Всего новостей: 2605640, выбрано 5 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Казенин Константин в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценывсе
Казенин Константин в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценывсе
Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 июня 2018 > № 2633495 Константин Казенин

Евкуров как Толстой. Чем опасно отлучение главы Ингушетии от исламской общины

Константин Казенин

Сегодня у главы Ингушетии нет такого способа управления регионом, который бы игнорировал неформальные родовые и религиозные сообщества. А значит, нет ничего удивительного в том, что в отношениях с каким-то из таких сообществ диалог сменяется конфликтом. До тех пор, пока сложившаяся в республике система управления обеспечивает общую стабильность, вряд ли у Кремля будут серьезные претензии к своему назначенцу из-за отдельных эксцессов этой системы типа демарша муфтия с отлучением

На прошлой неделе даже для СМИ, давно утративших интерес к региональной политике, настоящей сенсацией стало сообщение о том, что муфтий Республики Ингушетия заявил об отлучении главы региона Юнус-Бека Евкурова от республиканской общины мусульман.

Во времена, когда любая региональная фронда становится в России все более экзотическим явлением, столичные журналисты смогли сравнить новость о Евкурове только с анафемой Льву Толстому. Впрочем, одно сходство здесь и впрямь существует: правомочность отлучения с точки зрения религиозного права не для всех выглядела бесспорной.

Ингушское отлучение

Муфтий Ингушетии Иса Хамхоев возглавляет республиканский Духовный центр мусульман (муфтият), который контролирует около 80% пятничных мечетей республики (то есть мечетей, где в пятницу днем верующие собираются на обязательную в это время общую молитву). Но правовой статус таких центров (в отличие от общины отдельной мечети и ее предстоятеля – имама) в исламе не урегулирован.

Региональные духовные управления и центры первоначально возникали скорее по инициативе государства, чем по прямому требованию религиозных законов (их прообраз в России – «магометанское управление», созданное Екатериной II). Поэтому независимо от авторитета конкретных глав духовных управлений и центров среди мусульман всегда есть те, кто сомневается, насколько эти главы вправе выносить решения, обязательные для верующих всего региона. Тем более это относится к таким значимым шагам, как отлучение главы региона он мусульманской общины. Насколько можно судить, ощутимых последствий для Евкурова как мусульманина это заявление муфтията не имело.

Сама по себе практика такого отлучения от общины у ингушей имеется, хотя специалисты по исламскому праву спорят о том, в какой мере она основана на религиозных установлениях, а в какой – на народных обычаях. Наши полевые исследования как в самой Ингушетии, так и в селах с ингушским населением в Северной Осетии зафиксировали случаи, когда местного жителя, уличенного в каких-то неблаговидных поступках (например, не выполнившего обязательства перед партнером по бизнесу и не возместившего ущерб после того, как это потребовал сделать имам местной мечети), объявляли вне общины.

На практике это означало, что жителям села запрещалось посещать его семейные ритуалы, от свадеб до похорон. В рамках традиционного сельского уклада отлучение наносило весьма значительный репутационный ущерб. После того как отлученный признавал свою вину, решение обычно отменялось.

Во всех известных нам случаях такие решения выносили именно на уровне сельской общины, а не на уровне муфтията. Впрочем, и на сельском уровне такое происходит, видимо, редко: сельские жители даже на прямой вопрос, известны ли им подобные эпизоды, обычно с трудом приводят один-два реальных примера.

Однако если говорить не о деталях религиозной жизни, а о политике, то вызов, брошенный муфтием главе региона, вовсе не был неожиданным. Хотя Евкуров в течение всех десяти лет у власти всегда позиционировал себя как верующий мусульманин, его конфликт с Духовным центром мусульман (так или иначе наиболее влиятельной исламской структурой региона) длится уже несколько лет. У этого конфликта есть минимум три причины: экономика, политика и Кадыров.

От Мекки до Грозного

Экономическая причина самая ожидаемая и простая. В январе 2016 года глава Ингушетии создал в составе своей администрации управление по вопросам религии, которому, помимо прочего, поручил координировать организацию паломничества местных мусульман в Саудовскую Аравию (хадж). Многие комментаторы утверждали, что в результате у муфтията стало меньше возможностей влиять на этот весьма капиталоемкий процесс (по квотам из Ингушетии в Мекку и Медину ежегодно отправляется более тысячи человек).

Также между республиканскими чиновниками и Духовным центром возникали разногласия из-за строительства на пожертвования мечети в столице республики Магасе. Подобные трения между властью и муфтиятом дело обычное, по крайней мере в северокавказских регионах, где духовные управления так или иначе давно стали заметными экономическими игроками.

А вот за пределами таких экономических вопросов политика Евкурова, из-за которой у него уже много лет нет взаимопонимания с руководством муфтията, для главы Северокавказского региона довольно нетипична. Как и сама ситуация в исламе Ингушетии довольно нетипична для Северного Кавказа.

Вернее, одно важное сходство между Ингушетией и соседними Чечней и Дагестаном все же существует: во главе муфтиятов во всех трех республиках стоят сторонники суфизма, религиозно-мистического направления, утвердившегося в этих краях в XIX веке. Суфийский ислам основан на моральном и духовном авторитете религиозного наставника – шейха, ныне здравствующего или покойного, ученики которого образуют братства, нередко хорошо организованные.

Во всех частях Северного Кавказа, где доминирует суфизм, у него есть и оппозиция – мусульмане, которые считают суфийские практики не основанными на Коране и авторитете пророка Мухаммеда. Оппозиция эта весьма разнообразна. В постсоветские десятилетия самыми заметными противниками суфизма были радикальные, в том числе вооруженные группы. Но немало тех, кто отрицает суфизм, есть и среди проповедников, и религиозных активистов, действующих в легальном поле. В Ингушетии такие проповедники контролируют несколько весьма посещаемых мечетей.

С самого начала своего правления Евкуров подчеркивал, что готов вести диалог с мусульманами всех направлений, если только они не нарушают закон. В одном из интервью в первый год работы на посту главы региона он даже сказал, что в пятничные дни стремится посещать мечети разных направлений.

При этом с несуфийскими лидерами отношения у него тоже складывались совсем не безоблачно. У некоторых из них основной темой проповедей на протяжении многих лет была коррупция среди республиканских чиновников. Когда вокруг немуфтиятских мечетей возникала напряженность, – а дело несколько раз подходило вплотную к силовым столкновениям между адептами разных исламских течений, – актив этих мечетей возлагал ответственность за происходящее именно на республиканскую власть.

Но и в такие моменты Евкуров продолжал держать дистанцию от муфтията и не покушался на имеющийся в местном исламе полицентризм. Что, разумеется, вызывало недовольство муфтия и близких ему имамов, видевших, что в соседних регионах у их коллег положение гораздо более твердое. Ведь в Чечне Духовное управление находится под плотной опекой регионального руководства, которое всецело поддерживает суфийский ислам, а в Дагестане эта структура хоть и более автономна от республиканской власти, но на исламском поле не имеет реальных конкурентов, по крайней мере в последние лет пять.

Роль Чечни в конфликте Евкурова с муфтиятом не сводится к простой роли образца «правильных» отношений власти с суфийским исламом. Кадыров ранее высказывался в поддержку муфтия Ингушетии. Это подтверждает, что отношения официального Грозного и руководства Ингушетии до сих пор напряженные.

В первые годы Евкурова во главе региона между ним и Кадыровым регулярно случались публичные перепалки, поводом для которых могла быть неурегулированная административная граница между республиками или действия чеченских силовиков в Ингушетии. Сейчас в публичном пространстве такого давно нет, но то, что Кадыров поддержал ингушского муфтия, показывает, что в этом конфликте руководство Чечни так или иначе присутствует.

На фоне того, как Кадыров укрепляет свое влияние среди российских мусульман, ситуация в Ингушетии выглядит явным диссонансом. Во-первых, там поддержка со стороны официального Грозного определенной группы мусульман пока не является гарантией ее безусловного превосходства в регионе. А во-вторых, что взаимодействие власти и религиозных деятелей до сих пор строится в Ингушетии совсем не по образцу Чечни.

Судьба кавказской демократии

Здесь возникает ключевой вопрос, выходящий за рамки конфликта с отлучением: почему в Ингушетии дела обстоят не так, как в Чечне и в большинстве других российских регионов? Почему там остаются силы, неподконтрольные главе региона и даже способные бросить ему вызов?

Исторические обстоятельства сложились так, что в советский период в Ингушетии лучше, чем в других северокавказских регионах, сохранилась родовая организация населения. На территории нынешней Ингушетии не было крупных городов, способных снизить роль этих традиционных институтов, а ингуши, жившие во Владикавказе и Грозном, составляли в последние советские десятилетия не более четверти этого народа.

В постсоветское время Ингушетия прошла через очень трудный период, проведя более десяти лет между двух огней: воюющей Чечней и зоной конфликта в Пригородном районе Северной Осетии. Но внутри ингушского общества конфликтов, подобных чеченским, не было. Не было заметных сил, претендовавших на то, чтобы изменить существующий уклад.

В результате в Ингушетии наблюдается очень необычная для Северного Кавказа ситуация, когда, например, старшие представители крупных родов не ограничиваются ритуальным председательством на свадьбах и иных протокольных мероприятиях, а регулярно выкладывают в сеть свои видеообращения по ситуации в республике.

По ходу постсоветской реисламизации наряду с родовыми сообществами в Ингушетии стали укрепляться и сообщества религиозные – суфийские братства и содружества учеников несуфийских имамов. Вопреки расхожему представлению они образовывались безотносительно родовой структуры.

Но такая необычная социальная ткань – это только половина истории. А вторая половина состоит в том, что у главы Ингушетии, кто бы ни занимал сегодня эту должность и какую бы поддержку Кремля он ни имел, нет других вариантов управления регионом, кроме как прямой диалог с этими родовыми и религиозными сообществами, учет их интересов и опора на их влияние. Методом исключения можно убедиться, что другие варианты в нынешних реалиях Ингушетии не проходят.

Во-первых, у главы Ингушетии нет собственной, выращенной управленческой элиты, которая могла бы взять на себя роль опричников, способных контролировать регион без оглядки на фамильные авторитеты. Опыт соседей показывает, что для подготовки дееспособного слоя таких управленцев, для обеспечения их полной лояльности нужны немалые ресурсы. А еще для успешного функционирования новой элиты необходимы силовики, лояльные лично главе региона. Ничего такого в распоряжении глав Ингушетии в постсоветское время никогда не было.

Во-вторых, у главы Ингушетии нет возможности контролировать регион через сеть удельных князей городского или районного масштаба, а также через местных авторитетных предпринимателей. Так на протяжении более 20 лет управлялся Дагестан, где влиятельные главы муниципалитетов и олигархи местного уровня имели собственные силовые ресурсы, с помощью которых не только конкурировали друг с другом, но и обеспечивали республиканской власти управляемость своих территорий.

В Дагестане эта система выросла благодаря тому, что регион длительное время слабо контролировался федеральными силовиками, был своего рода тихой гаванью для местных неформальных армий. Ингушетия тихой гаванью никогда не была, соответственно не было и возможности управлять ею через неофициальных смотрящих за территориями.

Наконец, глава Ингушетии не может рассчитывать только на федеральные силовые структуры как на приводной ремень своей власти. По плотности присутствия этих структур Ингушетия долгие годы опережала почти все российские регионы. У местного населения неизбежно возникали вопросы к действиям отдельных силовиков в ходе самых разнообразных конфликтов.

Сильным катализатором напряженности, особенно в 2000-е годы, было исчезновение людей, множество которых оставалось нерасследованным. Чтобы сохранить авторитет среди местного населения, главе Ингушетии приходилось становиться посредником в таких ситуациях, а не играть на одной из сторон. Евкуров с самого прихода к власти в 2008 году в целом вписывался в эту роль.

Все вместе это означает, что у главы Ингушетии сегодня нет такого способа управления, который бы игнорировал неформальные родовые и религиозные сообщества. А значит, нет ничего удивительного в том, что в отношениях с каким-то из таких сообществ диалог сменяется конфликтом. Тем более что такой конфликт, при отсутствии внешнего вмешательства, может быть решен опять-таки только диалогом.

Для будущего главы Ингушетии такие сюжеты не несут угрозы (в отличие, например, от неблагоприятной экономической ситуации в республике). До тех пор, пока сложившаяся в республике система управления обеспечивает общую стабильность, вряд ли у Кремля будут серьезные претензии к своему назначенцу из-за отдельных эксцессов этой системы типа демарша муфтия с отлучением.

Ситуация может измениться, если официальный Грозный получит более четкий мандат на участие в управлении на всем Северном Кавказе. Или если опыт Дагестана, куда прислали руководителя, не связанного с Северным Кавказом, будет признан успешным. Ни то ни другое, однако, не выглядит как перспектива ближайшего времени.

Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 июня 2018 > № 2633495 Константин Казенин


Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 14 февраля 2018 > № 2495941 Константин Казенин

Как сделать борьбу с дагестанскими кланами эффективной

Константин Казенин

Жителей Дагестана, связанных с реально работающим, хотя и юридически проблемным бизнесом, гораздо больше, чем тех, чье благосостояние зависит от клановых лидеров. Поэтому для реального изменения ситуации в регионе просто удалить прежнюю клановую элиту недостаточно. За этим должно последовать повышение выгод от работы в белой зоне для местного бизнеса

Описывая последние события в Дагестане, почти все федеральные СМИ исходили из двух постулатов. Во-первых, система управления в Дагестане до сих пор самым радикальным образом отличалась от системы управления в других российских регионах, потому что была основана на кланах (любимое слово большинства пишущих о Северном Кавказе). Во-вторых, стоит лишь ликвидировать эту самую клановую систему – и дальше регион как по маслу войдет в российское правовое поле.

Сразу скажу, что нисколько не собираюсь умалять значение нынешних событий в Дагестане. Борьба с коррупцией – это то, на что действительно сегодня надеется огромная часть населения республики. Именно надежды на такую борьбу обеспечивали популярность экс-главе Дагестана Рамазану Абдулатипову в первые месяцы после его назначения в 2013 году – и стремительное снижение его популярности после того, как стало ясно, что сбыться этим надеждам не суждено.

Тем не менее не стоит думать, что само по себе удаление коррумпированных представителей местной элиты способно изменить в лучшую сторону жизнь региона. Для этого потребуется пройти еще долгий путь. И дело даже не в том, что многие проблемы Дагестана: экстремизм, внутриисламские конфликты, нарушения в работе силовиков, некоторые до сих пор оставшиеся узлы в межнациональных отношениях – если и связаны с проблемой кланов, то косвенно, и арестами членов правительства точно не решатся.

Важно другое: именно те задачи, которые федеральный центр провозглашает сегодня в Дагестане: «обеление» экономики, восстановление законности в сфере предпринимательства, – не могут быть решены одними репрессиями, пусть даже против очень влиятельных личностей. Если эти задачи ставить всерьез (а ставить их, уверен, надо), то впереди дальняя и непростая дорога.

Жизнь кланов

Вопреки распространенным представлениям, пресловутые кланы – это явление, так или иначе присутствующее практически во всех регионах России. Сплоченные неформальные группы региональных чиновников, усиленные лояльными предпринимателями и муниципалами, – это реальность общероссийская, а не только кавказская. В Дагестане такие группы, кроме закрепленного за ними названия «клан», отличаются от своих аналогов в других регионах России некоторыми особенностями.

Первая особенность – их фактическая несменяемость с 1990-х годов. В период между распадом СССР и началом второй чеченской войны федеральная власть в Дагестане присутствовала весьма относительно. Из-за событий в Чечне регион выживал в условиях, близких к транспортной блокаде. В то время фактический контроль за происходящим в республике разделили между собой несколько семейств. Это были, с одной стороны, «династии» советских чиновников, представители которых удержались на высоких должностях в 1990-е, а с другой – «неформалы», поднявшиеся в годы хаоса благодаря влиянию в нарождавшейся бизнес-среде, включая хорошо известное по тем временам «силовое предпринимательство».

Арестованный экс-премьер Дагестана Абдусамад Гамидов принадлежит как раз к семье, с нуля завоевавшей в регионе огромное влияние в 1990-е. Он родной брат Гамида Гамидова, успешного спортсмена, который в 1992 году основал один из первых коммерческих банков в Дагестане и вскоре после этого сделал стремительную карьеру в республиканской власти. Гамида убили в 1996 году, Абдусамад получил тогда от него по наследству пост министра финансов. Гамидовы образовали верхушку мекегинского клана, названного так по имени села Мекеги, откуда родом братья.

Мекегинские, левашинские, буртунайские и другие – эти сообщества родственников и односельчан, нередко распадаясь на противоборствующие группы, прошли через горнило девяностых и образуют с тех пор костяк дагестанской элиты. Не принадлежа к одной из подобных групп, ни чиновничью, ни предпринимательскую карьеру построить в республике на протяжении почти 30 лет было невозможно. Вернее, на каком-то этапе тебе мог сопутствовать успех, но чем выше ты поднимался без клановой поддержки, тем становился незащищеннее.

При этом, несмотря на такую стену между элитой и остальным дагестанским обществом, клановым лидерам удавалось обеспечить лояльность себе больших групп населения. Схемы были достаточно простые. Например, лидер возглавлял дагестанский филиал какой-то крупной госкомпании и массово назначал соплеменников в те подразделения, работа в которых приносит наибольший доход (иногда незаконный). Ярким примером такого еще в 2000-е была охрана проходящих через регион трубопроводов. Или, став главой города, где бурно росли розничные рынки, глава клана формировал из односельчан службы, занимающиеся допуском продавцов в торговые ряды. За это полагалось оказывать патрону всемерную поддержку, в крайних случаях и силовую.

В 2010-е некоторые из этих схем перестали работать. Например, госкомпании, ГУПы и прочие стали тогда постепенно освобождаться от фигур из девяностых в руководстве своих дагестанских структур. Но лидеры не бросили свои армии поддержки на произвол судьбы. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на села, откуда родом представители региональной элиты. Многие из них выглядят заметно богаче соседних, причем речь именно о домах рядовых жителей.

Возможно, как раз представление о том, что за каждой клановой фигурой в дагестанской власти стоит значительная по численности группа местного населения, ранее тормозило многие попытки федерального центра всерьез вмешаться в ситуацию в республике. Однако страхи массовых протестов после посадок местных донов всякий раз оказывались преувеличенными. Это стало ясно еще в первой половине 2010-х, после ареста могущественного мэра Махачкалы Саида Амирова и возбуждения уголовного дела против главы республиканского отделения Пенсионного фонда РФ Сагида Муртазалиева (первый отбывает пожизненное, второй – в международном розыске). Землетрясения после этих событий не произошло. Клиентелла поверженных лидеров предпочла приспосабливаться к новой реальности, а не протестовать.

Правда, городское хозяйство Махачкалы все послеамировское время продолжает лихорадить: разобраться в крайне запутанных отношениях между оставшимися в наследство от империи Амирова частными компаниями и городскими МУПами, занимавшимися коммунальными сетями, вывозом мусора и прочим, оказалось непросто. Но, в конце концов, способность развязывать подобные узлы – вопрос технических компетенций чиновников, и можно надеяться, что после смены руководства Дагестана чиновники с такими компетенциями там появятся.

Но значит ли это, что, срезав клановую верхушку, Дагестан легко можно будет превратить в «обычный» российских регион, с поправкой лишь на культурные особенности? Увы, думать так – значит видеть лишь часть правды о сформировавшейся в регионе системе.

Жизнь остальных

Из-за непроницаемости клановой системы для простого жителя за ее пределами в Дагестане сформировались целые пласты массового предпринимательства. Это не только торговля (хотя рынки приграничного с Чечней Хасавюрта, несмотря на кризис, продолжают быть основным хабом для оптовиков всего Северного Кавказа). Это также легкая промышленность – сотни мастерских и мелких цехов, поставляющих товар далеко за пределы юга России.

Об их «обелении» неоднократно начинали разговор руководители разных уровней, но дело с мертвой точки не сдвигалось. Трудно сказать, в чем была главная проблема: это предприниматели не хотели подставляться под произвол местных проверяющих органов, или самим чиновникам выгоднее удерживать работающий и напрямую от них не зависящий бизнес в тени, в уязвимом положении, в котором у предпринимателей точно не будет шанса повести с властью диалог на равных. Поэтому «внелегально» в Дагестане работают не отдельные люди, а целые отрасли.

Еще одно живое направление бизнеса – жилищное строительство. В Дагестане оно в основном не подмято крупными компаниями: вход на строительный рынок достаточно простой, работают в основном без банков, на деньги будущих собственников жилья. Такой способ объясняется еще и тем, что на строительном рынке много предпринимателей из религиозной среды, предпочитающих следовать в бизнесе исламским канонам (при дефиците финансов во время строительства, неизбежном в таких условиях, распространен бартер, включая оплату работы подрядчиков квадратными метрами).

Работать строители вынуждены в условиях крайне непрозрачного рынка земли, где почти обычное явление – наличие у одного и того же участка нескольких владельцев или даже чудесная принадлежность одного и того же участка к землям сразу нескольких категорий. То, что земля – основной источник ренты, клановые феодалы усвоили хорошо. А в условиях, когда ни один из них не был в республике полновластным хозяином, кланы конкурировали между собой в том числе и за землю, задним числом оформляя права на участки, контроль над которыми установили когда-то силовым образом. В земельных отношениях неизбежно возникал хаос, в котором вынуждены жить и рядовые предприниматели. В Дагестане можно оспорить практически каждую сделку с землей.

При этом жители Дагестана, связанные с реально работающим, хотя и юридически проблемным бизнесом, гораздо более многочисленны, чем те, чье благосостояние зависит от клановых лидеров. О том, какой процент жителей России в целом занят в неформальной экономике, специалисты, как известно, спорят. Но в Дагестане это абсолютное большинство тех трудоспособных жителей, которые не вписались в контролируемую кланами систему потребления бюджетных ресурсов и не включились в трудовую миграцию.

Провозгласив совершенно необходимый курс на «возвращение Дагестана в Россию», федеральный центр должен найти способ открыть перед жителями региона новые перспективы, а не убить местную живую экономику нескончаемыми проверками после принудительного ускоренного обеления.

Здесь важно учитывать еще одно обстоятельство, которое становится ясным из наблюдений над регионом в последние годы: победа над кланами никоим образом не ведет автоматически к уменьшению коррупции на том самом низовом уровне, на котором с ней сталкиваются обычные граждане, включая и экономически активных.

В качестве примера можно посмотреть на Южный Дагестан – древний город Дербент и его окрестности. Основные тяжеловесы, на протяжении десятилетий контролировавшие этот регион: экс-глава Дербентского района Сеид Курбанов и его наследники, экс-мэр Дербента, а ранее прокурор Дагестана Имам Яралиев, – потеряли там свои позиции еще при Абдулатипове, начавшем против них серьезную борьбу. Как изменилась после этого реальная система управления в этой части региона, не до конца ясно. Но что можно сказать с уверенностью, так это то, что избавления от привычной коррупции местные жители там пока не отмечают.

Поэтому, если вслед за удалением прежней элиты пойдет слепое ускоренное выполнение нормативов по обелению, местные жители вряд ли увидят что-то, кроме новых (или старых) персонажей, стригущих купоны теперь уже на этом деле. И вряд ли кому-то будет важно, что эти персонажи не носят громких клановых фамилий. Кампанейщина по наведению порядка без диалога с местным населением, без укрепления его доверия к власти, без повышения выгод от работы в белой зоне недалеко уведет Дагестан от его нынешнего печального положения.

Насколько вероятно такое невеселое развитие событий? Если смотреть на опыт других стран и континентов, где в новейшее время пытались перевести неформальную экономику на более цивилизованные рельсы, то однозначного ответа дать невозможно. Там есть и истории успеха, и провалы. Очевидно лишь одно: не все необходимое для реального изменения ситуации в сегодняшнем Дагестане может быть решено в режиме спецоперации. Скорее наоборот, результат будет во многом зависеть от готовности из этого режима вовремя выйти.

Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 14 февраля 2018 > № 2495941 Константин Казенин


Россия. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 мая 2017 > № 2162268 Константин Казенин

Черкесский сон. Как Адыгея стала передаваться по наследству

Константин Казенин

Расположенный на границе Адыгеи Краснодар вытягивает значительную часть молодежи из республики. Это снимает не только проблему экстремизма, но и вообще любую активность в этом кавказском регионе. Возможно, поэтому даже прецедентная передача власти в Адыгее от родственника к родственнику мало кого заинтересовала

Хотя в последние месяцы российское общество уделяет все больше внимания кадровой политике Кремля в регионах, судьбе губернаторов-отставников и кандидатурам их сменщиков, один удивительный прецедент в этой области остался почти полностью незамеченным. В этом году впервые в истории постсоветской России власть в одном из регионов напрямую перешла от одного близкого родственника к другому.

Это произошло в Адыгее – республике, которая в последние годы не привлекала особого внимания даже экспертов-регионалистов, не говоря уже о федеральных СМИ. Хотя всего десять лет назад бурные события в этом регионе предвещали что угодно, но только не погружение в настолько глубокий сон, что даже передача первого поста по наследству мало кого разбудила. Каким образом такой политический сон приходит в российские регионы? Постсоветский опыт Адыгеи дает свой ответ на этот вопрос.

Мозаика Закубанья

Адыгея единственный на сегодня субъект Российской Федерации, полностью окруженный территорией другого ее субъекта. Такая матрешечная структура в советские времена допускалась, если внутри большого региона находилась входящая в него автономная область. Адыгея и была автономной областью в составе Краснодарского края до того, как в 1991 году официально вышла из него.

Территория республики находится на левом берегу Кубани, восточной своей частью примыкает к Краснодару и значительно удалена от Черноморского побережья и Большого Сочи. В 1930-е годы, когда автономную область только создали, большинство населения в ней составляли черкесы (адыги). В основном они были переселены сюда, на равнину, из предгорий в XIX веке, в конце Кавказской войны. Некоторым пришлось переселяться дважды: около двадцати адыгских аулов было затоплено в 1960-е годы созданным тогда Краснодарским водохранилищем. При въезде в аулы, расположенные теперь на его берегу, стоят памятные знаки с двумя датами переселений.

Как известно, административно-территориальное деление в советскую эпоху в основном следовало ленинскому тезису, что «вопрос границ – вопрос десятый». Когда в 1962 году к Адыгейской автономной области были присоединены два района с преимущественно русским населением – Майкопский и Гиагинский, авторы этого решения вряд ли подозревали, сколь громко будет звучать его политическое эхо в 1990–2000-е. Два присоединенных района вместе с региональным центром – городом Майкопом – обеспечили в Адыгее численное преимущество русского населения (по переписи 2010 года оно составляет 66%, а адыги – 25%). Экономическая логика того решения была вполне прозрачна: нужно было поднимать сельское хозяйство автономной области, прибавив к ней дополнительно два агропромышленных района.

Кроме сельского хозяйства (условия для которого весьма хороши и в некоторых из тех районов, где живут в основном адыги), природа позволяет Адыгее быть туристическим центром. Малонаселенный юг региона, знаменитое плато Лагонаки считается перспективным для создания горнолыжного курорта, но реальность эти перспективы пока так и не обрели. Промышленность в республике сосредоточена в основном в скромном 150-тысячном Майкопе, где численно преобладают русские, и на западе региона, у границ Краснодара, в районах, населенных почти исключительно адыгами.

Коммунизм и «кошхаблизм»

Происходившее в Адыгее в первые постсоветские годы было типично для национальных регионов, в которых не было острого внутреннего конфликта. Суть событий, плохо скрываемых за меняющейся политической риторикой, была предельно проста: бюрократическая команда, правившая регионом в последние годы СССР, пыталась сохранить свое положение, легитимизировавшись вместо партийной идеологии идеологией этнической.

Эта идеология в 1990-е вводилась в регионе осторожно, без размаха, наблюдавшегося тогда, например, в Татарстане. Глава республики Аслан Джаримов, получивший власть в регионе еще до распада СССР, в 1990-е исправно встречался с лидерами международных черкесских организаций, содействовал абхазам – близкородственному адыгам народу – в войне с Грузией в 1992–1993 годах, но в своих заявлениях по национальному вопросу ограничивался в основном тезисом о «паритете» между основными народами республики.

Впрочем, этого паритета ему хватило для защиты собственных политических позиций. Норма республиканского закона, требовавшая от кандидатов на пост президента республики знания русского и адыгейского языка, отсекла от борьбы за власть общественников, ратовавших за воссоединение с Краснодарским краем. А учрежденный в республике двухпалатный парламент, в котором верхняя палата включала по два представителя каждого города и района независимо от численности их населения, не позволяла сторонникам объединения с краем рассчитывать на большинство (районов, где численно преобладают адыги, в республике больше).

Национальное возрождение в Адыгее девяностых носило очень выборочный характер. И дело даже не в том, что Джаримов активно привечал тогдашнего губернатора Краснодарского края Николая Кондратенко, популярного среди русских националистов. Едва ли не важнее было то, что в республику в те времена фактически не допустили влиятельных представителей зарубежной адыгской диаспоры.

Как известно, после Кавказской войны Северный Кавказ покинуло до трех четвертей черкесского населения. Мощные диаспоры имеются до сих пор в Турции и ряде арабских стран. Многие бизнесмены из диаспор в первые годы после распада СССР активно искали пути сотрудничества со своей исторической родиной, были готовы инвестировать туда средства. В самой Адыгее ряд общественников доказывали необходимость открыть для них ворота.

Но их усилия оказались в целом тщетны. Дальше пары кафе в Майкопе, открытых ближневосточными адыгами и выделявшихся после открытия хорошим уровнем сервиса и полным отсутствием алкоголя, дело не пошло. Местная партийно-советская элита не хотела видеть у себя дома потенциальных конкурентов, особенно с учетом того, что они явно были лучше подготовлены к ведению современного бизнеса. Символические акты вроде переселения в Адыгею нескольких сотен семей черкесов из объятого войной Косова в 1999 году никак не нарушали общей картины (да и это переселение на месте столкнулось со многими проблемами, так что половина косовцев покинула регион менее чем через десять лет после широко разрекламированной репатриации).

Устойчивость власти регионального босса до начала 2000-х подтверждалась кадровым составом местного чиновничества. В республике в ту пору была популярна поговорка «Раньше мы строили коммунизм – теперь кошхаблизм» (Джаримов выходец из Кошхабльского района Адыгеи). Перемены, начавшиеся в стране после отставки Бориса Ельцина, поначалу не сильно задели этот местный строй. Правда, в рамках кампании по приведению регионального законодательства в соответствие с федеральным были отменены наиболее конфликтные нормы местных законов, типа двухпалатного парламента и требования для кандидатов на пост главы региона знать оба официальных языка.

В целом позиции республиканской верхушки не пошатнулись. Федеральный центр, занятый тогда войной в Чечне, не был заинтересован в каких-либо потрясениях в тыловых северокавказских регионах.

Шапсугский самородок

Перемены пришли в Адыгею без активного участия Кремля и, скорее всего, вовсе не по его воле: в ту пору контроль центра за выборами в регионах был вовсе не тотальным. На выборах президента Адыгеи 2002 года свою кандидатуру неожиданно выставил Хазрет Совмен, сибирский золотопромышленник адыгского происхождения.

Для чиновников, правивших тогда республикой, Совмен был чужаком сразу по нескольким причинам. Во-первых, из-за своей нестандартной биографии: карьеру он делал не в Краснодарском и Адыгейском обкомах, а на приисках Магадана и Сибири, где прошел путь от водителя до начальника артели, а затем и собственника крупнейшей золотодобывающей компании. Во-вторых, Совмен был чужаком для основных на тот момент чиновничьих кланов в силу своей родословной: он шапсуг, представитель одного из черкесских субэтносов, в Адыгее составляющего очень небольшую долю населения (в основном шапсуги проживают в окрестностях Сочи). То, как легко Совмен обошел всех своих соперников, включая Джаримова, в первом туре выборов в январе 2002 года, показывает, какова была степень усталости населения от руководства, доставшегося в наследство от советской власти.

В бедной, исправно голосовавшей в 1990-е годы за КПРФ республике от Совмена ждали в первую очередь денег. Затем – грамотных управленцев, состоявшихся в бизнесе и не рассматривающих должность как способ поправить свое материальное положение. С первым все получалось хорошо, по крайней мере в первые пару лет у власти, со вторым дело обстояло значительно сложнее.

Совмен привез в республику нескольких коллег из Сибири, ввел в правительство ряд адыгских предпринимателей, не ладивших с прежней властью, однако быстро столкнулся с конфликтами внутри собственной команды, которые преследовали его до самой отставки в 2006 году. Этими внутренними конфликтами, впрочем, дело не ограничилось. Совмен быстро поссорился с тогдашним губернатором Краснодарского края Александром Ткачевым и полпредом в Южном федеральном округе Дмитрием Козаком, ссоры эти не раз приобретали публичный характер.

Однако куда большей проблемой в последние годы пребывания у власти Совмена стал небывалый для республики всплеск активности этнических активистов. Происходил он тогда, когда в большинстве других регионов Северного Кавказа общественники, выступающие с национальных позиций, давно ушли в тень.

Почему в Адыгее черкесские общественники вышли на авансцену именно в 2004–2005 годах, вполне понятно. Тогда то ли как свидетельство реальных намерений Кремля, то ли как ничего не значащая словесная угроза в пререканиях Совмена с его противниками стала звучать идея объединения Адыгеи с Краснодарским краем. Как только эта идея – без ссылок на ее реального автора, без прямых доказательств того, что кто-то наверху ее реально рассматривает, – появилась в публичном пространстве, мгновенным ответом стали протесты адыгских общественных организаций.

Под протестным флагом объединились как старые, системные адыгские общественники, которые еще в 1990-е занимали в республике респектабельное положение, так и абсолютные новички местной политики – группа журналистов и людей искусства, ставших лидерами протеста. Закономерной была ответная активизация общественных организаций русской направленности, сильных прежде всего поддержкой со стороны бюджетников и пенсионеров Майкопа, с которыми эти общественные активисты планомерно работали еще с 1990-х. Они неоднократно требовали отставки Совмена и поддерживали идею объединения с Краснодарским краем. В целом у «русских» общественников, объединенных в Союз славян Адыгеи, неизменными оставались программа-максимум и программа-минимум: первая – воссоединение с краем, вторая – изменение этнических пропорций во власти с учетом соотношения численности разных народов республики.

Череда митингов, национальных конгрессов и других событий, создававших впечатление острого общественного противостояния, стала сходить на нет к 2006 году. К тому времени федеральные чиновники не раз официально заявляли, что не рассматривают идею объединения республики с краем. Совмен от этой протестной волны, с одной стороны, выиграл, поскольку в наиболее критические моменты его отношений с федеральными чиновниками или местными парламентариями адыгские активисты неизменно его поддерживали, призывая сплотиться вокруг лидера «в момент, когда само существование республики под угрозой». С другой стороны, сам факт этнического брожения в регионе шел Совмену в минус в той системе оценки региональных лидеров, которая тогда как раз формировалась в Кремле.

Насколько серьезной, а не раздутой узкой группой общественников была протестная волна, вызванная идеей объединения регионов, и ответная волна сторонников объединения с краем? Надежных социологических замеров, позволяющих судить об этом, к сожалению, нет. Известно лишь, что сопоставимых всплесков общественной активности, не инсценированных властью, за всю постсоветскую историю Адыгеи не было. Этнические вопросы – а именно такие вопросы затрагивала идея объединения регионов – оказались самым сильным мобилизующим фактором.

Тихий ислам

Почему Адыгея, в отличие от своих кавказских соседей, почти не сталкивалась с какими-либо серьезными осложнениями и вообще с общественным оживлением на религиозной почве? В республике не только удалось избежать формирования террористического подполья. Там не было и крупных внутриисламских конфликтов, с 1990-х годов сотрясавших Кавказ от Дагестана до Карачаево-Черкесии и не изжитых там до сих пор. Разногласия и борьба между разными адыгейскими имамами, появление проповедников, учившихся за рубежом (в Адыгее они были в основном из числа косовских адыгов), выдвинутые против них обвинения в экстремизме, конфликты на этой почве между частью верующих и силовиками – все это было, но в таких аптекарских дозах, что на общей ситуации в регионе отражалось мало.

Вряд ли тут дело в том, что в Адыгее относительно бедная исламская традиция, а ислам исторически занимает скромное место в социальной самоорганизации адыгов. Например, Кабардино-Балкария – республика, где адыги составляют большинство, различные обострения на религиозной почве в постсоветское время узнала по полной. Так что более правдоподобными представляются другие объяснения.

Одна из возможных причин – демографическая. При всех различиях внутриисламских конфликтов в разных республиках Северного Кавказа их завязка везде была однотипной: конфликты начинались с того, что часть верующей молодежи противопоставляла себя исламским деятелям старшего поколения, утверждая, что те искажают исламское вероучение. На всех последующих этапах таких конфликтов в них продолжали играть первостепенную роль именно молодежные исламские сообщества. Но для того, чтобы они возникли и проявили себя, необходимо как минимум достаточное количество общественно активной молодежи, стремящейся влиять на происходящее в своем регионе. А вот этого в Адыгее наблюдался определенный дефицит.

В этой республике, как и в других регионах Северо-Западного Кавказа (Карачаево-Черкесии и уже упоминавшейся Кабардино-Балкарии), но в отличие от Кавказа Северо-Восточного (Дагестана, Чечни, Ингушетии), на момент распада СССР и позднее не наблюдалось избыточной доли молодежи в составе населения – так называемого молодежного нароста. При этом в Адыгее численность фактически присутствующей молодежи убывала быстрее, чем в других республиках Северо-Западного Кавказа, – молодежь уезжала учиться и работать в расположенный неподалеку Краснодар в гораздо большем количестве, чем это отражала местная статистика.

Для заметного молодежного движения любого толка в Адыгее просто не было достаточной кадровой базы. Кстати, в Краснодаре и его окрестностях молодежная исламская активность имела и имеет место, в том числе и в мечети, находящейся на территории Адыгеи, – в расположенном поблизости от Краснодара городе Адыгейске. Похоже, что там как раз и находят себе место разные формы молодежного ислама. Заметную долю прихожан этой мечети с ее открытия составляли уроженцы Краснодара или молодые люди, перебравшиеся туда из Адыгеи. В 2000-е годы мэр того самого Адыгейска – города, во всех отношениях связанного с Краснодаром, утверждал, что «молодые мусульмане» пытались оказать влияние на местные выборы. Верно это или нет, но представить подобное на выборах республиканского уровня в Адыгее достаточно сложно (хотя в других республиках Северо-Западного Кавказа прецеденты были).

Как бы то ни было, Адыгея единственный регион Северного Кавказа, где практически не было молодежного исламского движения, противопоставляющего себя официальным мусульманским структурам и претендующего на роль заметной общественной силы в масштабах своего региона. А если учесть, что и адепты экстремистских течений ищут сторонников в первую очередь среди религиозной молодежи протестного толка, то неудивительно, что и они не проявляли значительного интереса к региону (хотя в последние годы появлялись тревожные сообщения, что отдельные выходцы из республики вступали в ряды террористических организаций Ближнего Востока).

Республика расходящихся льдин

Быть может, именно потому, что идея объединения Адыгеи с Краснодарским краем вызвала не наблюдавшееся ранее в регионе брожение, Кремль в середине 2000-х годов защищать эту идею в конце концов не стал (даже если предположить, что перед этим она действительно всерьез рассматривалась). На место Совмена главой региона федеральный центр назначил Аслана Тхакушинова – многолетнего ректора одного из майкопских вузов и лидера одной из групп местной элиты, не ладившей с прежним региональным руководством.

Оппоненты нового главы постепенно покинули свои должности. Вернулись многие джаримовские кадры, в том числе успевшие поработать еще на партийных должностях. От той внутриэлитной демократии, которая стихийно сформировалась при Совмене, не осталось и следа. Ряд предпринимателей совменовских времен при Тхакушинове тоже ушли из республики (сохранив свой основной бизнес в Краснодаре). Зато в Адыгею пришли крупные бизнесмены других республик Северного Кавказа. Этот процесс явно контролировался республиканскими властями. Достаточно сказать, что сын одного из таких бизнесменов стал на время руководителем представительства Адыгеи при правительстве РФ.

Тхакушинов явно стремился избегать активизации общественных движений этнического толка, не давать для нее поводов. При нем власти отказались праздновать юбилей основания Майкопа в качестве российского военного поселения (против такого юбилея выступали адыгские общественники). Но и сам по себе национальный фактор в местной политике неуклонно ослабевал. Когда в 2016 году приближалась отставка Тхакушинова, в республике говорили о попытках его оппонентов задействовать некоторые местные адыгские организации, чтобы выступить против назначения и.о. главы региона Мурата Кумпилова, который занимал до этого посты премьера и председателя регионального парламента и которого СМИ называют родственником Тхакушинова. Однако то ли возможности этих организаций оказались слишком малы, то ли их использование в политических целях было сочтено по нынешним временам небезопасным, Кумпилов в январе был назначен.

Несмотря на все политические изменения, продолжился объективный процесс фрагментации региона. В социально-экономическом отношении регион включает в себя два мало похожих друг на друга и мало соприкасающихся друг с другом мира, можно сказать, две льдины: это сельскохозяйственные районы и пригороды Краснодара. В Майкопе население убывает уже более десяти лет подряд, а в пригородах южного мегаполиса, находящихся в границах Адыгеи, оно, напротив, растет. Столица республики не притягивает внутрирегиональную миграцию, становясь тихим городом чиновников и бюджетников.

Еще лет пятнадцать назад все путешествующие по Северному Кавказу отмечали, что городская цивилизация там нарастает с востока на запад: Майкоп, сохранивший элементы советского благообразия, выглядел тогда гораздо презентабельнее, чем, например, захлебывавшаяся от наплыва сельских мигрантов Махачкала. Теперь ситуация изменилась: городская среда той же Махачкалы, с ее кофейнями и открытыми лекториями, демонстрирует сложные болезни роста, а вот в Майкопе какой-либо рост обнаружить очень трудно.

В этих условиях власть остается в основном распорядителем скромных бюджетных средств, а значительная часть региона – причем как раз та, где растет население, – развивается по независимой от его руководства траектории. Может быть, поэтому прецедентная передача власти в Адыгее от родственника к родственнику мало кого заинтересовала: слишком мал, по российским масштабам, реальный ресурс власти в этой республике. Другой вопрос – может ли эта власть в условиях продолжающейся провинциализации сохранить способность к решению значимых политических проблем. А они на Кавказе, как показывает опыт той же Адыгеи, имеют тенденцию возникать, в том числе и как реакция на неосторожные идеи, затрагивающие межэтническую сферу.

Россия. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 4 мая 2017 > № 2162268 Константин Казенин


Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 26 января 2017 > № 2061705 Константин Казенин

Кабардино-Балкария. Сколько стоит тишина

Константин Казенин

Кабардино-Балкарию в последние годы удалось отвести от края пропасти, который явно обозначился в середине 2000-х. Однако «экран тишины», накрывший республику, не дает возможности обсуждать сохраняющиеся в регионе конфликты и делает ситуацию там даже менее предсказуемой, чем в кризисном 2005-м

Кабардино-Балкария – республика с почти миллионным населением в географическом центре Северного Кавказа, у подножия самой высокой его горы – Эльбруса. От восточной части Северного Кавказа с ее неспокойными в постсоветское время регионами – Дагестаном, Чечней, Ингушетией – Кабардино-Балкария отличается не только географическим положением, но и общим укладом жизни. В этой республике заметно выше доля городского населения, причем массовый переезд в города там произошел еще в советское время, а не в 1990-е, как, например, в Дагестане. Кабардино-Балкария заметно уступает своим восточным соседям по уровню рождаемости. В повседневной жизни людей там меньше роль этнических традиций, в том числе родственных связей, скромнее и роль религии. Одним словом, эта республика больше похожа на «обычный» российский регион.

Но на долю Кабардино-Балкарии в совсем недавнем прошлом выпал очень тяжелый период. Закончился ли он, этот вопрос важен не только для прогнозирования будущего республики, но и для оценки пригодности тех средств, которыми в Кабардино-Балкарии пытались лечить острейший общественный кризис. А лекарства для этого в разное время предлагались разные.

Коков-старший: обком против площади

До начала 2000-х Кабардино-Балкария почти не присутствовала в общероссийском информационном поле. Властная элита республики относительно спокойно пережила коллапс СССР, не потеряв своих позиций в регионе. Первый секретарь местного обкома КПСС Валерий Коков сохранил свою власть в переломный момент и правил регионом до 2005 года, имея в республике не меньше фактических полномочий, чем первый секретарь обкома в советские времена.

Впрочем, неверно было бы считать, что сохранение власти в регионе далось местной партийной элите во главе с Коковым совсем без усилий. Достаточно сказать, что на первых всенародных выборах главы региона в декабре 1991 года, на которых Коков одержал победу, более двадцати участковых избирательных комиссий вовсе отказались проводить на своих участках голосование.

Основным вызовом для региональной власти в Кабардино-Балкарии в 1990-е годы был национальный вопрос. Наиболее многочисленными народами республики тогда были кабардинцы (48,2% по переписи 1989 года), русские (31,9%) и балкарцы (9,4%); впоследствии этнические пропорции менялись в основном за счет отъезда русского населения, доля которого на 2010 год уменьшилась до 22,5%.

Как и везде на Северном Кавказе, самые острые проблемы были связаны с народами, пережившими сталинскую депортацию. В Кабардино-Балкарии это были балкарцы, этническое меньшинство. Балкарское национальное движение зародилось в республике еще в конце 1980-х. Его лидеры, среди которых сначала в основном были представители гуманитарной интеллигенции, заявляли, что реабилитация балкарцев после ссылки в Среднюю Азию была неполной, и предъявляли в связи с этим довольно большой список требований. Самым радикальным из них было создание отдельной балкарской автономии. По закону РФ о реабилитации репрессированных народов такого права за балкарцами не было, так как во время депортации отдельной балкарской автономной республики или области не существовало, но балкарцы ссылались на неправомерное, с их точки зрения, объединение Кабардинской и Балкарской автономных областей еще в 1922 году. Именно требование создания балкарской автономии стало причиной того, что на первых выборах президента Кабардино-Балкарии в ряде балкарских населенных пунктов отказались проводить голосование.

Если учитывать расселение народов республики, то станет ясно, что идея раздела была весьма опасной. По этническому составу Кабардино-Балкария делится на несколько частей. В горных ущельях живут почти исключительно балкарцы. В одном из этих ущелий – Баксанском – находится горнолыжный курорт Приэльбрусье, обросший сейчас многочисленными частными гостиницами, а также горнообогатительный комбинат в городе Тырныауз, ныне не работающий, а в позднесоветское время собиравший специалистов из десятков регионов. В других горных ущельях ничего подобного нет, там по-прежнему выживают в основном за счет сельского хозяйства (в отдельных селах – вполне рыночного) и вязания шерстяных изделий.

Равнинная и предгорная части республики, напротив, смешанные по национальному составу. Северо-запад и восток в основном населены кабардинцами, с небольшими вкраплениями балкарского населения и (в городах) русского. На северо-востоке смешение языков более заметное – там по-прежнему много русского, в том числе казачьего населения, есть чисто кабардинские по составу села, есть балкарцы, чьи горные совхозы получали там земли в советское время, растет число турок-месхетинцев. В столице Нальчике и вокруг него состав жителей тоже многонациональный. С такой географией провести границы при разделе республики, которого требовало балкарское национальное движение, было бы очень непросто.

Кабардинское движение проснулось несколько позже балкарского. Одной из причин его пробуждения стала реакция на балкарский сепаратизм: кабардинские активисты считали территориальные запросы идеологов раздела республики необоснованными. Но более важным стимулом послужило нападение Грузии на Абхазию в августе 1992 года. Кабардинские активисты тогда обвинили власти республики в отказе помогать братскому абхазскому народу (кабардинцы и абхазы – близкородственные этносы), потребовали формирования отрядов добровольцев.

Вскоре недовольство республиканской властью перешло в требование ее отставки. На главной площади Нальчика в конце сентября 1992 года начался бессрочный «республиканский митинг», организованный в основном кабардинскими общественными организациями. В те дни их сторонники фактически начали брать республику под контроль, блокировали местный аэропорт. В регион стали проникать вооруженные люди из Чечни, которые тогда тоже активно поддерживали Абхазию в противостоянии с Грузией.

Кабардинец Коков оказался на противоположной стороне баррикад и по отношению к балкарскому, и по отношению к кабардинскому национальному движению. Балкарское движение он постепенно расколол на лояльное и нелояльное, предложив некоторым лидерам должности в своей администрации, позволявшие влиять на распределение средств, которые направлялись из федерального бюджета балкарцам как репрессированному народу. Что касается кабардинского общественного движения, то Коков после митинга 1992 года пошел на соглашение с ним, а затем, демонстративно поддерживая кабардинских общественников в их помощи Абхазии, умело снижал их влияние внутри республики. К середине 1990-х стало ясно, что угрозы со стороны национальных движений Коков преодолел. Однако судьба готовила ему новый вызов.

Конец Вольного аула

Все северокавказские регионы, прошедшие в постсоветское время через внутриисламский раскол, несчастливы по-своему, но само начало раскола было всегда примерно одинаковым. В 1990-е годы практически во всех республиках Северного Кавказа появлялись молодые люди, которых можно было бы назвать «новыми мусульманами». Они сильно отличались друг от друга по богословским воззрениям, по амбициям и целям, которые они преследовали в родных регионах. И уж тем более невозможно было привести их к общему знаменателю в таком вопросе, как отношение к вооруженному джихаду – среди них были и те, кто изначально выступал за него, и те, кто со временем мигрировал в сторону радикализма, и те, кто всегда последовательно противостоял любому насилию. Общим же для этих людей было одно: как знатоки ислама и проповедники они формировались в основном за пределами своих регионов, чаще всего – обучаясь за границей.

Так же начиналась история внутриисламского раскола и в Кабардино-Балкарии, но стартовые условия, с которыми она вошла в эту историю, отличали ее от большинства республик Северного Кавказа. Ведь, например, в Дагестане или в Ингушетии «новым мусульманам» противостоял мощный и живой пласт местного ислама, основанного на тех традициях и авторитетах, верность которым значительная часть жителей смогла сохранить в советское время. Речь прежде всего о суфизме – мистическом исламском направлении, основанном на духовном ученичестве у наставника-шейха. В Кабардино-Балкарии ни суфийской, ни какой-либо еще местной исламской традиции, которая бы прошла через советские антирелигиозные гонения и сохранила бы значительное влияние, не было. Можно сказать, что с падением СССР исламское сообщество в этом регионе начало отстраиваться почти с нуля.

О самом начальном этапе этого строительства известно мало, потому что это был, можно сказать, домашний процесс: исламских лидеров, выдвинувшихся в регионе в 1990-е, можно было пересчитать по пальцам одной руки, их последователи вряд ли могли все вместе заполнить хотя бы одну мечеть, по размерам подобную тем мечетям, десятки которых в Дагестане уже тогда во время общей пятничной молитвы заполнялись полностью. Тем не менее к концу первого постсоветского десятилетия число исповедующих ислам в республике заметно выросло.

Много появилось и верующей молодежи. Для работы с ней под эгидой республиканского Духовного управления мусульман был создан Исламский центр Кабардино-Балкарии, однако во второй половине девяностых этот Центр перешел в оппозицию к местному исламскому официозу. Появились мечети, в которых костяк прихожан составляли молодые последователи лидеров Центра – проповедников, некоторые из которых учились в арабских странах. Самая заметная из таких мечетей находилась в районе Нальчика с вполне подходящим названием Вольный аул.

Оформилось классическое для тогдашнего Северного Кавказа противостояние официальной исламской структуры и мусульманских лидеров, привлекавших молодежь. Отличие Кабардино-Балкарии состояло в том, что первая была значительно слабее вторых: за Духовным управлением не было влиятельной в массах исламской доктрины, подобной суфизму в Дагестане, которую оно могло бы защищать как местную, традиционную.

С другой стороны, насколько можно судить, возникшее противостояние первоначально не было доктринальным или идеологическим. Стартом для него послужил скорее личный конфликт между руководством Духовного управления и «молодежными» проповедниками. Еще одно отличие, усугубившее, как потом стало видно, ситуацию в республике, заключалось в полном отсутствии какого-либо третьего пути в местном исламе или хотя бы религиозных авторитетов, не ассоциируемых ни с одной из противоборствующих сторон. Это ставило верующего перед предельно жестким выбором: либо оставаться в лоне официального ислама, либо примкнуть к единственной оппонирующей ему силе.

В середине 1990-х ситуация в исламской среде Кабардино-Балкарии выглядела в общих чертах так: Духовное управление и неподконтрольный ему молодежный ислам сосуществовали в легальном поле, при этом власть и силовики от их конфликта в целом дистанцировались. Через десять лет картина была принципиально иной: республиканское руководство всецело поддерживало Духовное управление, большинство мечетей, где проповедовали молодежные лидеры, были закрыты, а значительная часть их бывших прихожан была «в лесу».

На пути из одной реальности в другую было всего две поворотных точки. Первая – участие части местной молодежи в войне в Чечне на стороне боевиков, которое, естественно, заставило силовые структуры гораздо настороженнее относиться к ситуации в местном молодежном исламе (дополнительным фактором здесь, видимо, послужила информация, что в 2003 году Шамиль Басаев некоторое время скрывался на территории Кабардино-Балкарии, но задержать его тогда не удалось). Правда, о том, в какой мере выходцы из республики, отправившиеся в Чечню, были связаны с проповедниками из «молодежных» мечетей, существуют разные мнения. Сами эти проповедники в начале 2000-х неоднократно публично отрицали свою связь не только с чеченскими полевыми командирами, но и с вооруженными группами, орудовавшими в самой Кабардино-Балкарии. Однако в это же время на рубеже 1990–2000-х годов они создали из своих сторонников достаточно жестко организованную вертикальную структуру, названную «джамаатом».

Быть может, именно это обстоятельство заставило региональную власть, к тому времени уже справившуюся с этнической фрондой, увидеть в молодежном исламе серьезную угрозу для себя. Что касается силовиков, то для них решающим моментом, как можно предположить, стали связи выходцев из неофициальных мечетей республики с Чечней. Так или иначе, где-то в 2003–2004 годах в Кабардино-Балкарии была проведена мощная кампания по закрытию мечетей, неподконтрольных Духовному управлению.

Эта кампания и стала второй поворотной точкой на пути к той реальности, в которую регион попал в середине 2000-х. Судя по многочисленным свидетельствам, шла она со значительными нарушениями. Исследователи, изучавшие позднее эти события по воспоминаниям очевидцев и документам, говорят о случаях массовых задержаний прихожан после молитвы или даже во время молитвы в мечетях. Большинству задержанных не предъявлялось никаких обвинений, многие из них потом направляли в прокуратуру жалобы на незаконное задержание и побои.

Более того, кампания затронула не только тех, кто находился в оппозиции Духовному управлению. Известен ряд случаев, когда сельские или районные администрации закрывали примечетские школы, действовавшие под эгидой муфтия республики. Одновременно в регионе явно возросла активность боевиков, все чаще приходили сообщения о нападениях на силовиков и даже на здания силовых структур, о масштабных спецоперациях против бандподполья и в центре Нальчика, и в ряде его проблемных пригородов, и в Приэльбрусье.

Трагической кульминацией стало нападение нескольких сотен вооруженных людей на центр Нальчика 13 октября 2005 года. Есть много версий, что послужило реальной причиной этой трагедии, унесшей более ста жизней. Суд над участниками атаки, для проведения которого в Нальчике было возведено отдельное здание, пристроенное к тюрьме, даже в случае абсолютной беспристрастности не смог бы выбрать из них единственно верную.

Видимо, в одном месте сошлись несколько обстоятельств. Среди них и попытки чеченских полевых командиров взорвать еще один кавказский регион (тут можно вспомнить приписываемое еще Дудаеву сравнение Кабардино-Балкарии со спящей красавицей), и последствия политики части местных силовиков, смотревших «через прицел» не только на реальных боевиков и адептов террора, но на всех прихожан «неправильных» мечетей. Известно, что среди участвовавших в нападении на Нальчик оказались те, кто еще за пару лет до этого был на вполне легальном положении и не причислял себя к сторонникам силовых действий. Радикализация после перегибов, допущенных представителями государства, к сожалению, распространенный сюжет на Северном Кавказе.

Нападение на Нальчик не дало боевикам желаемого результата, однако и не привело к полному уничтожению подполья. Сами лидеры молодежного ислама после этих событий до конца жизни находились на нелегальном положении.

Микстура Канокова

События октября 2005 года произошли менее чем через месяц после вступления в должность нового главы Кабардино-Балкарии Арсена Канокова. Крупный московский бизнесмен кабардинского происхождения, Каноков в последние годы правления Валерия Кокова держал дистанцию от руководства республики, так что его назначение было воспринято как попытка федерального центра влить в регион свежую кровь. В те времена подобные назначения воспринимались и как антикоррупционные: считалось, что человек, добившийся значительных успехов и твердого материального положения за пределами родного региона, не будет заинтересован в поддержании наработанных местными чиновниками схем по извлечению бюджетной ренты.

Главное же – за назначением Канокова угадывалась идея, которую через пять лет после этого, с назначением полпредом в СКФО Александра Хлопонина, федеральный центр попробует воплотить уже на уровне всего Северного Кавказа: оздоровить ситуацию в регионе через экономику. Можно сказать, что назначение Канокова здесь было первой ласточкой.

На чем были основаны надежды, что для лечения проблем Северного Кавказа достаточно активизировать местную экономическую жизнь? Судя по публичным и не совсем публичным высказываниям федеральных чиновников, исходили при этом из следующих двух представлений. Первое: молодежь уходит в боевики из-за материального неблагополучия. Стоит всех обеспечить достойной работой, и экстремистам неоткуда будет рекрутировать свое пополнение. Представление второе: группировки внутри северокавказских элит, деля довольно скудные местные ресурсы, используют в своих интересах боевиков и подкармливают их. Стоит закачать в регионы такие деньги, чтобы хватило всем представителям элиты, и востребованность незаконных вооруженных формирований упадет.

Так, похоже, рассуждали в 2010 году, во время назначения Хлопонина. Но на самом деле по накопившемуся к тому времени непростому опыту Канокова в Кабардино-Балкарии уже можно было понять, что так просто ничего из этого работать не будет.

Каноков приехал в республику практически без собственной команды. Ожидавшийся массовый десант выходцев из Кабардино-Балкарии, сделавших карьеру за ее пределами, в кресла республиканских чиновников не состоялся: за все время правления Канокова переехать из таких в родной регион согласились всего пять-шесть человек, да и они задерживались на родине большей частью ненадолго.

Тем не менее старую, коковскую элиту Каноков отчасти подвинул. Но ключевые ее представители не отошли от дел, сохранив в республике значительные активы, а также должности в местных «дочках» крупнейших российских компаний. Между ними и главой региона быстро началась жесткая борьба, старая элита явно рассчитывала пересидеть неудобного московского назначенца. В таких условиях, какие бы усилия по привлечению в регион инвесторов ни предпринимала новая власть, это неминуемо воспринималось как попытка захвата территории.

Определенное экономическое оживление при Канокове, безусловно, произошло. Но вопреки описанным надеждам переломить ситуацию с «лесными» оно не помогло. Число терактов в регионе не снижалось, а в 2010–2011 годах был явный всплеск активности бандподполья. Среди самых резонансных преступлений, совершенных в тот период, – убийство трех московских туристов по пути в Приэльбрусье в феврале 2011 года, а также убийство в декабре 2010 года муфтия республики Анаса Пшихачева. Даже беглый взгляд на сводки о терактах и спецоперациях второй половины 2000-х – начала 2010-х годов показывает, что никакое создание новых рабочих мест и никакие гранты для мелких предпринимателей не могли дать выход из той трагической колеи, по которой катились события.

Чтобы убедится в том, что экономика не имела шанса стать спасательным кругом, достаточно посмотреть на две сравнительно небольшие части республики, где активность боевиков в то время была особенно заметной. Это поселок Хасанья (около 10 тысяч жителей, балкарцы) на окраине Нальчика и Баксанский район, расположенный на северо-западе республики (населен преимущественно кабардинцами).

Хасанья – пригород, где сельское хозяйство после развала СССР благополучно разрушилось, а молодежь, кроме маятниковой трудовой миграции в другие регионы, в основном перебивается небольшими заработками в столице республики. Баксанский район на фоне других один из самых экономически благополучных районов Кабардино-Балкарии. Там остались жизнеспособные предприятия еще с советских времен, есть большие частные агрокомплексы, многие жители также пользуются близостью крупных оптово-розничных рынков Кавказских Минеральных Вод, сбывая туда сельхозпродукцию.

Иными словами, в экономическом плане Хасанья и Баксанский район имеют мало общего. Зато общим у них было то, что еще в начале 2000-х часть тамошней молодежи следовала за лидерами Исламского центра Кабардино-Балкарии, позднее ставшего джамаатом. К концу 2000-х центра давно не было, джамаат также был разгромлен, но и Хасанья, и Баксанский район были затронуты долгой историей отношений такой молодежи с правоохранительными органами. Эта история включала в себя не только успешные спецоперации против тех, кто взял в руки оружие и на ком была кровь, но и пресловутые списки «симпатизирующих экстремистам», в которые нередко попадали люди просто по факту посещения определенной мечети. В этой истории – флешки с требованием денег «на джихад», которые «лесные» с особым усердием посылали предпринимателям – родственникам силовиков. В этой же истории – применение пыток к задержанным, многократно зафиксированное правозащитниками самого разного толка.

Силовое подавление тех относительно малочисленных групп, которые совершали реальные террористические преступления, требовало бы ограниченного количества высокопрофессиональных силовиков. Спираль насилия, раскрученная в разных частях Кабардино-Балкарии, уносила все больше жизней и не уменьшала число остававшихся на свободе террористов, а с каждым витком увеличивала число пораженных взаимной ненавистью.

Очевидно, что никакой подъем экономики, даже если бы он был гораздо более стремительным, раскрутку этой спирали остановить не мог. Но и других рычагов остановить ее у региональной власти было мало. Каноков на протяжении почти всего периода у власти был в конфликте с местными силовиками, особенно с руководителями МВД. Роль посредников между силовиками и теми мусульманами, которые не нарушали закон, но заявляли, что на них необоснованно оказывается давление, трудно давалась руководителям почти всех регионов Северного Кавказа. Здесь же она была практически невыполнима.

Но и других потенциальных посредников или тех, кто хоть как-то мог помочь такому диалогу, в регионе почти не было. Крайне малочисленным было местное правозащитное движение, практически одна постоянно работавшая и работающая по сей день организация, с трудом справляющаяся с немалым количеством поступающих обращений. В целом в регионе уже на тот время было очень мало общественников, дистанцированных и от власти, и от ее оппонентов внутри элиты. Тем более не было такого исламского лидера, который, явно противопоставляя себя адептам террора и насилия, имел бы авторитет среди спорящих с властью или силовиками единоверцев (такие авторитеты и в Дагестане с его гораздо более развитой и разнообразной исламской средой находить в критические моменты было нелегко).

Надежда на то, что экономический подъем примирит элиты между собой и никому из региональных тяжеловесов не придет в голову использовать боевиков в своих целях, тоже оказалась призрачной. Было ли в реальности такое их использование, сказать, разумеется, невозможно. Но в условиях жесткого конфликта элит слухи об этом распространялись в регионе постоянно, и появлялись они параллельно с информацией о готовящихся к реализации крупных инвестпроектах.

Самый яркий пример – уже упомянутый теракт в Приэльбрусье в 2011 году. Тогда в разгаре была пиар-подготовка к строительству новых курортных объектов в горах Кабардино-Балкарии, и теракт сразу породил массу конспирологических версий. Конкретное содержание каждой из них не так важно, как сухой остаток: большие люди дерутся за будущие курорты, и боевики подыгрывают кому-то из них. Попытки развивать местную экономику, задуманные как способ перекрыть кислород бандподполью, начинали играть ему на руку, ведь главная цель террориста – именно посеять среди граждан панику и страх перед любым будущим, даже перед будущим экономическим ростом (неслучайно в периоды наибольшей активности «леса» одновременно с терактами по почтовым ящикам в городах республики разбрасывали листовки, грозящие от лица «лесных» неминуемой местью всем, кто не с ними).

Параллельно с усугублением проблем религиозного радикализма активизировались национальные общественные движения. И здесь связь с экономическим оживлением была совершенно явной, но не такой, как ожидалось. Основной темой выступлений национальных общественников теперь стала земля в горной зоне, там, где ожидалось строительство новых туристических объектов, а под них предполагалось забрать большие площади, в том числе пастбища, веками использовавшиеся местными балкарскими селами. Это вкупе с перекосами реформы местного самоуправления, которая еще при Кокове-старшем вывела немало земель за границы сельских поселений, вызывало постоянные протесты этнических активистов все годы правления Канокова. Самой известной акцией стала балкарская голодовка на Манежной площади в Москве. В 2010 году несколько месяцев ее стойко проводила дюжина жителей из горных и предгорных сел, в основном уже пожилых.

Недоброжелатели оппозиционных балкарских общественников заявляли, что подобные протесты инспирированы противниками главы региона (причем противниками не обязательно балкарской национальности), что истинная их цель – добиться его отставки, а не справедливости в земельном вопросе. В реальности, насколько можно судить, имелась довольно замысловатая смесь, где присутствовали и люди, искренне желавшие защитить свою малую родину от экспансии чужого бизнеса, и ангажированные прожектеры. Иногда один и тот же человек был ближе то к одной, то к другой категории. В любом случае итог состоял в том, что и для этнической сферы попытка вдохнуть новую жизнь в экономику региона обернулась новыми осложнениями.

Борьба национальных движений за земельные права имела одну очень показательную особенность: они использовали в этой борьбе самые разные инструменты, от митингов до обращений к федеральным органам власти, но, пожалуй, менее всего рассчитывали на беспристрастное рассмотрение своих жалоб в республиканских судах. Может быть, эта деталь указывает на главную причину того, почему успокоение региона через экономку не сработало: это оздоровление не сопровождалось коренной ломкой правил игры, сложившихся в Кабардино-Балкарии в первое постсоветское десятилетие. Возможность решить конфликт с властью в независимом суде, возможность вести бизнес без протекции каких-либо привластных (или, наоборот, противовластных) кланов, возможность общественного контроля за действиями силовиков – все это вещи одного порядка, и, как показала практика Кабардино-Балкарии и других северокавказских республик, без них никакие меры по развитию новых экономических проектов к лечению старых региональных болезней не ведут.

Коков-младший: терапия тишиной?

Досрочная отставка главы региона Арсена Канокова в декабре 2013 года была воспринята как победа его оппонентов, имевших в регионе заметное влияние и в годы его правления. Сменивший Канокова Юрий Коков (не являющийся прямым потомком первого президента республики Валерия Кокова) до этого занимал высокий пост в федеральном МВД и, по многочисленным утверждениям СМИ, тесно сотрудничал с тогдашним министром внутренних дел Кабардино-Балкарии Сергеем Васильевым. Тот, однако, менее чем через полтора года после прихода в регион Кокова-младшего покинул свой пост.

Фамилия Кокова не раз звучала в СМИ и в связи с уголовным делом, возбужденным летом 2012 года против высокопоставленных чиновников исполнительной власти Кабардино-Балкарии. Считается, что это дело стало прологом к отставке самого Канокова. Однако, заняв пост главы региона, Коков всячески избегал конфликтов со своим предшественником. Тот стал сенатором от Кабардино-Балкарии. Ни один из проектов в регионе, так или иначе связанный с именем отставного главы, не стал предметом открытой бизнес-войны.

Впрочем, за три прошедших года правления Юрия Кокова в информационном пространстве не было сообщений не только о бизнес-войнах, но и вообще о каких-либо других конфликтах в Кабардино-Балкарии. Объективно говоря, за это время в республике сложились условия для успокоения ситуации, для исчезновения или, по крайней мере, затухания некоторых существовавших ранее противоречий.

Так, сразу с приходом Кокова-младшего в республику автоматически исчезла былая напряженность между руководством региона и руководством местных правоохранительных органов. В отношениях Кокова с силовиками определяющую роль, очевидно, играют его сохранившиеся связи с коллегами федерального уровня. Во многом снизился градус земельных конфликтов: лет пять назад они подогревались планами курортного строительства в горной зоне, но сейчас стало ясно, что реализация этих проектов как минимум откладывается, а потому снижаются и риски передачи земель под эти проекты в обход интересов местных жителей.

Что касается религиозного радикализма, то положение стало менее критическим благодаря двум обстоятельствам, которые на самом деле были общекавказскими. Во-первых, дали о себе знать результаты серьезного удара по бандподполью, нанесенного федеральными силами в преддверии Олимпиады в Сочи. Во-вторых, некоторые радикалы отправились на Ближний Восток. Число террористических преступлений в регионе в этих условиях заметно снизилось. Хотя сообщения об обнаружениях автомобилей с взрывчаткой или об операциях по поиску боевиков по-прежнему приходят достаточно регулярно, присутствовавшее еще недавно на бытовом уровне чувство постоянной нестабильности во многом действительно ушло в прошлое.

На этом фоне политику, проводимую новой региональной властью, можно описать как создание над регионом «экрана тишины». Никакие острые проблемы, еще недавно лишавшие регион спокойной жизни и элементарной предсказуемости, не стали предметом общественной дискуссии – такое явно не поддерживается. Ситуация относительно стабилизировалась, и вместо широкого обсуждения того, как недавние трагедии стали возможны и что надо сделать, чтобы они не повторились, в регионе установился практически полный режим молчания. Утверждать, что сегодня то же самое происходит в России повсеместно, было бы половиной правды. Достаточно посмотреть на Дагестан, где, несмотря на попытки нынешнего регионального руководства подморозить республику, диалог граждан по самым наболевшим вопросам – например, через негосударственные СМИ – все же идет.

Трудно сказать, в какой мере этот режим молчания в Кабардино-Балкарии создан властью, а в какой представляет собой результат усталости граждан после долгих неспокойных лет. Зато некоторые последствия этого режима видны хорошо.

Главное последствие – это сохранение той фрагментированности общества, которая возникла в Кабардино-Балкарии в результате событий 2000-х годов. Замкнутые группы граждан со своей собственной повесткой дня, которая не вызывает интереса у других жителей республики, образовались еще в те трагические годы. Сейчас, когда в регионе доминирует установка на то, чтобы «не было политики», их замкнутость лишь усиливается.

Яркий пример – завершившийся в 2014 году суд по делу о нападении на Нальчик, знаменитый «процесс 58-ми». Узкая группа местных правозащитников, а также родственники и друзья подсудимых многократно обвиняли следствие в больших нарушениях, допущенных при подготовке к процессу, и даже утверждали, что некоторые осужденные не имели отношения к событиям октября 2005 года. Вряд ли можно было бы ожидать, что жители республики, не связанные с этой средой, а тем более родственники погибших при нападении на Нальчик милиционеров и мирных жителей примут эти утверждения на веру и безоговорочно их поддержат. Но, с другой стороны, речь ведь идет не о чем-то, что может в будущем затронуть только сторонников обвиняемых на этом процессе.

Правоохранительные органы одни на весь регион, и если звучат сообщения о предполагаемых недобросовестных действиях их сотрудников, то беспристрастная проверка этих сообщений в интересах всех граждан. Однако почти никто в республике, за пределами идейно близких обвиняемым, не обратил внимания на подобные сообщения, не попытался понять, что в них пропагандистская самозащита, а что – действительно тревожный звонок.

Другой пример – те земельные конфликты, которые, несмотря на общее снижение остроты земельного вопроса, все же остаются в регионе. Коков, насколько можно судить, лично приложил усилия к тому, чтобы наиболее острые земельные споры, связанные с отъемом земель у сел, были наконец решены в интересах жителей без шума и политизации. Прежде всего это относится к селам, которые в ходе реформы местного самоуправления в 2005 году были включены в состав Нальчика и тем самым потеряли юридические права на земли, ранее находившиеся в их границах.

Однако одновременно растет недовольство земельной ситуацией в ряде дальних сел, где жители по-прежнему привыкли заниматься сельским хозяйством, наладили определенные каналы сбыта продукции и не имеют альтернативных источников существования в отличие от жителей пригородов. Так, в самом восточном в республике Терском районе сельчане требуют изменения нынешней системы землепользования, при которой сельские земли оказываются в аренде у крупных структур, часто совершенно чужих для села, а жители могут лишь субарендовать земли, которые обрабатывали еще их деды, за немалую плату.

При сегодняшнем «режиме тишины» протестующие фактически варятся в собственном соку, не имея ни предметного диалога с властью, ни регулярного взаимодействия с какими-либо гражданскими структурами. А уж независимая от власти крестьянско-фермерская солидарность на уровне республики, развитие которой и раньше шло с трудом, сейчас вовсе не в тренде.

Такая фрагментированность общества опасна потому, что делает развитие событий в регионе даже менее предсказуемым, чем прежде. Ведь когда протестные общественные группы находятся вне публичного диалога с оппонентами и просто с гражданами, не разделяющими их установки, очень сложно понять, как развиваются настроения внутри самих этих групп и кто на них влияет. В таких замкнутых сообществах возможно и усиление радикализации. Недавние сообщения о драках, произошедших в Терском районе между участниками земельного конфликта, тому подтверждение.

Здесь, конечно, хочется воскликнуть вслед за Высоцким: «Но как хочется думать, что это не так!» Не признавать, что Кабардино-Балкарию в последние годы удалось отвести от края пропасти, явно обозначившегося в середине 2000-х, было бы нечестно. Однако нечестно было бы не видеть и объективные риски, сопутствующие сегодняшнему успокоению региона.

Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 26 января 2017 > № 2061705 Константин Казенин


Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 14 мая 2014 > № 1082957 Константин Казенин

Зачем Кавказу министерство

Константин Казенин, старший научный сотрудник Института Гайдара

Федеральный центр должен не столько создавать новые структуры и развивать мегапроекты, сколько поддерживать тот бизнес, что уже есть на Кавказе

В споре силовиков и условных «либералов» о том, что должно быть основным вектором политики на Северном Кавказе, поставлено многоточие. Такой вывод можно сделать из последних кадровых назначений. С одной стороны, полпредом стал генерал с опытом кавказской службы Сергей Меликов. Значит, федеральный центр придает силовой составляющей на Кавказе не меньшее значение, чем раньше. С другой стороны, впервые созданное северокавказское министерство возглавил человек из окружения бывшего полпреда Александра Хлопонина — Лев Кузнецов, в свое время прошедший вслед за ним путь из бизнеса в губернаторы. Тем самым новая структура, по идее, призвана продолжить «экономическую» линию экс-полпреда, суть которой — в попытках излечить Кавказ с помощью крупных инвестиционных проектов.

Реальные полномочия нового министерства не ясны. Тем более неясно, как на практике будут складываться его взаимоотношения с полпредством. Но само сосуществование этих двух структур, при их нынешних руководителях, заставляет предположить, что военный и экономический подходы в кавказской политике Кремля будут чередоваться. 

Так, впрочем, было и раньше. Однако нынешняя ситуация заставляет усомниться в том, что прежнюю кавказскую стратегию Кремля в ближайшем будущем можно будет сохранить в прежнем виде.

Кавказское «чучхе»

Основная часть средств, которые федеральный центр до сих пор направлял на Северный Кавказ, расходовалась в основном по двум направлениям. Во-первых, на поддержание инфраструктуры (которая, к слову сказать, по-прежнему в плачевном состоянии). Во-вторых, на новые инвестпроекты, такие, как уже знаменитый туристический кластер.

Эти проекты пока, однако, не принесли результатов, которые были бы ощутимы для жизни регионов в целом: об анонсированных тысячах рабочих мест речи пока нет, все ограничивается отдельными новыми гостиницами, причем часто с привозным персоналом, а в таких неспокойных регионах, как Дагестан, проекты «туркластера» вполне предсказуемо остались на бумаге. Впрочем, основная проблема не в том, что «мегапроекты» не принесли результатов, а в том, что в ближайшем будущем делать на них ставку, скорее всего, все равно не получится. Ухудшение экономической конъюнктуры делает все более призрачными надежды на то, что кавказские проблемы можно будет «залить деньгами».

А это ставит задачу, к которой центр пока, по сути, и не пытался притронуться: поддержать ту экономику, которая существует на Северном Кавказе, независимо от федеральных проектов.

Ее объем и разнообразие достаточно велики: от мастерских по пошиву обуви в Махачкале до вязальных цехов в Карачаево-Черкесии. Большинство предприятий существует «в тени», хотя дает работу иногда целым поселкам. Хозяева таких предприятий в последние годы не раз, в том числе публично, заявляли о своем желании выйти «из тени». Вполне возможно, в их нахождении в нынешнем статусе заинтересованы прежде всего те, кто «покрывает» теневой бизнес.

Кроме того, сотни фермеров обрабатывают землю на «птичьих» правах годовой субаренды, не имея возможности планировать развитие своего хозяйства на годы вперед. Здесь главная причина — крайняя запутанность земельных отношений на Северном Кавказе, производная от действующего в большинстве республик запрета на рыночный оборот сельхозземель.

В одночасье перевести весь этот массив бизнеса в легальные и цивилизованные рамки вряд ли возможно. Понятно, что во многом это зависит от способности местных властей такие рамки обеспечить. Но и откладывать решение проблемы нельзя. Кавказ может в значительной мере обеспечить себя сам, за счет собственного труда и земельных ресурсов. Для этого от центра нужны не миллиарды, а помощь в создании нормальной бизнес-среды. С деловой активностью там и сейчас все хорошо.

Исключенное третье

Все дискуссии вокруг новых назначений вращаются вокруг двух понятий — экономика и сила. О том, какие задачи должны будут решать новые чиновники на Кавказе в области политики, почти не говорят. Однако политики на Кавказе сейчас больше, чем во многих других российских регионах.

Обостряются отношения внутри элит, что видно хотя бы по недавней публичной перепалке между главой Чечни Рамзаном Кадыровым и мэром дагестанского города Хасавюрт Сайгидпашой Умахановым. Лихорадит дагестанские «верхи», где на фоне регулярно возникающих за последние годы слухов о смене главы региона появляются новые и разрушаются старые альянсы.

Но элитами дело вовсе не ограничивается.

В том же Дагестане, даже если просто проехать по федеральной трассе до границы с Чечней, можно обнаружить несколько земельных конфликтных узлов, связанных с несправедливым, по мнению какой-то группы местных жителей, проведением границ районов или межеванием сельских территорий. А в Кабардино-Балкарии такие конфликты разворачиваются буквально на окраинах столицы республики Нальчика. Хозяйственные споры на Кавказе легко политизируются, в них на первые роли выдвигаются общественники, которые могут претендовать на роль местных лидеров. Еще больший общественный резонанс получают религиозные конфликты, которые давно не сводятся к противостоянию «традиционного» и «нетрадиционного» ислама.

До сих пор федеральный центр пробовал две тактики: либо дистанцировался от конфликтов, либо активно вмешивался и пытался разрешить их самостоятельно. Как правило, ни то ни другое результата не приносило. А значит, остается все меньше альтернатив созданию условий для диалога конфликтующих сторон. И начинаться этот диалог должен не с создания бутафорских структур типа «советов старейшин», якобы кого-то представляющих, а с поиска реальных лидеров. То есть с нового изучения «матчасти» — с задачи, которая точно должна стать в ближайшее время общей для обоих ведомств, ответственных за Северный Кавказ. 

Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 14 мая 2014 > № 1082957 Константин Казенин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter