательно управляющегося по законам, разработанным и принятым еще отцами-основателями Соединенных Штатов).

Мне кажется, что даже эти примеры (а можно найти и массу других, хорошо показывающих итоги радикальных преобразований, предпринятых в экстраординарных обстоятельствах) указывают на простую истину: голод и экономический коллапс — самые плохие советчики во всем, что касается политической организации общества. Принимаемые под давлением приближающейся катастрофы решения могут на время создать условия для «демократии неудачников», но сама она станет не более чем прелюдией диктатуры подлецов. Экономические проблемы должны порождать хозяйственные реформы, но никак не политические революции.

Конечно, рассуждая об уроках истории, сложно избежать соблазна применить их к оценке современного состояния и перспектив собственной страны. Когда сейчас, отмечая столетие масштабных революционных событий начала ХХ века, эксперты и политики рассуждают о вероятности их повторения в новых условиях, предлагаемые параллели представляются во многом надуманными. В стране нет революционной ситуации — ни достаточного числа недовольных, ни слабости власти, ни глубокого экономического кризиса.

Это, однако, не означает, что предпосылок для серьезного обострения ситуации не может сложиться даже в достаточно близком будущем. Россия в последние годы развивается в полной зависимости лишь от одного фактора — цен на нефть. Страна не имеет внутреннего источника роста, механизмы инновационной экономики не сформированы, власть делает все возможное для того, чтобы снизить предпринимательскую активность и усложнить ведение бизнеса, коррупция и имущественное расслоение обретают все новые масштабы. Для переключения внимания со снижения эффективности и качества хозяйственного управления на чисто политические моменты Кремль начинает ввязываться в сомнительные военные авантюры. В этой ситуации, если глобальная сырьевая конъюнктура ухудшится, а отношение Запада к России окончательно станет враждебным, страна может оказаться в крайне сложном положении быстрее, чем можно предположить.

И тут на память приходит другой, намного менее заметный, эпизод нашей недавней истории — протестные движения зимы 2011/2012. Если вспомнить то время, окажется, что выступления городского среднего класса были куда более похожи на те, что привели к американской революции конца XVIII века, чем те, что спровоцировали февральский или октябрьский перевороты в 1917 году. В тот момент настроения общества были относительно оптимистичными, финансовый кризис миновал, экономика выросла на 4,5% в 2010 году и на 4,3% — в 2011-м (в первом квартале 2012-го рост ускорился до 4,9%), эмиграция из России достигла минимальных с 1991 года значений, цены на нефть росли, как и реальные доходы граждан. Требования, которые выдвигались протестующими, были целиком политическими: отвергались нарушения на парламентских выборах и насилие над духом Конституции, запрещавшей занятие президентского поста более чем на два срока (пусть и подряд, но все же неоднозначность ситуации была очевидной). И сейчас, если предположить, что в то время история пошла бы по «майданному» сценарию, Россия оказалась бы в гораздо лучшей ситуации: с более легитимным правительством, не вовлеченной в войну на Украине, с окрепшим предпринимательским классом, с перспективами долгосрочного продолжения медведевской «перезагрузки» с Западом, с нацеленной на экономический прогресс внешней политикой.

Однако пять лет тому назад ожидания перемен не оправдались: после непродолжительного замешательства власть взяла реванш, подавив выступления недовольных и спровоцировав против них десятки уголовных дел, большинство общества, понадеявшись на то, что недолгий кризис был не более чем досадным эпизодом в долгом «веке процветания» новой России, не попыталось отстаивать свои права на политическое участие, предприниматели, уповая на «либералов» в правительстве, вернулись к своим привычным занятиям. Требование стать гражданами — по сути основное, выдвигавшееся американскими колонистами, — не возбудило российскую метрополию.

Между тем если история революций в России и Европе что-то и показывает, то только то, что они обычно совершаются не ответственными и успешными гражданами, а разуверившимися в цивилизованной политике толпами неудачников. К сожалению, экономические тренды последнего времени — с близким к нулю «ростом», сокращающимися реальными доходами населения, снижающимся по мере успехов «импортозамещения» качеством потребления — указывают именно на приближение времени, когда недовольство экономическим положением (а не политическими процессами) может стать массовым и плохо контролируемым. И если такой тренд сохранится на протяжении долгого времени при полном отсутствии политических перемен, гипотетическая революция 2025 года, скорее всего, окажется куда менее конструктивной, чем так и несостоявшаяся революция 2011-го.

В 1960-е годы, когда в мире поднималась новая, пусть и специфическая, революционная волна, одним из ее лозунгов (его приписывали то Сартру, то Кон-Бендиту, то Че Геваре) был «Будьте реалистами — требуйте невозможного!». Эта парадоксальная, на первый взгляд, фраза на самом деле хорошо отражает то, какими должны (и, что самое важное, могут) быть революционные события в современном мире. Требовать невозможного сегодня — это желать перемен в эпоху процветания, а не катастроф, хотеть изменений до того, как они станут неизбежными, а значит, непродуманными и спонтанными, стремиться к политическим сдвигам, обеспечивающим экономическое процветание, а не задумываться о полезности таковых, только сталкиваясь с безысходной разрухой. Если Россия хочет вынести хоть какой-нибудь урок из революционных событий столетней давности, то я бы считал, что он должен быть именно таким.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 21 марта 2017 > № 2112746 Владислав Иноземцев


США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 февраля 2017 > № 2066068 Владислав Иноземцев

Почему «запасной вариант» в лице Европы помешает отношениям Москвы и США

Владислав Иноземцев

Forbes Contributor

15 лет назад Кремлю практически ничего не удалось достичь, лавируя между двумя частями атлантического мира, а сегодня шансы на успех заведомо ниже

Первые шаги Дональда Трампа указывают на то, что превратившийся в политика предприниматель намерен выполнять свои предвыборные обещания — по крайней мере, наиболее заметные из них. «Нормализация» отношений с Россией несомненно попадает в список приоритетов, и резонансные назначения указывают на то, что президент предпримет попытку «перезагрузки». Станет ли она успешной, нужна ли она России и какие тренды сложатся в отечественной внешней политике в ближайшие годы?

Крайне высока вероятность того, что новая администрация попытается предложить Путину ряд компромиссов, в том числе и касающихся важнейших проблем — Украины и Сирии. Однако, мне кажется, американская дипломатия столкнется с трудностями — просто потому, что Кремль, несмотря на все заявления, не слишком заинтересован в достижении прорывных договоренностей. На Украине целью Путина является не урегулирование, а затягивание конфликта до тех пор, пока страна не окажется в полной мере недееспособной, и поэтому переговоры, получив новый толчок, скоро снова зайдут в тупик: хотя на Западе стремление помогать Киеву уже не столь сильно, как прежде, отдавать Украину России никто не станет. В Сирии возможные уступки и того меньше — в первую очередь потому, что США воспринимают сирийскую проблему в том числе и как желание Ирана создать себе на Средиземном море плацдарм, а в отношении Тегерана Трамп намерен занять намного более жесткую позицию, чем его предшественник. Однако, повторю, американцы искренне попробуют вывести отношения из тупика. В отличие, на мой взгляд, от Путина.

С одной стороны, Кремль заинтересован в диалоге с США. Диалог показывает, что Россию уважают, однако дружба с Америкой противоречит пропагандистской установке о том, что весь мир ополчился против России. Путин не может позволить себе не иметь внешнего врага, а США как нельзя лучше подходят на эту роль. Поэтому провозгласить себя другом Трампа он может, но сделать Россию союзницей Америки не в его планах. Так что взаимной симпатии президентов будет недоставать политического основания.

С другой стороны, Путин привык, что его воспринимают как божество. Он считает себя вправе занять какую-то позицию, а потом сменить ее; обещать нечто и забыть об этом. Поэтому Ангела Меркель не раз сетовала на то, что Путин откровенно врет своим партнерам. Но в отличие от европейских лидеров Трамп — предприниматель, а не политик; для него слово «сделка» священно, и он будет более болезненно и жестко реагировать на путинские вольности. При отсутствии глубоких причин сотрудничества это может разрушить личные отношения президентов, а с ними и «перезагрузку».

Такой сценарий, на мой взгляд, тем более вероятен, что Путин полагает, будто у него всегда остается «запасной вариант» в лице Европы. Почти неизбежная победа на майских выборах во Франции путинского симпатизанта — будь то Франсуа Фийон или Марин Ле Пен; начало выхода Великобритании из ЕС; перспективы поражения Меркель на выборах и нарастание поддержки ультраконсервативных сил в большинстве стран ЕС создадут в Кремле уверенность, что Россия сможет «переиграть» Америку, и попытка такого рода с высокой степенью вероятности будет предпринята. Однако у ведущих европейских держав не будет серьезного повода противостоять Америке, и их доверие к России будет слишком низким, чтобы они могли счесть Москву союзницей. Поэтому все усилия Путина по продвижению консервативной повестки дня в Европе хотя и помогут правым партиям утвердиться у власти, все же не обеспечат Кремлю серьезного влияния в Брюсселе, Париже или Берлине.

События 2017–2018 годов на внешнеполитическом фронте в России могут, на мой взгляд, повторить происходившие в 2001–2005 годах, только разворачиваться они будут, скорее всего, быстрее. Как Буш-младший в Словении в 2001-м, так и Трамп в 2017-м на первой встрече с Путиным посмотрит ему в глаза и увидит в них блеск ему самому присущего популизма и мачизма — с этого начнется их дружба, такая же недолговечная, как и с другим республиканским президентом, избранным на свой пост столь же неординарным образом.

Вскоре, однако, выяснится, что Путин не принимает всерьез джентльменские соглашения, предложенные американским лидером, даже несмотря на возражения, сделанные против них и сенаторами, и его собственными министрами. К тому времени в Европе сменится несколько наиболее критично относящихся к политике Кремля глав государств, но продолжит расти скепсис в отношении самого Трампа. Как следствие, ситуативное мышление Путина подтолкнет его к европейцам — тем более что они в новой ситуации могут оказаться более восприимчивыми к российской политике в отношении Украины. На некоторое время новая entente cordiale покажется устойчивой — особенно если учесть, что с уходом Великобритании раздражение европейских политиков их англосаксонскими партнерами приблизится к максимуму. Однако рано или поздно новое обострение в Сирии или Украине, демарши Ирана, рост напряженности вокруг Прибалтики или иные экзотические внешнеполитические инициативы Кремля продемонстрируют европейцам бесперспективность выстраивания прочных и долговременных отношений с Москвой.

Иначе говоря, наступит очередной период разочарования всех всеми. При этом в 2020 году Трамп не будет переизбран на свой пост; европейские политики, как с ними часто случается, найдут центристские точки консолидации; на Украине к власти придут менее коррумпированные силы, которые смогут активнее продвигать проевропейскую повестку дня; Асаду так и не удастся добиться серьезных военных успехов, а Россия устанет от нового Афганистана. В итоге Путин четвертого срока будет очень похож в своей внешней политике на Путина времен второго президентства — окончательно разочаровавшийся в Западе, с почтением принимаемый только в Пекине, он повторит в виде фарса то, что на заре его карьеры воспринималось как многообещающая геополитическая многоходовка.

Сближение России с Западом выглядит не более чем попыткой Путина подружиться с новыми лидерами Америки и Европы, на появление которых у власти он надеялся как на условие разрушения «единого антироссийского фронта» (не будем вспоминать в связи с этим исторические аналогии). Однако, заходя на второй круг в истории современной российской внешней политики, следует помнить, что и 15 лет назад Кремлю практически ничего не удалось достичь, лавируя между двумя частями атлантического мира, а сегодня шансы на успех заведомо ниже, потому что и популисты в США и Европе идеологически стали ближе друг к другу, а сотрудничать с Россией стало совсем уж дурным тоном. Именно поэтому, мне кажется, новый маневр закончится гораздо более жесткой посадкой. Хотя, быть может, ее хотя бы ненамного смягчит то, что высота полета в этот раз не чета прежней…

США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 февраля 2017 > № 2066068 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 5 декабря 2016 > № 1993862 Владислав Иноземцев

Выборы-2018: не стоит волноваться

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В последние месяцы российский политический класс взбудоражен «вбросами» (уже далеко не в первый раз) о возможности досрочных президентских выборов, которые власти якобы намерены провести летом или осенью 2017 года. Утверждается, что то ли экономическая ситуация может радикально ухудшиться в ближайшее время, что снизит рейтинг Владимира Путина, то ли приближается чуть ли не военное время, в период которого лучше выборы не проводить. На мой взгляд, такие рассуждения далеки от реальности.

Прежде всего, для назначения внеочередных выборов нет иного основания, кроме как досрочное прекращение исполнения обязанностей нынешним президентом страны. Но в отличие, например, от губернаторских выборов, сроки которых неоднократно сдвигались ввиду выхода в отставку губернаторов для участия в новых выборах, президента никто не может сделать и. о. на время предвыборной кампании. Конституция четко регламентирует процесс, и и. о. президента становится председатель правительства. Кампания, начинающаяся после этого, чревата не­ожиданностями: неизвестно, как поведет себя новый и. о., какие кандидаты заявят о притязаниях на высший пост в государстве, сколь убедительным покажет себя бывший президент в открытых дискуссиях с оппонентами и — что более важно — как отнесутся избиратели к неожиданному уходу того, кому они привыкли доверять фактически беспредельно. Есть и дополнительные вопросы: будет ли бывший президент в течение кампании «простым» гражданином или займет какой-то пост, какова будет реакция региональных руководителей, не случится ли перехвата власти и т. д. Зная, как осторожен Путин во внутренней политике, стоит предположить, что он не пойдет на риск выезда из Кремля почти на четыре месяца в нынешней обстановке.

Наконец, следует понимать, что досрочные выборы превращают «проблему-2024» в «проблему-2023», а это тоже не в интересах главы государства.

Следующим важным фактором является пресловутая экономическая ситуация. Она, на мой взгляд, не столь сложна, чтобы угрожать популярности национального лидера. Уровень жизни населения снижается минимальными с начала кризиса темпами, цена нефти, судя по всему, нащупала свои минимумы и стабилизировалась, приватизация «Роснефти» и «Башнефти» серьезно снизила бюджетный дефицит, в резервных фондах по состоянию на 1 октября находилось 6,76 трлн рублей ($105,37 млрд), и снижение их объемов с начала 2016 года не превысило 14%, так что резервов хватит и на 2017, и на 2018 годы. Рубль находится на годовых максимумах, и его практически неизбежное снижение позволит правительству сокращать бюджетный дефицит — более 40% всех доходов поступает в виде экспортных пошлин, номинированных в долларах, поэтому умеренное снижение курса национальной валюты выступает оптимальным инструментом пополнения бюджета, который расходуется в рублях. В некоторых отраслях заметен рост натуральных показателей, государственные банки отчитываются о рекордных прибылях, инфляция по итогам года станет минимальной за всю историю новой России. Бюджетное финансирование военно-промышленного комплекса, армии, силовых структур, органов безопасности и т. д. не сокращается.

Да и сентябрьские выборы в Государственную думу — даже если и были фальсификации — не показали серьезного роста популярности оппозиции. Конечно, нынешняя картина даже отдаленно не напоминает ту, которая складывалась в первые годы президентства Путина, но нужно делать поправку на масштаб и объем экономических показателей. В целом ничто не располагает к «суечению», тем более что создать неопределенность на время выборов президента — а такой шаг будет воспринят бизнесом именно как сигнал к осторожности — значит скорее замедлить, чем ускорить экономический рост (пребывание Путина на своем посту еще долгие годы наверняка is priced in во все показатели рыночной активности, и досрочные выборы ситуацию не улучшат).

Тезис о том, что президентские выборы необходимо провести быстрее, из-за того что Россия семимильными шагами движется к полномасштабному военному конфликту, также не выдерживает критики. Да, изнутри Россия все чаще представляется осажденной крепостью, в отношении которой вот-вот будет совершена попытка штурма. Однако в Европе и США российский элемент в повестке дня практически отсутствует, а уж переводить развязанную Москвой новую холодную войну в горячую никто не собирается. Да и в России патриотическая мобилизация — скорее субститут реальных приготовлений к войне, чем свидетельство того, что таковые ведутся на самом деле. Риторика подобного рода позволяет поддерживать военные расходы, обосновывать внешнеполитические авантюры и сохранять напряженность на Украине, не более того. Военная и околовоенная истерия отвлекает граждан от экономики, и, похоже, власти настроены поддерживать ее долгие годы, а не только тот короткий срок, который требуется для организации внеочередных выборов.

Есть и дополнительные основания полагать, что досрочных выборов не будет.

Путин, судя по всему, если чего и опасается, то скорее «цветной революции», в возможности которой он себя убедил, но не выборов, в сколь бы сложной ситуации они ни проводились. А поскольку оппозиционеры сегодня с надеждой взирают на 2018 год, сохранение изначально запланированной даты — лучший способ их нейтрализации по крайней мере на ближайшие полтора года.

Сомнительность идеи с переносом выборов подтверждает и то, что первая очередь таких разговоров, запущенная Алексеем Кудриным и Евгением Гонтмахером еще в июне 2015 года, завершилась ничем: выборы весной 2016-го не состоялись. Говоря о выделении в бюджете-2017 средств на проведение президентских выборов, многие забывают простой факт: чтобы выборы прошли в определенный Конституцией срок (11 марта 2018 года), нужно назначить их в конце ноября — начале декабря 2017-го, и с этого момента начнутся траты, что и отражено в бюджете.

Наконец, большинство тех, кто предсказывает перенос выборов, полагают, что Путин организует их для того, чтобы с новым мандатом начать радикальные реформы (повысить пенсионный возраст, провести либерализацию «по Кудрину» или внедрить Госплан «по Глазьеву» и т. д.). Между тем пока ничто не свидетельствует о том, что президент вообще собирается что-либо менять и отказываться от нынешнего относительно спокойного дрейфа по течению в ожидании роста цен на нефть. Поэтому перенос выборов не выгоден Путину ни в каком отношении.

Последним аргументом, который часто приводят, говоря о приближении выборов, является тезис о том, что бюджет и экономика в целом могут не справиться с «популистскими» расходами, которые придется осуществлять в 2017 году. Это трудно принять всерьез по двум причинам. Во-первых, экономическая повестка дня давно утратила актуальность в России в контексте президентских выборов. Последний раз существенные траты для «задабривания» избирателей отмечались в 1996 году, в 2000-м страна была рада новому активному лидеру, умело боровшемуся с терроризмом, в 2004 и 2008-м «путинский консенсус» действовал так, что дополнительных обещаний не требовалось, а в 2012-м основные дебаты шли вокруг политических тем — и «майские указы» совершенно неслучайно появились после выборов, а не до них. Расширение финансирования социальных программ происходило в 2009 году в ответ на кризис, но не тогда, когда он казался преодоленным.

Сегодня мы видим, что правительство обладает большой степенью свободы в недопущении роста социальных трат — бюджет «равняется» на военных, становится все менее прозрачным, власти считают возможным заменить индексацию пенсий одноразовой выплатой и отсрочить повышение пенсий сельским ветеранам. Вряд ли все это для того, чтобы резко изменить политику всего через год. В бюджете-2017 серьезного увеличения ассигнований на «социалку» не предусмотрено, вносить изменения в течение года будет проблематично, да и вряд ли бюджет выдержит дополнительную нагрузку в 1,0–1,5 трлн рублей. Приватизация «Роснефти» показала, как правительство способно использовать средства гос­компаний, а их еще немало: Сбербанк получил более 500 млрд рублей прибыли, «Газпром» пока еще слабо делится дивидендами с бюджетом, наконец, прирост остатков на банковских корсчетах в Банке России составил за 2016 год почти 1 трлн рублей, и банкиры с радостью разместят их в дополнительно выпущенные ценные бумаги Минфина. Иначе говоря, я не вижу сейчас проблем с тем, чтобы обеспечить определенное «задабривание» избирателей, но мне кажется, что при нынешнем уровне поддержки и с учетом гротескного характера потенциальных соперников президенту бессмысленно усложнять себе жизнь «расшаркиванием» перед населением или перенесением сроков президентской кампании.

Вероятно, следует согласиться с ветераном российских политтехнологий Глебом Павловским, который, комментируя однажды вопрос о досрочных выборах, сказал, что Кремль должен щедро платить тем, кто эти разговоры будирует, просто потому, что таким образом внимание не только обывателей, но и экспертов отвлекается от содержательных вопросов в пользу очевидных спекуляций. И поскольку никаких денег я от Кремля не получаю, то и поводов серьезно рассуждать о приближенных сроках голосования не вижу.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 5 декабря 2016 > № 1993862 Владислав Иноземцев


Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 2 ноября 2016 > № 1955951 Владислав Иноземцев

Период полураспада

Владислав Иноземцев о дальнейшей судьбе бывших советских республик

О чем бы ни писали политологи в последнее время, в той или иной степени темы выводят нас к краху Советского Союза, четвертьвековой «юбилей» которого приближается с каждой неделей.

Мы давно знаем, что распад огромной страны был «крупнейшей геополитической катастрофой века», а СССР — «это Россия и есть, только называлась по-другому». Соответственно, роспуск Советского государства не столько положил конец этой сложносоставной империи, сколько ознаменовал водораздел в российской истории. Не вернул России свободу от ее бывших колоний, а расколол российское цивилизационное пространство.

Этот подход, усердно навязываемый сегодня отечественным политическим классом, представляется крайне опасным, так как порождает иллюзорные надежды и призывает стремиться к недостижимым целям.

Советский Союз к концу своего существования был одной из крупнейших мировых держав, чей экономический и военный потенциал позволял занимать совершенно особое место на карте Евразии. Согласно большинству оценок, советская экономика была в 1,5 раза больше экономики ФРГ и в 3,7 раза — китайской, при этом на политической карте тогдашнего мира отсутствовали и Европейский союз, и АСЕАН, а противоречия между КНР, с одной стороны, и США и Японией — с другой, выглядели намного более резкими, чем сегодня.

Я не говорю о том, что у СССР имелись союзники (точнее сказать, клиентские режимы) по всему миру, а в военной сфере он поддерживал относительный паритет с НАТО.

Именно тогда Москва управляла, хотя и не употребляла этого слова, подлинно евразийской державой, к тому же окруженной союзниками от Эльбы до Меконга.

Двадцать пять лет спустя мы видим совершенно иную картину. На обоих «флангах» — на запад и на восток от бывшего СССР — усиливаются интеграционные процессы. Европейский союз стал крупной объединенной экономикой и с момента распада Советского Союза включил в себя больше новых государств, чем у того было республик. Китай стремительно вышел на мировую арену за счет экономической «сцепки» с США, а сама Америка близка к созданию единой зоны свободной торговли на Тихом океане.

В результате сейчас Россия (данные Report for Selected Countries and Subjects, МВФ, январь 2016 года) имеет ВВП $3,74 трлн против $19,75 трлн у ЕС и $21,27 трлн у Китая (с учетом паритета покупательной способности валют). Оба глобальных гиганта, хотя не угрожают самой Российской Федерации, оказываются мощным магнитом, притягивающим постсоветские территории — политически и экономически.

При ближайшем рассмотрении советская «Евразия» быстро деструктурируется под воздействием этих гравитационных сил.

На западном направлении основную роль играет политический фактор: граждане стран Балтии, Молдавии, Украины, Грузии, а также более жестко управляемых Белоруссии и Армении стремятся уйти от российской авторитарной модели под «покровительство» демократической Европы. На восточном — доминирует экономика: местные государства хотели бы провести авторитарные модернизации, в которых Россия также не может служить примером, и нуждаются в инвестициях, а у Москвы их не хватает даже для собственных окраин.

Пять лет назад Путин, тогда еще премьер-министр, выступил со статьей о принципах евразийской интеграции, предполагая, что в новый союз могут в будущем войти многие постсоветские страны, в том числе Украина. События показали, что ЕАЭС так и не стал прочным экономическим объединением, его наднациональные органы не заработали, а доминирование России вызывает у участников растущее раздражение.

Сегодня Белоруссия и Украина, еще десять лет назад полностью ориентированные на Москву, отправляют 40 и 38% своего экспорта в страны ЕС и лишь 8,9 и 32% — в Россию. В Казахстан и Киргизию 11 и 29% всех иностранных инвестиций поступают из Китая и только 4 и 12% — из России.

Согласно приводившейся статистике МВФ, суммарный ВВП четырех стран – участниц ЕАЭС всего 17,2% от российского и существенным образом «соотношение сил» на континенте не изменяет. Однако по мере того, как иллюзии, активно роившиеся при формировании ЕАЭС, будут рассеиваться, а противоречия между участниками углубляться, центростремительные тенденции окрепнут, и западные республики бывшего СССР окажутся в экономической орбите ЕС, а южные — Китая (Азербайджан, скорее всего, станет единственным исключением, дрейфуя к Турции).

И если первую четверть века со времени распада СССР его бывшие республики делали акцент на становление себя как суверенных государств, то следующие двадцать пять лет они проведут в поиске того, с кем этим суверенитетом выгоднее поделиться.

И Россия здесь не станет первым претендентом: ее экономика слаба, а историческое сознание новых поколений политических лидеров бывших окраин уже не будет засорено памятью о Советском Союзе.

Однако этот тренд далеко не единственный, который сегодня следовало бы иметь в виду. Второй связан с политическими процессами, происходящими на постсоветских территориях.

Как и в случае распада прочих колониальных империй, на месте Советского Союза образовались государства, чьи границы были проведены в значительной мере произвольно.

Хотя республики в составе СССР должны были представлять собой прототипы национальных государств, внутри них оказались значительные меньшинства и территориальные образования, не стремившиеся «вписаться» в новые реалии. Карабах и Приднестровье, Абхазия и Южная Осетия заявили о себе еще во время распада союзных структур — единственных, при существовании которых конфликты имели шанс на разрешение под влиянием единого центра.

Как только этот центр исчез, стало ясно, что деинтеграция продолжится. Россия на первом этапе постсоветской истории, хотя поддерживала некоторые сепаратистские силы, сама не выступала разжигателем конфликтов — в значительной степени из-за того, что боролась со своим внутренним сепаратизмом на Северном Кавказе. Однако как только де-факто унитарная структура России восстановилась, Москва стала инициатором «нового передела»: признание Южной Осетии и Абхазии, присоединение Крыма, попытка создать «народные республики» на востоке Украины — лишь некоторые из примеров.

Между тем национализм был и остается движущей силой развития постсоветских государств — и в ближайшие годы спрос на него лишь увеличится.

Россия задает сегодня новый стандарт: обвинение внешних врагов в любых собственных трудностях. Этот прием, несомненно, получит распространение. Украине вряд ли удастся сохраниться в границах 1992 года. Грузия также не имеет значительных шансов на реинтеграцию мятежных территорий. Новая схватка за Карабах практически неизбежна. По мере усиления казахского национализма судьба русскоязычных территорий выглядит неочевидной. Вряд ли можно быть уверенным в мире и спокойствии в Ферганской долине.

Если взглянуть на классический постколониальный континент — Африку, то мы легко увидим массу аналогий в контексте распада новосозданных государств через 30–40 лет после обретения ими свободы: Эфиопия и Судан выглядят в этом списке самыми очевидными примерами, но к ним со временем смогут добавиться и другие.

Россия вряд ли столкнется с серьезными центробежными тенденциями, но Северный Кавказ с его небольшим русским населением, устойчивой бедностью может, как и в 1990-е годы, оказаться зоной нестабильности, если экономическое положение в стране в целом начнет ухудшаться, а внутренних источников роста так и не появится.

Иначе говоря, история постсоветского пространства может оказаться разделена на два крупных периода, переход от первого ко второму происходит на наших глазах.

На первом этапе (к которому я отнес бы период со второй половины 1990-х до начала 2010-х годов, то есть от «изначального шока» до завершения «сырьевого бума») Россия, бывшая метрополия, демонстрировала относительно устойчивый хозяйственный рост и стремление договариваться с некоторыми бывшими советскими республиками.

Экономические интересы делали интеграцию желательной, а историческая память и политические традиции — в целом возможной. На пике этого отрезка, в 2011–2013 годах, могло показаться, что экономический (и даже политический) союз на постсоветском пространстве довольно вероятен, а у Москвы имеются достаточные для его обеспечения средства и инструменты.

Однако в 2014–2015 годах тренд резко оборвался по двум причинам. С одной стороны, Россия начала открытый конфликт с одной из бывших республик, особенно активно не желавшей «интегрироваться» в подобие нового Советского Союза. С другой стороны, кризис на энергетических рынках показал, что реальные экономические возможности России ничтожны и страна для доказательства своей силы будет стремиться опереться на военную мощь, коль скоро никакими иными рычагами влияния она не обладает. В этих условиях интерес бывших республик к поиску более предсказуемых союзников, безусловно, вырастет, как усилятся и их опасения относительно «русского мира». Разочарование перспективами экономического сотрудничества (даже торговля внутри ЕЭАС падает уже третий год подряд) подтолкнет их к тесному сотрудничеству с ЕС и Китаем, что, в свою очередь, может вызвать малопредсказуемые реакции со стороны Москвы, в том числе и в отношении поддержки сепаратистских сил.

Поэтому не исключено, что, отмечая 25-летие с момента создания СНГ, мы отпразднуем лишь то, что физики назвали бы периодом полураспада. За эту четверть века произошло лишь закрепление того контура, который был определен федеративной структурой Советского Союза; после некоторого периода его стабильного существования вполне может начаться дальнейший центробежный процесс.

Некой аналогией может служить, например, Югославия, из которой в 1991–1994 годах выделились бывшие республики СФРЮ, а в 2006–2008 годах провозглашена независимость Черногории и Косово. Я понимаю, что любые исторические аналогии условны, но стоит подчеркнуть, что территория, которая превращается в экономическую «черную дыру» на пространстве между Европой и Китаем, не может не переродиться в периферии этих двух стран «первого мира» (как называет его Параг Ханна*), сама погружаясь в третий. Поэтому перспективы вернуть назад центростремительный тренд, на мой взгляд, иллюзорны.

Это должно заставить Россию беспокоиться не только о будущем СНГ или ЕАЭС (о чем в ближайшие месяцы не будет говорить только ленивый), но и о своем собственном. Я не имею в виду очередные спекуляции о «распаде России» — всерьез и с надеждой об этом рассуждают сейчас только в Киеве. Куда более важным представляется вопрос о геополитическом векторе нашей страны. Пока вокруг «кучковались» оглядывавшиеся на Кремль бывшие советские республики, в Москве могли не задумываться о том, западный или восточный «интеграционный тренд» следует принять самой России, считая ее центром собственного объединительного проекта. Если (а точнее, когда) эта иллюзия развеется, перед Россией появится грандиозный геополитический выбор — первый выбор по-настоящему постсоветской страны.

* Ханна Параг. Второй мир. М.: Центр исследований постиндустриального общества и Издательство «Европа», 2010, стр. 8–26

Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 2 ноября 2016 > № 1955951 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 18 октября 2016 > № 1937981 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Истоки путинизма

Всякий раз, когда в России или за ее пределами собираются сторонники демократических и либеральных взглядов, дискуссии концентрируются вокруг одного из извечных русских вопросов: «Что делать?» К сожалению, ответа на него не находится уже многие годы; не получается нащупать «нерв» общественного беспокойства; сформулировать привлекательные лозунги; скоординировать усилия внутри собственных рядов. Как следствие, с каждым годом страна все глубже проваливается в самоизоляцию и невежество; проникается духом милитаризма и имперскости. При этом крайне редко внимание демократических политиков обращается к не менее традиционному для России вопросу: «Кто виноват?» Происходит это, на мой взгляд, по очевидной причине: ответ на него считается давно известным. Конечно, виноват В. Путин и «преступная клика», захватившие страну, зомбирующие народ и скупающие все и всех за грязные нефтедоллары.

Это объяснение, однако, не учитывает важного обстоятельства: Россия, которую Путин превратил фактически в свою личную собственность, не была «отвоевана» им у демократических властей — нынешний президент был «за ручку» приведен в Кремль отцом новой России, Б. Ельциным. Сторонниками новой власти оказались олигархи, больше всех заработавшие на рыночном хаосе и умело организованной приватизации 1990-х, идеологом которой выступал главный либерал А. Чубайс. Безграничная власть, обретенная Путиным над государством, была закреплена нормами «самой демократичной» Конституции, разработанной С. Шахраем и В. Шейнисом. Сам национальный лидер» сформировался как управленец в команде неподкупного народного трибуна А. Собчака, одного из признанных лидеров демократического движения в СССР. Так что ныне сетующие на жизнь ветераны «свободной России» не просто «проглядели» В. Путина — они его взрастили и дали ему в руки полный инструментарий неограниченной власти.

Кроме того, не следует забывать, что российские демократы в 1990-е годы сами создали ситуацию, при которой их пребывание у власти стало поистине невозможным. Сначала они запустили экономические реформы так, что экономика рухнула почти на треть, а половина населения оказалась за чертой бедности. Потом они пошли на выяснение отношений с законно избранным парламентом военными средствами. Следующей вехой стало умелое управление государственными финансами, приведшее к дефолту и девальвации 1998 года. Наконец, последней каплей оказалась неспровоцированная отставка самого компетентного за все постсоветское время правительства Е. Примакова, продиктованная исключительно логикой борьбы за власть и финансовые потоки.

Иначе говоря, я считаю, что приход к власти В. Путина и последующее установление в стране корпоративной авторитарной власти даже в малой мере не является случайностью. Истоки путинизма лежат в экономической, внутренней и внешней политике новой России с самого ее основания — и нынешние демократы могут винить в своем положении только самих себя.

Во-первых, в экономике следует обратить внимание на то, что считается у нас главной заслугой власти в 1990-е годы, — на приватизацию. Передав крупные предприятия в частные руки практически за копейки, правительство на годы закрепило в стране систему, при которой доморощенные олигархи получали преимущество перед любыми новыми игроками, которым нужно было построить новые мощности и потом «отбивать» свои затраты, в то время как отечественные «хозяева жизни» пользовались дармовыми активами. Как следствие, в стране после краха СССР построен один нефтеперерабатывающий и один цементный завод, не появилось новых предприятий в металлургии и машиностроении. Даже добыча нефти и газа осталась на прежних уровнях. В Китае, где вместо приватизации государство сохранило контроль над крупными компаниями, но позволило своим и иностранным инвесторам строить новые мощности, сегодня 4 из 100 крупнейших по капитализации компаний в основном работают на фондах старее 1989 года; в России — 74. Отсюда и отсутствующий спрос на новые технологии, и «сырьевая зависимость». По сути, демократы 1990-х не использовали инициативу российских и иностранных инвесторов в целях развития: частное предпринимательство стало инструментом социальной, а не экономической трансформации — оно перераспределило общественное богатство, но не обеспечило его увеличения (последнее стало следствием роста нефтяных цен в 2000-е годы). В отличие от России, Китай в результате реформ, центральным пунктом которых было стимулирование создания новых мощностей, стал первой экономикой мира, а Россия осталась страной, в которой богатство создается из передела активов (а так как главным рычагом такового является власть, то пришествие путинского стиля правления было предопределено).

Во-вторых, отечественные демократы 1990-х оказались не такими уж и демократичными. Победив на свободных выборах еще в советское время, они делали все возможное, чтобы сохранить свои позиции во власти. Критическими точками стали события 1993 года (причем тут нужно вспомнить не только развязывание локальной гражданской войны, но и начало необратимых изменений в системе силовых органов, стартовавших с отставки единственного независимого генпрокурора в новейшей российской истории, В. Степанкова) и выборы 1996 года, когда только тотальная консолидация политической и финансовой элит страны на фоне ряда декларативных шагов (договора с сепаратистами в Чечне и подготовки к созданию Союзного государства России и Белоруссии) и дворцовой интриги, в которой был задействован генерал А. Лебедь, помогла президенту Б. Ельцину победить во втором туре президентских выборов. Именно 1993–1996 годы стали, на мой взгляд, периодом завершения «разгула демократии» в стране: с одной стороны, была утверждена «суперпрезидентская» Конституция, давшая главе государства практически чрезвычайные полномочия; ликвидирована независимость прокуратуры и Конституционного Суда; сформировалась единая финансово-бюрократическая олигархия, работающая на сохранение действующей власти; с другой стороны, основной акцент в политической и идеологической риторике был смещен с ценностей свободы на «отсутствие альтернативы» (почти аналог современной «стабильности»), утверждение суверенитета и мощи государства, поиск «национальной идеи». Россия перестала восприниматься в те годы как нация, обращенная в будущее, и стала восстанавливать символы дореволюционной империи (храм Христа Спасителя, захоронение останков семьи последнего государя), и даже осуществила выплату части долгов царского правительства — от такого первого опыта перейти к апологии советскости В. Путину было уже несложно, ведь в будущем идеала уже не искалось. Еще раз повторю: безальтернативность власти, готовность применения силы против оппонентов, слияние денег и бюрократии и апология прошлого — все эти критически важные основы путинского стиля управления страной были если и не отточены, то заложены в самые «демократичные» годы новейшей российской истории.

В-третьих, с «демократизацией» России никуда не исчезло ее «имперское» начало. Хотя СССР распался, Российская Федерация de facto безусловно признала независимость только прибалтийских государств. «Управляемая нестабильность», которая сейчас применяется к Украине, была апробирована в отношении многих постсоветских стран. Россия была прямым участником конфликта в Молдове, в ходе которого возникло «Приднестровье»; она явно поддерживала сепаратизм в Грузии, включая аджарский, и оказывала прямую поддержку Абхазии и Южной Осетии. Знаменитый звонок Б. Ельцина Э. Шеварднадзе после покушения на него 9 февраля 1998 года недвусмысленно указывал на то, что Россия хотела влиять на все значимые геополитические решения, принимавшиеся на постсоветском пространстве. Аннексия того же Крыма была бы невозможна в 2014 году, если бы начиная с 1994-го российская политическая элита (чего стоил один только Ю. Лужков) не создавала у населения страны ощущения ошибочности и неправомочности решений, приведших к тому, что полуостров оказался в составе Украины. Конечно, совершенно особое место в российской повестке дня того времени занимала Чечня, война в которой, шедшая под лозунгом сохранения единства страны, во многом сформировала запрос на «сильную руку» (в то время как предоставление этой территории независимости, формально провозглашенной еще при существовании СССР, безусловно поддержало бы силы, ориентированные на построение в стране нового общества, а не сильного государства, — тут можно вспомнить, что главным сторонником прекращения войны там был Б. Немцов). Список можно продолжать и вспомнить, например, риторику, с которой в России поддерживался авторитарный и националистический режим С. Милошевича в Югославии, но суть остается понятной: страна в годы демократического правления не отторгла свою прежнюю имперскость и мало что сделала для построения общества европейского типа.

В-четвертых, и это тоже следует подчеркнуть, идея интеграции с Западом (создания пресловутой «Европы от Лиссабона до Владивостока»), которая в последние годы правления М. Горбачева была фактически возведена в ранг государственной идеологии, в новой России очень быстро «поникла». Правительство не попыталось подать заявку о вступлении в Европейский союз (формально образованный в январе 1992 года) или НАТО; заключенное в 1994 году Соглашение о партнерстве и сотрудничестве между Россией и Европейскими Сообществами принципиально не содержало указаний на то, что перемены в России способны привести к ее интеграции в ЕС. Если внимательно проанализировать выступления российских лидеров в 1990-е годы, то можно увидеть, что именно с 1993-го по 1996 год концепция «включенности» в западный мир полностью уступила место идеям «сотрудничества» и «партнерства», что соответствовало пониманию элитой ценности суверенитета России как фундаментальной основы своего политического и экономического доминирования над страной.

Не стремясь перегружать читателя, хочу подвести некоторые итоги. Я полагаю, что Российская Федерация лишь очень непродолжительное время — с того времени, когда демократические российские власти действовали еще в рамках Советского Союза, и до конца 1993 года — имела шанс на формирование в стране ответственного политического класса, ориентированного на европейские ценности и практики, разделение властей и отделение бюрократии от олигархата. В период между 1993-м и 1997-м происходило осознание властью необходимости очищения себя от убежденных сторонников демократии и создания условий для удержания власти (характерно, что самым обостренным — и даже болезненным — такое осознание стало у тех, кто пережил почти единственный случай демократического отстранения местного «царька» от власти: поражение А. Собчака на губернаторских выборах 1996 года) практически любой ценой. С 1997–1998 годов новая государственная идеология — отношение к населению как быдлу, голосующему чем угодно, только не умом; сращивание олигархата и чиновничества; стремление видеть элементы идеала в прошлом, а не в будущем; стремление «поднять Россию с колен», пусть только в собственном воображении, но все же — была в ее основных элементах сформирована, и новому поколению лидеров оставалось ее применить и ею воспользоваться.

Что, собственно, они и сделали, и именно поэтому, каким бы ни было в некоторые моменты мое желание критиковать В. Путина и его политику, я с большим неприятием отношусь к попыткам многих российских аналитиков называть его преступником или утверждать, что он сломал вектор развития современной России. Владимир Владимирович скорее уловил и развил те тренды, которые были заботливо и умело сформированы теми самыми людьми, которые в конце 1999 года осознали, что для реализации созданной ими модели нужны «такие, как Путин».

В той же мере, в какой в советской истории тысячи исторических, идеологических и практических нитей связывают эпохи Сталина и Ленина, в истории России существует непреодолимая связь с эпохами Путина и Ельцина. И это приводит меня к последней мысли, которой хотелось бы завершить эту статью и которая, я убежден, вызовет крайне неоднозначную реакцию: политики и активисты, «просиявшие» в земле российской в 1990-е годы и сегодня пытающиеся представить себя оппозиционерами, вряд ли достойны какой бы то ни было поддержки со стороны тех, кто надеется увидеть в будущем Россию свободным правовым европейским государством. То, как они «поураганили» в 1990-е, заложив организационные и ментальные основы путинизма, и то, как они сдали страну ее сегодняшнему руководству, лишает их любых этических оснований претендовать на возвращение во власть.

Новая Россия будет построена без тех, кто управлял ею в 1990-е или 2000-е годы. Это, как показывает пример демонтажа авторитарных режимов, занимает десятилетия, но это не отрицает того, что построенные в 1990-е и опробованные в 2000-е принципы управления страной не пребудут с нами навеки.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 18 октября 2016 > № 1937981 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 сентября 2016 > № 1906744 Владислав Иноземцев

Жизнь после выборов

Владислав Иноземцев

Выборы 18 сентября закончились ровно так, как и следовало предположить. С одной стороны, бóльшая часть избирателей правильно поняла, что власть не собирается допустить перемен, и попросту воздержалась от похода на избирательные участки, ведь масштабы давления и неравенство сил не предполагали иного. С другой стороны, те, кто пришел, в общем и целом выразили согласие с мнением о том, что в стране все не так уж и плохо и требовать перемен сейчас не время. Как бы оппозиционеры ни убеждали нас в том, что народ готов консолидироваться в своем протесте, а им самим немного не хватило для успеха, верить в это, к сожалению, нет никаких оснований.

Результаты выборов нуждаются в стратегическом и тактическом осмыслении, однако уже сегодня можно, на мой взгляд, сделать ряд выводов.

Во-первых, уже в который раз мы видим, что, хотя российская политика и является исключительно персонализированной, реально в ней присутствует только одна персона. Действующий правитель является абсолютно доминирующей фигурой, на фоне которой любой иной политик заведомо выглядит пигмеем, недостойным внимания. Оппозиция не хочет понимать этого и потому радуется, что в этот раз у нее появились списки во главе с Явлинским или Касьяновым (и жалко, что не Навальным), при этом «лидеры» даже не могут представить себя не во главе списка. Выборы 18 сентября показали, что лидерская политика, ведущаяся «снизу», не может противостоять той же политике, навязывающейся «сверху». Сколько бы раз еще ни был выдвинут список ЛДПР во главе с Жириновским на парламентских выборах и сколько бы раз ни поучаствовал «подающий надежды» Явлинский в президентских, ничего не изменится. Персоналистская политика на уровне «верхов» — это в российских условиях эффективная практика управления; персоналистская политика на уровне «низов» — не более чем клоунада. Чем талантливее клоуны, тем грустнее выглядит это зрелище.

Во-вторых, пришла пора понять, что значительная часть населения может быть мобилизована не словами и лозунгами, а изменением базовых условий собственного существования. Для того чтобы таковое было осознано, необходимы радикальное снижение уровня жизни (то есть падение реальных доходов не менее чем на 25–40%) и серьезное ограничение гражданских свобод (прежде всего, отмена свободы выезда из страны, жесткое цензурирование прессы и интернета, существенное затруднение предпринимательской деятельности и т. д.). Так как в ближайшие годы ничего подобного не предвидится, у оппозиции не появится «зацепок», которые могли бы «развернуть» общественное мнение и подорвать электоральную основу режима. Иначе говоря, не только «лидерский» принцип построения оппозиции, но и сама ее повестка дня нуждаются в радикальном и достаточно быстром пересмотре, с тем чтобы в стране сформировались новые политические движения и силы, способные начать реальную игру на выборах 2021 года и попытаться определить значимые тренды в отечественной политике 2020-х годов.

Сказанное выше предполагает простой и понятный вывод: участие в президентских выборах 2018 года (например, для Явлинского) и даже в потешных учениях, предполагающих возможность такого участия (в том виде, например, в каком ими ныне пытается заниматься Ходорковский), бессмысленно. Прошедшие в воскресенье выборы показали потенциальные результаты как Миши-два-процента, так и Гриши-три-процента. Я не могу придумать повода уважающим себя рационально мыслящим людям быть задействованными в предстоящем через полтора года балагане. Размышления же о том, что Путин к этому времени задумается о преемнике и не будет выдвигать свою кандидатуру, я бы отнес к категории неудачных шуток (стоит заметить, что жеманных рассказов корреспонденту агентства «Блумберг» о том, что он еще не решил, будет ли участвовать в выборах, попросту не содержится в английской версии интервью.

В качестве альтернативы я предложил бы создать партию, которая могла впервые за последние десятилетия объединиться не вокруг вождя, а вокруг ряда базовых идей, которые срезонируют в сознании значительного числа избирателей и которые в совокупности создают четкий идеологический конструкт.

Такими идеями могли бы стать: в экономике — максимальное снижение налогов и регулятивных функций государства при соответствующем сокращении ассигнований на оборону, «борьбу с терроризмом» и обеспечение нужд бюрократии. Иначе говоря, населению нужно предложить механизмы, при задействовании которых оно будет меньше отдавать государству и меньше надеяться на его покровительство — просто потому, что поборы становятся все больше, а надежд на честное выполнение бюрократическим классом своих обязательств все меньше. Иначе говоря, в экономике нужно предлагать превращение России в самый большой в мире офшор — и проводить такую линию очень четко, без всяких исключений и оговорок относительного того, что оборона нам очень важна, а военно-промышленный комплекс есть залог нашего технического прогресса. Слуги государства никогда не будут голосовать за изменение режима, и потому нужно мобилизовывать тех, кто ему изначально не симпатизирует, а не пытаться «перевоспитать» убежденных «государственников».

В политической сфере нужно забыть про «демократию» и перенести акцент на «европейскость». Вероятный выход из ЕС Великобритании открывает совершенно новые возможности для соседей Европейского союза: можно попытаться разработать те же условия участия, которые есть у Швейцарии, Норвегии и в будущем могут оказаться у Соединенного Королевства. Страна признаёт европейское acquis communautaire, приводит свои законы в соответствие с ним и выплачивает ЕС несколько миллиардов евро в год за доступ к внутреннему рынку Союза, не имея при этом права на участие в принятии решений в Европарламенте и Евросовете. Такой шаг приведет к распространению на Россию правового поля ЕС, станет огромным стимулятором инвестиций из-за рубежа и послужит интеграции России в общеевропейскую экономику и повышению уровня жизни населения. «Суверенитет», о котором пекутся нынешние правители, следует прямо объявить менее значимым фактором, чем уровень жизни и качество государственного управления, которые без своего рода внешнего протектората улучшиться в России (причем не только в России, но и во всех постсоветских странах — посмотрите на Украину и сравните со государствами Балтии) не смогут.

В сфере культурной и интеллектуальной важнейшим требованием, которое легко соберет поддержку четверти или пятой части общества, следует сделать деклерикализацию российского общества, резкое сокращение роли церкви в жизни страны, полный запрет на публичное участие служителей культа в государственных мероприятиях, а государственных деятелей и политиков — в религиозных обрядах (что относится к любым конфессиям). Я не говорю о том, что религия ни в каком виде не должна преподаваться в государственных учебных заведениях или считаться научной дисциплиной. Уже сейчас поддерживаемая государством поповщина становится одним из важных факторов социального раздражения, а через 5–10 лет продолжения политики отупления общества она будет вызывать еще большее. При этом ни одна из всех принимавших участие в последних выборах партий не выдвигала лозунга деклерикализации нашего общества.

Тактически необходимо пересмотреть всю идеологию политического соперничества в России. Персоналистской партии власти нужно противопоставить максимально децентрализованную политическую силу, которая могла бы мобилизовать «низовые» движения и пробудить инициативы масс. С этой целью можно предложить, чтобы, с одной стороны, руководство партии было бы исключительно коллективным (например, состояло из восьми-десяти человек) и, с другой стороны, эти лидеры взяли бы на себя обещание не выдвигать свои кандидатуры на выборах любых уровней. Иначе говоря, они формировали бы идеологию партии, становились бы maitres d'esprit в изголодавшейся по новым концептам стране и создавали бы столь недостающий России образ будущего, в то время как в политической борьбе участвовали бы те, кто разделяет такую идеологию и готов посвятить свои силы непосредственному политическому процессу, рассчитывая на власть и известность, о которых мечтает каждый политик.

Для того чтобы к власти через пять или десять лет пришли думающие люди, стране необходима серьезная интеллектуальная элита, объединенная не столько смотрением в рот очередному Навальному, сколько общим и относительно адекватным мировоззрением. Этого не добиться просвещением, о котором говорят многие общественные деятели; эту задачу не решить выдвижением новых харизматических фигур в политике. Она может быть реализована именно на уровне создания влиятельных интеллектуально-политических течений, в русле которых будут действовать практические политики. Потому что все, что происходит в России почти двадцать лет, с 1996 года, — не более чем забалтывание реальной повестки дня и замена ее дискуссией по сугубо частным вопросам, ведущейся самовлюбленными «харизматиками», которые, как показали в том числе и недавние выборы, действительно очень далеки не только от народа, но и от понимания стоящих перед страной вызовов.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 сентября 2016 > № 1906744 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 сентября 2016 > № 1899754 Владислав Иноземцев

Путь к экономическому спасению

Владислав Иноземцев

Проходят месяц за месяцем и квартал за кварталом, но нашей экономике так и не удается оттолкнуться от пресловутого «дна». Инфляция упорно не хочет укладываться в целевые значения; рост государственных инвестиций далеко не всегда обеспечивает реализацию заявленных проектов; розничный товарооборот сокращается. Эксперты предлагают разные пути «запуска» экономического роста, борясь при этом не столько за реалистичность программ развития, сколько за благосклонное внимание президента. И, что удивительно, никто не обращает внимания на фактор, который, казалось бы, давно уже должен оказаться в центре общественного внимания.

Чем сильна Европа? Качеством жизни и историей, влекущими туда туристов на время, а состоятельных людей — навсегда. Чем берет Америка? Средоточием мозгов и инновационной экономикой, «потворствующей» созданию новых товаров и услуг. Что есть у России? Если верить словам ее лидеров, то самое важное в стране и народе — наша несравненная духовность, придающая всем нам моральную чистоту и не всегда осознаваемую особость. Но в той же Европе ее история давно капитализирована в ценах старинных замков и квартир на тихих улицах уютных городков, не говоря уже о средствах, оставляемых там каждый год почти 60 миллионами туристов. В Америке ее инновационность воплощается в интеллектуальной собственности, оцениваемой в сотни миллиардов, если не триллионы долларов. И только российская духовность не включена в «хозяйственный оборот».

На мой взгляд, пришло время исправить эту ошибку. Прежде всего следует пересмотреть оценки ВВП. В стране сияют на солнце купола более чем 36 тысяч православных храмов и почти 800 монастырей (позволю себе ограничиться пока ведущей конфессией, ведь говорил же в 2002 году нынешний патриарх: «…Мы должны вообще забыть расхожий термин: многоконфессиональная страна: Россия — это православная страна с национальными и религиозными меньшинствами (курсив мой. — В. И.)». Если предположить, что «добавленная стоимость», создаваемая на одной службе, составляет мизерные 100–120 тыс. руб., получим, что за год неучтенный валовый продукт достигает 3,5 трлн руб., что составляет более 4% общероссийского показателя (правда, такая оценка может быть несколько занижена, так как она ставит производство духовных ценностей строкой ниже сельского хозяйства [4,7% ВВП], а «приоритет духовного над материальным» и «сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей [как] стратегическая цель обеспечения национальной безопасности» закреплены в Стратегии национальной безопасности России (ст. 78 и 76), в которой о фермерах ничего не сказано). Таким образом, простой учет данного сектора увеличит ВВП страны на 4%, что может нивелировать спад 2015 и 2016 годов. Если (но это вопрос дискуссионный) «подключить» к процессу и представителей других конфессий, то статистика вообще не должна бы показывать кризисные явления, по недосмотру нашей отчетности отмечавшиеся в стране в последние годы.

Но это только самое очевидное обстоятельство. Куда важнее может оказаться вклад духовности в выполнение отдельных проектов, которые не воплощаются у нас в жизнь исключительно в силу бездушного подхода к их реализации. То, что российская политическая элита постепенно приходит к осознанию данного обстоятельства, иллюстрируется недавним молебном, совершенным в помещениях строящегося стадиона «Зенит», в котором приняли участие митрополит Петербуржский и Ладожский Варсонофий, около 20 священников и 30 их помощников, а также все светское руководство города на Неве. Участники таинства, как отмечает «Фонтанка.ру», обошли все помещения стадиона, площадь которого превышает 280 тыс. кв. м, и освятили Державную икону Божией Матери, которая впоследствии будет храниться в одном из помещений объекта. Если стадион теперь чудесным образом будет достроен в срок, экономический эффект священнодействия составит не менее 3–5 млрд руб. — и, на мой взгляд, должен быть немедленно реплицирован на всех сложных инвестиционных стройках в разных регионах России. Прежде всего следует организовать встречный крестный ход по местам проложения прóклятой, судя по всему, автомобильной трассы Москва — Петербург, да и регионы несомненно выйдут со своими предложениями. Если не бросать работу на самотек, можно достаточно легко довести долю инвестиций в ВВП с нынешних 17,9% до искомых 25%, недавно обещанных В. Путиным.

Существенные недоработки очевидны и в осуществляемой на государственном уровне политике импортозамещения. РПЦ двусмысленно уклоняется от решительных действий в данной области. Лишь изредка можно увидеть на бутылках с минеральной водой пометки о том, что таковая освящена кем-то из священнослужителей. Я убежден, что реальный толчок нашей промышленности могла бы дать тотальная маркировка импортных товаров бирками с информацией о том, до какой степени морального разложения дошли в странах-производителях и какие негативные последствия в нескольких поколениях может нести подлинно духовным россиянам потребление подобной продукции.

Для подъема отечественного автопрома непереоценимые последствия могло бы иметь предание персональной анафеме всех граждан, приобретающих автомашины, либо ввозимые в Россию из-за рубежа, либо производимые со степенью локализации менее 70% (замечу, что, с одной стороны, все данные о собственниках таких транспортных средств в полном объеме имеются в органах, осуществляющих их регистрацию, и, с другой стороны, применение подобных протекционистских мер не запрещено соглашениями, заключенными в рамках ВТО). Данную тему можно было бы продолжить, но не будем утомлять читателя.

Не меньше возможностей духовные скрепы открывают и в деле регулирования финансовой сферы. Известно, что Центральный банк для борьбы с инфляцией активно берет денежные средства банков в депозиты, ограничивая давление денежной массы на рынок. Министерство финансов готовится к наращиванию внутреннего долга для покрытия не снижающегося пока дефицита федерального бюджета. В такой ситуации удивляет отсутствие массового предложения качественных индульгенций — частных и корпоративных, обычных и привилегированных. Если бы данные ценные бумаги обеспечивали не только отпущение прошлых грехов (что свойственно было ранее отсталым католическим финансистам), но отпускали бы и будущие, в пределах некоторого периода (можно выпустить 1-, 3- и 5-летние бумаги разных серий), спрос на них составил бы не менее 2–2,5 трлн руб. в год, что, во-первых, способствовало бы снижению текущей инфляции на 1,5–2,5 процентных пункта и введению ее в целевой коридор Банка России, и, во-вторых, практически покрыло бы дефицит Пенсионного фонда и поставило бы точку в крайне раздражающей граждан дискуссии о «неминуемом» повышении пенсионного возраста. Если бы трансферт этих средств со счетов Патриархии в ПФР осуществлялся, минуя федеральный бюджет, серьезные для страны проблемы были бы решены в полном соответствии с намерениями президента не повышать налоги ни до, ни после 2018 года.

Список предложений можно продолжить — но, я думаю, читатели без труда добавят дополнительные полезные для страны и народа инициативы, лежащие в данном тренде. Моя задача состояла лишь в постановке чрезвычайно важной проблемы — в пересмотре отношения к российской духовности и ее проявлениям как к чему-то «внеэкономическому», а иногда даже затратному и препятствующему хозяйственному росту. Сегодня, когда кризис нравственный и идейный угрожает нашей стране даже больше, чем экономические неурядицы, как никогда необходимо творческое осмысление возможностей, открываемых перед Россией этой чертой ее великого народа. Руководству страны, ее интеллектуальным лидерам, церковным иерархам и простым мирянам следует задуматься над тем, как превратить наши важнейшие нематериальные активы в нечто более осязаемое, что сможет подтолкнуть наше развитие и заставить весь мир — в котором, замечу, сегодня нематериальные активы играют невиданную ранее экономическую роль — осознавать и учитывать все богатство ресурсов современной России и все ее неограниченные возможности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 сентября 2016 > № 1899754 Владислав Иноземцев


Узбекистан > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 августа 2016 > № 1877920 Владислав Иноземцев

Начало сложных времен

Владислав Иноземцев

Смерть — это такое событие, о котором невозможно сказать, что оно случилось вовремя. Однако что-то произошедшее так не ко времени, как кончина президента Узбекистана, трудно даже представить. Вполне вероятно, что похороны многолетнего главы бывшей советской республики пройдут в дни, когда созданному им государству исполнится четверть века — и следующие двадцать пять лет его существования практически наверняка окажутся даже более сложными, чем минувшие.

Я не буду спекулировать на тему преемника — сейчас об этом говорят все эксперты; не буду гадать о том, окажутся ли новые власти страны более пророссийскими, или проамериканскими, или прокитайскими; очевидно лишь, что с уходом Ислама Каримова бывшая советская Средняя Азия вступает в период, когда практически ничто не выглядит прочным и устойчивым.

Узбекистан, несмотря на его внешнеполитические «непоследовательности», за годы независимости сумел (как и его северный сосед, Казахстан) стать в экономическом и политическом отношении в полной мере «многовекторным» государством. Его экспорт ориентирован на Россию менее чем на 20%, и почти такие же доли приходятся на Турцию и Китай; импорт из России в целом также соответствует импорту как из Южной Кореи, так и из Китая. В страну приходили и приходят как европейские (MAN, ТеliaSonera), так и корейские (Daewoo) и китайские (Hayer) компании; быстро развивается промышленность, а темпы роста даже в последние годы достигали 6–9%. За время, прошедшее с распада СССР, в республике существенно выросла добыча полезных ископаемых; страна находится в первой десятке мировых производителей золота, урана, хлопка, природного газа. Однако эти экономические успехи обеспечивались прежде всего крайне низкими доходами населения и сопровождались колоссальным ростом неравенства.

Экономические успехи делали эффективным любое промышленное производство с иностранным участием — и неудивительно, что доля промышленности в ВВП за 20 лет выросла с 14 до 26%, а доля сельского хозяйства сократилась более чем вдвое. По сути Узбекистан мог бы стать новым «азиатским тигром», однако этому помешало сразу несколько факторов. Во-первых, власти все же не уделяли достаточного внимания промышленному развитию, которое не могло спасти страну от нарастающей безработицы (сейчас, по неофициальным данным, она превышает 20%); как следствие, многие узбеки устремились за границу, прежде всего в Россию, что создало совершенно иную модель роста. Во-вторых, авторитарный стиль управления рождал волюнтаризм, распространявшийся и на экономику. Как следствие, инвестиционный климат становился все менее благоприятным, а ведение бизнеса считалось иностранными предпринимателями исключительно рискованным. В-третьих, Узбекистан не претендовал и не претендует на статус глобализированной промышленной страны: индустриальный экспорт (пример — те же «УзDaewoo») ориентирован практически исключительно на рынки России и стран СНГ. Поэтому бедность стала в стране хронической (средняя зарплата составляет не более $150) и порождает массу проблем.

Низкие доходы населения и неравенство обусловлены несколькими факторами и делают Узбекистан уязвимым как в экономическом, так и в политическом отношении. Прежде всего следует отметить клановость и семейственность, практически полностью закрывшие нормальные «кадровые лифты». Кроме того, следует учесть, что за четверть века большая часть русских и «русскоязычных» была выдавлена из страны, а распределение значимых должностей давно проводится лишь среди этнических узбеков (что, в свою очередь, вызывает недовольство таджиков, составляющих более трети населения). Разрыв в благосостоянии между жителями городов и сельским населением продолжает расти — и все это на фоне жиреющей бюрократии, которая живет в подчеркнуто закрытых сообществах. Подобное неравенство — так же как и устойчивая бедность — усиливают ощущение бесперспективности жизни у сотен тысяч людей, что становится благодатной почвой для распространения экстремистских идеологий и деятельности сторонников радикальных исламских течений.

Уход Каримова, который на протяжении многих лет удерживал страну с применением крайне жестких методов в отношении не только оппозиции, но и любых нелояльных к нему людей, может иметь крайне серьезные последствия. Кто бы ни стал его преемником, он столкнется с длинным списком экономико-социальных вызовов.

Прежде всего, в стране практически наверняка затормозится экономический рост, так как и иностранные инвесторы, и узбекские олигархи будут остерегаться инвестировать в условиях политической неопределенности (а в масштабах бывшего СССР это первый случай, когда диктатор уходит при отсутствии четко обозначенного преемника). Вряд ли удастся избежать передела собственности между кланами, что также усилит экономическую дезорганизацию. Наконец не нужно сбрасывать со счетов и тот факт, что за последние два года из-за кризиса в России в Узбекистан вернулись до 600 тысяч гастарбайтеров, а трансферт финансовых средств из России на родину сократился с $5,64 млн в 2014 году до $3,06 в 2015 году и имеет шанс снижаться и далее. В отличие от соседней Туркмении, где основой национальной экономики является газовая отрасль, узбекская экономика более диверсифицирована, а следовательно, в ней присутствует и большее число групп влияния, у каждой из которых свои интересы и свои представления о перспективах страны и ее будущем лидере. Дадут знать о себе и региональные различия — противоречия между бедными и относительно успешными районами никто не отменял, а Ферганская долина остается самым взрывоопасным местом.

При этом узбекские силовики представляют собой далеко не только средство подавления политической оппозиции: это огромная масса людей, практически легально «кормящихся» за счет поборов с предпринимателей и населения, поставленных в очень жесткие условия. Соответственно, любое заметное снижение жизненного уровня, не сопровождающееся сокращением собираемой дани (а последнее вряд ли произойдет: чем больше неопределенность, тем разнузданнее коррупция), способно вызвать массовые протесты населения, причем не из-за пресловутого отсутствия демократии, а по чисто экономическим причинам.

Для того чтобы в стране не произошло социального взрыва на фоне экономического кризиса и роста исламского экстремизма, Узбекистану необходимы реформы — совершенно не обязательно демократические, но направленные на сокращение бюрократического и силового произвола и на достижение определенной корреляции между ростом экономики и уровнем жизни. В какой-то мере можно сказать, что стране следует перейти от нынешней северокорейской модели к южнокорейской, пусть и такой, которая в этой стране существовала в годы военной диктатуры. Иного пути у новых властей Ташкента практически не остается: попытка и дальше «давить» народ, выжимая последнее на обеспечение процветания «начальников» различного уровня, неизбежно приведет к бунту, в котором объединятся бедняки (в том числе и вернувшиеся из России), представители этнических меньшинств и исламисты. Этот бунт, в отличие, например, от произошедшего в Андижане в 2005 году, будет намного более масштабным, так как практически наверняка окажется поддержан представителями тех кланов, лидеров которых «ототрут» от власти в уже начавшейся в столице борьбе. Попытка «либерализовать» десятилетиями строившееся авторитарное общество заведомо обречена на провал и может привести лишь к стремительной исламизации страны, обладающей самыми большими в Центральной Азии населением и армией. Следует также заметить, что переходный период в Узбекистане будет очень показательным еще и потому, что достигнутая страной экономическая и политическая «многовекторность» должна будет пройти проверку на прочность: интересы России, Китая и Турции — стран, которые сегодня объявляют друг друга чуть ли не ближайшими союзниками, — в Среднеазиатском регионе отнюдь не выглядят тождественными.

Стоит ли надеяться, что узбекское руководство сумеет ответить на этот вызов? Я думаю, что вероятность успешного и мирного перехода от эпохи первого президента в дальнейшей истории страны как в Узбекистане, так и в соседних государствах крайне невелика. Для того чтобы она реализовалась, нужны сразу несколько условий: во-первых, консенсус среди элиты относительно того, что окончательные «разборки» по вопросу о «престолонаследии» стоит на время отложить; во-вторых, демонстрация на первых же этапах «нового времени» определенной экономической либерализации ради убеждения населения в том, что намного лучше начать больше зарабатывать, чем выходить на баррикады; в-третьих, последовательный отказ от розыгрыша любых националистических «карт», способных взорвать общество, и наконец, в-четвертых, поддержание прежней внешней политики без изменения курса в пользу одного из многочисленных «друзей», что может вызвать болезненную реакцию остальных. Хотя все эти условия выглядят очевидными, в чрезвычайной ситуации реализовать их будет, на мой взгляд, достаточно тяжело. И даже если новый лидер будет объявлен в ближайшие дни, совершенно не очевидно, что транзит можно считать успешно закончившимся.

Конечно, хотелось бы пожелать Узбекистану мира и процветания — и не только потому, что его народ вполне их заслуживает, но и потому, что серьезная дестабилизация этой страны способна стать началом сложных времен для всей Центральной Азии, привести к масштабной радикализации региона, похоронить российские интеграционные проекты и заставить российские власти надолго забыть про внешнеполитические дилеммы «ориентации на Запад» или «поворота на Восток», приковав все их внимание к Югу.

Узбекистан > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 августа 2016 > № 1877920 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 29 августа 2016 > № 1877925 Владислав Иноземцев

Империя на обочине

Владислав Иноземцев

Отклик Эдуарда Лозанского на мою недавнюю статью не вызывает у меня ничего, кроме признательности. Сам по себе наш спор разрешится уже очень скоро, после объявления итогов выборов в США; но, что важнее, мой тезис о том, что «сегодняшний выбор Запада — это выбор между жестким отношением к России, которое в конечном итоге приведет ее к новому 1991 году, и потворствованием формирующемуся авторитарному режиму, становящемуся все более опасным для соседей», не вызвал у г-на Лозанского поиска ответных аргументов, а лишь его «весьма покоробил». Причем потому, что «напомнил известный призыв Ленина к поражению царской России в Первой мировой войне, а все мы знаем, к чему он привел». Я благодарен Эдуарду за подсказку, потому что там, где кончаются аргументы и появляются оскорбленные чувства, всегда скрыто что-то достойное внимания.

Прежде чем перейти к существу вопроса, замечу: хотя мой визави обижается также и на то, что я называю его путинистом, в своем отношении к рассматриваемому тезису он полностью разделяет позицию нынешней отечественной политической элиты. Позицию, которая кажется мне крайне странной, ведь успешная эксплуатация большевиками этого лозунга (который, как принято, мой оппонент переврал — речь велась не о поражении России в Первой мировой войне, а о поражении собственного правительства в империалистической войне) привела к успеху Октябрьского переворота/революции и к утверждению советской власти, которую в России сейчас восхваляют на все лады. Я уж не говорю, что лозунг был выдвинут той успешной партией, чей боевой отряд — славная ВЧК и наследовавшие ей организации — воспитал большинство сегодняшних обитателей Кремля. Почему он столь противен тем, кто полагает «величайшей геополитической катастрофой ХХ века» крах Советского Союза, а не Российской империи, остается только гадать, так как разумной оценке продукты сознания создателей нооскопов и их хозяев вряд ли поддаются. Ведь, если быть последовательным защитником того, что «катастрофически рухнуло» 25 лет назад, можно за многое обижаться на Ленина — но не за то, что он эту страну создал.

Обратимся, однако, к более существенным моментам и задумаемся: актуален ли сегодня ленинский подход?

Прежде всего подчеркну то, чего не хочет видеть современная российская элита и ее симпатизанты в стране и за рубежом: большевистская пропаганда сто лет тому назад не была бы столь успешной, если бы содержала призыв, например, о принесении России и русского народа в жертву мировой революции; речь шла, повторю, о «поражении своего правительства» и о том, что в таком случае возникают идеальные предпосылки для «превращения империалистической войны в войну гражданскую». Ленин в той статье 1915 года писал: «Противники лозунга поражения про­сто боятся самих себя, не желая прямо взглянуть на очевиднейший факт не­разрывной связи между револю­ционной агитацией против правительства с содействием его поражению». По сути, констатировалось, что в стране с не слишком идеологизированным и просвещенным населением для формирования значимой оппозиции и ее прихода к власти даже не экономический, а политический провал господ­ст­вующего класса выступает важнейшим условием консолидации противосто­я­щих ему сил. Задачей революционеров было не уничтожение страны, а, гово­ря современным языком, смена режима, который не мог быть модернизиро­ван демократическими методами. Блестящий стратег, Ленин успешно решил эту задачу. Царский режим был свергнут, а империя — которая, по словам Владимира Путина, была «той же Россией, только называвшейся по-дру­гому» — восстановлена.

Рассмотрим с таких же позиций ситуацию, складывающуюся в России сто лет спустя. Что представляют собой действия нашего правительства на международной арене, как не империалистическую войну? От Приднестровья до Крыма, от Южной Осетии до «Новороссии» — под разными предлогами с разной степенью правового «прикрытия» — Россия вмешивается в дела государств, суверенитет которых она сама ранее признала, с целью их дестабилизации и по сути увеличения если и не собственной территории, то сферы влияния. Эта политика не может оправдываться расширением НАТО, о котором Эдуард Лозанский рассказывает как о важнейшей ошибке западных правительств, равно как и сравниваться с ним. Присоединявшиеся к альянсу государства не теряли своих территорий, а само НАТО не отторгало российских. Кто в мире сегодня выступает против расширения ОДКБ или ШОС? Никто. Вступать в них или нет — выбор потенциальных участников, как и вступление в НАТО или любой иной военный альянс. Проблема же Крыма или «Новороссии» совершенно в ином: в данном случае власть использует империалистические по своему характеру действия в качестве средства консолидации общества в условиях отсутствия видимых успехов в большинстве иных сфер общественной жизни.

В чем в такой ситуации нелогичность принятия ленинского лозунга — утверждения желательности поражения собственного правительства для утраты объединяющего шовинистов в его поддержке общего основания? Такое поражение, будучи видимым и даже очевидным, продемонстрировало бы, что у власти нет никаких значимых достижений, что она строит свою популярность на мифах, что выдвигаемые националистические и имперские лозунги нереализуемы и вредны. Ленин, на мой взгляд, был совершенно прав, утверждая, что «кто стоит за лозунг “ни побед, ни поражений”, тот сознате­льный или бессознательный шовинист, … но во всяком случае … сторонник те­перешних правительств, теперешних господствующих классов». Более того, сегодня лозунг желательности провала внешнеполитических авантюр собственного правительства куда более безобиден: в отличие от времен Первой мировой войны, на территории России нет вражеских армий; воссоединение соседних с нами стран не несет для нас потенциальной угрозы; поражение в новой «холодной войне», которую Москва все-таки развязала, как и поражение в ей предшествующей, не несет угрозы независимости России и судьбам ее народа; государство с крупнейшим в мире ядерным арсеналом не может быть оккупировано никакой внешней силой. Иначе говоря, поражение собственного правительства в 2010-х годах может быть только его собственным поражением, но не поражением страны.

На это обычно отвечают, что в современной России степень поддержки населением действующей власти настолько высока, что эта власть может полностью ассоциироваться со страной и народом. Я убежден, однако, что такое утверждение неверно в принципе: ни одно правительство ни в одной стране не может отождествлять себя со страной и народом: государства и нации — куда более масштабные исторические феномены, чем отдельные правители. Россия не закончится в случае смены нынешнего режима, как не закончилась она ни в 1613-м, ни в 1917-м, ни в 1991 году; как не закончилась Германия в 1945-м или Испания в 1975-м. Поддержка абсолютного большинства никогда не спасала государства от провала в случае, если она направлялась на обеспечение агрессивной и империалистской внешней политики. Напротив, именно неудача в обеспечении имперских целей может сегодня самым безболезненным для общества образом подорвать «легитимность» власти и запустить механизм ее отторжения народом. Иначе говоря, именно в такие моменты от интеллектуальной элиты требуется бросить решительный вызов политической верхушке и переосмыслить понятие патриотизма в таком ключе, чтобы оно относилось прежде всего к народу и обществу, а не к государству и власти.

В свое время выдающийся польский интеллектуал и демократ Адам Михник назвал одну из своих книг «Антисоветский русофил». В этом названии скрыт серьезный смысл: можно выступать против проявлений советскости, но быть другом российского народа. В такой же степени можно быть патриотом, желая поражения собственной власти, даже если она сознательно ввязывается в войну и/или политическое противостояние с другими странами лишь для того, чтобы обеспечить национальные единение и мобилизацию. Поэтому сегодня, на мой взгляд, невозможно называть себя противником путинского режима, но при этом восторгаться присоединением Крыма и расширением «русского мира». Занимая последнюю позицию, гражданин поддерживает режим в самом на сегодняшний день важном: в его абсолютизации государственной власти и государственного «интереса» над интересами отдельных граждан и народа в целом.

Поражение, особенно заслуженное, — чрезвычайно мобилизующее явление. Если посмотреть на историю всех успешно модернизировавшихся в последние десятилетия в экономическом и социальном отношении стран — Германии, Японии, Кореи, Тайваня, Китая, — толчком к ускоренному развитию там служило либо военное поражение, либо мощный экономический провал, который заставлял элиты менять свое отношение к традиционности и прогрессу. В истории России наблюдается практически то же самое: потребовались унизительные поражения под Азовом и Нарвой, чтобы были начаты реформы Петра I; разгром в Крымской войне — для завершения эпохи крепостного права; неудачи в той же Первой мировой — для революций и переворотов 1917 года. На мой взгляд, события 1990-х годов, хотя и были унизительными для значительной части россиян, воспринимались и воспринимаются не как заслуженное поражение, а скорее как случайная и досадная неудача (и власть поддерживает такую трактовку). Именно это обусловливает нежелание перемен и развития, демонстративный отказ от модернизации, попытки не создать, а скорее «придумать» новую реальность, в том числе и за счет внешнеполитических авантюр.

Если нынешние тренды сохранятся в ближайшие годы и десятилетия, они могут завести страну в беспрецедентный исторический тупик просто потому, что остальной мир развивается как никогда динамично, и, оставшись на обочине на какое-то время, мы рискуем больше никогда не вернуться на главную дорогу. Россия сегодня напоминает мне Германию, какой она была бы в 1950 году, если бы советские армии остановились на границах СССР, а союзники ограничились бы освобождением Франции. Или Ирак после первой войны в Заливе, но во главе с Саддамом Хусейном. Имперское наследие не преодолено, модернизация не начата, построение демократического правового общества снято с повестки дня. В этой ситуации без мощного потрясения возобновление развития невозможно (тут опять хочется вспомнить наших лидеров, которые радостно цитируют слова Петра Столыпина о «великих потрясениях и великой России», хотя сами прославляют великую советскую Россию, которая родилась как раз из потрясений начала ХХ века) — и потому лозунг поражения собственного правительства в его наиболее безумных внешнеполитических предприятиях актуален не менее, чем в ленинское время.

Даже если это весьма коробит г-на Лозанского.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 29 августа 2016 > № 1877925 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 22 августа 2016 > № 1870741 Владислав Иноземцев

Нелиберальная Россия

Владислав Иноземцев

Последние кадровые назначения в центре и на местах, полное эмоций письмо С. Глазьева А. Кудрину, волна нападок на премьера Д. Медведева и многие другие недавние события спровоцировали дискуссию о том, откажутся ли власти от формально исповедуемого ими экономического либерализма — свободного движения капиталов, рыночно формирующегося курса рубля и относительно ответственной бюджетной политики.

Данное обсуждение, однако, кажется мне совершенно бессмысленным, как и вопрос о том, кто сейчас находится в отечественной элите в большинстве — «либералы» или «силовики». Тому есть две причины.

Во-первых, и это нельзя не видеть, говоря о «либералах», в России, как это часто у нас происходит, не понимают (а скорее, умышленно извращают) содержание этого понятия. Уже больше 30 лет либералами в мире называют не столько адептов ничем не ограниченного рынка (они чаще всего именую себя либертарианцами), сколько сторонников социального государства в экономике, максимальной открытости в политике и равенства в общественной жизни. Содержание современного либерального подхода — в противовес консервативному и неоконсервативному — прекрасно изложено, например, в книге нобелевского лауреата П. Кругмана «Кредо либерала», и это показывает всю неадекватность обвинений отечественных экономистов-рыночников в «либерализме». В российской экономике сегодня нет практически ничего либерального: здесь доминирует тотальный монополизм; финансовые успехи компаний зависят в большей степени от меры их сотрудничества с властью, чем от чего-либо иного; социальное неравенство остается запредельно высоким, а интересы креативного класса вообще никак не представлены на политическом уровне (о других моментах — чуть ниже).

В российской экономике заметно причудливое сочетание государственного капитализма с финансовой открытостью, которая призвана обеспечить наиболее благоприятный режим его функционирования: приток дешевых инвестиций и заемного капитала извне и вывод прибылей в иные, более безопасные юрисдикции; льготные ставки подоходного налога даже для сверхвысоких доходов; относительно простой режим создания новых предприятий и достаточно условная борьба с различными схемами ухода от налогов. В данной системе основным принципом является не помощь индивидуальному предпринимательству и мелкому бизнесу, а потворствование крупным корпорациям. Если применять к нам американскую терминологию, то мы явно живем не в «либеральную эпоху» Great Society, а скорее, в Gilded Age, в которую крупному капиталу было позволено практически все.

Во-вторых, что намного более существенно, сформированная в стране система вообще не предполагает никакого деления на «либералов», «консерваторов» или «социалистов», на «демократов» и «государственников», на «силовиков» или сторонников мягкого «общественного договора». Все эти разговоры можно было вести до тех пор, пока в России существовали элементы народовластия и от общественного мнения хоть что-то зависело (как и от результатов выборов). Между тем вся история последних 15 лет — это история становления корпоративного государства фашистского типа (какое было построено в свое время в Италии или существовало в Германии почти все 1930-е годы). В такой системе основным качеством любого человека является статус «винтика», его функциональная пригодность к работе в единой структуре, управляющей обществом в соответствии с волей вождя. «Либерализм» в данном случае может быть — и довольно часто является — не более чем имиджем, за которым ничего не стоит.

Является ли, например, «либеральной» российская ФАС, которая позволяет беспрепятственно существовать 100-процентному монополисту на рынке алюминия в лице компании «Русал», «ограничивая» ее тем, что она не может реализовывать свою продукцию на внутреннем рынке более чем на 5% дороже, чем указывают текущие котировки алюминия на Лондонской бирже металлов, но при этом активно прессует Google за злоупотребления доминирующим положением на рынке приложений для смартфонов, работающих на системе Android? Разумеется, нет — эта служба отрабатывает заказ на то, чтобы «не трогать» отечественных олигархов и «прижимать к ногтю» компании из враждебной Кремлю части мира. Можно ли говорить о «либерализме» правительства, которое недавно отложило приватизацию компании «Башнефть», чтобы не продавать ее государственным структурам Татарстана или «Роснефти»? Вряд ли — просто правительство отдает себе отчет в том, что бюджет невозможно наполнить, перекладывая деньги из одного кармана в другой (наращивая потом дотации регионам или организовывая налоговые поблажки «Роснефти»). Стоит ли считать «либералом», например, И. Шувалова, который действует как типичный использующий свое служебное положение чиновник, зарабатывающий на связях с представителями крупных компаний, зависящих от распределения госзаказа, инсайде и других возможностях, открываемых занимаемой им должностью? Я не думаю, что одна лишь риторика в поддержку рыночных мер (большинство из которых не реализуются) может заслужить ему подобный комплимент. И так далее.

Дебаты А. Кудрина и С. Глазьева, показушные противостояния Д. Медведева и И. Сечина, сколько бы ни уделялось им внимания, не имеют ничего общего с борьбой «либералов» и «силовиков». Российская политическая верхушка сегодня является намного более сплоченной, чем когда бы то ни было. Она объединена деньгами, ради которых живут и действуют наши чиновники; страхом перед возможной дестабилизацией ситуации; и конечно, сознанием огромных нарушений законов и Конституции, формирующих мощную круговую поруку. Решения, которые принимаются сегодня и будут приниматься в ближайшие годы, определяются и будут определяться только одной идеологией — идеологией личного и корпоративного выживания нынешней элиты и ее вождя, а вовсе не либеральными, консервативными или социалистическими представлениями отдельных «политиков».

Либеральная система — в любой ее интерпретации — предполагает наличие конкуренции в экономике и в политике. Это обеспечивает ей если и не устойчивость, то последовательность и преемственность. Задачей либерализма в его современном понимании является формирование центристской и взвешенной позиции, вокруг которой способны консолидироваться мыслящие граждане. Популистская система предполагает массовую экзальтацию и минимальное осмысление происходящих процессов со стороны населения (идеально об этом: Умберто Эко, Ur-Fascism). Проблема, однако, состоит в том, что ценой функционирования подобной системы является ее невоспроизводимость в условиях отсутствия вождя. Ни один суперперсоналистский режим — даже тот, который не был уничтожен в войне, — не мог существовать без его создателя (можно вспомнить Испанию Ф. Франко, Пoртугалию А. Салазара, Парагвай А. Стресснера и массу других). Опыт 2008–2011 годов явственно показал невозможность сохранения системы в неизменном виде, даже притом что ее создатель лишь немного отпускает «вожжи», оставаясь активным политическим субъектом. И этот факт свидетельствует о том, что отечественная политическая система давно прошла «точку невозврата» и не может быть реформирована.

Все это, на мой взгляд, подталкивает к выводу о бессмысленности споров относительно «судеб либерализма» в России. Сегодня внутри сложившейся системы нет и не может быть либералов, а что будет через несколько десятилетий, покажет только время.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 22 августа 2016 > № 1870741 Владислав Иноземцев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 августа 2016 > № 1859839 Владислав Иноземцев

Выбор Америки. Патриотизм против беспринципности

Владислав Иноземцев

Избирательная кампания в Соединенных Штатах выходит на финишную прямую. Основные соперники определились, как определились их позиции и их методы агитации, и практически впервые со времен завершения холодной войны вопросы отношений с Россией стали часто обсуждаться обоими кандидатами.

Причина известна, и состоит она не только в обеспокоенности агрессивностью России и предпринятым ею перекраиванием границ в Европе, но также и в том, что практически впервые один из ведущих претендентов на пост главы «единственной в мире сверхдержавы» публично восхищается лидером другого государства, находя в современном иностранном политике чуть ли не пример для подражания (если я не ошибаюсь, никогда ранее человек, желавший оказаться в Белом доме, подобного себе не позволял). «Симпатии» Дональда Трампа к Владимиру Путину настолько гротескны, что в прессе начали появляться предположения, не является ли этот американский миллиардер… российским агентом.

Конечно, Трамп — не российский агент. Он действует в данном случае исходя из принятой им стратегии ведения кампании: с одной стороны, противоречить оппонентам во всем, в чем можно и нельзя (и тут все ясно: если демократам Путин видится опасным соперником, то для республиканцев он потенциальный союзник); с другой стороны, вызывающий и провоцирующий стиль поведения, несомненно, сближает обоих политиков (и Трамп, если он действительно хочет заставить избирателя поверить в то, что он готов на решительные меры, не может не выражать симпатий российскому лидеру, уже продемонстрировавшему свой «кураж»).

Дружить или не дружить с Путиным, восхищаться им или презирать его — дело личного выбора любого политика. Важнее другое: сторонники Трампа начинают предлагать американским избирателям, а также, пусть и неявно, и всему западному миру весьма специфический выбор. Не так давно его сформулировал бывший советский диссидент, а ныне убежденный путинист Эдвард Лозанский: полагая, что Трамп, при всех его недостатках, не допустит жесткого противостояния с Россией, эксперт советует американцам: «Голосуйте за Трампа, если вы выступаете за мир, или за Хиллари, если вы хотите войны».

Эта логика не нова: не раз и не два политики разных стран предпочитали договариваться со своими партнерами о разделе сфер влияния, разграничении своих интересов и воздержании от враждебных действий ради сохранения мира. В подавляющем большинстве случаев агрессивные лидеры рассматривали такие переговоры исключительно как демонстрацию слабости и как средство вынудить оппонента пойти на уступки. Всемирную конференцию по разоружению, открывшуюся в Гааге 2 июня 1907 года, отделяли от начала Первой мировой войны семь лет. Соглашение, достигнутое в Мюнхене 30 сентября 1938 года, после которого Чемберлен заявил, вернувшись в Лондон, что он «привез мир нашему поколению», состоялось всего за год до начала Второй мировой. Про позорный договор о ненападении между СССР и Германией от 23 августа 1939-го и раздел Польши я не говорю — этот «вечный мир» не уберег Советский Союз от вероломного вторжения. В общем, как только кто-то начинал рассуждать о мире или уступках, тут же находилась сторона, использовавшая это в своих интересах.

Соединенные Штаты, что бы о них ни говорили советские и постсоветские пропагандисты, бóльшую часть своей истории не были сторонниками военных действий за рубежом. Однако они не раз и не два ввязывались в войны, когда их правительство понимало, что оставаться пассивным наблюдателем нельзя. При этом следует заметить: всякий раз формулировки оказывались схожими. Обращаясь к Конгрессу с предложением объявить войну Германии, президент Вильсон 2 апреля 1917 года сказал: «Право ценнее мира (the right is more precious than peace)». Говоря о причинах участия США в войне на Корейском полуострове, президент Трумэн говорил 8 января 1951-го: «Более ценными, чем мир, являются свобода и справедливость — вещи, которые наполняют нашу жизнь смыслом и которые мы признаем более важными, чем наше собственное существование (more precious than peace are freedom and justice — the things that give meaning to our lives, and which we acknowledge to be greater than ourselves)». И даже сталкиваясь с возможностью глобального ядерного конфликта, госсекретарь Хейг повторил эту фразу в самой знаменитой «редакции»: «Есть вещи поважнее, чем мир (there are things more important than peace)», что во многом стало девизом президентства Рейгана, на протяжении восьми лет которого холодная война была практически выиграна западной цивилизацией, а СССР оказался на грани краха.

Сегодня Запад стоит перед сложным выбором, вовсе, однако, не сводящимся к тому, который описывает Лозанский (хотя в свое время, насколько мне известно, он был большим приверженцем Рейгана и по сей день именует себя консерватором рейгановского типа). Это выбор между минимизацией экономического ущерба, снижением международной напряженности, отказом от защиты «не слишком нужных» союзников и «расширительной» трактовкой международного права и суверенитета государств и последовательной позицией отстаивания прав подвергшегося агрессии, соблюдением принципа коллективной безопасности и совместного противостояния неправовым действиям. При этом такой выбор не предполагает дилеммы войны и мира — история свидетельствует о том, что с появлением у ведущих держав ядерного оружия прямой военный конфликт между ними невозможен. Даже в октябре 1962 года, когда логика «Карибского кризиса», казалось бы, не оставляла шансов на мирный исход, он тем не менее состоялся. Даже объявление «Звездных войн» в начале 1980-х годов не привело к тому, что СССР нанес превентивный ядерный удар до того, как Америка смогла защитить себя новым противоракетным щитом. Сегодня, после четверти века глобализации и четверти века упадка российской экономической мощи, речи о войне между Соединенными Штатами и Российской Федерацией не идет и идти не может. Поэтому сегодняшний выбор Запада — это выбор между жестким отношением к России, которое в конечном итоге приведет ее к новому 1991 году, и потворствованием формирующемуся авторитарному режиму, становящемуся все более опасным для соседей.

За прошедшие 30 лет в американской политике многое изменилось. Партия Рейгана выдвигает в президенты человека, который прямо говорит о готовности признать результат насильственного перекраивания границ в Европе и заявляет, что Америка не связана Североатлантическим договором, если речь идет о странах, которые не стóят того, чтобы защищать их от возможной агрессии. Партия Картера, напротив, выставляет человека, судя по всему, готового, конечно же, не к войне, но к жесткому отстаиванию тех подходов, которые на протяжении последних десятилетий были прерогативой республиканцев. Учитывая, что именно эти подходы и традиции больше отвечают американскому духу, чем призывы уступить «праву сильного» (что имплицитно означает, что Америка не стала «снова великой», а, напротив, опустилась в мировой «табели о рангах» на много уровней), можно не сомневаться, что, солидаризируясь с Россией, Трамп сам уничтожает свои президентские перспективы.

Россия не только вернулась в американскую политику — она с ее имиджем стала тем фактором, который вполне сможет разрушить президентские амбиции любого, кто провозгласит себя местным Putinversteher'oм. Какими бы оскорблениями ни осыпал Трамп Клинтон, вопросы о его странных связях с Россией будут множиться. Почему Дмитрий Рыболовлев купил у него дом ровно вдвое выше рыночной цены, после чего снес его, ни разу там даже не появившись? Какие еще финансовые операции связывают его с различными бизнесами околокремлевской элиты? Не из-за них ли он так благоволит к Путину и России? Все эти моменты не столь мелки, чтобы они не оказались в центре внимания прессы. Опять-таки, даже если российские спецслужбы и не стоят за теми хакерскими командами, которые взламывают сервера Демократической партии и переписку ее лидеров, американским избирателям будет активно внушаться обратное — и потому симпатии к России будут восприниматься как потворствование тем, кто вмешивается в национальный демократический процесс. А грань между беспринципностью и патриотизмом будет в глазах избирателей становиться все более отчетливой.

Америка — страна, которая была создана на основе принципов, а не интересов, руководствуется в политике идеалами, а не выгодой, и не делает свой выбор под давлением и в силу необходимости. Там действительно считают, что есть вещи поважнее, чем мир — особенно сейчас, когда никто не верит в возможность глобальной ядерной войны и не считает Россию чем-то иным, кроме сборища вороватых чиновников и не слишком благополучных граждан. Поэтому Клинтон относительно легко выиграет ноябрьские выборы, а Лозанскому следовало бы уже сегодня начинать вспоминать, чем он занимался в рейгановскую эпоху, ведь она имеет все шансы вернуться.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 августа 2016 > № 1859839 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 августа 2016 > № 1855961 Владислав Иноземцев

Как Медведев стал главным оппозиционером

Владислав Иноземцев

Появление на знаменитом (применительно к России — прежде всего своей бесполезностью) портале Change.org петиции об отставке премьер-министра Российской Федерации Дмитрия Медведева, обращенной к президенту Российской Федерации Владимиру Путину, достаточно примечательно. И даже не тем, на что все в первый момент обратили внимание: что бессмысленно обращаться за подобным решением к президенту; что говорить правду о положении в стране не столь уж неправильно; что некомпетентность у нас — не порок, а добродетель и т. д. Я могу согласиться с авторами петиции в том, что «рыба гниет с головы», но «голова» нашей системы вовсе не Медведев. А если человек «спал на открытии Олимпийских игр в Сочи», то, наверное, это было самым правильным, если он хотя бы отчасти понимал, в каких помещениях на тех Играх развернется борьба за медали. Однако все это шутки, а хотелось бы поговорить о вещах вполне серьезных.

Почти 250 тысяч не самых безразличных к судьбам страны россиян считают признаком наличия у них гражданской позиции прошение об отставке главы российского правительства. Я допускаю, что Дмитрий Анатольевич может у кого-то оставлять впечатление человека недалекого и не во всем компетентного, возможно даже, что эти его реальные (или иллюзорные) качества и стали основной причиной его появления в Кремле в 2008 году. В то же время я хочу обратить внимание уважаемой публики на несколько немаловажных обстоятельств.

1. В 2008-м президент Дмитрий Медведев пришел на главный пост в стране как человек с принципиально новой повесткой дня. Вместо рассказов о «вставании с колен» и «утверждении государственности» он прямо признал, что «энергетическая сверхдержава» на деле не в состоянии конкурировать в современном мире, и призвал к немедленной модернизации российской экономики. Да, этот термин в итоге оказался дискредитированным (так же как были до того дискредитированы в России понятия демократии или либерализма), но кто сейчас будет настаивать на том, что Дмитрий Анатольевич был неправ? Что принесло нам увлечение нефтью и газом? Ощущение всемогущества, вылившееся в нарушение европейских границ и в войну с ближайшим соседом. Да еще рухнувший рубль и обесценившиеся пенсии, как только выяснилось, что нефть не всегда будет такой дорогой, как хотелось.

Модернизация, о которой говорил тогда президент, была жизненно необходима стране. России нужна была — и сейчас нужна — новая индустриализация, ориентированность на передовые постиндустриальные страны и существенная демилитаризация экономики. Конечно, программы реформ у Медведева не было, так как на серьезные экономические и политические изменения его никто не уполномочивал (52,5 млн человек, проголосовавшие за него на выборах, ни тогда, ни сейчас в нашей стране никого не интересовали и не интересуют), но, повторю, призывая меняться, Дмитрий Анатольевич действовал намного более рационально и дальновидно, чем в то время могло показаться. Не кажется ли странным господам либералам сегодня откровенно поносить премьер-министра, как если бы у них был «в рукаве» кто-то более достойный? Почему сейчас модно молиться на Кудрина, более всего знаменитого тем, что он отнял половину денег у региональных бюджетов, передав их центру, и создал резервные фонды, продлевающие дни прогнившей системы? Какие еще есть достойные «сменщики»?

2. За годы пребывания у власти Медведев проявил себя последовательным сторонником сближения с Западом. Принятая при нем концепция внешней политики была первой в истории страны, в которой говорилось о том, что главной задачей внешней политики является содействие экономическому развитию Российской Федерации. В эти годы, проявив принципиальность в ответе на агрессию Грузии против Южной Осетии, президент сумел за короткий срок минимизировать потенциально негативные последствия для страны, вывести на новый уровень отношения с Европой и запустить «перезагрузку» с Соединенными Штатами. Уровень политической напряженности в отношениях России и внешнего мира оказался наименьшим в XXI столетии, а активность в сфере взаимных инвестиций, научных и технологических обменов — наивысшей. Наиболее социально активные группы населения увидели в России перспективы и надежды на будущее: несмотря на то что в 2009 году в стране бушевал кризис, из нее эмигрировали 36 тысяч человек, тогда как в 2015-м — 365 тысяч.

Несколько медведевских лет были во внешней политике временем правды. Демократии назывались демократиями, а диктатуры — диктатурами. Если бы народное восстание в Ливии случилось тремя годами позже, вероятнее всего, гробы с телами наших солдат приходили бы не только из Пальмиры и Алеппо, но еще и из Сирта или Мисраты — однако позиция президента привела к тому, что Россия не стала вмешиваться в не имевший к ней отношения конфликт, а Каддафи закончил свои дни так, как того и заслуживал международный преступник.

3. За время своего пребывания в Кремле Медведев существенно изменил политическое «поле» в России. Не будь его там, «дело Болотной» прошлось бы по первым протестантам, которые вышли на ту же площадь еще в декабре 2011-го. В России не появились бы десятки политических партий, не началось бы то брожение, которое в обществе никогда уже не будет полностью изжито, хотя власть очень старается (это при Медведеве мэром Ярославля был избран Урлашов, которого недавно отправили в колонию на 12 с половиной лет по ничем не подтвержденным обвинениям). Именно при Дмитрии Анатольевиче были декриминализированы десятки экономических «преступлений», существенно ослаблено давление на бизнес, предпринята попытка (!) перевода на рыночные рельсы всесильных госкорпораций, в советы директоров которых решено было запретить входить чиновникам. За четыре года мы не слышали ни об одной крупной попытке «передела» бизнесов, никто из крупных предпринимателей не оказывался за решеткой только потому, что в каком-то силовом ведомстве его бизнес приглянулся очередному начальнику. Это все уже забыто? Сейчас мы негодуем оттого, что пенсионерам в Крыму, который вообще-то не стоило и присоединять, не обеспечивают индексацию? Кроме этих копеек нам ничего не нужно?

Напомню еще один момент — как раз о том, «где деньги». За три срока своего пребывания в Кремле Путин, часто вспоминающий о том, сколь дорог нам Советский Союз, простил советских долгов на $131 млрд — приблизительно по $10 млрд за каждый год президентства. Почти переезжая в Белый дом в апреле 2008 года во время своего визита в уже упоминавшуюся Ливию он списал долг в $4,5 млрд, притом что Ливия экспортировала нефти на $135 млн в день, а валютные резервы этой страны достигали $60 млрд. За четыре года президенства Медведева подобные списания составили… менее $2 млрд. Это тоже, видимо, подтверждение некомпетентности Дмитрия Анатольевича? Список его разумных — в отличие от принимавшихся некоторыми иными российскими политиками — решений можно продолжить.

4. В заключение этой части позволю себе коснуться еще одного обстоятельства. О чем в последнее время активнее всего говорят наши оппозиционеры? Разумеется, о коррупции. О $100 млн, заработанных Шуваловым на кредите другу-олигарху и потраченных на личный самолет и квартиры в Лондоне и Москве. О г-не Ролдугине и прошедших через офшор скромного виолончелиста $2 млрд. О Якунине, руководителе дотируемой монополии, и его усадьбе со знаменитым шубохранилищем. О Чайке и его детях, ведущих бизнес с отъявленными уголовниками и членами их семей. О Ткачеве и его самых больших в Европе латифундиях, в основном сконцентрированных в крае, где он долгое время губернаторствовал. И о многих других. Никого из 250 тысяч подписантов не удивляет и не заставляет хотя бы о чем-то задуматься тот факт, что ничего подобного про Медведева не сообщает даже Навальный? Эти честные граждане надеются, что на смену Медведеву, если отставка все же случится, придет Кудрин — тот честнейший бывший питерский чиновник, который фигурировал вместе с Владимиром Владимировичем в уголовном деле №144129, возбужденном по удивительным операциям корпорации «Двадцатый трест» и положенном, разумеется, под сукно.

Конечно, прежние заслуги (а тем более не вполне реализованные намерения) не обязательно должны делать политика объектом поклонения общества. Учитывая это, задумаемся о месте Медведева в нынешнем политическом «раскладе».

«По долгу службы» Дмитрий Анатольевич является руководителем «Единой России» — партии, о которой я не стану подробно распространяться. Конечно, настоящий либерал вряд ли простит такое приличному человеку. Но, извините, кто сделал за последние месяцы больше для дискредитации этой политической силы: Медведев или, скажем, Касьянов, прославившийся разве что блестящей кражей ныне возглавляемой им партии у отстоявшего ее в ЕСПЧ Рыжкова? Или Явлинский, уже в который раз рискующий побороться на президентских выборах с самим Путиным? Могу ошибаться, но Дмитрий Анатольевич действует сегодня как самый серьезный лидер российской оппозиции — каким бы смешным это утверждение на первый взгляд ни казалось.

Никто не знает, как сложится российская история. Пока можно однозначно утверждать, что, если завтра с главой государства что-то случится, Медведев окажется и. о. президента и, несомненно, выиграет досрочные выборы, вспомнив все о тех, кто не дал ему этой возможности в 2012 году. Дмитрий Анатольевич никогда не попытается дестабилизировать нынешний режим, но в случае, если таковой войдет в «зону турбулентности», он сможет «очеловечить» его намного более адекватным образом, чем любой из нынешних лидеров оппозиции (у которых, тем более, нет даже гипотетических шансов стать главой государства).

Поэтому, я убежден, сегодня следует поддерживать нынешнее положение Медведева, в том числе и потому, что любая альтернатива окажется либо более коррупционной, либо менее компетентной, либо склонной к экономическому или политическому авантюризму. Еще раз повторю: у Дмитрия Анатольевича много недостатков, но в то же время его слова и дела периода пребывания в Кремле, его позиция во властной иерархии и целый ряд его персональных качеств более чем достаточны для того, чтобы петиция о сохранении нынешнего премьера в Белом доме собрала в десятки раз больше голосов в свою поддержку, чем появившаяся на прошлой неделе. Но это, конечно, могло бы случиться, только если бы в России имелось достаточно рационально мыслящих людей. Судя по всему, их остается все меньше и меньше.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 августа 2016 > № 1855961 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 19 июля 2016 > № 1834368 Владислав Иноземцев

4 простых вопроса о внешней политике России

Владислав Иноземцев

Внешняя политика — сфера, которая в России занимает многих людей даже больше, чем вопрос о том, достаточно ли у них денег, чтобы завтра сходить в магазин. О ней могут рассуждать бесконечно, а экспертом в ней считает себя практически каждый. Все знают при этом, что государство должно об­ла­дать «реальным суверенитетом»; что мир полон врагов, происками коих обу­словлены те немногочисленные и эпизодические трудности, с которыми нам иногда приходится сталкиваться; что у страны должны быть не постоянные союзники, а постоянные интересы. Собственно, именно последний тезис и вызывает желание задать самому себе и всем заинтересованным лицам четыре простых вопроса о том, насколько рациональна нынешняя внешняя поли­тика России, если принимать во внимание некоторые очевидные и легко верифицируемые факты.

1. Почему мы дружим с теми, кто обижает русских?

Итак, начнем с самой близкой во всех смыслах слова сферы — с постсовет­ского пространства. Не будем вдаваться в описание наших отношений с составляющими его странами (они в целом известны); коснемся лишь одного их аспекта — так называемого «русского мира». Российские политики и прези­дент нашей страны неоднократно подчеркивали, что поддержка и защита наших соотечественников за рубежом для нас важнее всего (что показывает, например, аннексия Крыма). Это, если быть последовательным, должно воп­лощаться в особых отношениях с теми странами, где русскоязычное население чувствует себя «как дома», и, напротив, в более напряженных — с теми, где жизнь русских оказывается невыносимой. Если при этом предполо­жить, что русскоязычные граждане не являются мазохистами, способны де­лать рациональный выбор и не страдают инфантилизмом, то производной от положения русских в постсоветских странах является доля их в населении этих стран и скорость «оттока» в Россию. И тут мы видим интересные вещи. Если обратиться к демографической и миграционной статистике, окажется, что наиболее быстро сокращается доля принадлежащих к «русскому миру» именно в тех странах, дружба с которыми провозглашается в Кремле чаще всего, и наоборот:

Сегодня, таким образом, доля русскоязычных в дружественной нам Сред­ней Азии сократилась в 2,8 раза по сравнению с 1989 годом, тогда как в «фашис­тской» Прибалтике — всего на 19% (замечу: в Средней Азии процесс продол­жался неснижающимися темпами в 2000-х и 2010-х годах, тогда как в странах Балтии в это время он почти остановился). Самым крупным — на 2,6 млн че­ловек — было сокращение числа соотечественников у нашего основного союзника, Казахстана. Это оз­начает, что под завесой рассуждений об интеграции мы солидаризуемся с теми, кто не учитывает интересы русскоязычной диа­споры — и, следователь­но, если новомодный термин «национал-предатели» и подходит к кому-то в России, то прежде всего к людям из Кремля и со Смоленской площади.

2. Почему мы сближаемся с «глобальными изгоями»?

Россия — относительно успешная в экономическом и социальном смыслах страна, гарантирующая гражданам значительное число свобод и занимающая довольно высокое положение в рейтинге человеческого разви­тия (Human Development Index), составляемом ООН (50-я позиция в 2015 году), а также в других международных сопоставлениях. В подавляющем большин­стве случаев другие страны, в том числе и многие авторитарные государства, стремятся сократить отрыв от лидеров и блокироваться с теми, кто может этому помочь. Так что при «прочих равных» это должно предполагать, что нашими союзника­ми вполне могли бы выступать государства, находящиеся на схожем уровне социального развития; а в идеале, разумеется, и на более высоком. Однако, если взглянуть на знаковые голосования в ООН (например, на знаменитое голосование по резолюции A/RES/68/262 «О территори­альной целостности Украины» от 27 марта 2014 года), окажется, что все наши «друзья» (против этой ре­золюции проголосовали Армения, Белоруссия, Бо­ливия, Венесуэла, Зимбабве, КНДР, Куба, Никарагуа, Сирия и Судан) зани­мают по большинству позиций куда более скромные позиции в мировых рейтингах, то есть что мы солидаризируемся прежде всего с теми, кого мо­жно назвать «глобальны­ми изгоями» (outcasts). Сотрудничество с такими странами контрпродуктивно, так как оно указывает прочим потенциальным контраген­там на специфику твоего собственного государства и выступает векто­ром, указывающим на потенциальное направление твоего собственного раз­вития — и, хотя этот вектор четко указывает вниз, Россия, похоже, совер­шенно этим не обеспокоена.

3. Почему мы торгуем с теми, с кем невыгодно?

Это, конечно, печально, но даже в таких ситуациях не все безнадежно, если правительством движет банальная выгода. Тот же Китай, например, в по­следние два десятка лет стал торговым и инвестиционным партнером де­сятков государств, с которыми не хотят иметь дела «чистоплюи» из Европы или Америки. В Африке и Азии китайцы сотрудничают с самыми одиозны­ми режимами, но такое сотрудничество обеспечивает Китай дешевым сырьем и рынками сбыта для своих товаров. Совсем иначе обстоит дело в России: возьмем наших нынешних или недавних больших «друзей» — на­пример, Сирию (военный союзник), Венесуэлу (идеологический союзник), Никарагуа (единственную страну, признавшую Абхазию и Южную Осетию), Вьетнам (якобы стремящийся вступить в зону свободной торговли ЕврАзЭС), Ливию (при Каддафи), Анголу (с которой мы намерены «возвращаться в Африку), или Монголию (где Россия заинтересована в совместных проектах в добывающих отраслях).

Оценим средний объем экспорта России в эти страны в 2015 году и сравним его со списанием советского и российского долга этих государств в 1996–2016 гг. Как видим, даже в условиях сохранения нашего экспорта данные страны будут по сути получа­ть наши товары бесплатно по 5–20 лет или более (а некоторые чуть ли не вечно).

Иначе говоря, мы активнее всего дружим с теми, кто наносит нам наибо­льший вред (про Белоруссию, как часть Союзного государства, я не говорю). Характерно, что в период списания долга Ливия имела валютные резер­­вы, более чем в 10 раз превышавшие сумму списания, Монголия пять лет до мо­мента прощения долгов показывала самые высокие в мире темпы эко­но­ми­ческого роста, Вьетнам с 2000 года нарастил свой подушевой ВВП в 6,2 ра­за, а Никарагуа могла бы расплатиться с нами, например, акциями нового ка­нала, строительство которого сейчас активно ведется и который может стать конкурентом Панамскому. Это ли не мазохизм? Как соотносится все это с интересами страны? И как — что довольно занятно — следует воспринимать тот факт, что если в 2000–2007 и 2012–2014 гг. Россия списывала в среднем по $14 млрд ежегодно, то в 2008–2011 гг. прощено было менее $1 млрд? Не был ли президент Медведев бóльшим патриотом, чем сам Путин?

4. Почему мы портим отношения с теми, кто в нас инвестирует?

Наконец, политическое сотрудничество в современном мире обычно связано не просто с масштабностью экономических контактов, но с одним более частным показателем, а именно с инвестициями, приходящими в экономику из той или иной страны или региона. Сила политического союза между теми же США и Европейским союзом обусловлена не только солидарностью по «ценностным» вопросам, но и тем, что стороны проинвестировали друг в друга почти по $2 трлн каждая, и разрыв отношений чреват экономичес­кой катастрофой в стиле «гарантированного взаимного уничтожения». На этом «фронте» в России дела обстоят вообще феерически: мы уверенно и жестко идем сегодня на обострение наших отношений практически со всеми странами, которые наиболее активно инвес­тировали в Россию (я не буду сейчас принимать во внимание офшорные центры, через которые репатри­ируется беглый отечественный капитал), и пытаемся в то же время переори­ентироваться на государства, инвестиционный инте­рес которых к нам минимален, а возможности технологического трансферта из которых достато­чно ограниченны.

Зачем это делается, не вполне понятно. Мне кажется, что тут мы пытаемся обменять блага уже имеющиеся на некие будущие преференции и возмож­ности, однако пока явных признаков того, что этот обмен успешен, нет: те же китайские инвестиции и кредиты, которые должны были заместить попав­шие под санкции, пока мелькают только в подписываемых коммюнике, но не в официальной экономической статистике.

*****

Подводя итог, можно еще раз повторить вопрос: если Москва упорно про­водит курс на сближение со странами, откуда бегут наши соотечественники; если все наши союзники — автократические и малоразвитые стра­ны, сотруд­ничающие с нами только из-за материальных выгод и готовые нас предать как только они закончатся; если наши экономические связи, а следовательно, и забота о благосостоянии нашего населения, дикту­ют нам необходимо­сть сближения с Западом, а мы разворачиваемся на Восток — не является ли этот курс предательством национальных ин­тересов Российской Федерации?

Что ответит на это Мария Захарова?

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 19 июля 2016 > № 1834368 Владислав Иноземцев


Россия. Турция > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 4 июля 2016 > № 1834366 Владислав Иноземцев

Турецкое перемирие

Владислав Иноземцев

Разрыв между Россией и Турцией, произошедший в ноябре прошлого года после того, как турецкие ВВС сбили российский Су-24, а поддерживаемые турецкими властями сирийские повстанцы убили его пилота, оказался преодолен на прошлой неделе практически так же неожиданно, как и начался. После нескольких попыток возобновления отношений и неуклюжих заявлений турецкого премьера о том, что слова руководителей страны были «не совсем извинениями», а о возмещении ущерба речь то ли шла, то ли не шла, стороны договорились провести прямые телефонные переговоры. Накануне этого исторического события террористы (по странному совпадению, выходцы из России, причем из ее «самого стабильного» региона) убили несколько десятков человек в главном стамбульском международном аэропорту — и у президентов возникла дополнительная тема для обсуждения и для взаимной поддержки, так что переговоры прошли хорошо.

Итог известен: извинения приняты; компенсаций, вероятно, не потребуется, так как семья погибшего летчика с негодованием от них отказалась; с 7 июля в совершенно безопасные, как уже стало очевидно, турецкие аэропорты полетят чартеры с российскими туристами; лидеры обеих стран проведут в ближайший месяц личную встречу; большинство российских санкций будут отменены. Вероятнее всего, из-за возвращения турецких фруктов и овощей на российский рынок цены в данном сегменте не снизятся — отечественные ретейлеры не замечены в переписывании ценников «в сторону уменьшения», — а турецкие строители в страну не вернутся (падение в строительном секторе за I квартал составило 5,8%, и особенно оно заметно в дорогих проектах, которые в основном вели турецкие фирмы), однако в любом случае нормальные отношения лучше «торговой войны».

Какие уроки можно вынести из «турецкого» кризиса? Большинство из них достаточно очевидны.

Во-первых, мы дважды получили подтверждение того, что российский народ для российской власти не более чем быдло, которое можно использовать в своих интересах как только заблагорассудится. Если нашему мачо захотелось поссориться с турецким, то интересы пенсионеров, которые лишатся зелени и овощей, потому что не смогут за них переплачивать, не в счет (о защите наших аграриев не хочется и вспоминать, так как большая часть периода эмбарго на турецкие овощи пришлась на зимне-весенний период). Если мачо решил возобновить с бывшим противником отношения, то россияне могут смело ехать в самое «пекло» (никаких ограничений на посещение Турции из-за разгула терроризма самый гуманный в мире российский МИД и не думал объявлять). Главное — геополитика; экономические и гуманитарные соображения несущественны. Это, я думаю, самое важное последствие кризиса: предельно четкое выражение отношения власти к народу.

Во-вторых, очень важно время, в которое началась нормализация отношений.

С одной стороны, на протяжении последних месяцев Турция вела оживленные переговоры с Европейским союзом о размене своей «ответственной» позиции по вопросу о беженцах на безвизовый режим въезда для турецких граждан и солидный пакет финансовой помощи от Брюсселя. Переговоры, в некоторые моменты казавшиеся близкими к завершению, в итоге к заветному результату не привели. В то же время резко обострились отношения Анкары и Вашингтона — и в результате турецкое правительство оказалось если и не изгоем, то, по крайней мере, почувствовало себя более чем некомфортно. В Кремле оценили ситуацию — и, будучи и сами загнанными в угол, протянули Ак Сараю руку дружбы. Дружбы, я убежден, сугубо временной и ситуативной.

С другой стороны, примечательно, что возобновление отношений совпало с масштабным терактом в аэропорту имени Ататюрка. Многие годы Москва изображает борьбу с террором в качестве своего важнейшего приоритета (хотя сама является одним из крупнейших в мире поставщиков террористов — от организаторов взрывов в Бостоне и убийц неугодных чеченцев в Катаре и Вене до тех же стамбульских боевиков). Примирение с Эрдоганом крайне напоминает известный звонок Путина Бушу-младшему 11 сентября 2001 года — за ним, как мы помним, последовал «медовый месяц» в отношениях с США, продлившийся, правда, недолго. Чего-то подобного я жду и сейчас — борьба с террористами сможет сплотить Москву и Анкару, но лишь временно: стороны скоро поймут, что террористами они считают совершенно разных людей и бороться с ними намерены по-разному.

В общем, момент примирения указывает на его случайный — и потому временный — характер.

В-третьих, важным фактором улучшения российско-турецких отношений, несомненно, стали растущие сомнения Москвы в своем недавнем союзнике — Иране. Еще в прошлом году казалось, что эта страна — а она является одним из серьезных соперников Турции за влияние на Ближнем Востоке — главный партнер России (и Сирии). Однако после нормализации отношений с Западом ситуация стала меняться. Практически ни одна надежда Москвы на хозяйственные выгоды от снятия с Тегерана санкций не оправдалась. Иран закупает «Боинги», подписывает миллиардные контракты с европейскими технологическими компаниями, приглашает западных грандов к разведке новых месторождений углеводородов. Более того, существенно снизилась активность иранской поддержки сирийских правительственных сил. Понеся существенные потери, иранцы отозвали из Сирии значительную часть своего военного и технического персонала; отчасти и по этой причине операции армии Асада стали намного менее успешными, зато повстанцы перешли в наступление на всех фронтах. Похоже, без диалога с Анкарой не обойтись, ведь бесславно уходить из Сирии не хочется.

В-четвертых, Турция остается одной из крупнейших соседних с Россией экономик. Товарооборот с ней в 2013 году составил более $32,7 млрд. Между тем сейчас становится понятным, что экономическое взаимодействие с Европой будет парализовано еще по меньшей мере на год, тогда как с Китаем оно по-прежнему так и не налаживается в тех масштабах, о которых мечтают в Кремле. Недавно в Санкт-Петербурге Путин говорил о том, что «уже в июне с нашими китайскими коллегами мы планируем дать официальный старт переговорам о создании всеобъемлющего торгово-экономического партнерства в Евразии с участием государств Европейского экономического союза (так на сайте, но, вероятнее всего, имелся в виду Евразийский экономический союз. — Прим. автора) и Китая». Однако визит в Пекин принес только весьма лаконичную новость о подписании Заявления о начале переговорного процесса по разработке соглашения о торгово-экономическом сотрудничестве между ЕАЭС и КНР, то есть ничего не принес. На таком фоне не разбрасываются и Турцией.

Так что для России возвращение к более нормальным, скажем так, отношениям с Турцией — вполне естественный шаг. Он позволяет несколько сократить масштаб международной изоляции, продемонстрировать, что Москва может не только вводить санкции, но и отменять их (хотя боится делать это в случае, если санкции установлены с двух сторон — по крайней мере так Путин объяснял, почему Кремль не хочет отменять ограничения по импорту продовольствия из ЕС в одностороннем порядке). Для Турции этот шаг столь же объясним: страна стремится вернуться к нормальным отношениям со своими ближайшими соседями на фоне растущей отчужденности от Европы и США (одним из подтверждений можно считать и восстановление контактов между Анкарой и Иерусалимом, практически прерванных шесть лет назад после известного инцидента с «флотилией свободы»). Так что не приходится сомневаться, что ближайшие месяцы и даже несколько лет станут периодом оживления российско-турецких отношений.

Однако сохраняется вопрос о том, долгим ли окажется это оживление — и это сейчас самое важное. Лично у меня есть в этом сомнения — как минимум по трем причинам.

1. Экономические отношения между Россией и Турцией по-прежнему будут омрачаться отсутствием глубокого взаимопонимания в основной сфере путинских интересов — газовой. В последнее время «Голубой поток» заполнен менее чем на 65%, а разногласия по поводу очередной гигантской стройки так и не преодолены, причем, судя по всему, проблемы имеются не только с европейской, но и с турецкой стороны. Россия серьезно «давит на газ», ведь даже при всей оскорбленности Путина атакой на российский самолет никто в Москве и не задумался о том, чтобы «перекрыть газовую трубу», что могло быстрее выбить из Эрдогана извинения и компенсации. Поэтому, если прогресса на этом «фронте» не будет, можно ждать отката, ведь Кремль сейчас наверняка рассчитывает на быстрое и заметное продвижение вперед.

2. Остаются разногласия по Сирии. Хотя многие обозреватели и политики поспешили отметить быстрое сближение позиций обеих сторон, очевидно, что практически единственной силой, которая может серьезно подорвать позиции «Исламского государства» (организации, запрещенной на территории Российской Федерации), остаются курды, а единственным обещанием, на которое они могут «клюнуть», — фрагментация Сирии с образованием курдского государства, на что Анкара пойти не может. Поэтому после некоторого периода возросшего взаимопонимания Россия и Турция, по-видимому, снова разойдутся как в оценках всего сирийского конфликта, так и в понимании желаемого каждой из сторон его исхода. Я не думаю, что из-за российских туристов на турецких курортах и турецких помидоров в российских магазинах отношение Эрдогана к Асаду может претерпеть существенные изменения.

3. Что также существенно, у Турции имеются — и становятся все более различимыми — интересы на постсоветском пространстве: в Азербайджане, Туркмении и Казахстане. Турция активно поддерживает создание в регионе транзитных путей, огибающих территорию России, и уже сейчас она является вторым после Китая крупнейшим инвестором в Центральной Азии. Россия, в свою очередь, все внимательнее относится к евразийскому проекту — по сути, единственному оставшемуся у нее инструменту интеграции во что бы то ни было или чего бы то ни было. Я не исключаю, что активность Анкары в регионе (я и не говорю про ее поддержку Баку в карабахском конфликте) станет дополнительным раздражающим Москву фактором.

Сейчас, разумеется, никто не знает, как поведут себя два политика, которые после периода взаимной неприязни решили снова подружиться. Время покажет. Единственное, чего стоит пожелать, — чтобы дружба с Турцией не аукнулась России бóльшим числом гробов, чем конфликт с ней.

Россия. Турция > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 4 июля 2016 > № 1834366 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 20 июня 2016 > № 1805531 Владислав Иноземцев

Оцепеневшая страна

Владислав Иноземцев

На протяжении почти целого десятилетия Россия жила, руководствуясь тем, что принято было именовать путинским консенсусом. Политологи начали утверждать, что в стране произошел «размен»: власть позволила народу заниматься своими частными делами, развивать бизнес, нормально зарабатывать, накапливать собственность, свободно путешествовать по миру, но в качестве компенсации de facto потребовала ни в какой форме не вмешиваться в политику и не оспаривать ее «право» на распоряжение основными богатствами страны так, как она посчитает нужным. Этот «консенсус» привел к демонтажу многих политических институтов, к отказу от соблюдения ряда статей Конституции, отмене массы политических свобод, но в то же время он оказался довольно устойчивым, пережив даже экономический кризис 2008–2009 годов. «Надлом» произошел позже — зимой 2011 года, когда часть народа, до этого добровольно отказавшаяся от участия в политике, неожиданно решила вернуть себе отнятые права.

Власть, казалось, испугалась происходящего — и сначала пошла на некую «либерализацию», а потом ответила антизападной истерией, агрессией против Украины, оккупацией Крыма и масштабным «вставанием с колен». На этот раз политологи вновь устремились на поиски консенсуса и сочли, что в новых условиях население готово смириться с некоторым падением уровня жизни в случае, если власти обеспечат резкое повышение «роли России в мире», особое уважение ее со стороны западных стран и возвращение квазисоветского «сверхдержавного» статуса. Невероятная поддержка Путина после присоединения Крыма была названа точкой формирования «нового путинского (крымского) консенсуса» — и эксперты принялись обсуждать его основные черты. Между тем сегодня становится ясно, что больших успехов нет: Россия остается страной-изгоем; санкции не отменяются; мы впервые за 32 года можем не принять участие (и причем в первый раз не по своей воле) в Олимпийских играх; да и Украина вовсе не стала ни частью России, ни ее униженным вассалом.

Отсутствие заметных достижений в области как экономики, так и внешней политики после весны 2014 года заставляет задуматься о том, следует ли искать в российской действительности элементы консенсуса. В чем он может, в конце концов, заключаться? Готовы ли граждане не обращать внимания на информацию о выявлении очередного Ролдугина лишь потому, что Крым — наш? Согласны ли они терпеть 15-процентную инфляцию и обесценение рубля в обмен на гордое «посылание» Запада и укрепление российского суверенитета? Не ездить на турецкие или египетские курорты из-за обострившийся войны с терроризмом, которую якобы предпочтительнее вести не внутри страны, а за ее пределами? Пока все эти ограничения не вызывают резкой реакции у населения, но назвать их продуктом осмысленного выбора или элементом «нового консенсуса» я не могу — хотя я (и не только я) считал прежний порядок устойчивым, потому что он демотивировал коллективные действия и делал народ неспособным к осмысленному и организованному сопротивлению.

Сегодня все более реалистичной представляется мне иная трактовка как того, что происходило прежде, так и того, что может ждать нас в будущем.

Я исходил бы из того, что никакого «второго путинского консенсуса» никогда не было. Консенсус предполагает договоренности, а у Путина сложно заметить склонность к таковым. Все первое десятилетие своего правления президент/премьер-министр создавал условия для консолидации власти и «зачистки» политического пространства, что к началу 2010-х годов и было достигнуто. С каждым годом воспоминания о правах у народа все более выветривались: перестали выбирать губернаторов; практически исчезли оправдательные приговоры в судах; бизнес в огромной степени оказался подчинен «силовикам» и чиновникам; митинги и собрания оказались, как и партии, de facto запрещены, и т. д. Конечно, кое-какие реминисценции о несогласных оставались — можно вспомнить, как обсуждалась в обществе судьба Ходорковского. Периодически поднимались «волны» коррупционных скандалов и преступлений, связанных с властью чиновников, мало кого оставлявшие равнодушными. Однако этот естественный интерес к нарушению прав или злоупотреблению властью постепенно угасал — и, собственно, последние несколько лет показывают, что он практически исчез; соответственно, народ перестал быть стороной любого торга с властью или участником какого бы то ни было консенсуса.

Происходящее в последние годы в России сложно представить себе в любой современной стране. Мы помним события на Болотной площади, вылившиеся в якобы имевшие место неповиновение полиции и нанесение материального ущерба городскому хозяйству. По итогам — когда двое полицейских были госпитализированы менее чем на неделю, а ущерб был нанесен только уличному асфальту — 23 человека были приговорены к тюремным срокам общей продолжительностью 65 лет (для сравнения: в ходе недавних беспорядков в Марселе, которые обошлись городу и его жителям в Є2,6 млн, а четверо стражей порядка были ранены, сроки в один-два года получили три человека). И что? Кого в России беспокоит сейчас судьба Удальцова? Я не говорю про безвинно осужденного и подвергающегося ныне издевательствам со стороны тюремщиков Мохнаткина, не представляющего угрозы для государства и пострадавшего исключительно за свою «несовременную» верность конституционным нормам и идеалам.

Россияне при этом проходят мимо вопиющих злоупотреблений власти — от похороненного «дела Магнитского» до разоблачений бизнеса генпрокурора, представленного Навальным. Давно забыта как кадыровская Чечня, так и действия силовиков на Северном Кавказе, из-за которых значительная часть местного населения помещена в неофициальный статус «подозреваемых» и ограничена в правах (вполне логично ожидать, что скоро такие случаи появятся и в Москве, ведь не зря принимают законы о возможности вынесения «предупреждений», из-за которых граждане без суда могут стать невыездными, например). Российская конституция не предполагает поражения в правах из-за наличия у гражданина вида на жительство в другой стране, зарубежной недвижимости или счетов, но на деле таковое имеет место быть, а контроль за «соответствующими вопросами» постоянно ужесточается. В стране появились миллионы невыездных, которые не могут пересечь границу из-за финансовых обязательств или из-за работы в силовых ведомствах, даже не имея в последнем случае доступа к государственной тайне. Все это, повторю, не имеет никакого отношения ни к Крыму, ни к «вставанию с колен», ни к чему-нибудь еще, что может рассматриваться как элемент «общественного договора» поздней части бесконечного путинского правления.

Все происходящее сегодня выглядит скорее не как участие народа в некоем «новом соглашении» с властью, а как его полное оцепенение, в условиях которого эта власть по сути делает все, что ей заблагорассудится. Консенсуса нет — есть произвол тех, кто чувствует себя абсолютно безнаказанным; и есть непротивление тех, кто понимает весь масштаб непреодолимости действий российской верхушки. Это то состояние, к которому Путин стремился, на мой взгляд, с первого дня своего воцарения в Кремле и которого он наконец достиг. Может ли такое состояние быть устойчивым? Да. Но может ли оно быть вечным? Вряд ли.

Оцепеневшей страной легко управлять, но ее поведение сложно прогнозировать. Отнимая права, власть в конечном счете оказывается в положении, когда их вроде бы можно вернуть в случае кризиса — и в том и есть возможность торга, — но любые уступки тут же начинают трактоваться как капитуляция. Сколько потребовалось усилий, чтобы погасить эффект неосмотрительно проведенной Медведевым либерализации законодательства о партиях? Сложная борьба в данной сфере заняла больше года, да и сейчас эта тема не полностью закрыта. Можно ли в случае чего пойти на поводу у недовольных и освободить не одного политзаключенного или не пару заложников, а тысячи человек, приговоренных к реальным срокам по выдуманным обвинениям? Не думаю. Насилие над бессловесным обществом не только создает внутри него невидимое верхушке напряжение, но и лишает власть реальной возможности отступления и торга в том случае, если таковые потребуются. Похоже при этом, что отечественную политическую элиту это совершенно не заботит: она последовательно уничтожает даже самые гротескные формы «обратной связи». Ни разу в последние годы не сокращался срок полномочий Государственной думы; но, что особенно достойно внимания, она никогда не распускалась за несколько месяцев до новых выборов. Кремль осознанно или непредумышленно изображает себя диктатором — и страна не подает даже признаков обеспокоенности.

Ситуация, которая сложилась в России перед новым избирательным циклом, не выглядит такой спокойной и предсказуемой, какой была в 2010-м, или даже — несмотря на снижение уровня поддержки Путина — в 2013 году. За последнее время власти удалось «убрать» из прежнего консенсуса одно из его условий. Уровень жизни населения больше не растет — при этом никто не знает, каким он может оказаться, если санкции останутся в силе еще долгие годы, нефть замрет на нынешних ценовых уровнях, а финансовые резервы исчерпаются. Зато власть не только не делает ничего, чтобы по мере сил восстановить благосостояние, — она покусилась и на неполитические свободы, которыми пользовалось население в более благополучные времена (возможность заниматься бизнесом, ездить за рубеж, относительно беспрепятственно пользоваться объективной информацией). Политические «разделительные линии» при этом практически полностью сместились к понятиям «свой — чужой», «друг — враг», «патриот — предатель», а также к иным группам, между которыми по определению не может быть компромиссов. В итоге той «отдушины», которая оставалась у населения прежде, больше нет, и это серьезно снижает шансы режима на выживание.

Еще одним важным моментом выступает и личностный фактор. В условиях «путинского консенсуса», несмотря на эпитет «путинский», акцент все же делался на слове «консенсус». Именно поэтому система спокойно пережила формальную смену власти в 2008 году — и осталась бы столь же устойчивой, реши Путин окончательно отойти от дел в 2012-м. Сейчас ясно, что новая конфигурация вообще не предполагает ухода президента в какой бы то ни было перспективе: Россия оказывается в состоянии Казахстана или Узбекистана, с той только разницей, что вопрос о новом лидере может не стоять еще пару десятилетий. Поэтому и шанс на спасение системы посредством смены ее персонального воплощения сегодня также отсутствует.

«Если говорить откровенно, — отмечал Андропов на Июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС, — мы еще до сих пор не знаем в должной мере общество, в котором живем и трудимся» (Андропов, Юрий. Избранные речи и статьи, Москва: Политиздат, 1984, с. 418). До краха Советского Союза оставалось восемь лет — как сейчас до завершения последнего легитимного срока пребывания президента Путина у власти. Как и тогда, мы живем сегодня в оцепеневшей стране, внутренние напряженности в которой не хотим понимать. Чем это закончится, покажет только время.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 20 июня 2016 > № 1805531 Владислав Иноземцев


Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 июня 2016 > № 1797303 Владислав Иноземцев

Янукович возвращается: власть создает на Украине новую «семью»

Российский экономист Владислав Иноземцев считает, что на Украине повторяются времена, которые привели к Майдану.

Светлана Шереметьева, Апостроф, Украина

Многие действия украинского руководства со стороны напоминают поступки кремлевской власти и могут свидетельствовать о том, что на Украине создается очередная «семья», считает известный российский экономист, директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав Иноземцев. Во второй части интервью «Апострофу» он рассказал о том, почему не верит в выполнение Минских соглашений, о своем видении решения проблемы Донбасса и о том, почему у России «денег нет» на Крым.

«Апостроф»: Несколько вопросов об Украине. Недавно у нас поменялось правительство — премьера Арсения Яценюка сменил Владимир Гройсман, из власти практически убрали грузинскую команду реформаторов. Как вы оцениваете эти изменения?

Владислав Иноземцев: Когда страна находится в переходном и реформаторском периоде, то, как ни парадоксально, чем больше есть в ее правительстве несогласия, а еще лучше, различных интересов, тем лучше. Потому что при различных интересах развивает определенный баланс. Когда у вас сидят во всех возможных инстанциях люди из Винницы, то это уже не правительство, а горсовет Винницы какой-то.

— Который переехал в Киев…

— Именно так. Как будто на Украине больше нет других областей. Поэтому, знаете, это уже сразу вызывает подозрение. А с учетом того, что происходит в украинской экономике и в других системах, а также того, что сделал Янукович… Новые люди уже достаточно много сделали своей политикой, но лично у меня не возникает ощущения, что это абсолютно чистая и нормальная команда. Вот за что, например, мне кажется не очень следует любить того же Путина. За то, что подбор кадров идет исключительно из личной приязни. На Украине происходит то же самое. По сути, сегодня сложилась такая ситуация, которая была у Януковича.

После Майдана у вас возникло множество новых лидеров, я не говорю хороших или плохих, Яценюк, Ярош, Кличко. И у каждого из них были свои интересы. И любое решение проходило в виде торга, что, в принципе, нормально. Любая демократия, как бы она ни развивалась, всегда сопрягает интересы отдельных группировок, кланов, партий, чего угодно. Сейчас это все ушло, и появилась такая монолитная группа, которая снова «работает». Это может закончиться тем же, чем закончилось у Януковича. Потому что, если нет никаких противовесов, если нельзя ничего контролировать извне, это все приведет к тому, что просто возникнет очередная «семья», которая будет работать только на себя.

— Но когда премьером был Яценюк, у них с Порошенко существовал конфликт интересов, а результата не было…

— На самом деле, как бы мы не относились к Яценюку, за время, пока было его правительство, все-таки было предпринято очень много реформ. Они, конечно, все были медленными, я понимаю, за что Саакашвили постоянно их критиковал, но они шли. Давайте посмотрим, что будет сейчас, потому что собственно, если они пойдут дальше, то ради Бога, я был бы очень рад. Я поддерживаю усилия Украины по движению в ЕС и по развитию демократических норм, становлению более прозрачного государства. Но вопрос заключается в том, что этот процесс происходит очень долго. И это нельзя не учитывать. Слишком долгий процесс. И все-таки, понимаете, если вы приходите к власти и говорите, что, «вот, мы такие демократические и все делаем по правилам», то зачем же эти правила вы уже с первого момента нарушаете?

— Вы о назначении генпрокурора?

— Да. Я, конечно, глубоко уважаю господина Луценко, но из-за него переделали конституционные требования к должности генерального прокурора. Когда Путину нужно было поставить своего большого камрада Чурова в Избирком РФ, то он отменил требование, что у главы Избиркома должно быть юридическое образование. Все (в Украине) идет тем же путем. Это может быть, конечно, и не так, но со стороны это выглядит одинаково.

— А как вы оцениваете усилия официального Киева в отношении выполнения Минских соглашений?

— С первых дней у меня было ощущение, что Минские соглашения в принципе не могут быть выполнены. И то, что они не выполняются, в общем-то, не удивляет. Почему они не могут быть выполнены? По нескольким причинам. Во-первых, начнем с самого формального момента: кто такой господин Кучма, чтобы быть официальным представителем на переговорах? То есть, этот вопрос сам по себе странен. Не может бывший президент брать обязательства от имени страны.

— А кто должен был поехать? Порошенко?

— Конечно, я понимаю и его, потому что, каким образом Порошенко мог подписывать документы с этими бандитами? Сама по себе конфигурация была безнадежна. Она могла бы сработать, если бы этот документ подписывали Ангела Мергель и Путин. Это можно было бы понять, потому что в таком случае Путин выступал бы гарантом того, что это будет соблюдаться ДНРовцами, а Ангела Меркель — что это будет соблюдаться Порошенко. Это, по крайней мере, была бы хоть какая-то пропорциональная конструкция. Либо должен был подписывать Порошенко с бандитами из ДНР и при этом Путин и Меркель подписались гарантами. Но то, что получилось, было, на мой взгляд, абсолютно бессмысленным. Это если подходить с «технической стороны».

— А по формулировкам?

— Это второй момент. В этом документе были указаны моменты восстановления границы и проведения выборов, с учетом так называемой федерализации. Я не очень большой сторонник федерализации, мне кажется, что украинская государственность в нынешнем виде — не очень ее требует. В итоге получилось два непризнанных образования. У них есть свои «руководители». И давайте представим, если выборы в этих отдельных регионах Донецкой и Луганской областей все-таки состоятся, кто может быть там избран? Там не может быть избран губернатор какой-то из этих областей, потому что не вся область контролируется. Если выбирать не губернатора, то кого? Мэра Донецка? Ну, хорошо. Руководителей отдельных районов? Допустим. А они должны подчиняться назначенному губернатору Донецкой области, или нет? Это тоже вопрос. Но это все не прописано. То, что эти люди вдруг согласятся спуститься с небес от руководства хоть и не признанным, но «государством», в какие-то мелкие местные чиновники, на мой взгляд, маловероятно. Тот факт, что на выборы никто не идет и не соглашается, сразу подталкивает к ответу, для чего это все делается. Если к этому вопросу привязано все остальное, то ясно, что ничего не будет выполнено.

— А как в таком случае быть?

— Мне кажется, что для Украины этот вариант опасен. Это подрыв нынешней государственной структуры, и в какую сторону дальше это может пойти и куда привести, сложно сейчас сказать. Я думаю, что если правительство (Украины) этому противится, то оно поступает правильно.

— А как вы относитесь к последним заявлениям Савченко о возможности проводить напрямую переговоры с лидерами так называемых ДНР и ЛНР, оставив за рамками Россию? Вы читали об этом?

— Да, конечно, я думаю, что это разумный взгляд на ситуацию.

— Да? Но и на Украине, и в России Савченко вызвала довольно неоднозначную реакцию этим заявлением…

— Мне кажется, что в отношениях с этими псевдореспубликами у Киева есть только два варианта действий. Первый: каким-то образом с ними замириться, как предлагает Савченко, действительно сказать, что «мы вас признаем, мы гарантируем определенный уровень взаимоотношений, определенные экономические свободы, бюджетную самостоятельность, но с одним условием — мы закрываем границу, и Москва здесь не при чем». То есть, да, мы понимаем, что есть такие бандиты в Донецке, которых вы представляете, и мы готовы с вами торговаться. Так сказать, откупаться от вас вашей определенной самостоятельностью. Мы будем дотировать ваш бюджет, который вы будете сами у себя расписывать, но только без участи Москвы. Для этого нужно сказать: давайте успокоимся, помиримся, восстановим границу, мы готовы дать любые гарантии того, что будет так. Мы готовы снова становиться в новом формате, мы не подвергаем сомнению, например даже через 10 лет, ваши полномочия, мы помогаем вам восстанавливать ваше народное хозяйство, привлекаем инвесторов и так далее… Но без Кремля.

Для этого им нужно предложить очень хорошие условия, потому что эти люди любят только деньги. Поэтому, естественно, разговор должен быть очень конкретным. Я думаю, что в этом отношении Порошенко и часть его окружения как люди бизнеса должны быть очень изобретательны. И мне кажется, что договориться есть большие шансы. Савченко права, говоря о том, что здесь можно что-то делать. Но для этого нужно просто перестать рассказывать о своем патриотизме, о единой Украине, а начать говорить очень практично и прагматично.

— А какой тогда второй вариант?

— Второй вариант заключается в том, чтобы просто прекратить с ними общаться и реально выставить новую границу. Как это было сделано в свое время в Германии. Тогда в конституции ФРГ написали, что временно оккупированные и отпавшие территории всегда могут вернуться в состав Германии, если этого они захотят, то есть признать фактически их независимость, как это было в Германии, и все, выставить новую границу. Четко заручиться поддержкой Запада в том, что за этой границей — это война. И перестать провоцировать их, потому что не только боевики, но и украинские военные, судя по всему, достаточно активно участвуют в боевых действиях на востоке. В данном случае, отвести войска на несколько километров или десяток километров, установить новое заграждение, новую границу, призвать поставить международных наблюдателей на эту одностороннюю границу. Не на «донецкую», а на «украинскую» сторону. Объявить всему миру, что признаете эти территории ушедшими и начать жить дальше без них.

— А это не будет второе Приднестровье?

— Вопрос не в этом, будет ли Приднестровье, а в том, что Приднестровье Молдова по-прежнему считает своей территорией. Молдова не признала Приднестровье, никто его не признал. Второй вариант, о котором я говорю, заключается в признании. То есть, вы считаете, что это не Украина, «это не часть взбунтовавшейся Молдавии», это Донецкая республика, она может идти к России, если та захочет, если их возьмут, быть независимой, если у них будет на что жить. Но это не Украина, все, точка. Все средства, что тратятся сейчас на политическую ситуацию, используются для обустройства беженцев. Вы заявляете, что все, кто хочет оттуда уехать, получат статус беженцев. Вы заявляете, что все, кто хочет оттуда уехать, получат государственную помощь. А те, кто остаются — вы им не судья. Работайте, живите, как хотите, идите с Богом. Вот так получилось.

Поэтому лучше либо договариваться с ними без Путина, либо просто окончательно отказываться от них. Я думаю, что и то, и другое — лучше, чем эта бесконечная ситуация, которая есть сейчас. Потому что, судя по той же самой Абхазии, Осетии, Россия может поддерживать этих своих «союзников» десятилетиями.

— А экономически это для России возможно? Сейчас она поддерживает Донбасс, разве это никак не бьет по карману россиян?

— В нынешних условиях трудно сказать, никто ведь не знает точно, сколько там выделяется. Официально конвой стоит, в общем-то, копейки. Наверняка Кремль может мягко и не очень мягко просить у народа это дело финансировать. Каким-то образом это дело запускается в государственные банки. Я думаю, что есть много вариантов, которые не касаются бюджета и непосредственно на него не влияют. Поэтому какой-то оппозиции финансирования Донбасса в России нет. Я думаю, что пока и не появится.

— А Крым? Там ведь тоже «денег нет»?

— Вы знаете, то, что сказал Медведев, это же правда. В Крыму после присоединения к России резко повысили зарплаты и пенсии, но соответственно так же выросли и цены. Понятно, что общий итог по большому счету не изменился, а может, стал даже и хуже. Я думаю, что, скорее всего, и не изменится. Там какая ситуация, как я понимаю: пенсии и пособия выросли больше, чем зарплаты, а цены выросли где-то посередине между зарплатами и пособиями. В результате получилось так, что те, кто работают, ощутили себя хуже, а те, что живут на пенсии, могут себя чувствовать чуть лучше, чем на Украине. Но в целом получилось примерно то же самое. А собственно, на что можно было рассчитывать? Но ожидания были очень большие, и сейчас они как бы потихоньку развеиваются. И у народа появляется некие элементы недовольства. Это и выплеснулось на встрече с Медведевым. Вот он и честно сказал, что денег нет, потому что простой факт, если речь идет об индексации пенсии, то они идут по всей России. Если их нет, или они маленькие, то они маленькие и их нет. Поэтому в данном случае Медведев прав, а проблема в Крыму — это проблема ожидания.

Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 июня 2016 > № 1797303 Владислав Иноземцев


Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 июня 2016 > № 1797293 Владислав Иноземцев

Смешно слышать, что санкции против России вредят Евросоюзу

Российский экономист Владислав Иноземцев рассказал, как у Путина манипулируют данными в надежде доказать, что санкции против РФ вредны для ЕС.

Светлана Шереметьева, Апостроф, Украина

В пятницу, 17 июня, Совет Европейского Союза продлил на год санкции против России за аннексию Крыма. Аналогичное решение о продлении ограничительных мер в отношении РФ за агрессию на Донбассе ожидается на следующей неделе. В первой части интервью «Апострофу» известный российский экономист, директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав Иноземцев рассказал, какие аргументы использует Кремль, чтобы склонить европейцев к смягчению санкционного режима, и почему России ничего в этом отношении не светит.

«Апостроф»: В февральском интервью «Апострофу» вы говорили, что, по вашему мнению, санкции против России не снимут еще по крайней мере 5-6 лет. Но сейчас мы видим, что Сенат Франции призвал смягчить санкционную политику, а еще 12 евродепутатов из разных стран поддержали отмену персональных санкций в отношении глав ФСБ и Совбеза РФ. Означает ли это, что отношение ЕС к России все-таки смягчилось, или речь по-прежнему идет о маргинальных группах в европейской политике?

Владислав Иноземцев: Я думаю, в первую очередь речь идет о том, что Кремль активизирует попытки что-то изменить, так как несколько месяцев назад для него возникали достаточно обнадеживающие ощущения. Видимо на них возлагали определенные надежды, которые сейчас российский МИД и «центр поддержки народных групп влияния» стремятся выполнить. То есть, здесь речь идет скорее о том, что брошены дополнительные средства на этот процесс. Создается активная иллюзия того, что некоторые люди в ЕС выступают против санкций. Но, как мне кажется, все равно это вещь не слишком системная. Одно дело — покрасоваться в кампании Путина, как было с Ренци (премьер-министр Италии Маттео Ренци, — прим. ред.), а другое дело — проголосовать на Европейском совете против продления санкций в отношении Российской Федерации.

Поэтому та часть людей, которая выступает за подобные резолюции во Французском сенате — это всего лишь «группа товарищей», которая давно куплена с потрохами, и уже много лет замечена в постоянном общении с Москвой, потому что, скорее всего, имеет какие-то свои личные интересы. Я не буду утверждать, что это исключительно корыстные интересы, но совершенно очевидно, что там заложен какой-то личный мотив.

В Кремле надеются, может быть не на этот случай, который будет 21 июня (по сообщениям ряда СМИ в этот день ЕС будет принимать решение о продлении санкций против РФ, — прим. ред.), но, по крайней мере, на конец года. Уж слишком часто об этом стали говорить в последнее время. Соответственно, если не сейчас будет такая радикальная попытка со стороны РФ «дать бой», значит позже. Но сейчас точно ничего (отмены санкций, — прим. ред.) не произойдет, и ничего у них не получится. Потому что, объективно говоря, ничего не изменилось из того, что действительно нынешнюю политику ЕС могло смягчить. Насилие ведь на востоке Украины продолжается, и ситуация в зоне АТО по-прежнему не утихает.

— Могли ли повлиять на отношение Запада к России частичный вывод войск из Сирии или, например, освобождение Савченко?

— Да, это, конечно же, будет отмечаться. Но, в любом случае, Минские соглашения предполагали масштабные операции по обмену и освобождению всех военнопленных. Кроме того, ведь Савченко никто в Москве военнопленной не признавал. Все ее считали «преступницей», осужденной российским судом. Поэтому выдать эти несколько случаев помилования и размена за выполнение Минских соглашений, по-моему, совершенно не реалистично.

— Какие тогда аргументы, по вашему мнению, Кремль будет пытаться использовать, чтобы убедить Европейский союз отменить санкции?

— По-сути, у Кремля есть только один аргумент. Он постоянно рассказывает о том, что санкции приводят к потерям в самом Европейском союзе из-за снижения экономического взаимодействия с РФ. И да, действительно, Европейский союз теряет очень много от накопившегося товарооборота с Москвой. Товарооборот за последние два года рухнул почти в два раза. Поэтому, конечно же, многие европейские компании, которые были ориентированы на российский рынок и активно с ним сотрудничали, теперь в убытке или недополучают прибыль.

Но проблема заключается в том, что Москва очень умело выдает факт общего сокращения торговли за следствие санкций. В то же время, если разобраться, они почти никак не влияют на товарооборот. Нет ведь никаких санкций ни против производителей автомобилей, ни против итальянских производителей одежды, или еще кого-то в этом же роде. Санкции есть только против поставщиков продовольствия в Россию: алкогольные напитки, спагетти, пасты, макароны… А все остальные не могут экспортировать в Россию не потому, что им запрещают, а просто потому, что в России предприятия стали меньше покупать новое оборудование, граждане стали меньше покупать дорогих товаров и так далее. Поэтому, если сейчас санкции отменить, то совершенно не факт, что резко увеличится объем товарооборота с Россией, и европейские компании снова будут продавать в Россию столько, сколько продавали. Это абсолютная иллюзия. Кремль активно пропагандирует, что так оно и будет, и считает все сокращение торговли, это последствия санкций. Но на самом деле это очень смешно слышать.

— А как бы вы все-таки оценили реальное влияние санкционной политики Запада в отношении России за два последних года?

— Я недавно готовил материал для одной австрийской газеты, и достаточно серьезно исследовал эту тему по Австрии. Получается, что сокращение экспорта в Россию за счет австрийских санкций, чуть-чуть по оборудованию и в основном по продовольствию, — это примерно 160 миллионов евро в год, при том, что ВВП Австрии, по-моему, где-то в пределах 150 миллиардов. То есть, получается, что это меньше 0,1%. Это, в общем-то, и есть цена этого вопроса. Более того, я еще раз повторю, это не сокращение экспорта, это скажем так, тот экспорт товара, который не был продан в России в течение года. Но в то же время, и сельскохозяйственный экспорт Австрии и экспорт в целом за эти два года выросли. То же самое касается и Германии, и Франции, и всего Европейского союза в целом. В данном случае люди прекрасно переориентировали свои товары на другие рынки и, убытки, грубо говоря близки к нулю. Это одна из самых крупных на сегодняшний день спекуляций на стыке того, насколько от санкций пострадали европейские компании.

Москва очень активно ведет работу в этом направлении. Естественно, можно говорить о том, что есть пострадавшие. Это в первую очередь Балтийские страны, Польша, то есть те государства, которые действительно ориентировали значительную часть своей сельхозпродукции на Россию. Может быть еще Словакия, Румыния, Болгария. Но говорить о том, что есть какие-то проблемы, допустим, у немцев, я бы не сказал. Опять же, понимаете, вторым моментом было то, что европейцы запретили поставлять в Россию продукцию иного значения товары и оборудование для разведки нефти и газа на шельфе в Арктике. Вспомните историю Штокмана, большого месторождения, которое в России хотели разрабатывать в Северном море… Но даже в те времена проект не был запущен, потому что цена газа там стояла приблизительно 400 долларов за 1 тысячу кубометров. Сейчас цены на газ упали, и никто даже в страшном сне не собирается инвестировать в акции. Даже в Москве, потому что это — просто убыток. Поэтому оттого, что европейцы не поставляют это оборудование, россиянам ни холодно, ни жарко. Его бы все равно не купили нефтекомпании с санкциями или без, потому что оно им просто не нужно. Потому инвестировать на таком рынке никто не будет. Так что эффект санкций, наложенный на эту серьезную коррекцию на рынке цены на нефть, и на российских лиц — он, по сути, практически нулевой.

— Если в экономическом плане эффект санкций, практически, нулевой, можно ли говорить о каких-либо других потерях, репутационных, например?

— Что значит репутационных? Для России есть одна проблема — это вопрос закрытости финансовых рынков. Понимаете, финансы — это такая вещь, когда, если вы не можете дать одному заемщику, то у вас сразу есть очередь из других. Поэтому, если какой-то европейский банк не может прокредитовать Газпром, он может купить какой-то банк в Бразилии, и, в общем-то, проблем не будет. Поэтому мне кажется, что здесь тоже довольно-таки примитивное рассуждение. Европейские банки в принципе еще более легко обошли или преодолели санкционные проблемы, чем Европейские компании, которые вынуждены были продавать продукцию в другие страны. Это болезненно, конечно же, но совершенно не критично.

Проблема в финансовой сфере заключается в том, что все крупные мировые банки обязательно имеют либо отделение в США, либо оперируют через доллар. А, значит, так или иначе, касаются американского рынка. Основные финансовые санкции против России введены Соединенными Штатами. Даже если Европа решит их отменить, американские санкции останутся в силе. Если, допустим, какой-то Французский банк дает кредиты российской компании, которая находится под американскими санкциями, то он попадает под гигантский штраф в Америке и вообще под закрытие бизнеса там. Ни один российский кредит не стоит банковского бизнеса в Америке. Поэтому, даже если европейцы и отменят свои санкции, то Москве от этого совсем не полегчает.

— Изначально санкции Западом вводились из-за агрессии России на востоке Украины и в Крыму. Но ситуация от этого, как мы уже видим, не особо изменилась. Как в таком случае заставить Кремль все-таки уйти с Донбасса?

— Давайте начнем с того, что санкции были, и до сих пор остаются, двух типов. Те, что вводились за аннексию Крыма, в основном, были точечные, то есть, направлены персонально против группы лиц. В основном, они касались того, что европейские компании не должны работать в Крыму. Эти санкции выполняются и, собственно, будут выполняться, но по большому счету никто по ним особо не плачет в России. Надеяться на то, что какой-то директор ФСБ не сможет поехать отдохнуть в Европу, это абсолютная иллюзия. Что касается «больших» санкций, связанных с Донбассом, то здесь сложнее. Особых перемен в российской политике нет. Мне кажется, европейцы просто не так должны были поступить. Они не могли проигнорировать войну на Донбассе и захват Крыма. Точно также, как и не могли ответить на это какими-то жесткими военными методами. Поэтому европейцы были вынуждены сделать хоть что-то, чтобы сохранить лицо. Вот эта санкционная политика, на мой взгляд, для европейцев и есть неким «сохранением лица».

— Вы хотите сказать, что для них это больше вопрос дипломатии?

— Да. Они ведь что-то сделали. То есть, когда им говорят: «Что же вы не поддерживаете украинцев, когда воюет Россия»? И они отвечают: «Нет, мы поддерживаем. Мы ведь себя ограничили санкциями». Поэтому они как бы на коне, все хорошо, все нормально. А с другой стороны, они не ввели санкции, которые действительно бы сильно порвали отношения. То есть, они не ввели, допустим, прекращение банковских операций с Россией. Это был бы серьезный удар, тем более, что европейские банки проводят многие российские платежи. Естественно это для них выгодно: все операции в евро, многие операции в долларах. Они никак не ограничили импорт газа и нефти, что для России было бы очень болезненно. Я говорю про более жестокие методы. Вы посмотрите или полистайте список санкций США против Ирана. Там были такие санкции, после которых действительно страна начала меняться. Представьте себе санкцию, после которой в Иране ни одна европейская компания не обслуживала технически самолеты Boeing Airlines, применительно к России. Через полгода они начнут контрабандно летать и начнут падать, как это было в Иране.

— Почему тогда против России такие санкции не вводятся? Получается, Западу это не выгодно?

— Я не могу найти объяснения этому. Но, как мне кажется, причина в том, что Иран сделал гораздо меньше нарушений международного права, чем Россия сейчас. Видимо потому, что ей и международное право, и международный порядок гораздо менее важны, чем собственные коммерческие выгоды.

— Многие эксперты полагают, что полная отмена санкций против России, невозможна, но она попытается все-таки отменить персональные санкции. Как вы считаете — такой поворот событий вообще возможен?

— Не думаю. Мне наоборот кажется, что персональные санкции отменят в последнюю очередь.

— Почему?

— Потому что это менее всего заботит европейцев. Понимаете, одно дело, если вы не можете продать на 50 миллионов долларов какой-то своей продукции, а другое дело, что если речь идет о 1 тысяча долларов… Я понимаю, для чего это делается. Эти темы прописаны для того, что вот сейчас (в Европе) идут теракты, идет миграция, есть куча проблем. А можно иметь с Россией бизнес, обмениваться информацией, вместе бороться с терроризмом. Соответственно, кто борется в России? Вполне определенные лица. Поэтому как мы можем, так их не уважая, перестать с ними сотрудничать. Это лозунг.

Но я считаю, что частично могут отменить какие-то экономические санкции, но персональные — нет. Мотивация их отмены — минимальная.

Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 20 июня 2016 > № 1797293 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 7 июня 2016 > № 1782461 Владислав Иноземцев

Кому помогли «традиционные ценности»

Владислав Иноземцев

Современная Россия позиционирует себя как страна «циви­лизованного консерватизма» и защитница «традиционных духовно-нравст­венных ценностей». Сле­дование последним закреплено как элемент государственной политики в Доктрине национальной безопасности, подписанной президентом в последний день прошлого года. Довольно часто над самой идеей «традиционных ценностей» посмеиваются — прежде всего потому, что история нередко делала традицион­ные ценности преступными, а затем осу­ждала и те, которые успевали сфор­мироваться за время, пока прежние традиции оказывались забыты. Однако нас сейчас интересует другой вопрос, так как «традиционные ценности» в их рос­сийской трактовке выглядят достаточно понятными (сильная власть, тради­ционная семья, значительное вли­яние государства на общество и экономику, следование религиозным канонам, умеренный национализм, подчер­кивание всей полноты сувере­нитета и опора на силу в международной политике). Вопрос заключается в том, кому и когда четкое следование «традиционным ценностям» приносило успехи и процветание?

Все общества рано или поздно меняются — технологически, социально, ин­теллектуально. Вся история представляет собой борьбу нового со старым в рамках отдельных стран и противостояние более и менее современных госу­дарств в мировой политике. И всегда новое выигрывает у старого как «дома», так и в глобальном масштабе.

Подтверждений тому масса. Самые успешные державы приходили в упадок, когда зацикливались на традиции, вне зависимости от того, какой именно. Китай, самая мощная в экономическом отношении держава сред­не­векового мира (32% глобального ВВП по состоянию на начало XVII века, по оценкам А. Мэддисона), увлекшись консерватизмом и автаркией в период расцвета империи Мин, фактически порвал свои отношения с миром и пребывал в счаст­ливом созерцании своих ценностей более трехсот лет. За это он заплатил пора­жением в войнах с западными державами, «опиумным колониали­змом», зависимос­тью от Японии и последовавшей коммунистической диктатурой, к концу которой доля страны в глобальной экономике сократилась до 1,7%. Зато всего за сорок лет с начала усвоения принципов современного мира страна вернула себе ранг крупнейшей экономики на планете и обрела невидан­ный прежде статус второй глобальной сверхдержавы. В другой части мира «кон­сер­ва­тив­ные» исламские государства — сначала арабские страны, а затем Оттоманская империя — последовательно отторгая все новое, уже к середине XIX века опустились на самое «дно» в экономическом и культу­р­ном отноше­нии. Потребовались революция Ататюрка в Турции и (неудав­шиеся) либеральные ре­формы в Иране, чтобы начать возвращение этих стран в современность. Сегодня цена «традиции» заметна здесь еще больше: неотличимые по стилю жизни от западных стран Объединенные Арабские Эмираты, Катар или Кувейт яв­ляются одними из самых богатых стран мира, тогда как Афганистан или Сомали — самыми бедными.

Отдельно можно поговорить о разного рода авторитарных режимах, кото­рые во всех случаях — от фашизма до коммунизма — заботились о нравствен­ных принципах, идеологической чистоте и доминировании государства над обществом, а общественного — над личным. Ни в одном регионе такие стра­ны не удерживали лидирующих позиций на протяжении более чем пары де­сятилетий. В Европе Испания, которая в 1930-е годы имела уровень ВВП на душу населения, составлявший около 65% от британского, подошла к концу эпохи Франко с на треть худшим показателем. Аргентина в 1920-е годы бы­ла самой благополучной страной Латинской Америки, в то время как к началу 1980-х, после череды военных диктатур, откатилась по подушевому ВВП на пятое место в регионе. Примеры диктатур на Кубе, в Северной Корее и многих других странах показывают, что под лозунгом отрицания нового и в услови­ях «диктатуры патриотизма» страна легко может дойти до разрухи и голода, приблизившись к национальной катастрофе.

Приверженность «традиции» опасна еще и потому, что не все госу­дарства, развивающиеся наряду с вашим, следуют этой доктрине. Франция, например, остановившись в совершенствовании военного дела, испытала это в 1871 и 1940 годах. Китай, о чем мы уже говорили, потерпел сокрушите­льное поражение от небольших экспедиционных корпусов европейских дер­жав в 1840–1890-х гг. Россия была разбита начавшей модернизацию всего на полвека раньше Японией в войне 1904–1905 гг. Еще раньше Россия потерпела поражение в первой Крымской войне 1855 года, продемонстрировав безумное отставание от западных стран. Сегодня как никогда очевидно, что экономика автаркии не способна создать современную военную промышленнос­ть: можно сколь угодно тешить себя тем, что советская или российская тех­ника продавались и продаются во многие страны мира, но стоит помнить, какие возможности она показала, например, в войне Египта с Израилем в 1973 году или в ходе операции «Буря в пустыне» в 1991 году.

В России опыт борьбы консерваторов и прогрессистов также весьма обши­рен и поучителен. Один из наиболее почитаемых сегодня государей, Иван Грозный, известен взятием Казани и началом покорения Сибири, то есть по­бедами над отстававшими в своем развитии государствами или общинными племенами, но при этом потерпел страшное поражение в Ливонской войне с Великим княжеством Литовским, Речью Посполитой и Швецией, что в конечном счете предопределило Смуту и долгую полосу упадка страны. Самый консервативный император XIX века, Ни­колай I, настолько ввел в застой не только политику, но и экономику страны, что разрыв в подушевых доходах в России и Британии вырос за 30 лет его правления более чем в полтора раза (о проигрыше Крымской войны мы уже говорили). Александр III, сейчас представляемый как один из лучших пра­вите­лей России, заложил основы того «традиционализма», следуя которому российская политическая элита по сути «проспала» приближение революции и ввергла страну в самую большую катастрофу в ее истории. После каждой консерва­тивной эпохи каждой стране приходится тратить большие усилия для воз­враще­ния своего технологического и социального динамизма и обес­пе­чения конкурентоспособности в глобальных политике и экономике.

Консерватизм приносит еще меньше результатов, когда речь заходит об общественном сознании, культуре и науке. Религия, которая всегда претен­дует на то, чтобы делать людей чище и лучше, в исключительно редкие исторические моменты делала их умнее и образованнее, в большинстве случа­ев стоя на пути интеллектуального прогресса. Но нигде и никогда «списки запрещенных книг», суды инквизиции или проповеди традиционной мора­ли не останавливали развитие знания и изменение форм социа­льного обще­жития. То же самое можно сказать о влиянии тоталитарного «консерватизма» на культуру и науку — от «чисток» интеллектуалов в гитле­ровской Германии, от которых немецкая наука так и не оправилась, до отно­шения к генетике или кибернетике в Советском Союзе, ставшего залогом нашего радикального научного отставания в последующие десятилетия.

Более того, даже в «самом святом», нравственном аспекте возвеличивание «традиционных ценностей» не приносит большого результата. Сегодня в чрезвычайно «нравственной» России насчитывается до 2 тыс. воспитываемых государством брошенных родителями детей на 1 млн жителей, тогда как в странах «гейропы» — менее 10. Число инфицированных ВИЧ в на­шей стране превышает 800 тыс., в то время как среди граждан превосходящего нас по населению более чем втрое Европейского союза при гораздо бо­лее совершенной диагностике их всего 490 тысяч. Смертность от нар­комании в са­мых «нетрадиционных» Нидерландах на 100 тыс. населения в 14,5 раза меньше, чем во все более «моральной» России. Все это го­ворится вовсе не для того, чтобы выставить в непривлекательном виде имен­но нашу страну: столь же разительны отличия, существующие между «прогрессистскими» и «тра­диционалистскими» штатами в современной Америке. Если сравнить показатели числа абортов, статистики под­ростковой беременности, изнасилований, преступлений с применением ору­жия в штатах так называемого «библейского пояса» (Алабама, Джорджия, Теннесси, Техас, Луизиана, Южная Каролина и др.) со статистикой по самым «либеральным» штатам — Массачу­сетсу и Калифорнии, то окажет­ся, что по всем приведенным показателям более «воцерковленные» сообщества опережают менее верующие в 4–11 (!) раз. Таким образом, оказывается, что «следование традиционным морально-нравственным ценностям» вовсе не гарантирует социальной солидарности, безопасности и процветания.

Поклонение «традиционным ценностям» в современном обществе имеет только одну цель. Состоит она в стремлении общества или власти отказать отдельным гражданам в праве на экспериментирование в частной и профес­сиональной жизни. Последнее может быть обусловлено как страхом перед будущим, который может быть по объективным причинам распространен в обществе, так и желанием политической элиты управлять менее инициати­в­ными и более предсказуемыми подданными. Однако, чем бы ни диктовалось само подобное желание, оно порождает один и тот же набор результатов: мы видим растущий социальный инфантилизм, интеллектуальную ограничен­ность, неадекватное восприятие действительности, усиление религиозных и националистических предрассудков и в конечном счете непримиримость «морального большинства» ко всему необычному и новому. Последнее ста­новится предпосылкой торможения социального и интеллектуального прог­ресса, эмиграции и невозможности в полной мере использовать потенциал нации для решения задач ее развития.

История и современность показывают, что запреты — исходящие от нормо­творчества государства или от поддержания строгих императивов самим обществом — никогда и нигде не способствуют развитию. Между тем сейчас именно степени свободы и уровень благосостояния человека являются интегра­льным показателем успешности общества. Если посмотреть на миграционные по­токи в современном мире, можно увидеть, что все они ведут из более традиционных обществ в менее традиционные, и надеяться на смену векто­ра, по-моему, бесполезно. Все это справедливо уже сейчас, но в ближайшие годы «консерватизм» и «традиционные ценности» окажутся еще ме­нее сов­местимы с прогрессом, по мере того как биотехнологии позволят совершенс­твовать «венец творения» на генетическом уровне; компьютерные возможности предложат новые варианты социализации в виртуальной реа­льности; а мно­гие существующие и по сей день поведенческие табу будут окончательно отвергнуты.

В заключение стоит спросить себя: действительно ли нужно говорить о «традиционных ценностях» столь однозначно; неужели в мире нет того, к чему люди стремились и что они ценили всегда и везде? Если задуматься об этом, то, конечно, такую подлинно традиционную ценность можно найти — и называется она свободой: именно за нее люди боролись и умирали в любые исторические эпохи — и в ходе восстаний римских рабов, и в годы войн за не­зависимость, и даже противостоя собственным правительствам. Нет основа­ний сомневаться, что такая традиция продолжится и в будущем — но только для сторонников «традиционных ценностей» в российском прочтении это не слишком хорошая новость.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 7 июня 2016 > № 1782461 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 мая 2016 > № 1779242 Владислав Иноземцев

Холодильник vs телевизор, акт 2

Владислав Иноземцев

На протяжении некоторого периода времени, который в России называют этапом устойчивого «путинского консенсуса», считалось, что при заполненном холодильнике — или, говоря иными словами, в условиях относительного достатка — население (народом его никто и не думал считать) с готовностью предоставит власти carte blanche на любые политические шаги, позволяя ей ограничивать гражданские свободы, расширять пространство коррупции и сводить экономические и личные счеты с оппонентами. И действительно, в такой ситуации большинство населения практически никак не реагировало на очевидно менявшуюся обстановку в стране: даже кризис 2008–2009 годов власть «залила» деньгами, и протесты исчезли, не успев появиться.

Следующим этапом стало формирование новой реальности, с ухудшающимся экономическим положением (темпы роста замедляются ровно столько же месяцев и лет, сколько В. Путин находится в Кремле в свой третий президентский срок) и необходимостью на это реагировать. Собственно, именно с этого времени и можно говорить о той «борьбе телевизора с холодильником», о которой мы так много слышим.

Важнейшей задачей власти в этой ситуации стал поиск врага и постоянное смещение фокуса пропагандистской машины. Мы, как помнится, слышали про необходимость бороться с иностранными агентами в среде общественных организаций; про угрозу нашей нравственности, исходящую от людей «нетрадиционных» сексуальных ориентаций; про растущую агрессивность Запада, не понимающего, с чего бы это вдруг Россия начала «воссоединяться» с не принадлежащими ей территориями, и так далее.

Мы пока еще живем именно в этом периоде, где задачей пропаганды является формирование у граждан убежденности в том, что некоторое ухудшение их материального положения (вследствие инфляции, невозможности повысить зарплаты и пенсии, эффекта дешевеющего рубля, самоограничений в поставках импортного продовольствия и др.) — вполне допустимая плата за «вставание с колен» и повышение (иллюзорное или нет, решать каждому человеку) международного престижа России. Война идет, по сути, между реальным и воображаемым миром, между повседневной реальностью и ее восприятием. Пока, судя по рейтингам поддержки и всем опросам общественного мнения, воображение побеждает реальность.

Подавляющее большинство либерально настроенных экспертов убеждены в том, что такое состояние не может продолжаться долго, и с упоением ждут (многие уже семь-восемь лет) неизбежного краха режима. Однако год за годом горизонт их надежд отодвигается — и, как положено горизонту, способен перемещаться, на мой взгляд, практически до бесконечности. Почему итог эпической схватки так и не кажется определенным и может ли власть обеспечить «телевизору» победу над «холодильником» (под победой я понимаю в данном случае возможность удерживать существующее status quo неопределенно долгое время)?

Оптимисты (те, кто рассчитывает на перемены на «политическом фронте» по причине сложностей на «экономическом») исходят из понятного для них концепта нормы. В любой западной стране сокращение экономики на 5–6% в условиях двукратного обесценения национальной валюты способно вызвать общественный протест, который снесет любое правительство. Однако, оценивая российскую ситуацию, нужно учитывать две особенности.

С одной стороны, российский социум бессубъектен. В большинстве развитых стран между властью и населением стоит масса общественных структур, транслирующих сигналы, идущие как сверху вниз, так и снизу вверх. Сигналы, посылаемые властями, уцениваются в зависимости от степени влияния этих институтов. В случае, если правительство «продвигает» реформу трудового законодательства, которую не поддерживает большинство профсоюзов, она не будет воспринята трудящимися с энтузиазмом, какими бы ни были усилия пропагандистов. Если некоторые группы граждан недовольны тем или иным трендом в политике, это недовольство вряд ли воплотится в модификацию политического курса, если не будет поддержано ни одной из влиятельных партий (или если не спровоцирует создание новой). В России же «поражающая способность» (в любом значении первого слова) провластной пропаганды неизмеримо выше, чем в большинстве демократических стран, а обратное влияние жителей на власть — неизмеримо ниже. Поэтому влиятельность «холодильника» (импульсов снизу) менее значительна, чем «телевизора» (нажима сверху). Именно поэтому, даже если значение «холодильника» для большинства людей начнет перевешивать роль и влияние «телевизора» (что отчасти уже происходит), обществу просто сложно будет об этом узнать.

С другой стороны, здесь есть куда более важное обстоятельство, на котором я и хочу остановиться подробнее.

Когда большинство населения считает свое материальное положение хорошим, кажется, что в случае его изменения люди могут выйти на улицы. Если уровень жизни снижается до некоторого предела, так и происходит: недовольных становится больше, протест оказывается все заметнее. В какой-то момент наступает опасная «точка бифуркации»: люди перестают в массе своей верить пропаганде, но при этом их жизнь еще выглядит нормальной, т. е. располагающей к нормальному ответу (к протестам, критике, организованным выступлениям, избирательной активности). Это и есть самый опасный для властей момент: страна выглядит по сути своей нормальной, хотя власть очевидно «сошла с рельсов». Именно в такие моменты возможны, на мой взгляд, серьезные социальные потрясения, завершающиеся в итоге продуктивными реформами.

Однако если ни перемен, ни реформ не случается, вполне вероятен «провал» общества ниже этой точки неустойчивости — в, как ни странно, «новую стабильность». Если пропаганде удается удерживать общество в состоянии напряжения; если значительная часть критически мыслящего населения выходит из борьбы (например, эмигрирует); если воображаемая угроза продолжает выглядеть реальной для большинства — в такой ситуации «холодильника», который обусловил бы его триумф над «телевизором», просто не существует. Для полной победы пропагандистов над здравым смыслом необходимо лишь, чтобы процесс выживания стал занимать все время и мысли большинства граждан.

В России многие уже привыкли к тому, что главный вопрос дня — в какой ресторан пойти ужинать, и, неважно, как этот выбор в итоге будет решен, за ужином можно будет посудачить о власти и ее безумствах. Но если предположить, что после работы надо отстоять в очередях за самым необходимым, связаться с «дядей Петей», обещавшим отложить дефицитные «импортозамещающие» шины для автомобиля, потому что свободная продажа запчастей давно забыта, а еще желательно немного заработать денег в дополнение к основной зарплате, на которую не выжить, — где тут место обсуждению властей и время для участия в пикетах?

Собственно говоря, так жили не только в Советском Союзе, в который, по некоторым параметрам, мы стремительно возвращаемся, — такой была реальность существования во многих странах, правительства которых сумели убедить свои народы в том, что они находятся во враждебном окружении, и смогли создать минимально эффективные системы силового подавления недовольных. Я в данном случае не говорю о Северной Корее — достаточно вспомнить вполне европейскую Югославию второй половины 1990-х годов, Зимбабве 2000-х и, на худой конец, сегодняшнюю Венесуэлу, где народ на в целом демократических выборах два года назад предпочел необразованного демагога в президентском дворце продуктам и туалетной бумаге на полках магазинов.

Сегодня в России, на мой взгляд, существуют серьезные предпосылки для «проваливания» в это новое состояние стабильности. Власть мастерски осуществляет ползучее наступление на права граждан (выдавливает политику из жизни общества, ограничивает возможности протеста, готовится к резкому перекрытию доступа к информации); активно выдавливает из страны несогласных (новые законы, формально ограничивающие выезд из России, на деле направлены скорее на поощрение эмиграции); делает все от нее зависящее для усиления доминирования политики над экономикой (что хорошо видно на примере, в частности, последних дебатов в Экономическом совете). И я думаю, что у нынешней политической элиты есть хорошие шансы на успех и на достижение нового стабильного состояния, в котором идеология радикально возьмет верх над здравым смыслом.

Момент, в который в системе могла возникнуть необходимая бифуркация, пришелся на 2013–2015 годы: в это время внутренняя политика, проводившаяся властями и дополненная изменениями экономической конъюнктуры на глобальных рынках, вела ситуацию именно к такому коллапсу, который мог бы дать реальности преимущества перед иллюзией. Однако столь опасное для власти развитие событий было купировано целым рядом событий: от Олимпиады в Сочи с российским триумфом и захвата Крыма до усилий по политическому воссозданию «русского мира» и конфронтации с Западом. На поднятой ими волне способность общества к адекватному восприятию негативной информации снизилась — и поэтому близится «второй акт» в борьбе телевизора с холодильником, акт, который пройдет при более явном доминировании первого над последним, чем то, которое мы наблюдали ранее.

Каким окажется финал? Разумеется, он сведется к возвращению страны и общества к более рациональным типам поведения. Однако произойдет это не раньше, чем сама властная элита утратит желание продолжать ранее выбранный курс (что в принципе может случиться — примером является Куба с ее медленными реформами), либо уйдет со сцены по естественным причинам (хотя пример Р. Мугабе дает не слишком обнадеживающие ориентиры по срокам таких изменений). По крайней мере, на быстрые перемены я бы не рассчитывал. Система как никогда далека от разбалансировки — хорошо это или нет.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 мая 2016 > № 1779242 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 мая 2016 > № 1763710 Владислав Иноземцев

Президент России отрешен от должности

Услышим ли мы такие слова и победим ли коррупцию?

Владислав Иноземцев

Не прошло и пяти месяцев после того, как взлом базы данных лихтенштейнских трастов принес неопровержимые доказательства, что до четверти стоимости контрактов, заключавшихся компанией «Росгазъ», уходило на счета членов семьи Александра Мотина, как 134 из 170 членов Совета Федерации проголосовали за его отрешение от должности Президента Российской Федерации. Несколько тысяч протестовавших на Большой Дмитровке, кто с иконами, кто под красными флагами, пытавшиеся напомнить, как успешно провел президент всего три года назад воссоединение Северного Казахстана с Россией, были без труда рассеяны силами Росгвардии. Премьер, ожидавший судьбоносного решения на Краснопресненской набережной, был, казалось, больше увлечен прямой трансляцией из Лондона, где на глобальной антикоррупционной конференции избранный три месяца назад президентом Украины Павло Буйденко соглашался со словами британского премьера Фарука Кашифа, сказанными им в беседе с молодым королем Георгом VII, о том, что Украина — самая коррумпированная страна мира, но обещал, что его правительство имеет четкий план конфискации похищенных из бюджета и превратившихся в европейские активы средств.

***

Можем ли мы ожидать, что когда-то услышим подобные новости, даже если учесть, что именно такие события случились на прошлой неделе, когда президент Бразилии Дилма Русефф была отставлена сенатом из-за обвинений в коррупции, а президент Нигерии Мохаммаду Бухари не стал опровергать слова Дэвида Кэмерона о степени распространенности коррупции в его стране? На мой взгляд, вероятность этого крайне низка, и как Россия (где на той же неделе власти демонстративно проигнорировали новые данные о владельцах панамских офшоров), так и Украина (где кум президента после внесения поправок в закон о правоохранительных органах стал новым генпрокурором страны) не скоро окажутся свободными от коррупции странами. Почему? По крайней мере, в силу трех пусть и печальных, но довольно очевидных обстоятельств.

Во-первых, в постсоветских странах не сформировалось никаких самостоятельных экономических «субъектов», которые создали бы активы, высоко оцененные рынком, или компании, способные существовать вне зависимости от того, как к ним относятся высшие представители политической элиты. Причина тому двояка: с одной стороны, все крупные состояния возникли через приватизацию, которая была проведена по сомнительным правилам и может быть пересмотрена (как то de facto показывают дела «ЮКОСа» или «Башнефти»), а от владельцев подобных активов ожидать неповиновения не приходится; с другой стороны, практически любой крупный бизнес возможен лишь как функция от участия в «освоении» бюджетных средств, так как пространство свободной конкуренции крайне заужено. Кроме того, следует добавить, что в стране нет «неприкасаемых» богачей (каковыми, с той или иной степенью условности, в императорской России были Юсуповы, Шереметевы, Голицыны, Демидовы, Шуваловы, Орловы и другие, по своему богатству соперничавшие с императорской семьей, но независимые от нее). В значительной степени все наиболее состоятельные российские граждане являются «назначенными миллиардерами», и никто из них не станет опорой для антикоррупционных сил. Вся «вертикаль бизнеса» построена на консенсусном одобрении существующих практик, как и «вертикаль власти». И ситуация будет только усугубляться, так как в условиях сокращения иностранных инвестиций, внешней торговли и в целом заинтересованности остального мира в России основным и чуть ли не единственным источником денег для сохранения и развития самых разных бизнесов будет государственный бюджет. Следовательно, оппозиции предпринимательского класса чиновничьему сословию, которая является основой прозрачного и честного управления в любой развитой стране, у нас не сложится.

Во-вторых, борьба с коррупцией в России маловероятна еще и потому, что обогащение политического класса за последние десять-пятнадцать лет приобрело совершенно легальные формы. Создана система государственных закупок, проводятся формальные конкурсы и тендеры, принимаются законы, которые направлены на легитимацию бизнеса чиновников и членов их семей. Мы видим это на примере большинства министров, многих губернаторов, депутатов, руководителей силовых структур. В этом, отвечают нам не раз и не два с самого верха, нет ничего противозаконного (как и в номинальном владении гражданами имуществом, которым очевидно распоряжаются представители властных структур). По сути, коррупции в ее классическом понимании в России нет: чиновникам «по-серьезному» давно никто не «заносит» — просто большинство зависимого от распределения бюджетных потоков бизнеса давно принадлежит им или ими контролируется. Можно вспомнить те же решения по делу «Юганскнефтегаза», который был задешево продан с торгов, будучи обременен огромными налоговыми требованиями, но как только актив добрался до нужных рук, выяснилось, что требования были завышенными, и претензии пересмотрели. Формально, как и в большинстве других действий власти и близкого к ней бизнеса, все было абсолютно законно. Поэтому второй причиной непобедимости российской коррупции является то, что против нее практически невозможно мобилизовать юридические средства, с чем никогда не возникало сложностей в большинстве других стран — от Италии до ЮАР. Соответственно, вся «борьба» оказывается «войной с ветряными мельницами», что мы видим на примере деятельности Фонда борьбы с коррупцией, получающего от любых инстанций ответы, что все сделки, в которых его сотрудники заподозрили неладное, совершенно законны.

В-третьих, и это самое важное, коррупция в России поддерживается и населением. Узурпировавшая власть бизнес/политическо/силовая элита приняла такие законы и установила такие нормы, соблюдение которых практически невозможно или крайне обременительно. Поэтому взятка является самым верным способом решения проблем — от бытовых до деловых. «Низы» в результате оказываются не менее заинтересованными в сохранении системы, чем «верхи». Более того, экономическая основа коррупции является и базой для существования российской политической системы, ведь взятка — это сугубо индивидуальный акт, и в обществе взяткодателей и взяткополучателей не может возникать запроса на коллективные действия. Скорее, таковые, напротив, лишь обесцениваются: ни разу в современной России предпринимательским или иным сообществам не удавалось добиться того, что получалось у отдельных предпринимателей или лоббистов. Именно коррупция — основа нынешнего политического консенсуса, который предполагает индивидуальное обогащение «наверху» и индивидуальное выживание «внизу». Жизнь по закону предполагает коррупцию, а жизнь по праву ставит ее сторонника в заведомо проигрышное положение по сравнению с большинством членов общества и потому не востребована.

Есть и еще одно обстоятельство, которое сложно поддается анализу, но тем не менее не может сбрасываться со счетов. Как в свое время рассказывала мне коллега, поинтересовавшаяся у, мягко говоря, небогатых российских туристов, приехавших в Париж в автобусную турпоездку, понравился ли им город, в ответ она услышала, что «в целом, конечно, да», но народ живет небогато, «у нас-то в Москве машины куда покруче по улицам ездят». И это говорили люди, которым до конца дней не заработать на «Майбахи» и «Бентли», но в сознании которых богатство избранных многое говорит об успешности страны. К сожалению, мы патологически не готовы спрашивать самих себя о том, насколько обоснован стиль, образ и уровень жизни нашей элиты — и это позволяет ей не беспокоиться о будущем. Американец вряд ли будет возмущаться богатством успешного фондового брокера или интернет-предпринимателя, ведь они сами достигли такого успеха, и, быть может, и у него получится нечто подобное. Русский вряд ли задастся вопросом о том, почему у знакомого президента случайно нашли $200 миллионов на офшорном счете, потому что каждый в душе уверен, что, если бы он был дружен с главой государства, у него наверняка было бы несколько миллиардов. Богатство элиты воспринимается у нас не как «черная метка» для страны, а как подтверждение того, что государство богато, могущественно и способно достичь тех (в основном, кстати, неэкономических и не имеющих отношения к благосостоянию большинства граждан) целей, к которым оно предназначено.

В силу всех обозначенных обстоятельств в России, на Украине и в других постсоветских государствах борьбой с коррупцией во власти могут быть заняты не оппозиционеры (как в большинстве нормальных стран), а диссиденты, которым по малопонятным для большинства причинам чисто этического характера не нравится существующее положение вещей. Борьба с коррупцией в таком контексте оказывается не политической, а нравственной. В экстремальных случаях она может закончиться майданом, но, как мы видим, майданы приходят и уходят, а практики правящей элиты не меняются. Куда вероятнее, однако, вариант, более соответствующий индивидуализированному обществу: те, кто готов смириться с коррупцией, вовлекаются в нее, а кто не готов — меняют страну, в которой они живут, и уезжают, пытаясь найти себя в менее коррумпированных обществах. Это постоянное присутствие иного мира, в котором богатые чиновники из постсоветских стран могут спрятать награбленное, а их менее удачливые соотечественники — найти для себя лучшую долю, является еще одним основанием того, что коррупция в развивающихся странах вряд ли будет побеждена.

***

Хотя, если исполняющий обязанности президента Бразилии Мишел Темер или тот же Мохаммаду Бухари продемонстрируют серьезные доказательства обратного, я буду очень рад. Честное слово, очень.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 мая 2016 > № 1763710 Владислав Иноземцев


Катар. Сирия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 19 апреля 2016 > № 1726946 Владислав Иноземцев

Три ножа в спину

Владислав Иноземцев о проблемах, пришедших с юга

В последние дни случилось сразу несколько событий, которые во многом ставят под сомнение обоснованность ряда политических комбинаций российского руководства.

Разумеется, самым обсуждаемым событием стал провал встречи министров нефти и энергетики 18 государств (11 из 13 стран – членов ОПЕК, а также России, Мексики, Казахстана, Бахрейна, Азербайджана, Колумбии и Омана) в Дохе.

Предыстория его известна: столкнувшись с резким падением цен на нефть в январе, Россия стала активно делать вид, что крупнейшие ближневосточные производители озабочены этим, а она готова присоединиться к обсуждению темы о заморозке добычи.

Глава «Транснефти» Токарев в те дни заявил, что Саудовская Аравия сама «проявила инициативу обсудить перспективу снижения объемов [добычи]» и что встреча состоится уже в феврале. Позже глава Минэнерго Новак уточнил, что «с такой инициативой вышла [не Саудовская Аравия], а отдельные страны и идет проработка ряда вопросов среди стран». В Москву зачастили делегации из нефтедобывающих стран, что явно льстило Кремлю.

На волне этих словесных интервенций цены на нефть выросли за два с половиной месяца более чем на 50%.

Однако потом стало возникать понимание, что не все так гладко. Встреча в Дохе несколько раз переносилась, а главный российский союзник в регионе, Иран, не собирался подстраиваться под требования партнеров, о чем на Западе говорили весьма активно, но чего в Москве предпочитали не замечать.

Накануне начала встречи все без исключения отечественные информационные ресурсы считали подписание меморандума техническим делом, которое займет пару часов. Напротив, западные эксперты, опрошенные в то же время агентством Bloomberg, разделились ровно поровну в ожидании успеха и провала саммита. Конец известен:

Россия и Венесуэла не смогли убедить саудитов.

Можно лишь порадоваться тому, что цены пока не скорректировались — но это, скорее всего, дело времени: рынкам нужно осмыслить новые реалии.

На мой взгляд, происшедшее отражает характерную для наших властей переоценку собственной значимости, податливости партнеров и своей способности влиять на тех, кого они считают облагодетельствованными (в данном случае — Иран).

Если бы Москва вышла на переговоры не в относительном одиночестве, а в связке с Тегераном, результат мог бы быть иным.

Но, судя по всему, Россия пока не обладает достаточными возможностями убеждения тех, ради кого она недавно ставила на карту свою международную репутацию, отстаивая снятие с Исламской республики санкций и поддерживая ее перед лицом Запада.

Однако неприятные новости из Дохи были не единственными, пришедшими с юга в последнюю неделю. В Сирии немного оправившийся от ужасных мыслей о скором конце если не жизни, то власти Асад организовал на подконтрольных ему территориях «выборы в парламент», в котором его партия «Баас» получила 80% мест, а также сообщил orbi et urbi, что правительственная армия при поддержке российских ВКС скоро начнет штурм Алеппо.

Здесь следует напомнить, что, стремясь найти долгосрочное решение сирийского кризиса, Россия и Соединенные Штаты, принимая во внимание мнение всех сторон конфликта и международных посредников, согласовали совершенно иной порядок действий: согласно резолюции Совета Безопасности ООН №2254 выборы должны были быть проведены после разработки новой конституции страны и формирования «переходного органа власти», т.е. не ранее 2017 года.

При этом в данном голосовании, как предполагалось, могли принять участие в том числе и те граждане Сирии, которые вынуждены были ранее бежать из страны, спасаясь от войны, что положило бы начало установлению гражданского мира и постепенному воссозданию единства страны, пусть, вероятно, и ценой ухода г-на Асада.

Однако сейчас становится ясно, что союзник Москвы выходит из-под ее контроля и начинает вести собственную игру.

Скорее всего, если война в Сирии возобновится с новой силой, то Россия вряд ли поспешит восстанавливать там военное присутствие, однако с трудом заработанные ей «очки» наверняка будут потеряны.

По сути, на протяжении нескольких месяцев российские лидеры работали над выправлением ситуации в Сирии не столько для того, чтобы навсегда оставить Асада у власти, сколько ради доказательства своей значимости Западу. И сейчас, когда все «инвестиции» сделаны, оказывается, что и тут Кремль не может заставить спасенного им политика учитывать свои интересы.

Совершенно уместно прозвучали в таком контексте слова Путина во время его «прямой линии» о том, что «сирийской армии не нужно улучшать этого положения, потому что она перед объявлением о перемирии сделала то, что хотела… им не нужно ничего улучшать…». Но это были слова, а что случится на самом деле, если сирийские власти действительно перейдут в наступление на позиции умеренных исламистов и потерпят от них поражение?

Ситуация в Сирии даже более рельефно, чем результаты переговоров в Дохе, показывает, что международный авторитет Москвы крайне низок — причем, повторю еще раз, влияние не распространяется даже на тех, кто обязан Кремлю практически всем, в самом прямом смысле слова.

Третьей новостью стали только что пришедшие сообщения о возобновлении боев в Нагорном Карабахе, где, казалось бы, незадолго до того при участии России было достигнуто непрочное перемирие. Эта проблема, на мой взгляд, выглядит самой драматичной из всех.

Москва на протяжении многих лет была гарантом хрупкого мира на Южном Кавказе, выступая в рамках минской группы самым опытным и авторитетным посредником в армяно-азербайджанском конфликте.

Однако в последнее время Кремль стал хотеть невозможного: с одной стороны — расширять рынок сбыта для своего оружия и военного снаряжения за счет Азербайджана, сегодня одной из самых милитаризованных стран (его военные расходы в 2015 году составили 4,8% ВВП, а стоимость российских военных поставок с 2012-го превысила $4 млрд); и с другой стороны — удерживать Армению в зоне своего влияния. Следует в связи с этим вспомнить операцию по «выкручиванию рук» Еревану в 2013 году, когда Армения отказалась подписать уже парафированное Соглашение об ассоциации с ЕС и «скоропостижно» вступила в Евразийский экономический союз).

С этого момента Россия оказалась в крайне сложном положении: ей сейчас нужно, с одной стороны, поддерживать своего стратегического партнера, и, с другой, не вступать в клинч с Баку — хотя бы потому, что Азербайджан также участвует в глобальных переговорах по нефти.

Москве категорически невыгодно нынешнее обострение в Закавказье, но в значительной мере она сама заложила его предпосылки

И не только своими поставками оружия в Азербайджан, но и резкой конфронтацией с Турцией, которая активно поддерживает Баку в «разморозившемся» конфликте. Рычагов влияния на враждующие стороны у России немного — она по сути вынуждена поддерживать Армению, которая формально выступает страной-агрессором (территориальная целостность Азербайджана признана всеми возможными соглашениями, а Нагорный Карабах не имеет международной правосубъектности).

Если конфликт не будет подавлен на самой ранней его стадии, престижу России на постсоветском пространстве будет нанесен серьезный удар. А если в виде успешных миротворцев выступят западные страны, то «моральный ущерб» для Москвы окажется еще большим. Проблема, однако, усугубляется тем, что сейчас для активного вовлечения в закавказскую проблематику у России нет ни ресурсов, ни, похоже, кадров и переговорщиков: Кремль по-прежнему занят Украиной, Сирией, отношениями с Европой и Соединенными Штатами.

Что связывает все эти сюжеты? На мой взгляд, общая ошибочность российской политической линии — политики «одинокой сверхдержавы», которая считает, что может решить любую проблему сама, без посторонней помощи.

Если вернуться к переговорам в Катаре, возникает вопрос: почему бы России было не попробовать привлечь к процессу не только «традиционных» нефтедобытчиков? Если в саммите приняла участие Мексика, то где была Канада? Или Китай с Бразилией — наши возлюбленные партнеры по БРИКС? А Индия? Ведь не секрет, что все собравшиеся в Дохе страны даже не обеспечивали большую часть мировой нефтедобычи (на их долю приходится 48,6%).

Что касается Сирии, то не проще было бы активизировать контакты с США и сирийской оппозицией, четче сформулировать и яснее довести до Асада свою позицию, действительно превратив Сирию в пример того, что «без России — как говорит глава германского МИДа Штайнмайер — не может быть разрешен (а не только порожден — добавлю от себя) ни один из крупных международных конфликтов»?

Разве мы не понимали, что последовательное вооружение Азербайджана, несомненно, аукнется войной, как только Россия утратит влияние на соседние страны, и это обернется против нашего союзника, Армении? Может быть, давно уже следовало перестать рассказывать самим себе сказки о том, что данный конфликт потушен, и попробовать поискать его решения в более инклюзивном формате?

Я думаю, что понять все это было несложно. Гораздо сложнее было смириться с тем, что современные глобальные расклады — и экономические, и политические — требуют коллективных действий и предполагают прежде всего искусство компромисса.

Чем более авантюрным является действие, тем больше риск высокой цены, которую придется за него заплатить.

Чем меньше групп интересов принимается во внимание, тем выше вероятность, что вместо разрешения конфликта мы получим его обострение. Все это нужно учитывать, выстраивая свою политику — особенно в регионах, где не всегда бывают в чести европейские принципы. Иначе нам не раз и не два придется констатировать, что наши «уважаемые партнеры», с которыми, казалось бы, все давно было решено и договорено, снова готовы «воткнуть России нож в спину», а с юга приходят все менее и менее обнадеживающие известия.

Катар. Сирия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 19 апреля 2016 > № 1726946 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 13 апреля 2016 > № 1720851 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Страна окраин

Россия во все времена была страной, в которой исключительно высоко ценились централизация и мощь государства. В значительной мере это обусловлено тем, что, будучи средоточием «фронтирной» культуры, находясь на рубеже Европы (позже — Запада) и «дикого поля» (позже — Азии), Русь и Россия всегда стремились как бы доказать самим себе обратное — свою цельность и самодостаточность. Это стало фундаментом российской идентичности, в которой идея исключительности занимает совершенно особое место — но сейчас речь не об этом.

Обратной стороной превознесения централизации неизбежно выступает полярность центра и — обычно принято говорить — регионов, но исторически правильнее было бы употреблять понятие окраин. Даже та страна, которой российская пропаганда уделяет сегодня больше внимания, чем, похоже, самой России, — Украина — получила свое название лишь в XVI–XVII веках от восприятия ее русскими как «окраины» своего государства. Символично, что в Ипатьевской и Галицко-Волынской летописях «украинными людьми» звались именно жители Закарпатья, а в XVI столетии, когда Русь была куда более территориально ограничена на Западе, — уже запорожские казаки. Еще у нас была «псковская украина», и много всяких других (см. Гайда, Федор. От Москвы и Рязани до Закарпатья: происхождение и употребление слова «украинцы» в: Родина, 2011, №1), которых становилось все больше по мере расширения государства, но которые, как показала практика, оставались все тем же, чем они и были — окраинами, призванными сначала защищать государственный центр, потом обогащать его, но в куда меньшей мере развиваться самим.

Именно на примере наших окраин сегодня можно видеть вопиющую несовременность российского государства, которое, хотя за столетия и стало континентальной державой, но так и не научилось адекватно обращаться со своей территорией. Достаточно сравнить Россию с Соединенными Штатами — столь же «колонизировавшей саму себя» страной — чтобы увидеть эти различия между расплывающейся массой с богатой Москвой и нищей периферией и жестким контуром (от Новой Англии к Флориде, Техасу, Калифорнии и до штатов Вашингтон и Иллинойс) при куда менее развитых центральных областях. Даже стремление Китая создать район бурного экономического роста на западе, развить Тибет и Внутреннюю Монголию в дополнение к успешным прибрежным восточным провинциям указывает на то, что невнимание к окраинам осознано как ошибка практически во всем мире. Но не у нас.

В короткой статье нельзя подробно описать все наши диспропорции, но можно отметить, как по-разному складывались пути развития территорий, которые в ходе исторических перипетий то оказывались под российским владычеством, то выходили из него, то возвращались обратно.

Самый, пожалуй, масштабный (но отнюдь не самый впечатляющий) пример — это, разумеется, Аляска. Удачно проданная США в 1867 году, эта территория не могла успешно управляться в рамках централизованной империи, но обрела отличные перспективы там, где более всего ценились предпринимательство и даже авантюризм. И даже если во время Второй мировой войны можно было считать чисто материальный уровень развития Чукотки и Аляски сопоставимым (я не говорю о том, что на одной стороне пролива процветал ГУЛАГ, а на другой существовало в целом свободное общество, хотя и не лишенное предрассудков и дискриминации), то сегодня любые сравнения оказываются не в пользу России. По итогам 2015 года подушевой валовый региональный продукт в Магаданской области составлял $10,6 тысячи (650 тысяч рублей), тогда как на Аляске — почти $76,7 тысячи (при этом 6,75% домохозяйств штата имеют чистые активы, оценивающиеся в $1 млн и выше). Как и в северо-восточных регионах России, основными бюджетообразующими отраслями на Аляске являются добывающие производства, но при этом почти вся их продукция потребляется внутри США, а доминантой экспорта остаются рыба и морепродукты, которых в этом штате заготавливается больше, чем на всем российском тихоокеанском побережье. Экономика определяет бюджет территории: на 2016 год в Магаданской области его доходы запланированы в сумме 28 млрд рублей ($400 млн), на Аляске — в $8,52 млрд. Однако все эти различия обусловлены разными принципами развития: восточные окраины России всегда подчинялись логике мегапроектов, отдаленные территории Америки были землей возможностей и частной инициативы. Когда плановая экономика рухнула, жизнь потускнела: сегодня на всей территории российского ДВФО действует 91 аэропорт, обслуживающий в значительной мере рейсы главных отечественных авиакомпаний (по данным Интерфакса), тогда как на Аляске их 256, управляемых властями штата, еще около 300, на которых разрешены взлет и посадка самолетов вместимостью больше 17 человек, а также почти 3 тысячи взлетно-посадочных полос для частной авиации; все это хозяйство используется для обслуживания зарегистрированных в штате 12,6 тысячи самолетов. Только авиационным транспортом на Аляску или с Аляски на основную территорию США за 12 месяцев с августа 2014 года по июль 2015 года путешествовали 1,6 млн человек, что втрое превышает численность взрослого населения штата; сравнивать с Россией я тут не буду. Невозможность связи с основной территорией страны вызывает бегство населения и упадок региона: за последние 25 лет число жителей Магадана сократилось с 152 до 96 тысяч человек, тогда как в Анкоридже оно выросло с 226 до 298 тысяч. Сравнение можно продолжать, но причина упадка понятна: это безумная зарегулированность всего и вся на российских окраинах, исходящая из центра. Это на Аляску, будучи российским гражданином, вы можете приехать с американской визой безо всяких дополнительных документов, хотя американцу в Магадан попасть нелегко; это на Аляске вы можете купить тазик и пойти к любой речке попробовать намыть золота и в случае удачи сдать его в десятки коммерческих скупок, зато на Дальнем Востоке за такое предприятие вам светит вполне реальный срок. Все остальное — суверенный фонд и технологический прогресс, международные связи регионов и т. д. — сугубо вторично. Экономика в условиях несвободы не развивается, люди, при авторитаризме отправленные защищать границы родины и осваивать ее (а не свои) богатства, разбегаются. Но выводов мы как не делали, так и не делаем.

Это видно еще рельефнее на другом конце страны, в Калининградской области. В недавнем прошлом — часть отторгнутой от Германии и разделенной между СССР и Польшей Восточной Пруссии, самый западный регион России развивается по удивительной «траектории». Эта область выпадает из всех традиционных для быстрорастущих экономик схем: будучи прибрежной территорией, она имеет показатель подушевого ВРП на 36% меньший, чем в среднем по стране (в прибрежных провинциях Китая он превосходит национальный на 47–78%, а в береговых штатах Бразилии — на 19–37%), а ее бюджет наполняется дотациями из центра на… 74% (см. прилагаемый документ). И это неудивительно, если учесть, что традиционные отрасли экономики просто убиты: в 2014 году в российском балтийском эксклаве насчитывалось в 11 раз (!) меньше свиней и в 16 раз меньше коров и быков, чем было в Восточной Пруссии в 1938 году, а обрабатываемые земли составляют 12% территории против тогдашних 72%. Если в 1930-е годы каждая третья свиная туша, продававшаяся на знаменитой в Германии Мюнхенской сельскохозяйственной ярмарке, при жизни бегала по земле Восточной Пруссии, сейчас Калининградская область более чем на две трети зависит от привозного продовольствия. Причины проблем понятны и здесь: с одной стороны, московские власти категорически не приемлют того особого статуса, который область должна иметь по своему географическому положению (окруженная странами ЕС, она могла бы стать идеальным транзитным хабом для авиаперевозок, местом для встреч бизнесменов и молодежи, если бы для посещения ее иностранцами был отменен визовый режим, что технически легко можно сделать); с другой стороны, развитие региона с 1990-х годов пошло по пути создания здесь (sic!) импортоориентированной СЭЗ, чего нет и не было нигде в мире. Традиционно свободные экономические зоны учреждаются для поощрения экспорта, тем самым сокращая возможное влияние на экономику региона потенциальных экономических проблем страны и повышая ее конкурентоспособность, но в России решили иначе, ориентировав Калининград на частичную доработку иностранной продукции и ее поставки внутрь страны. Разумеется, эксперимент стал ненужным после вступления России в ВТО и окончательно приказал долго жить с началом экономического кризиса. Хотя, казалось бы, Калининград должен давно был стать своего рода Гонконгом на Балтике, его аэропорт — превратиться в крупнейший транспортный узел в регионе, а во вновь выстроенной с участием немецких спонсоров и попечителей Альбертине европейские профессора могли бы учить российских студентов, которым для получения международного образования не приходилось бы уезжать из страны (см.: Иноземцев, Владислав. «Почему Калининград должен стать “русским Гонконгом”» в: РБК-Daily, 2014, 21 августа, с. 5; Иноземцев, Владислав. «Транзитный Калининград» в: Дворник [Калининград], 2013, № 7, 5-12 марта, сс. 1–3, 7). Но нам важнее не развивать территорию, а «оборонять страну», и потому в Калининградской области почти 40% земель закреплены за Министерством обороны, а иностранные инвестиции (в основном представленные практически простаивающим сейчас «Автотором») в расчете на одного жителя составляют всего €713 по сравнению с €2,8 тысячи в Польше и €3,8 тысячи в Литве. Можно без преувеличения сказать, что идущие в Калининград дотации из Москвы кормят соседние польские воеводства, в которых жители области закупаются практически всем необходимым.

Недавно у Дмитрия Рогозина, посещавшего морской завод в Феодосии, возникло ощущение, что данное предприятие бомбардировала украинская авиация. Можно посоветовать вице-премьеру съездить в бывший финский Виипури (а ныне российский Выборг), большинство зданий которого, кажется, только накануне пережили массированный обстрел артиллерией Ленинградского фронта. Сегодня уровень жизни на территориях, присоединенных от Финляндии к СССР в 1940-е годы, в среднем в шесть раз ниже, чем с финской стороны границы. И даже в самом благополучном (по формальному подушевому валовому региональному продукту) отдаленном регионе России, на Сахалине, данный показатель в два раза ниже японского, а основные доходы регион получает от нефте- и газодобычи, организованной, как известно, отнюдь не «Газпромом» или «Ронефтью» (полностью пересказывать эту историю, думаю, не нужно).

Сейчас, разумеется, у России новое увлечение. Присоединенный в 2014 году Крым, увеличив пространство нашей славной державы на целых 0,14%, восстановил гордость великороссов — во многом и потому, что стал, наверное, единственной за последнее столетие территорией, на которую Россия принесла если и не дополнительные свободы, то рост благосостояния. Однако, хорошо это или плохо, присоединение Крыма пришлось на момент наивысшего экономического подъема России — и потому, вполне вероятно, «манна небесная», просыпавшаяся на полуостров, уже близка к исчерпанию. Если следовать исторической логике, можно предположить, что, уйдя от российской опеки, самая главная российская о(у)краина направится в Европу, и — пусть и не завтра — мы снова увидим на берегах Черного моря приблизительно такие же соотношения, какие уже можно встретить на берегах Балтийского, а также по разные стороны проливов Беринга и Лаперуза. Если, конечно, Россия не пересмотрит отношение к своим собственным окраинам и не поймет, что именно они «держат» то государственное здание, которое в сознании нашей элиты ограничено одними лишь кремлевскими стенами — но на это, увы, надежд немного.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 13 апреля 2016 > № 1720851 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 6 апреля 2016 > № 1711671 Владислав Иноземцев

Провалы в памяти

Владислав Иноземцев о том, почему Россия не Америка

Практически любой россиянин, если ему придется сравнить свою страну с какой-нибудь другой, наверняка будет сравнивать ее не с Португалией (которую наш президент обещал догнать по показателю валового внутреннего продукта на душу населения в своей знаменитой статье в «Независимой газете» 30 декабря 1999 года) или с Саудовской Аравией (с которой мы являемся крупнейшими производителями / экспортерами энергоресурсов в мире), а, понятное дело, только с одной страной – Соединенными Штатами.

Конечно, при таком сравнении по большинству позиций (за исключением любимых нами, но не измеряемых количественно показателей духовности и справедливости) Россия проигрывает Америке, но интересен вопрос: почему это так? Одну из версий ответа и хочется предложить.

Экономист, скорее всего, объяснит американский успех незыблемостью частной собственности, гарантированной предпринимательской свободой и непрекращающимся притоком талантливых и энергичных людей из остального мира.

Политолог обратит внимание на разделение властей, правовое государство и приверженность демократическим принципам, что делает политическую систему стабильной, предсказуемой и подотчетной гражданам.

Социолог расскажет про American Creed и национальную мечту, мобилизующие людей, про толерантное отношение к богатству и успешности, про права человека и уважение к выбору каждого. И так далее. Однако мне хотелось бы обратить внимание на нечто иное — на отношение американцев к истории собственной страны и к тем, кто в разное время ее делал.

Если вглядеться в историю Америки, окажется, что ее нигде и ни в чем не нужно переписывать: все происходившее с этой страной за 240 лет ее существования, вполне может быть рассказано без утаек и «компромиссов». Да, в ней встречались страницы, которые сейчас вряд ли хотелось бы вспоминать: геноцид исконных жителей Северной Америки проводился подчас с неимоверной жестокостью, а рабство и позднейшее ограничение гражданских прав негров остается позорным пятном в истории страны.

Однако даже эти моменты не скрываются. Напротив, на вашингтонском Молле стоит Музей истории американских индейцев. Давайте представим себе в Москве музей, в котором были бы собраны свидетельства русских войн на Северном Кавказе в XIX веке или изгнания с родных мест чеченцев или крымских татар в 1944 году. А чуть дальше Молла воздвигнут памятник Мартину Лютеру Кингу, главному, говоря современным языком, правозащитнику в истории США. Опять-таки давайте вообразим монумент Андрею Сахарову на месте, скажем, храма Христа Спасителя.

Если еще немного погулять по окрестностям, можно увидеть, как мемориал в честь павших на атлантическом и тихоокеанском театрах военных действий во Второй мировой войне соседствует с памятниками солдатам, погибшим в Корее и Вьетнаме — войнах, участие Америки в которых выглядело и по сей день выглядит по меньшей мере неоднозначным. А есть ли у нас сопоставимые памятные комплексы, посвященные советским солдатам, сражавшимся ну хотя бы в Афганистане?

Но дело не только в монументах, а в памяти как феномене. В России в последнее время много говорится об уважении к тысячелетней истории нашей страны, но возникает масса вопросов о том, достойна ли она такового.

Если приехать в тот же Бостон, откуда в свое время был дан старт Войне за независимость Соединенных Штатов, то в самом центре города можно увидеть несколько кладбищ, на которых до сих пор покоятся останки не только пассажиров «Мейфлауэра», но и первых британских губернаторов Массачусетса, в том числе легендарного Джона Уинтропа. Захоронениям почти 400 лет, но ни одному мэру не подумалось закатать в бетон эти ценные куски городской земли и построить здесь пару новых небоскребов.

Москва как минимум вдвое старше Бостона, но можно ли отыскать тут (не считая царского некрополя) хотя бы одно кладбище с несколькими десятками захоронений XVII века, не говоря о более древних?

В Америке меньше говорят об истории, чем в России, но оберегают и сохраняют ее намного более тщательно, так как американцы не смешивают историю и идеологию.

И потому у них был и остается четкий стержень как у нации, в то время как история помимо «общегосударственного» имеет мощное личное начало, которое затрагивает в той или иной форме практически все рефлексирующее население страны. В России же история всегда дополняла и дополняет идеологию, а сегодня, когда последней de facto и вовсе не существует, а национальной идеей объявлен патриотизм (более странной комбинации сложно придумать), еще и подменяет ее, и потому становится брутальной и безличностной.

Конечно, было бы смешно утверждать, что в Америке история не используется для воспитания единства нации и поддержки в народе чувства причастности к уникальной, мощной и великой стране. Но и тут стоит сделать одно важное замечание. Возможно, это не слишком заметно, но в политической истории Соединенных Штатов практически не оказывается не только «отрицательных» персонажей, но и лиц, отношение к которым провоцировало бы общественную поляризацию.

Конечно, многие президенты уходили на покой не слишком популярными, а один вынужден был даже подать в отставку, но при этом практически за каждым признавались значительные достижения, никто не был предан анафеме, и, что особенно важно, никто не отличался жестокостью по отношению к соперникам.

Мы знаем, например, какая судьба постигла в годы Гражданской войны «правителя России» адмирала Александра Колчака (судя по всему, с ведома и санкции большевистского правительства в Москве). В то же время Джефферсон Дэвис, президент Конфедерации в годы Гражданской войны 1861–1865 годов, проведя в тюрьме два года, был подвергнут амнистии вместе с другими участниками войны и спокойно прожил в собственной стране более двадцати лет, будучи руководителем крупной страховой компании и успев выпустить книгу об истории Конфедерации.

Вполне понятно, что, когда исторические личности не считают своей главной задачей сведение счетов с предшественниками или противниками, не приходится и переписывать историю

А в России эта традиция была начата с прихода к власти (в значительной мере случайного) династии Романовых и с тех пор никогда не теряла своей актуальности. Между тем для того, чтобы уважать историю, в которой каждая глава неоднократно корректировалась по прихоти того или иного персонажа, возглавлявшего страну, по меньшей мере нужно не уважать самого себя. Напротив, в стране, где история не замалчивается и не извращается, она естественным образом становится поводом законной гордости каждого гражданина и фактором формирования единой национальной идентичности.

Стоит заметить и еще одно обстоятельство. Хотя в США вполне допустимо критиковать власти и президента, к людям, облеченным народным доверием, практикуется подчеркнуто уважительное отношение, нападок на бывших государственных деятелей в СМИ практически не заметно.

На многих правительственных и публичных зданиях указывается год постройки и имя президента, в это время руководившего страной (в российском случае такая практика была бы очень поучительной). Значительное число зданий и организаций получают имя того или иного государственного деятеля и/или крупного благотворителя, при этом такой чести политиков удостаивают вовсе не их друзья или соратники по партии.

В 1997 и 1998 годах, при президенте-демократе Билле Клинтоне, Интерконтинентальный аэропорт Хьюстона и Национальный аэропорт Вашингтона были названы в честь здравствовавших на тот момент бывших президентов Джорджа Буша-старшего и Рональда Рейгана. А теперь представим себе, как Борис Ельцин или Владимир Путин в торжественной обстановке, в присутствии чествуемого, отмечая вклад нобелевского лауреата в открытие России внешнему миру, присваивают аэропорту Шереметьево имя Михаила Горбачева. Представили? Если вам удалось это сделать, то, возможно, вы еще сможете проникнуться уважением к отечественной истории. Это было сделано в том числе и потому, что история страны — это такая священная книга, из которой нельзя вырывать страниц. Ни одной.

Конечно, в России не все в восторге от того, как власти обращаются с нашей историей. Возникают общественные инициативы типа «Забытого полка» или «Последнего адреса», открываются памятники тем, кого советская историография однозначно считала врагами, начинает увековечиваться память жертв репрессий, работают Фонд Горбачева и Ельцин-центр. Однако при всем уважении к усилиям тех, кто стоит за данными начинаниями, стоит признать, что все они — попытки общественности хотя бы немного отклониться от той новой версии «Общего курса…», который сегодня усиленно насаждается Кремлем. Всем этим мы пытаемся исправить нечто из давно или недавно ушедшего, но тем временем история продолжает писаться так же как всегда она писалась в России — в густом чёрно-белом цвете.

Собственно говоря, все изложенное выше — незамысловатые наблюдения дилетанта, в которых, возможно, много ошибочного и неглубокого. Но мне кажется, что Россия потому не является Америкой, что она не может найти в себе потенциала общественного согласия — согласия частей общества друг с другом и нынешних политических руководителей с предшествующими. Это отсутствие согласия порождает огромные социальные издержки недоверия, генерирует страх перед переменами, формирует нигилистическое отношение к праву, так как именно история страны лучше всего показывает власть предержащим, что потеря этой власти чревата потерей уважения, а также порой свободы и даже жизни.

Поэтому наши бедные чиновники «на черный день» создают себе миллиардные офшоры в Панаме, изо всех сил борются с демократическим волеизъявлением народа и придумывают мегапроекты, реализуя которые на бюджетные средства, обеспечивают безбедную заграничную жизнь поколениям своих потомков.

Они делают все это совершенно рационально, потому что не считают эту страну своей, понимая, что досталась она им — от Михаила Романова до Владимира Ленина и от Иосифа Сталина до Владимира Путина — по большей мере случайно. И собственно, я не собираюсь их в чем-то осуждать.

Я только хотел бы никогда не слышать от них ни о том, что Россия догонит Америку, ни о том, что следует с уважением относиться к истории той страны, образ которой они сами для себя создали…

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 6 апреля 2016 > № 1711671 Владислав Иноземцев


Панама. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 4 апреля 2016 > № 1710527 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Защита Путина

Как узаконить богатство чиновников

Главной новостью прошедших выходных стала публикация малой толики информации, собранной на протяжении нескольких лет журналистами из десятков международных изданий, которая касается незаконной финансовой деятельности сотен политиков, государственных деятелей, спортсменов и медиазвезд, а также просто богатых и сверхбогатых людей, не желавших «делиться» с налоговыми службами своих стран. Судя по всему, ставшая достоянием публики информация — это лишь начало истории, «первый звонок», который прозвучал в отношении многих известных политиков.

Я писал на «Снобе» два месяца назад о том, что истеричное январское заявление Д. Пескова, предложившего министерству финансов США представить доказательства причастности В. Путина к коррупции, было крайне опасным, так как найти такие доказательства не составит труда. Пока, замечу, никаких таких доказательств в прессу не утекло (о чем чуть позже), но, скорее всего, в ближайшие месяцы мы увидим публикацию сведений намного более подробных и значимых, чем те, которые вчера заполонили интернет. Так что «заранее предупреждать» о грядущих «информационных вбросах» Пескову придется еще долго.

Собственно, что же случилось? Произошла утечка информации — причем, повторю, ее очень небольшой доли — о том, как богатые и знаменитые люди по всему миру уходят от налогообложения. Такого рода события случаются постоянно — правда, чаще всего они не оказываются столь публичными. Так, например, налоговые ведомства Германии и США давно практикуют покупку сведений о счетах и активах своих граждан для того, чтобы привлечь их к ответственности (в январе 2010 года, например, немецкие власти купили у неназванного сотрудника Credit Suisse данные о 1400 гражданах Германии, у которых имелись счета в этом банке, за Є2,5 млн). В России, Украине и других странах, где большинство «жуликов и воров» так или иначе связаны с политическим истеблишментом, это не практикуется. Напротив, прокуратуры этих стран регулярно сообщают западным следователям, что не имеют претензий к своим гражданам, не способным объяснить наличие у них многомиллионных сумм на офшорных счетах. Хорошо известен, например, случай, когда только что уволенный генпрокурор Украины В. Шокин отказался заявить претензии к бывшему министру экологии Н. Злочевскому, активы которого на $23 млн были арестованы в Великобритании. Поэтому граждане стран, подобных нашим, оказываются в центре внимания именно благодаря несанкционированным утечкам информации: ведь какие претензии могут быть у вороватого «государства» к самому себе?

Стоит ли надеяться на то, что публикация документов компании Mossack Fonseca будет иметь какие-то серьезные последствия для ее фигурантов? На мой взгляд, нет. Конечно, в тех частях мира, где существуют определенные элементы правового государства и порядочность входит в список значимых ценностей, они могут иметь место. Например, в Исландии уже стартовала кампания за отставку фигурировавшего в списке бенефициаров раскрытых офшоров премьер-министра Д. Гунлогссона; новые власти Аргентины могут начать расследование против бывшего президента К. Киршнер, подняв дела ее ранее умершего супруга. Однако кто-то может поверить в то, что в Сирии срезонирует сообщение об офшоре Б. Асада, убийцы тысяч собственных граждан? Для кого в Азербайджане станет новостью зарубежный бизнес родственников президента И. Алиева, чья семья и так владеет большей частью экономики страны? Может ли быть дискредитирован информацией об офшорах чистый облик короля Саудовской Аравии? Россия и Путин находятся именно в этом ряду, и никаких радикальных потрясений публикация «панамских бумаг» у нас не вызовет — по двум основным причинам.

Во-первых, российская бюрократия пишет и принимает законы вовсе не для развития страны, а лишь для собственного комфорта. В нормальном обществе чиновники, если они до начала своей официальной деятельности не были успешными предпринимателями, как, например, бывший мэр Нью-Йорка М. Блумберг, не могут быть богатыми людьми. Логика ясна: хочешь денег — иди в бизнес; хочешь популярности и известности — в политику. У нас все сложнее: политика в России — самый доходный бизнес. Поэтому законы, даже касающиеся «национализации элит», написаны так, чтобы их можно было формально соблюдать, ничего не меняя. Активы могут быть записаны либо на только что ставшую бывшей жену, либо на дальних родственников, ведь ограничено право владения, а не использования. Поэтому можно, как это, похоже, делает И. Шувалов, арендовать особняк в Лондоне у собственной же компании за малую толику зарплаты вице-премьера, или иметь десятки родственников, на которых записаны ваши бизнесы, как, вероятно, поступает генпрокурор Ю. Чайка. Все законы написаны ради «соблюдения приличий», и не более того. И поэтому оказывается, что деньги, якобы принадлежащие В. Путину, прокручиваются в офшорах каким-то питерским балалайщиком, а президент П. Порошенко оформляет подставную компанию на собственный паспорт. В этом, собственно, все различие. И, как видно из первых комментариев официальных лиц, министры и депутаты «чисты» не потому, что у них никогда не было зарубежных активов, а потому, что они успели «выйти» из них, то есть переписать на бывших жен или детей, в оговоренные законом сроки. Вопрос же о том, откуда появлялись на их счетах суммы с многими нулями, вообще не встает.

Во-вторых, в России все прекрасно понимают, что чиновники не живут на зарплату. В этом наша страна похожа на древний Китай: помню, как меня отвезли на экскурсию в райское местечко под Шанхаем, в загородный дом и парк XVIII века. Изящное здание, пара гектаров земли, пруды, мостики, беседки… Это называлось «дом честного чиновника»: его соседи издавна восхищались тем, что человек брал так скромно, ведь многие строили дворцы, а не виллы. Так и у нас: разве кто-то сомневается, что все министры и губернаторы — давно долларовые миллионеры? Что даже главы госкорпораций, официально получающие миллионы долларов, ими не ограничиваются? Я давно не встречал таких наивных людей. В стране хорошо понимают, что политическая элита пришла во власть для того, чтобы грабить национальное богатство, и от нее ждут лишь двух вещей: чтобы она не слишком мешала жить остальному обществу и время от времени предъявляла толпе видимые свидетельства успешности возглавляемой ею страны. Поэтому при повышении среднего уровня жизни и периодических успешных «отжатиях» небольших территорий соседних государств претензий к властям нет и быть не может. И это — главная и единственная причина, почему обнародованные документы никак не повлияют на повадки и нравы российской политической элиты.

Между тем произошедшее в последние дни со всей определенностью указывает на важнейшее противоречие путинской политической системы, которое придется как-то решать.

В 1990-е годы в стране прошла мощная волна приватизации (несправедливой, как и любая организованная государством приватизация, но не об этом речь). В результате многие предприниматели смогли легализовать огромную собственность и начать развивать свои бизнесы, сделав некоторые из них очень успешными. В 2000-е годы Путин изменил правила игры, в результате чего стремительно обогащаться начали уже чиновники и силовики. Сегодня они уже не могут продолжать изображать из себя бедных бюрократов, декларирующих старую «Волгу» и долю в заброшенном гараже, но при этом должны соблюдать элементарные правила приличия, придуманные в странах, не имеющих к российской политической традиции никакого отношения. Именно это и является сегодня проблемой, именно это и лежит в основе углубляющегося конфликта между Россией и Западом. В Кремле чиновники хотят действовать не так, как действует, например, премьер-министр Нидерландов, сверяющий каждый свой шаг с парламентом и ездящий на работу на велосипеде, а так, как действует шейх Дубая, являющийся фактическим владельцем своего эмирата и собравший коллекцию золоченых «Роллс-Ройсов» и «Бентли». У нас же правит тандем — так почему же ему не быть таким же, как тандем президента ОАЭ эмира Абу-Даби Ха-лифы бин Зайеда аль-Найяна с официальным состоянием в $15,4 млрд и премьер-министра, шейха Дубая Мохаммеда Рашида аль-Мактума со скромными официальными $4,5 млрд? С парламентом давно разобрались — он больше никому не мешает, но вот с легализацией собранных активов пока получается хуже. Однако, мне кажется, вернуть российские власти к «европейским стандартам» не получится никогда. Они давно вышли за пределы западной нормы, и проблема сейчас состоит в том, что нужна «иная нормальность», контуры которой пока не просматриваются.

Буду откровенен: бороться с коррупцией в России бессмысленно, так как коррупционеры в стране получают свои доходы не за нарушение законов, а вследствие их соблюдения. Поэтому, наверное, стоит не обращать внимание на журналистские разоблачения, а задуматься о том, можно ли легализовать «нажитое непомерными трудами» богатство министров, чиновников и… президента, с тем чтобы уже для его защиты эти «слуги народа» стали внедрять более адекватные правовые нормы и институты. «Легальная приватизация» 1990-х, какой бы противоречивой она ни была, стала успешной хотя бы потому, что ее итоги не были пересмотрены (за исключением одного всем известного случая). Чтобы Россия смогла найти хотя бы какой-то ориентир в своем развитии, нужно закрепить и результаты «нелегальной приватизации» 2000-х, превратив нынешних чиновников, готовых попирать любые моральные нормы, в защитников норм правовых. Это, разумеется, сложно — а отчасти кажется фантастическим, — но мы поговорим о возможных рецептах в следующих публикациях.

Панама. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 4 апреля 2016 > № 1710527 Владислав Иноземцев


США > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 23 марта 2016 > № 1696749 Владислав Иноземцев

Не так страшен Трамп

Владислав Иноземцев о том, что можно противопоставить политическому популизму

Вот уже почти полгода самая влиятельная страна современного мира — Соединенные Штаты — с пристальнейшим вниманием следит за президентской избирательной кампанией. Причиной такого внимания стало явление неожиданного кандидата, по своим повадкам отличающегося от представителя американского истеблишмента, но при этом весьма похожего на массу лидеров стран «третьего» мира.

Дональд Трамп обещает всем слишком многое.

Смеется, когда его «ловят» на взаимоисключающих заявлениях, ни в малейшей мере не привержен политкорректности, хорошо улавливает настроения толпы и не формирует предпочтения избирателей, а угадывает их. Его главные принципы — отсутствие условностей, абсолютное приспособленчество и стремление выделиться из массы кандидатов — принесли ему впечатляющий успех: он имеет высокие шансы стать кандидатом от Республиканской партии на пост президента США.

Респектабельная Америка в ужасе. После победы Трампа уже в 19 праймериз и разгрома им Марко Рубио в его родной Флориде политический бомонд внутри «великой старой партии» консолидируется в попытке не допустить выдвижения неугодного кандидата.

За пределами партии его сравнивают с Гитлером, а предстоящие выборы — с германскими 1932 года.

Создаются движения его противников; все больше общественных деятелей призывают избирателей «не делать ошибок», а хакеры из Anonymous объявляют кандидату «тотальную войну». Складывается впечатление, что республиканцам грозит крах: либо верхушка партии пойдет против воли большинства избирателей, что расколет партию, либо Трамп будет номинирован, и в глазах значительной части общества консерваторы станут «нерукопожатной» политической силой.

Однако в такой ситуации хочется задать два вопроса: во-первых, так уж ли вредна победа (не важно, на праймериз, на съезде и даже на всеобщих выборах) г-на Трампа; и во-вторых, на какие изъяны современной политической системы указывает все происходящее.

Боюсь выразить отличную от общепринятой точку зрения, но мне кажется, что нынешние успехи Трампа и даже избрание его президентом 8 ноября можно только приветствовать.

Сегодняшняя Америка не находится в каком бы то ни было кризисе; ее политические институты прочны; активность ее граждан велика, как и готовность их отстаивать свои права. Президент Трамп, начни он реализовывать свои самые экзотические предвыборные обещания, столкнется с конгрессом 115-го созыва, в котором далеко не все республиканцы готовы будут поддержать своего «лидера» и где может сформироваться либерально-демократическое транспартийное большинство. Что само по себе важно, учитывая, что в последние десятилетия партийные позиции становились лишь более и более поляризованными.

Законодательная власть без особых проблем сумеет найти средства воспрепятствовать неадекватным шагам исполнительной. Более того, это будет хорошим испытанием для системы разделения властей, в рамках которой в США многие десятилетия не наблюдалось серьезных конфликтов. Кроме конгресса страна обладает и судебной системой, прекрасно защищающей конституционные права, и я думаю, что в случае победы Трампа еще до конца срока полномочий Обамы сенат утвердит любого предложенного нынешним президентом кандидата на вакантный пост члена Верховного суда, а новоизбранные конгрессмены создадут причудливые конфигурации, сдерживающие «первое лицо».

В системе, где достаточно противовесов, фигура безумного популиста во главе государства скорее хорошо, чем плохо, так как позволяет понять ценность правового, а не только демократического государства.

Кроме того, я думаю, что сам Трамп — пусть не самый успешный, но все же состоятельный бизнесмен, сделавший карьеру в рамках действующих в Америке правил и норм, — окажется намного более рациональным в поступках, чем в словах. Кроме того, он вынужден будет сформировать команду и правительство из профессионалов в тех или иных областях, а не таких же эксцентриков, каким выглядит сам, и потому, вполне вероятно, мы даже не увидим тех конфликтов между ветвями власти, о которых я говорил выше.

В любом случае, появление на вершине власти богатого популиста для Америки — в отличие от России, например, — несомненное благо, так как оно позволит проверить ее политическую систему на прочность. Как известно, «то, что не убивает нас, делает нас сильнее».

Напротив, те, кто сейчас ищут формальные уловки для недопущения Трапма в Белый дом, напоминают мне скорее функционеров «Единой России», стремящихся всякий раз проводить выборы по новой схеме, но с одним предсказуемым результатом.

И тот факт, что американцам эти игры надоели (а в пользу этого говорит успех не только Трампа, но и — на противоположном фланге — Сандерса), характеризует избирателей опять-таки скорее хорошо, чем плохо.

Однако испытания, подобные появлению Трампа на самом значимом из выборных постов в мире, по силам выдержать, наверное, только американской политической системе. Во всех остальных случаях победа популиста способна привести к параличу нормальной работы государственной машины и превращению формально демократического общества в полуавторитарную или авторитарную систему, ведущую экономику в тупик и уничтожающую элементы гражданского общества. От России и Белоруссии до Венесуэлы и Аргентины — в последние десятилетия такие примеры заметны на всех континентах.

Почему популизм как явление сегодня так распространен и что можно ему противопоставить?

На мой взгляд, мир пока привыкает к всеобщему избирательному праву — феномену, появившемуся даже в развитых странах всего несколько поколений назад. Система, в которой все взрослые граждане страны могут участвовать в выборах вне зависимости от уровня доходов, пола, образования или этнического происхождения, сложилась лишь к середине ХХ века.

Последние ограничения по этническому признаку были отменены в США в 1965-м, женщины в Швейцарии получили право голосовать на выборах всех уровней лишь в… 1990-м. Знаменитая британская демократия в XIX веке была демократией меньшинства: до принятия закона о реформе 1832 года избирательным правом располагало 1,8% взрослого населения; после его принятия эта цифра поднялась до 2,7%, в 1867-м она достигла 6,4%, а к 1885-му — 12,1%. В самих США в 1824 году, через полвека после обретения независимости, лишь 5% взрослых американцев могли принимать участие в выборах президента.

Стремительное расширение числа голосующих не может не быть основанием для распространения популизма по ряду оснований.

Прежде всего, по мере усложнения социальных процессов человеку необходимо быть более образованным для того, чтобы ориентироваться в политике. На выборах 2000 года в США около 90% американцев-мусульман голосовали за Дж. Буша, который стал потом считаться врагом ислама, начав войны на Ближнем Востоке. Причиной же, согласно опросам, было лишь то, что в команде А. Гора кандидатом в вице-президенты был еврей Дж. Либерман.

В нынешней кампании масса избирателей даже не задумывается о том, что в программе того же Трампа содержатся предложения, прямо противоречащие американской конституции. Я не говорю о возможностях пропаганды, которые хорошо известны — тем более в России. Поэтому стоит задуматься о том, отвечает ли всеобщее избирательное право потребностям нашего времени.

Не менее важным моментом является проблема сегментированности общества даже не столько по этническому, сколько по миграционному признаку.

Справедливо ли, что те, кто только что получил американский (немецкий, французский, русский) паспорт, сразу же обретают такие же избирательные права, как и люди, отдавшие всю свою жизнь развитию той или иной страны?

Ведь в данном случае практически предопределено, что они будут, скорее всего, голосовать за тех политиков, которые поддержат социальные программы, благоприятствующие мигрантам и малоимущим. Соответственно, реакцией на это практически в любом обществе когда-то неизбежно станут феномены, подобные Трампу.

Наконец, в обществах, где государство через бюджет перераспределяет от трети до половины валового продукта, не может не стоять вопрос о том, какой вклад вносит тот или иной человек в экономику страны. В Соединенных Штатах, где федеральный бюджет на 41% наполняется подоходным налогом, таковой вообще не платили в 2015 году 45,3% домохозяйств, а от менее чем 5% наиболее состоятельных граждан в бюджет поступало 90% налога. Можно ли предположить, что большинство обязательно поддержит кандидата с наиболее рациональной экономической программой? Ответ, на мой взгляд, очевиден.

Вопросы не ограничиваются только что поставленными — их в реальности намного больше. Все они, однако, так или иначе высвечивают одну и ту же проблему: насколько устойчиво в политическом отношении общество, в котором сегодня утвердилась прямая демократия с оттенками популизма?

Мы отдаем себе отчет, что 95% граждан, поддерживающих присоединение Крыма, это люди, откровенно пренебрегающие нормами международного права и, следовательно, закона как такового? Что успехи ультраправых в Европе — это подтверждение того, что в будущем нормы жизни в Старом Свете будут переписываться так, как этого захочет эмоционально неустойчивое большинство? Что выдающиеся экономические достижения последних десятилетий — ЕС, зона евро или НАФТА — могут оказаться заложниками популизма путинского или чавесовского «розлива»?

Фундаментальная проблема современной демократии заключается в том, что политики, идущие на выборы, должны доказать избирателям, что они достойны быть избранными — но в то же время самим гражданам не нужно доказывать кому-либо и чем-либо, что они достойны быть избирателями. И эта проблема наверняка даст о себе знать во многих частях мира уже в недалеком будущем.

Что можно предпринять в такой ситуации? Можно ли превратить демократические общества в меритократические, как многие мечтают? Ограничить число избирателей через образовательные или имущественные цензы, как это было в прошлом?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Но я вспоминаю слова Даниела Белла, великого социального философа ХХ века, говорившего: «Я — не демократ. Я не верю в демократию. Я верю в свободу и права. Свобода предшествует демократии и предполагает наличие у человека неотчуждаемых прав — таких, как право на равенство перед законом, право собраний и выражения своего мнения, право знать, в чем тебя обвиняют, право на открытое и гласное судебное разбирательство и т.д. Эти права и гарантируют свободы человека, [в то время как] под внешне «спокойной гладью» демократии скрывается множество противоречий и линий напряженности, а упрощенное понимание демократии не решает существующих проблем, а лишь порождает новые»*.

И я не могу с этим не согласиться…

*Цитируется по изданию: Даниел Белл, Иноземцев Владислав. Эпоха разобщенности. Размышления о мире XXI века. Москва: Центр исследований постиндустриального общества, 2007. С. 122, 123.

США > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 23 марта 2016 > № 1696749 Владислав Иноземцев


Украина. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 марта 2016 > № 1688098 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Остров НовоРуссия

Развиваясь от одного кризиса к другому, Украина намеревается в эти дни открыть новую страницу своей истории, заменив «революционное» постмайданное правительство на новую команду реформаторов. Сложно сказать, насколько это поможет стране, но хочется верить, что предстоящие перемены по крайней мере активизируют дискуссию о том, в каком направлении следует идти украинскому народу и вокруг чего строить свою идентичность в это сложное время.

Не будучи гражданином Украины, сложно давать советы украинцам, но в то же время из Москвы некоторые шаги наших соседей выглядят немного иначе, чем из Киева, и к тому же сторонний наблюдатель свободен от давления «политической необходимости», ощущаемой любым, кто находится в подвергшемся агрессии государстве, будущее которого зависит от массы внешних факторов. Именно поэтому я хотел бы обратить внимание на почти неизбежную — но оттого не менее опасную — ошибку подавляющего большинства украинских политиков.

С момента обретения государственности в 1991 году Украина строила свою идентичность на ее противопоставлении России как правопреемнице Российской империи и Советского Союза, в которые на протяжении столетий входила бóльшая часть украинской территории. Отсюда — популяризация (и порой насаждение) украинского языка, книги под броскими заголовками (как та же «Украина — не Россия» Леонида Кучмы), «новаторские» исторические исследования, стремление к большей экономической автономии, а в последнее время — открытое, пусть и обоснованное, неприятие почти всего российского и знаменательные предложения «вернуть» России ее историческое название «Московия» на украинских географических картах. Эти шаги можно понять, над ними не стоит иронизировать, но следует отдавать себе отчет в том, что они отражают типично постколониальное мышление, которое редко ведет к развитию, куда чаще порождая ощущение обиженности, замешанной на исключительности, и в итоге делает ту или иную страну глубоко провинциальной.

С российской стороны, надо отдать ей должное, восприятие Украины все эти годы строилось на столь же примитивной, хотя и диаметрально противоположной логике. В большинстве своем россияне воспринимали украинцев как «малороссов», «не вполне русских», в лучшем случае — младших братьев. Президент отмечал, что «Советский Союз — это Россия и есть, только называлась по-другому»; и «мы всегда в России считали, что русские и украинцы — это один народ, [и] я так думаю и сейчас», предполагая Украину «суверенной», но не независимой. Исходя из такого понимания, желание украинцев стать современной европейской страной в России воспринималось как предательство со стороны Киева, а со стороны Запада — как попытка отторгнуть от Москвы часть «исторической России». Ответом стала «превентивная» агрессия России против Украины и появление мертворожденной концепции «Новороссии» — части украинской территории, которой молодое государство владело как бы «по ошибке», совершенной то ли в 1954-м, то ли в 1991 году.

Оба подхода ошибочны и порочны. Украинцы не должны унижать себя, рассказывая о борьбе с русским колониализмом, потому что Киев являлся не городом, построенным переселенцами из русской метрополии, а княжеским престолом, намного старше Москвы. Русским не пристало говорить о своих братьях свысока, ибо на таком подходе никогда не строились прочные союзы. Однако хотелось бы поговорить не об ошибках, а скорее о перспективах.

Сегодня у Украины есть две возможности позиционировать свою страну на ближайшие несколько десятилетий. Одна, традиционная — изображение Украины как «не-России» (в том же примитивном контексте, в каком сама Россия сейчас с гордостью объявляет себя «не-Европой»); указание на то, что Украина является сейчас «линией фронта» в противостоянии российскому реваншизму; и, соответственно, обоснование своей причастности к Европе через свою нерусскость. На мой взгляд, этот подход имеет много «подводных камней»: во-первых, сам факт того, что «Украина — не Россия» не выглядит достаточным основанием для признания ее частью Европы (что мы сейчас и видим по заявлениям европейских политиков); во-вторых, «фронтовое сознание» является лучшим средством, отвлекающим власти и граждан от реальных реформ, борьбы с коррупцией и т. д.; в-третьих, «отмежевываясь» от России, Украина, как это ни парадоксально, лишает себя самого важного, что у нее имеется с точки зрения ее глобальной роли.

На мой взгляд, позиция украинских политиков должна быть — и хотелось бы, чтобы более реалистичные и дальновидные государственные деятели в Киеве приложили к этому свои усилия, — диаметрально противоположной. В противовес тому, как в Москве объявили управляемые связанными с криминалитетом боевиками временно отторгнутые от Украины территории «Новороссией», Украине в целом следовало бы позиционироваться в качестве НовоРуссии, как воистину новой — и лучшей — России/Руси.

Это позволило бы Киеву занять совершенно иную, нежели сейчас, геополитическую позицию.

С одной стороны, по отношению к России Киеву было бы правильнее позиционироваться как «эмоционально» более сильному игроку. Исторически можно основываться на преемственности Московской Руси Киевской, а не наоборот, как территории, которая первой восприняла христианство и создала русские традиции. Применительно к новой и новейшей истории следует эксплуатировать не столько эпизоды борьбы с Россией, пусть даже сталинской, сколько более глубокую укорененность этой части русской цивилизации в Европу (со времен унии с княжеством Литовским и до Украинской народной республики). Вместо враждебности к России украинским политикам следовало бы выражать сочувствие россиянам, в очередной раз «свалившимся» в авторитаризм и доминирование произвола; осуждать путинский режим, но в то же время не предпринимать ничего враждебного в отношении российских граждан и компаний. Я бы даже предложил совместно с европейскими структурами создать Фонд гарантирования российских частных инвестиций на Украину, чтобы привлечь предпринимателей, выдавленных из бизнеса политикой кремлевских властей, но привычных к российской/украинской бизнес-среде. Украине как никогда нужна энергия и капиталы критически относящихся к Путину россиян — только они могут поднять ее экономику, а не ЕС или МВФ (если бы на Украину шла хотя бы четверть «убегающих» из России капиталов, ее экономические проблемы были бы решены). Важнейшим преимуществом данного подхода я считаю тот факт, что смена риторики позволила бы, наконец, переключиться с безнадежных и бессмысленных попыток «вернуть Донбасс» на хозяйственные реформы, которые делали бы Украину более европейской и более привлекательной. Финальной задачей НовоРуссии было бы показать россиянам, что в соседней стране практически такой же народ — постсоветский, русскоязычный, православный — построил европейское общество, тогда как в России население остается рабами, а чиновники — холуями одного-единственного господина. Успех НовоРуссии в европеизации был бы более болезненным ударом по российскому авторитаризму, чем его любое поражение в Донбассе или в Крыму.

С другой стороны, подобный поворот в политике радикально изменил бы отношение к Украине в Европе. Сегодня недальновидная «прифронтовая» риторика может в лучшем случае принести Украине поставки оружия или военно-техническую помощь «фронту». Принимать в ЕС воюющую страну никто не будет. Стремиться в будущем к конфликту всей Европы или всего НАТО с Россией ввиду враждебного отношения к ней Украины также мало кто захочет. Зато имидж Украины как НовоРуссии способен изменить многое: он вписывается в европейскую доктрину вовлечения, или «мягкой силы», так как по сути создает для европейцев «полигон», на котором может отрабатываться «европеизация» уже самой России. Европейцы в последнее время начинают понимать, что любое «умиротворение» Москвы бесперспективно, что прочное ощущение безопасности на восточной границе может стать только следствием превращения России в ту или иную часть Европы (что в свое время было сделано с Германией). Разумеется, такая задача пока прямо не стоит на повестке дня, но демонстрация России позитивного примера европеизации, равно как и оттягивание из нее самостоятельного профессионального населения, талантов и капитала, вполне вписывается в любую долгосрочную европейскую стратегию отношений с Россией. Иначе говоря, Европе Украина как НовоРуссия нужна намного больше, чем Украина как не-Россия.

Все это означает, на мой взгляд, что идеальным политическим имиджем Украины на ближайшие десятилетия стало бы позиционирование страны как «первого на российской земле европейского государства», откуда европейские ценности и нормы в будущем распространятся и на остальные российские территории. Говоря более понятным языком, Украина в этом качестве, даже потеряв Крым и Донбасс, могла бы стать более успешным «островом Крымом», чем тот, что был описан в одноименном романе Василия Аксенова. Это, разумеется, потребовало бы изменения всей нынешней киевской «исторической мифологии», но и в этом нашим украинским братьям есть на что опереться: я могу ошибаться, но фигура великого князя Даниила Романовича, участника битвы на Калке, борца с монгольским нашествием и в то же время победителя венгров и поляков, первого «короля Руси» (Rex Russiae) с 1253 года, признанного Святым престолом, вполне может в качестве символа нации сравниться со значением для России Александра Невского, и уж наверняка сделала бы намного больше для осознания национальной идентичности Украины, чем прославление И. Мазепы, П. Скоропадского, С. Бандеры и Р. Шухевича, вместе взятых.

Разумеется, выигрывать отдельные политические баталии на навешивании ярлыков и хлестких противопоставлениях намного легче, чем выстраивать сложные политические стратегии, которые имеют шанс реализоваться к тому времени, когда нынешних политиков уже не будет в живых. Но если Украина действительно мыслит себя как государство, находящееся в составе Европейского союза и выполняющее нужную Европе историческую миссию, то она, на мой взгляд, должна строить свою идентичность существенно иным образом, чем она делала это все последние годы.

Украина. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 марта 2016 > № 1688098 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 18 февраля 2016 > № 1653899 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Слово на букву «Р»

В России в последнее время неспокойно — по крайней мере, так представляют дело как путинисты, рассуждающие об «агрессии» против нас чуть ли не всего остального мира, так и оппозиционеры, предупреждающие о кризисе существующей модели экономики и управления и о грядущей ее дестабилизации. Однако при всем различии их позиций существует обстоятельство, удивительным образом сближающее подавляющее большинство как сторонников режима, так и его противников. Это их отношение к явлению и даже к слову, которые в течение большей части ХХ века на той одной шестой части суши, что именовалась Советским Союзом, а была, по мнению некоторых, «той же Россией, только называвшейся по-другому», считались сакральными, — к революции.

На уровне эмоций такое отношение практически необъяснимо. Сегодня с сотен трибун чиновники и политики рассказывают о достижениях Советского Союза, а президент сообщает, что он так и не выкинул партбилет той партии, которая сто лет назад, не имея ни малейшей легитимности, смела тогдашнее правительство, ввергла страну в пучину террора и, прикрываясь революционной идеей, десятилетиями направляла человеческие, природные и финансовые ресурсы страны на коммунистическое преобразование мира. В Кремле резко осуждают снос памятников Ленину в соседних странах и отвергают любые законы о «десоветизации». Возникает вопрос: не страдают ли шизофренией те, кто, воспевая СССР, боится слова «революция», ведь Советский Союз начался с нее и долгое время был ее воплощением? Одновременно российская либеральная оппозиция, клеймя созданную в стране бюрократическую систему, раз за разом подчеркивает, что она намерена — сейчас и в будущем — действовать в рамках демократических норм (каковых в России нет) и существующих законов (которые власть даже не собирается соблюдать). Наши либералы, часто славословя Америку и приводя ее в качестве примера и образца, почему-то забывают, что эта страна началась с революции, а по-настоящему современной стала, лишь пройдя через гражданскую войну, — и повторяют, как мантру, что они выступают последовательными противниками революционных методов и в высшей степени законопослушны.

Почему так происходит? В случае с властью ответ достаточно прост: откровенные демагоги, считающие собственный народ сборищем кретинов, полагают возможным прославлять большевиков и Романовых одновременно, будучи убеждены, что никого это не смутит; революции же они боятся исключительно по той причине, что не хотят стать ее жертвами. В случае с оппозицией ситуация сложнее, и причин страха перед революцией несколько. Первая обусловлена естественным для любого разумного человека отторжением насилия — а советское/российское изображение революции предполагает штурмы, убийства, расстрелы, тюрьмы, кровь и т. д. Вторая связана с ощущением, что итогом революции является смена общественного строя, масштабная ломка социальных порядков, десятилетия возвращения к нормальной жизни. Третья сводится к тому, что революции очень часто приводят к неожиданным и непредсказуемым результатам, в том числе, как известно, и для их инициаторов.

Однако, если оглянуться на прошлое и задуматься о том, что сделало современную Европу тем, чем она является, ответ будет однозначным — революции. Восстания против королей, воплотившиеся в Великой хартии вольностей. Реформация, сокрушившая догмат о непогрешимости Папы. Вольные города, ограничившие власть феодалов. Несколько десятков американских вольнодумцев, подписавшие Декларацию независимости и начавшие войну с Британской империей за право не платить налоги тем, кого они не выбирали. Безумцы 1789 года, пошедшие на штурм Бастилии и в итоге истребившие самих себя. Карбонарии, отвоевавшие свою Италию у Австро-Венгрии. Парижские коммунары, не имевшие ни малейшего шанса на успех. Революционеры 1918 года, не получившие широкой поддержки. Парижские и пражские протестанты 1968-го, гданьские 1981-го и берлинские 1989-го. Они меняли облик мира, как меняли его большевики, борцы с колониальными режимами, Троцкий и Че Гевара. Как бы мы ни относились ко всем этим событиям, они остались вехами в человеческой истории, которым идеологам консерватизма и «стабильности» нечего противопоставить.

Именно революции отличали Европу и европейски ориентированную часть мира от бунтов, с которыми столетиями сталкивались остальные страны и которые так и не изменили их истории. При этом они не случались спонтанно, а подготавливались экономическими и социальными противоречиями, порождавшими так называемые революционные ситуации (что хорошо описано классиками марксизма-ленинизма). К сожалению или к счастью, но никто — в том числе, что самое важное, и сама история — не опроверг данные теории. Ни один реакционный класс или политическая элита, мешающие поступательному развитию народов, не избегали — и не избегнут — устранения с магистрального пути прогресса.

Однако не это, а ряд других обстоятельств приводят меня к мысли о том, что отношение, бытующее в кругах российских либералов к революции (я особо подчеркиваю — отношение, а не их программа действий), должно быть существенно пересмотрено. Задачей всех заинтересованных в переменах сил должно стать распространение понимания того, что грядущая и неизбежная российская революция не будет отягощена большинством недостатков и пороков предшествующих революционных событий.

Почему? Рассмотрим три отмеченных выше причины сомнений.

Сюжет первый. Революция в России всякий раз заканчивается большой кровью, гражданской войной и террором. С одной стороны, все это по меньшей мере неправда. Революция, случившаяся в стране 99 лет тому назад, оказалась одной из самых мирных в истории. Временное правительство объявило политическую амнистию, первым в мире отменило в России смертную казнь, в короткий срок приняло законы, являвшиеся на тот момент одними из самых демократичных и либеральных даже по европейским меркам. Да, затем настал Октябрь, пришли красный террор и ВЧК (день создания которой в современной России отмечается с большой помпой), и многое другое. Однако факт остается фактом: революции в России даже столетие назад бывали бескровными. С другой стороны, нужно отдавать себе отчет в ситуации, которая имела место в то время. Страна была разорена войной, которая каждый день уносила тысячи жизней; наводнена оружием; предел неприятия насилия у людей был снижен до крайности. В деревне крестьяне испытывали жгучую ненависть к помещикам, собственностью которых они были всего полвека назад. Империя состояла из метрополии и национальных окраин, часть из которых была присоединена на памяти предшествующего поколения в ходе кровопролитных войн. Экономическая ситуация ухудшалась с каждым днем — и речь шла не об отсутствии французских сыров и турецких фруктов, а о банальной угрозе голода. Список можно продолжить — и все это говорит в пользу того, что насилие по итогам 1917 года практически не могло не разразиться.

Сегодня Россия совершенно иная. Напомню, что даже ее возникновение на руинах Советского Союза, как и вся «геополитическая трагедия ХХ века», прошло исключительно мирно. Граждане продемонстрировали величайшую меру ответственности, не поддавшись эмоциям и провокациям (инцидент октября 1993 года — следствие банального политического авантюризма властей и не более того). С тех пор прошла еще четверть века, установился новый экономический порядок; значительная часть граждан составила средний класс; Россия интегрировалась в мир; ценность человеческой жизни и уважение к ней несоизмеримо выросли. Поэтому сейчас, говоря о революции, следует сравнивать возможные события не с 1917–1919 годами, а с теми революциями, которые произошли в последние полвека в Европе — с выступлениями молодежи в 1968 году в Париже, приведшими к падению президента де Голля, с выступлениями «Солидарности» в Польше, с революциями 1989 года в Восточной Германии, Чехии, Румынии и, наконец, с февральской революцией на Украине в 2014 году. Все эти движения практически не предполагали массового насилия, но все они существенно изменили вектор развития соответствующих стран, до того глубоко погрязших в пресловутой «стабильности».

Поэтому, подчеркну еще раз, если мы не считаем себя находящимися на уровне развития средневековых обществ или подверженными безумию времен красного террора или нацистских чисток, мы не должны опасаться сопровождающего революцию массового насилия.

Сюжет второй. Революции меняют весь привычный уклад жизни, разделяют историю на «до» и «после». Здесь следует уточнить, о каких революциях идет речь. Маркс в свое время разделял революции на политические и социальные. Первые обусловили смену способов производства в рамках той исторической эпохи, которую классик называл экономической общественной формацией. Вторые должны были привести к «отмене» этой формации и ее замене коммунистической. Именно вторые, социальные, революции обеспечивали уничтожение эксплуататорских классов со всеми вытекающими из этого последствиями; первые же «сносили» политическую надстройку, мешавшую уже развившемуся внутри старого общества новому экономическому строю обрести политическое представительство. Вот что говорил об этом Маркс: «Cоxpанение cтаpыx законов напеpекоp новым потpебноcтям еcть, в cущноcти, не что иное, как боpьба не cоответcтвующиx вpемени чаcтныx интеpеcов пpотив назpевшиx общиx интеpеcов; [оно] имеет целью cделать чаcтные интеpеcы гоcподcтвующими, в то вpемя как они уже не гоcподcтвуют; оно имеет целью навязать общеcтву законы, котоpые оcуждены cамими уcловиями жизни этого общеcтва; оно имеет целью удеpжать у влаcти законодателей, котоpые отcтаивают только чаcтные интеpеcы; оно ведет к злоупотpеблению гоcудаpcтвенной влаcтью, чтобы интеpеcы большинcтва наcильcтвенно подчинять интеpеcам меньшинcтва. [Последние] ежеминутно cтановятcя, таким обpазом, в пpотивоpечие c cущеcтвующими потpебноcтями, что подготовляет общеcтвенные кpизиcы, котоpые pазpажаютcя в виде политичеcкиx pеволюций» (Маркс, Карл и Энгельс, Фридрих. Сочинения, 2-е изд., т. 6, сс. 259–260). Мне кажется или это описание что-то очень напоминает? В любом случае, политические революции лишь высвобождают новые экономические и социальные порядки и позволяют обществу развиваться быстрее (подробнее о марксовом понимании политических и социальных революций см.: Иноземцев, Владислав. За пределами экономического общества, Москва, 1998, гл. 3, #1). Именно политическими и были революции в европейских странах, которые смели режимы советского типа, и поэтому в данных государствах никакого существенного «разрыва» исторической преемственности не произошло.

Возможна ли в России политическая революция подобного типа? Будучи уверенным в том, что до перемен в нашей стране пройдут еще долгие годы, я тем не менее убежден, что в итоге она неизбежна. Вызревающие в обществе противоречия — чисто политический, а не социальный конфликт между обновленным социумом и закосневшей системой государственного управления. Что происходит в таком случае? Рецепт известен почти два с половиной века: если народ сталкивается с подавляющим его правительством, он имеет естественное право свергнуть его и «учредить новое, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье» (Декларация независимости США, 1776). Может ли народ ошибиться, выбрав еще худшие власти? Несомненно. Но имеет ли он право попробовать? Безусловно — это право имплицитно закреплено в Конституции Российской Федерации, которая в ст. 3 называет многонациональный народ России, а не президента, его администрацию или «неопределенный круг лиц», являющихся его друзьями, носителем государственного суверенитета и единственным источником власти.

Сюжет третий. Революция приводит к непредусмотренным последствиям, и в том числе для ее организаторов. Этот тезис действительно справедлив: революции потому так меняют общества, что они приводят в действие социальные силы, которые обеспечивают развитие, причем порой не в тех формах и не до того предела, на которые рассчитывали революционеры. Однако и тут нужно иметь в виду, что аналогии из далекого прошлого не стоит считать уместными. Да, политическая революция может выйти далеко за пределы первоначального плана. Например, с высокой степенью вероятности, президент Порошенко не задержится надолго в украинской власти, так как он явно принимает классическую политическую революцию за дворцовый переворот. Но сегодня такие эксцессы не приведут ни к якобинскому террору, ни к Соловкам, ни к лагерям времен Пол Пота. Общество слишком сильно изменилось, чтобы приносить себя на алтарь тщеславия отдельных политиков; мир слишком открыт, чтобы неудачливые или нерасчетливые революционеры повторили судьбу Робеспьера или Бухарина.

Каков общий итог? Я не претендую ни на единственно правильное представление о происходящем, ни на какую бы то ни было роль в потенциальном революционном процессе. Этот текст не является призывом к свержению конституционного строя в Российской Федерации, так как необходимые стране перемены не требуют ни редакции ее Основного закона, ни изменения границ, ни ниспровержения существующей структуры власти. В то же время происходящее сегодня в России выглядит — с чисто научной точки зрения — классическим примером цепляния полуфеодальной бюрократической иерархии за власть в обществе, которое довольно успешно перешло к буржуазным порядкам (см.: Inozemtsev, Vladislav. «Neo-Feudalism Explained» в: The American Interest, 2011, Spring (March–April), Vol. VI, No. 4, pp. 73–80). Это рождает хорошо описанную основоположниками марксизма революционную ситуацию, предшествующую революции политического типа. Революция, которая может быть ею спровоцирована, не предполагает разрушения общественного здания; она воплотится исключительно в замене политического класса. Защитники прежней объединены сейчас не идеологическими соображениями, а банальной жаждой воровства и наживы, и поэтому ни они сами, ни созданные ими «органы безопасности» не будут оказывать серьезного сопротивления. Для нового «белого движения», которое противостояло бы новым революционерам, нужны столетия сословной системы, на которую в сегодняшней России нет даже намека. Соответственно, как это и происходило в ходе многих революций, ее сторонникам придется больше всего удивляться тому, насколько быстрым будет падение режима (примеры 1989–1991 годов учат именно этому).

Поэтому не следует делать вид, что слóва и понятия «революция» не существует. Это столь же проигрышная — и для власти, и для оппозиции — стратегия, как и попытка представить полномасштабный экономический кризис как «отдельные временные трудности». Связку между тем и другим мы все еще обязательно увидим. Хотя, повторю, вряд ли скоро.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 18 февраля 2016 > № 1653899 Владислав Иноземцев


Великобритания. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 29 января 2016 > № 1629648 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Опасное заявление

На протяжении всего одной недели случилось как минимум три события, в той или иной степени бросающих тень на российского президента. Сначала в Лондоне судья Роберт Оуэн огласил результаты собственного расследования убийства Александра Литвиненко, заявив о наличии оснований подозревать, что Владимир Путин был как минимум в курсе данной операции. Затем появился 30-минутный фильм ВВС, говорящий о том, что российский лидер является богатейшим человеком в Европе и обязан своим состоянием отнюдь не умело инвестированной президентской зарплате. Наконец, с прямыми обвинениями в адрес президента выступил и. о. замминистра финансов США Адам Шубин, бóльшую часть своей карьеры специализировавшийся на борьбе с финансовыми преступлениями и отмыванием денег.

Все эти слова вызвали шквал злорадных комментариев, лейтмотивом которых была мысль о том, что Путину нанесен страшный удар и от него национальный лидер уже не оправится. Некоторые особо большие его почитатели, например журналист Андрей Шипилов, поспешили сказать, что теперь «по отношению к Путину и России снимаются понятийные ограничения и становится возможной куча “теневых” и “даже не теневых” акций, которые раньше были невозможны». На мой взгляд, столь радикальные прогнозы имеют мало шансов реализоваться, но это не значит, что опасаться нечего.

Отвечая на волну громких заявлений, пресс-секретарь Кремля Дмитрий Песков предложил «обидчикам» предъявить соответствующие аргументы: «Если они [министерство финансов США] оставят подобные официальные заявления без доказательств, то это бросает тень на репутацию этого ведомства, [и потому] теперь уже это задача этого ведомства представить какие-то доказательства и показать, что высказывания официального представителя не являются голословной клеветой». Между тем именно эти слова, как ни странно, выглядят намного более опасными, чем сами озвученные предположения.

Обвинения в адрес президента России, откуда бы они ни прозвучали, не будут иметь для самого Владимира Путина последствий. Его не будут арестовывать по подозрению во мздоимстве, а спецслужбы не получат заказа на его устранение, похожего на тот, что, вероятно, был отдан в случае с Литвиненко. Однако весьма грозным последствием для российского президента может оказаться четкое следование «тех или иных ведомств» пожеланию, высказанному его пресс-секретарем.

Что, собственно, изменилось в мире за последние дни? На мой взгляд, только то, что «определенные ведомства», причем преднамеренно, поставили себя в положение, в котором не искать подтверждений своих собственных заявлений практически невозможно. Еще полмесяца назад можно было говорить, что все обвинения в адрес главы российского государства исходят от публицистов и политиков, но сейчас с ними выступили и судьи, и официальные лица, уполномоченные бороться с коррупцией и отмыванием денег. Это значит, что начинается по-настоящему серьезная игра.

Она, конечно же, будет развернута не в связи со смертью Литвиненко, а в контексте коррупционных обвинений. Сказать «пусть ищут доказательства» легко в России, где любые факты могут быть признаны Басманным судом не имеющими отношения к делу, если таковое касается «нужных» людей. Но в Америке к проблеме подходят иначе. Здесь доказательства умеют искать хорошо — достаточно, например, вспомнить «дело ФИФА», которое из Москвы тоже казалось гнусным шельмованием честнейшего г-на Блаттера, пока его подельники не начали сдаваться и соглашаться на экстрадицию в США, а швейцарские и прочие международные банки не стали раскрывать информацию по сомнительным финансовым трансакциям.

Соединенные Штаты сегодня de facto обладают глобальной юрисдикцией, определяемой ролью этой страны, причем прежде всего финансовой, в современном мире. Универсальность американского права задается двумя обстоятельствами.

С одной стороны, это готовность властей бороться за соблюдение принципов, на которых основана сама Америка, повсюду в мире. Если коррупция в США считается злом, то возникает Foreign Corrupt Practices Act, карающий американских предпринимателей за коррупцию в третьих странах, даже если ее результаты были выгодны Америке. И данный акт действует, потому что неприятие коррупции является чертой и самих США. Даже если в России примут закон, наказывающий за коррупцию, осуществляемую российскими предпринимателями за рубежом или коррумпирование наших чиновников за границей (о необходимости его совсем недавно говорил Путин), применяться он будет так же, как и антикоррупционные законы внутри страны.

С другой стороны, это вовлеченность США в бóльшую часть происходящих в мире коммерческих операций. Часть компаний ведет бизнес или торгует со Штатами, другие берут кредиты в американских банках, третьи кредитов не берут, но размещают акции на американских биржах или биржах, материнские компании которых находятся в США; четвертые просто держат счета в банках, которые ведут расчеты в долларах, национальной американской валюте. Во всех случаях компании и их руководители оказываются под американской юрисдикцией, и у властей США появляется множество аргументов при общении с ними. Если какому-то международному банку запретят работать с рублями, это, скорее всего, даже укрепит его реноме, но если он не сможет оперировать с долларом, ему придет конец.

Отдельно следует упомянуть и то, что Америка готова щедро платить за информацию и гарантировать сотрудничающим с ней защиту и убежище (в России не очень хочет жить даже г-н Сноуден, но нежелание остаться в западных странах — вещь довольно редкая).

Соответственно, можно предположить, что, если Соединенные Штаты действительно решили найти доказательства коррумпированности Владимира Путина, они их найдут, причем ничего не фальсифицируя. У российского президента много врагов — и еще больше таковых у его близких друзей. Случаи «слива» компрометирующей информации будут множиться — и начнутся проверки офшорных компаний и банков, через которые проходили те или иные операции. Если обвинения и. о. заместителя министра финансов воплотятся в формально возбужденное уголовное дело о коррупции, инструментарий работы американских специалистов станет намного шире — в первую очередь за счет сделок со следствием, заключить которые, вероятно, выстроится длинная очередь претендентов. По мере того, как будут находиться подтверждения, обвинения будут расти как снежный ком, а вместе с ними будет шириться и круг сообщников.

Повторю еще раз: самому российскому президенту ничего не грозит — нет даже прецедентов того, чтобы глав государств, пусть и бывших, судили не в их странах за коррупцию. Самый коррумпированный диктатор в истории, заирский лидер Мобуту Сесе Секо, умер от тяжелой болезни во Франции после бегства из страны. Но многие близкие друзья национального лидера, а также некоторые из тех, кто не слишком хотел таковыми считаться, но оказывали друзьям и друзьям друзей важные услуги, окажутся под ударом. Если же учесть, что в принятии решений об аннексии Крыма участвовали только единицы из нынешней властной элиты, а к коррупции причастны почти все, можно понять, какое количество влиятельных лиц будут затронуты самым громким антикоррупционным делом в истории, лишась свободы передвижения, финансовых средств и имущества. Страшно сказать, но не спасет даже репатриация накопленных за годы миллионов в рамках «национализации элит»: ведь и депозит в Сбербанке не слишком надежен, так как в случае чего это финансовое учреждение может узнать о блокировке соответствующих сумм на своих долларовых корсчетах за границей. Можно предположить, что «цена вопроса» окажется в разы больше «дела ЮКОСа», «закона Магнитского» и крымских санкций, вместе взятых, и тогда уже неясно, насколько российская «элита» сохранит верность своему вождю.

Предлагая американцам и европейцам «доказать» существование коррупции в окружении российского президента, отечественные чиновники поступают поистине безрассудно, просто потому, что образ жизни большинства наших министров, депутатов и губернаторов не соответствует никаким понятным в этих странах представлениям о том, что дозволено государственным служащим. И если пока никто в тех же США не попытался собрать последовательно и строго юридически используемые подтверждения таковой, лучше «не будить лиха». Все доказательства давно имеются в наличии — недостает только инстанций, которые смогли бы возбудить антикоррупционные дела и приобщить к ним факты и показания, в которых нет недостатка. Но буде таковые найдутся (чего, замечу вновь, прежде никогда не происходило), то за прочность российской политической системы, боюсь, никто не сможет поручиться.

Если же подойти к делу серьезнее, то, думаю, вообще не нужно реагировать на обвинения руководства нашей страны в коррупции. Не зря в недавно принятой Стратегии национальной безопасности Российской Федерации сказано, что «стратегической целью обеспечения национальной безопасности является сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (ст. 76), а опасной угрозой — их «размывание» (ст. 79). Но разве коррупция, воровство и местничество, о которых в стране только ленивый не говорил и не писал не одну сотню лет, не могут квалифицироваться как фундаментальные «традиционные российские духовно-нравственные ценности» — такие же традиционные, как для Америки демократия и свободы граждан? И если в моде разговоры о равенстве культур и мультикультурализме, не стоит ли признать, что борьба с коррупцией для нас не более актуальна, чем защита секс-меньшинств? Да, мы такие, и не надо притворяться, что Россия является нормальной страной. Тогда, глядишь, и поводов нас уязвить будет намного меньше.

Великобритания. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 29 января 2016 > № 1629648 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 28 декабря 2015 > № 1613153 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Прогрессирующая нерациональность России

Уходящий год может запомниться россиянам многими интересными поворотами в судьбах страны и мира. Он начался с очень мрачных прогнозов о скорой экономической катастрофе, а заканчивается относительно спокойно, без паники и истерий. Еще год назад многие задумывались о том, как Россия будет выбираться из украинской военной авантюры, а сейчас мы ввязались в сирийскую гражданскую войну, и никого это особо не беспокоит. Казалось, что хотя бы тема коррупции может «расшевелить» россиян, но нет: очередные разоблачения «прокурорских» никого не задели за живое. Порой хочется списать это на безразличие — но, похоже, здесь скрыт и иной аспект.

Сегодня у россиян есть кумир, звезда которого не гаснет уже шестнадцать лет — Владимир Путин. Когда наши сограждане начинают размышлять о своем президенте, большинство из них называют наиболее симпатичными им качествами главы государства смелость и решительность. Естественно, если у тебя есть образец для подражания, ты стремишься быть на него похожим, перенимая (или воспитывая в себе) его привлекательные черты. И, вполне вероятно, граждане в последние годы хотят быть достойны своего лидера.

Сама по себе идея процветания и подъема в России 2000-х годов соединилась с идеей смелости и бесстрашия — отсюда и «замочим террористов в сортире», и «встанем с колен», и все остальное. При этом если обратить внимание на то, как сами люди оценивают себя и окружающий мир, окажется, что они не стали намного больше верить ни в себя, ни в общество. Они продолжают бояться — причем особенно сильно того, что в нормальных условиях не выглядит катастрофой, будучи скорее испытанием, чем трагедией. Согласно недавнему опросу, проведенному «Левада-центром», самое главное, чего боятся наши соотечественники — это болезни родных и близких, особенно детей (люди понимают, насколько это большая проблема в стране с разваленным здравоохранением и запредельными ценами на частные медицинские услуги). Следом идут экономические проблемы: страх остаться без работы, дохода или сбережений (вплоть до часто встречающегося страха нищеты). Люди осознают, что страна не так уж и успешно развивается, если родным сложно обеспечить нормальную медицину, и никто не может с уверенностью смотреть в «экономическое» будущее. При этом, подчеркну, в данных случаях страхи ассоциируются с чем-то непреодолимым и, что особенно важно, неперсонифицированным (люди говорят именно о страхе болезни или потери работы, а не о плохом здравоохранении или бездарной экономической политике властей, провоцирующей кризис). Террористов мы мочить можем и будем, а добиться нормальной медицины — это, увы, нам не под силу. Как и «слезть» с пресловутой «нефтяной иглы», о чем на самом верху говорят не год и не два...

Однако чувство неуверенности перед лицом «объективных» обстоятельств с лихвой компенсируется убежденностью в том, что «нам никто не страшен», если дело доходит до политики. Как только источником угрозы оказывается не абстрактное явление, а лидер, организация или государство, все страхи в один момент развеиваются. Менее всего россияне боятся политических и военных рисков — то есть, как это ни удивительно, тех, которые в последние годы реализуются почти постоянно. На последнем месте — политические репрессии, практически столь же смутные страхи вызывает ужесточение политического режима. Характерно также, что устойчиво снижаются и опасения относительно новой мировой войны. Более того, война становится в сознании народа наиболее эффективным методом решения политических проблем — настолько допустимым, что 54 % граждан допускают начало военных действий с армиями стран-членов НАТО, а 27 % полагают, что такой конфликт возможен «за пределами границ Российской Федерации». Одной из наиболее значительных ошибок В.Путина опрошенные неизменно называют его «мягкость» в отношении Украины и неготовность присоединить Донбасс к России (или хотя бы взять его под российский протекторат). Любые жесткие действия Москвы в отношении иностранных государств (война в Грузии в 2008 г., аннексия Крыма, торговые санкции в отношении ЕС, США, Украины, а теперь и Турции) вызывают особенно положительное отношение россиян.

Иначе говоря, психология общества становится все более странной: мы по-прежнему чувствуем себя неуверенно и неустроенно, но готовы «набить морду» любому, кто посмеет нас обидеть. Эта странность во многом «впрыснута» в общество его лидером, «парнем с психологией ленинградской улицы», но она становится отличительной чертой российского мировосприятия, чертой, которая может поставить крест на возможности преодолеть все прочие фобии и страхи, существующие в обществе.

Различие, определяющее сейчас водораздел между Западом и Россией, состоит не в религии и не в уровне технологического развития. Оно, по моему мнению, целиком и полностью определяется готовностью принимать риск и способностью общества и отдельных людей рационально оценивать последствия собственных действий. Можно говорить о том, что Европа перестала в последние десятилетия быть значимым актором международной политики, но уровень и качество жизни европейцев являются прямым следствием этого обстоятельства. Понимая, что их основная задача заключена в том, чтобы гарантировать своим гражданам максимальные блага, европейские лидеры не стремятся ввязываться в войны и даже вовлекаться в менее рискованные внешнеполитические авантюры. Россия же готова к самым «решительным» действиям, даже не задумываясь о последствиях для ее собственных граждан. И правда, как президент может сравнивать возможность выставить себя в выгодном свете, объявляя эмбарго Турции, с тем, что сотни тысяч пенсионеров не смогут купить себе хоть немного фруктов и овощей, которые из-за этого решения подорожают на треть? Россияне не боятся даже настоящей войны — так что им до экономической? Самоуважение общества, точь-в-точь как самооценка уличного бандита, поднимается из-за осознания собственной «крутизны», а есть ли что за душой, уже не так уж и важно. Страна становится бесстрашной «в целом», состоя при этом из объятых страхами отдельных людей — и это выступает залогом прогрессирующей нерациональности.

Вместо того чтобы осознать законы и правила современного мира, мы обращаемся к истории. Многим кажется очевидным, что после нового захвата Крыма должна наступить очередная эпоха русско-турецких войн — в прежних мы выигрывали почти всегда, и кто, кроме отъявленных предателей, посмеет усомниться в том, что Россия снова одержит верх? Мы, похоже, воспринимаем современное положение нашей страны аналогично тому, которое имело место после Брестского мира; и ждем нового ренессанса — ведь не зря В. Путин сказал, что позиция Запада «связана с попыткой помешать восстановлению Советского Союза», потом, правда, оговорившись, что «у нас нет цели восстановить Советский Союз» (цит. по документальному фильму «Миропорядок»). Стоит верить такой оговорке? Или основной смысл все же заключен в первой фразе?

История — вопреки распространенному представлению — редко учит добру и государственной мудрости. Происходит это прежде всего потому, что в прежние исторические эпохи в мире больше всего ценилась сила (государств и народов) и смелость (политических лидеров). В условиях, когда экономическая мощь значит больше военной, а демократия сменила авторитаризм, в цене не сила, а богатство, не безрассудство, а осмотрительность. Судя по тому, что происходит сегодня в нашей стране, Россию этот тренд явно обошел стороной. И это, к сожалению, очень плохой знак.

Если подытожить историю ХХ века, легко прийти к двум очевидным выводам. Во-первых, две страны, которые в наибольшей степени героизировали силу и преклонялись перед историей, либо прошлого, либо будущего — Германия и Россия — понесли самые большие жертвы и если и добились чего-то, то вследствие не побед, а поражений, в результате масштабной внутренней ломки, которая поставила все же право выше силы, а рациональность выше эмоций. Напротив, страна, которая встретила начало нового тысячелетия в статусе «единственной сверхдержавы», на протяжении всего века минимально увлекалась военными играми и, если и ввязывалась в авантюры, то либо в локальные, либо в такие, в которых результат практически не вызывал сомнений.

Во-вторых, в течение всего прошлого столетия социальная и экономическая динамика свидетельствовала о том, что на длительных интервалах демократии всегда переигрывали авторитарные страны, что возможности свободных народов неизменно оказывались бóльшими, чем потенциал торжествующего над массами «государства». И по мере того как демократии доказывали свою эффективность, принимаемые решения становились все взвешеннее, а отторжение войны, насилия и неправовых методов решения проблем — все жестче.

Во всех случаях можно уверенно утверждать, что чем больше было у той или иной страны или у того или иного народа осмотрительности и чем меньше — слепой решительности, тем успешнее было их развитие в долгосрочной перспективе. У «бесстрашных» же стран оказывалась в конечном счете страшная история — с которой интересно знакомиться по книгам у камина, но которую не дай бог кому пережить на личном опыте.

Подводя итог, можно сказать: страх неведом лишь сумасшедшим, да еще тем, кто не способен просчитать очевидных последствий принимаемых решений. Судьбы не знающих страха людей редко складываются удачно. Судьбы не знающих страха народов — вообще никогда. И поэтому «бесстрашием» страны не стоит гордиться. Страх нужно преодолевать не России, а россиянам: всем нам нужно озаботиться не тем, как без колебаний ввязаться в третью мировую или новую холодную войну во имя мифов или идеологических штампов, а тем, как создать общество, в котором ни неожиданная болезнь, ни экономические проблемы вашего предприятия, ни изменения глобальной конъюнктуры не были бы причинами повседневных страхов и опасений. Общество, которое опасается многих внешних обстоятельств, и потому почти никогда не принимает опрометчивых и непросчитанных решений, но в то же время граждане которого не боятся практически ничего из того, что попадает в сферу его компетенции.

Именно такого российского общества и остается пожелать всем читателям. Пусть и не в 2016 году, но хотя бы когда-нибудь.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 28 декабря 2015 > № 1613153 Владислав Иноземцев


Сирия. Украина. РФ > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 1 декабря 2015 > № 1613154 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Россия отвлекается

Пройдет время, Россия уйдет из Сирии, Украина продолжит свой путь в Европу. И тогда встанет вопрос: самому ли важному россияне уделяли внимание в 2015 году?

На протяжении всего последнего года россияне смотрели, слушали и читали новости прежде всего о том, что происходит на Украине, в Крыму и на Донбассе. Казалось, что мы уже знаем глав отдельных областей Украины лучше, чем руководителей российских регионов, а депутатские группы в Верховной Раде различаем по их позициям куда более умело, чем фракции в Государственной Думе. Но потом интерес к Украине начал сникать — и нам в тот же миг предложили новое шоу в виде войны в Сирии. И снова практически каждый стал специалистом по противоречиям между шиитами и аллавитами, народ начал постигать стратегию и тактику запрещенного в России «Исламского государства», обсуждать перспективы создания глобальной антитеррористической коалиции.

Пройдет время, и России придется уйти из Сирии так же, как в свое время Соединенным Штатам пришлось, сделав хорошую мину при плохой игре, покинуть Ирак. Терроризм победить, конечно же, не удастся, а Украина — с Крымом и Донбассом, или без них — продолжит свой трудный путь в Европу. И тогда, возможно, встанет вопрос: на самом ли важном россияне концентрировали свое внимание в конце 2015 года? И я думаю, что ответ в этом случае окажется совершенно однозначным.

Будущее России не связано ни с Украиной, ни тем более с Сирией. Потеряв статус глобальной державы прежде всего потому, что была подорвана и истощена коммунистическим режимом, ответственным за уничтожение как минимум пятой части своего населения в ХХ веке, Россия, получив, наконец-то, мирную передышку за счет высоких цен на энергоносители и относительного наступившего в мире спокойствия, должна была бы использовать это время для того, чтобы привести в порядок экономику, приструнить свою безумную власть, сформулировать ориентированные на человека цели развития страны. И дискуссия, если бы она была ориентирована на реальные, а не мнимые цели, в наши дни имела бы совершенно иную тональность и тематику.

Прежде всего на повестке дня стояли бы экономические темы, и самая важная из них: как стране жить в условиях снижающихся цен на нефть? Власть сейчас делает вид, что все нормально, что бюджет сверстан (хотя резервы и тают), и 40 долларов за баррель не такая уж и плохая цена. Однако нельзя не обратить внимания как минимум на три момента. Во-первых, все говорит пока за то, что это не предел, и цены могут снижаться и дальше (в последнее время это понимают, похоже, и чиновники экономического блока правительства). А что делать, если они упадут ниже 20 долларов за баррель? Что нам говорит об этом «Стратегия-2020»? Или любая другая, если она имеется у правительства? Во-вторых, конечно, можно говорить о приемлемости нынешнего положения, но тогда мы должны принять, что столь же приемлемым является упадок здравоохранения, обесценивание пенсий, неизбежное повышение пенсионного возраста и все прочее, связанное с бюджетными ограничениями. Готовы мы к этому? На словах, похоже, нет. А на деле? В-третьих, что наиболее интересно — совсем недавно было распространено понимание: падение цен до нынешних уровней станет гарантией модернизации, к которой правительство иначе никак не обратится. Помним мы эти слова? А слышим ли мы что-то о модернизации? Похоже, о ней не заговорят и при 10 долларах за баррель — Кремль найдет какую-нибудь более актуальную проблему и в этом случае. Однако, как ни крути, вопрос об экономической стратегии остается куда важнее и судеб «Русского мipa», и шансов на выживание Башара Асада.

Не менее важной проблемой является стремительное снижение благосостояния граждан. Конечно, можно продолжать вспоминать, насколько оно выросло в 2000-е годы, и поэтому верить в то, что значительную часть текущих доходов стоит потратить на перевооружение армии, будто нам кто-то угрожает. Однако история учит, что память у российского народа исключительно короткая. Прошло всего четверть века с того времени, когда толпы в городах штурмовали прилавки с мясными субпродуктами, а опьяненные свободой люди свергали памятник Дзержинскому — и вот все снова стройными рядами хотят в Советский Союз. А это значит, что через пять-семь лет забудутся и «выдающиеся успехи 2000-х» — особенно если реальные доходы будут, как сейчас, снижаться на 10,9% в год. Как ни крути, нынешние поколения воспитаны на «путинском консенсусе», который изначально предполагал рост благосостояния — и те россияне, которые только еще вступают в самостоятельную жизнь, ориентированы вовсе не на победы в войне с террором. Полностью пренебрегая экономикой, правительство имеет все шансы допустить разочарование в своей политике тех, кто был ей привержен ранее, и не рекрутировать никого из новых сторонников. Между тем в истории нашего государства не раз и не два экономические трудности в период реальной или воображаемой внешней опасности приводили к катастрофическим социальным катаклизмам. Думаю, не будь мы так озабочены происходящим в Киеве и Дамаске, стоило бы задуматься об этом.

Отдельного внимания — не увлекайся мы геополитической бредятиной — удостоились бы многие чисто отраслевые, но при этом касающиеся массы людей, проблемы. Смогут ли наши сограждане уже в ближайшие месяцы летать в Москву и другие города с Дальнего Востока и из Сибири, если власти решили обанкротить «Трансаэро», а замены ей не нашли? Что будет происходить с небольшими бизнесами, дающими работу миллионам россиян, если по-прежнему продолжат действовать грабительские налоги, а к ним добавятся и новые платежи за землю? Насколько хватит обесценивающихся денег у наших стариков, чтобы вносить плату за капитальный ремонт, которого никто даже из более молодых людей не дождется? Кто будет ездить по разваливающимся российским дорогам, если не удастся обуздать жажду наживы у президентских партнеров по дзюдо и отменить систему взимания платы (опять-таки ни за что, а в надежде на будущий ремонт этих дорог, в который никто — и справедливо — не верит)? Какие перспективы открываются (а точнее, закрываются) перед отечественным средним классом из-за все новых запретов на турпоездки и что грозит самой туристической отрасли и международным авиаперевозкам? Этих вопросов десятки, за каждым из них стоят сотни предприятий и компаний, и каждый затрагивает интересы сотен тысяч людей — но все они представляются ничтожными тем, кто смотрит на народ из-за кремлевских стен, а на мир — через оружейный прицел.

Однако самым очевидным выглядит то, что и без того хорошо известно: главная цель властей, раздувающих внешнеполитическую истерию, заключается в том, чтобы отвлечь внимание народа от внутриполитической повестки дня. Конечно, куда проще и эффективнее бороться за «русский мир» в Украине, чем обеспечивать права возвращающихся в Россию соотечественников у себя дома — так, например, как это принято в Германии и Израиле. Приятнее рассуждать о возмущении жителей Донбасса произволом украинских властей, чем разговаривать с собственным народом, который чаще встречается с закрытыми и хорошо охраняемыми дверями бюрократических резиденций, чем с самими чиновниками и депутатами. Удобнее бороться с неизвестными террористами посредством точечных бомбардировок в Сирии, чем искать установленных заказчиков убийства известного политика в мирной и спокойной Чечне. И так далее. Но основная задача — не в пропаганде и в мобилизации, а в том, чтобы создать условия, при которых никто не мешает и дальше грабить страну.

Достаточно посмотреть на события последних недель, чтобы понять: ничего в России не изменилось и не изменится. Из многих регионов приходят сообщения о том, что сокращаются расходы на медицину. Люди умирают от сердечной недостаточности прямо в очередях в поликлиниках. При этом федеральный бюджет на 2016 год предполагает финансирование здравоохранения в сумме 473 млрд рублей. Возможно, это большие деньги — но вот, например, только что пришло сообщение о том, что проект газопровода «Сила Сибири», по которому газ с еще неразработанных месторождений должен по непонятно какой цене поставляться в Китай, подорожал практически вдвое — «всего-то» на... 800 млрд рублей. Разумеется, в этом нет ничего неожиданного: все подрядчики Газпрома хорошо известны, и все они — нужные власти и близкие к ней люди. Поэтому «социалка» может отдыхать — в России сегодня другие приоритеты. Я не буду вспоминать про «Платон», ту несчастную систему сбора платы с нищих дальнобойщиков, которая должна обеспечить семье господ Ротенбергов материальное пособие в сумме 10,6 млрд рублей ежегодно — это, может быть, и немного циничная, но совершенно в нынешней ситуации нормальная практика. Ведь население (которое сложно назвать народом) задумывается не над своими трубопроводами и дорогами: его интересует, сколько нефти «Исламское государство» поставляет в Турцию, у которой мы из-за этого отказываемся покупать фрукты.

Уже послезавтра Владимир Путин обратится в Кремле к депутатам Федерального Собрания с речью, в которой он обрисует положение страны. А еще через две недели, в менее формальной и более расслабленной обстановке он пообщается с населением России, которое почтительно адресует ему давно написанные и отредактированные вопросы. Среди которых — можно поспорить — не будет, разумеется, ни одного из отмеченных выше. Потому что такие вопросы обычно задают намного позже. И, как правило, в куда менее вежливой форме. Когда народ (а уже не население) поймет, о чем надо было думать пять или десять лет назад.

Сирия. Украина. РФ > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 1 декабря 2015 > № 1613154 Владислав Иноземцев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter