Всего новостей: 2605577, выбрано 8 за 0.006 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Арбатов Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТОбразование, наукаЭлектроэнергетикаАрмия, полициявсе
Украина. Евросоюз. США. ООН. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 13 сентября 2017 > № 2310012 Алексей Арбатов

По-другому не получится. Какой должна быть миротворческая операция в Донбассе

Алексей Арбатов

Для надежного прекращения войны в Донбассе нужна полномасштабная миротворческая операция по мандату Совбеза ООН с привлечением войск стран ОБСЕ, оснащенных бронетехникой и артиллерией. Этот контингент должен подавлять любые нарушения режима прекращения огня. Операция должна проводиться под командованием не НАТО или ЕС, а специального штаба СБ ООН или ОБСЕ и включать российские части

Пятого сентября, во время саммита БРИКС в китайском Сямэне, президент России Владимир Путин сделал важное заявление по украинской проблеме, которая остается главной причиной конфронтации России и Запада. Отвечая на вопрос о возможности миротворческой операции ООН на Украине, он сказал: «На самом деле ничего плохого здесь не вижу. Я ведь уже многократно говорил, что поддерживаю идею вооружения миссии ОБСЕ, но сама организация ОБСЕ отказывается от вооружения своих сотрудников, поскольку не имеет ни соответствующего персонала, ни опыта подобной работы. В этом контексте наличие миротворцев ООН, даже, можно сказать, не миротворцев, а тех людей, которые обеспечивают безопасность миссии ОБСЕ, считаю вполне уместным… Но, разумеется, речь может идти только о функции обеспечения безопасности сотрудников ОБСЕ. Это первое. Второе. Эти силы должны находиться в этой связи на линии разграничения и ни на каких других территориях. Третье. Решение этого вопроса должно состояться не иначе как после разведения сторон и отвода тяжелой техники. И это не может быть решено без прямого контакта с представителями самопровозглашенных республик – ДНР и ЛНР».

Реакция Запада и Украины была в целом позитивна, но пока весьма туманна и будет, естественно, сопровождаться множеством оговорок. Отклик внутри России тоже не единодушен. Большинство лояльных власти политиков, экспертов и комментаторов были, судя по всему, застигнуты врасплох и немало смущены: ведь до недавнего времени официально полагалось, что данный проект навязывается России Украиной с целью блокировать освободительную борьбу Донбасса.

Сама идея действительно не нова, но по ходу времени претерпевает модификации. Как отметил президент, он и раньше затрагивал этот вопрос, например в ходе прямой линии 14 апреля 2016 года. Тогда он упомянул предложение президента Украины Петра Порошенко о размещении сотрудников ОБСЕ с оружием на линии разграничения. «Я считаю, – сказал Путин, – что это правильное предложение, мы это поддерживаем. Но нужно теперь с западными партнерами проработать, чтобы ОБСЕ приняла такое решение, значительно увеличила бы количество своих сотрудников и, если нужно, прописала бы в мандате возможное наличие у них огнестрельного оружия».

В Китае Путин говорил уже не о вооружении наблюдателей ОБСЕ, а об их защите с помощью военного контингента ООН. Второе Минское соглашение, от февраля 2015 года, не предусматривало размещение такого контингента. Однако примерно во время его подписания президент Порошенко призвал ввести на территорию Донбасса миротворческие силы ООН (подчеркнем: именно на территорию, а не на линию разделения сторон), а чуть позже – полицейский контингент Евросоюза (видимо, по типу операции в Косове в 1999 году). Потом он то отходил от этой мысли, то возвращался к ней.

Как известно, процесс Минск-2 вот уже два с половиной года буксует по всем пунктам, кроме прекращения огня, хотя и это условие регулярно нарушается, в чем стороны всегда обвиняют друг друга. Отведенная поначалу тяжелая техника частично возвращена на линии разделения, а созданный тогда между ними коридор на ряде участков снова занят формированиями той или другой стороны.

Москва и Донбасс видят причину в невыполнении Киевом политических статей Минска-2 (изменение Конституции Украины, закон об особом статусе двух районов, порядок проведения там выборов, закон об амнистии). Выполнение этих условий затруднено украинскими внутриполитическими пертурбациями и широкой кампанией о «российской военной угрозе».

Главная претензия Украины и Запада в адрес России связана с тем, что ей ставят в вину участие в конфликте российских войск. Москва это категорически отрицает, хотя признавала наличие там российских добровольцев и военных отпускников из кадрового состава вооруженных сил. Как сказал о них Путин, эти люди «по зову сердца исполняют свой долг либо добровольно принимают участие в каких-то боевых действиях, в том числе и на юго-востоке Украины». Понятно, что они «исполняют долг» не с пустыми руками, а с тяжелым вооружением, военной техникой и достаточным материально-техническим обеспечением.

Нарастающие экономические санкции и военно-политическое давление Запада на Россию преследуют цель добиться прекращения ею любой военной поддержки двух республик. Москва стоит на том, что не является стороной конфликта и потому санкции против нее безосновательны, а реальная цель давления – это снова поставить Россию на колени и помешать ей проводить в жизнь свои международные интересы. Вместо этого давить нужно на Киев, чтобы заставить его выполнять Минские соглашения. В частном порядке высказываются опасения, что отзыв российских военных добровольцев повлечет быстрый распад государственных образований ДНР и ЛНР, а также спровоцирует новую попытку Киева решить вопрос военным путем, как было летом 2014 года.

Получается замкнутый круг, причем многоуровневый. С тупиком минского процесса (в котором, отметим, тема Крыма не фигурирует) состыкованы взаимные экономические и политические санкции России и НАТО/Евросоюза; наращивание вооруженных сил по обе стороны их сухопутных и морских границ; эскалация военных учений и рискованные сближения кораблей и самолетов. Несомненно, такое положение – одна из главных причин тупика на всех переговорах об ограничении вооружений и влечет деградацию существующих соглашений в этой области. В результате мир оказался на пороге новой гонки ядерных и обычных (высокоточных) вооружений, наступательных и оборонительных систем стратегического и регионального класса.

И все это при наличии явного общего врага в лице международного террористического фронта исламистов. Борьба с ним требует беспрецедентного объединения усилий и ресурсов цивилизованного мира, чему, как показывает сирийская эпопея, мешает конфронтация России и Запада вокруг Украины и в целом на постсоветском пространстве.

Провозглашенная Путиным идея размещения военного контингента ООН на линии разграничения в Донбассе могла бы стать началом распутывания клубка противоречий, завязавшегося в последние годы. Однако она требует некоторой логической завершенности. Как наблюдатели ОБСЕ с огнестрельным оружием, так и их защитники – миротворцы ООН будут способны разве что отбиться от малых бандгрупп, но не от артиллерийских обстрелов и военных вылазок боевых частей через линии разграничения. Они будут, как и раньше, наблюдать за нарушениями, пусть и под охраной «голубых касок» ООН, но не смогут обеспечить главного: полного взаимного прекращения огня и отвода тяжелой боевой техники, надежного предотвращения возобновления военных действий с любой стороны.

Для окончательного прекращения войны на юго-востоке Украины в качестве первого, но необходимого условия реализации Минских соглашений нужна полномасштабная миротворческая операция по мандату Совбеза ООН, предпочтительно с привлечением воинских контингентов стран ОБСЕ, оснащенных бронетехникой, артиллерией, авиацией и беспилотниками. Этот контингент должен иметь право и возможность с целью самозащиты подавлять огнем любые обстрелы и пресекать другие нарушения двух первых и ключевых пунктов Минских соглашений (прекращение огня и отвод тяжелых вооружений и техники).

Эта операция должна проводиться не под командованием НАТО или Евросоюза, а под руководством специального штаба Совбеза ООН или ОБСЕ. Далее, многосторонний контингент получит задание не занять территорию Донецкой и Луганской республик, а встать в коридоре между двумя линиями прекращения огня, образованными перемириями Минска-1 и Минска-2 (от которых и должны отводиться тяжелые вооружения). Таким образом, операция по своему типу будет аналогична не мероприятию в Косове в 1999 году, а скорее миссии ООН на Кипре с 1974 года.

В-третьих, в составе миротворческого контингента обязательно должны быть российские части, иначе Донецк и Луганск не согласятся на операцию, памятуя, как миротворцы НАТО не предотвратили антисербских погромов в Косове. Границу двух республик с Россией под наблюдением инспекторов ОБСЕ будут на законных основаниях пересекать грузы и люди, обеспечивающие российскую миротворческую миссию – до передачи ее украинским пограничникам после выполнения остальных условий Минска-2. Одновременно с решением о миссии ООН следует начать процесс взаимного снятия связанных с вооруженным конфликтом экономических и других санкций России и Запада.

Понятно, что все это имеет смысл только при условии, что восстановление мира на юго-востоке Украины действительно является главной целью основных участников процесса, как они официально заявляют. Данная оговорка отнюдь не лишняя. Со всех сторон в конфликт вовлечены силы, преследующие иные интересы, и, более того, рассчитывающие на его расширение и на извлечение из этого тех или иных выгод.

Идея миротворческой операции в Донбассе возникла не только что. В ноябре 2014 года группа независимых российских и американских специалистов обсуждала эту тему в узком кругу на одном финском острове. По итогам дискуссии российские представители обнародовали упомянутую концепцию в прессе, но в тот момент она была отвергнута как Украиной, так и Западом, да и в России не встретила поддержки. Однако, как видно, хорошая идея не умирает – она возрождается, когда для нее созревают политические условия.

Таким образом, речь идет о масштабном мероприятии, требующем политической воли всех сторон, значительных затрат и организационных усилий. Против этой идеи легко предвидеть множество возражений различного порядка, и прежде всего – что возникнет замороженный конфликт.

Безусловно, в таком конфликте ничего хорошего нет, но следует трезво оценивать реальные, а не надуманные альтернативы. Они – в неизбежной стагнации положения с периодическими боевыми столкновениями, обстрелами, жертвами и разрушениями. Они – в переходе военно-политического и экономического противостояния России и Запада в хроническое состояние, в новую холодную войну. А в худшем случае – в развертывании масштабных боевых действий с прямым вовлечением войск России и НАТО со всеми вытекающими последствиями. По сравнению с такой перспективой все требуемые усилия и ожидаемые издержки миротворческой операции не так уж велики.

По-другому не получится. За прошедшие три года все попытки решить вопрос иными декларативными, дипломатическими, военными и санкционными способами не дали устойчивого положительного итога. Уинстон Черчилль недаром говорил: «Как бы прекрасна ни была ваша стратегия, полезно время от времени проверять ее результаты».

Только на основе миротворческой операции ООН можно установить в Донбассе прочный мир, выполнить все пункты Минских договоренностей и приступить к решению более широких проблем, возникших между Россией и Украиной, равно как и в отношениях России с Западом в Европе и в глобальном масштабе.

Публикация подготовлена в рамках проекта «Европейская безопасность», реализуемого при финансовой поддержке Министерства иностранных дел и по делам Содружества (Великобритания).

Украина. Евросоюз. США. ООН. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 13 сентября 2017 > № 2310012 Алексей Арбатов


США. Весь мир > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258189 Алексей Арбатов

До основания, а затем…

Устарел ли контроль над ядерными вооружениями?

Алексей Арбатов – академик РАН, руководитель Центра международной безопасности Института мировой экономики и международных отношений им. Е.М. Примакова Российской Академии наук, в прошлом участник переговоров по Договору СНВ-1 (1990 г.), заместитель председателя Комитета по обороне Государственной думы (1994–2003 гг.).

Резюме Если откажемся от наработанных за полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, останемся у разбитого корыта. Необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно ее совершенствовать.

Противостояние России и Запада и начало нового цикла гонки вооружений вернули проблемы ядерного оружия на авансцену мировой политики после двадцати лет забвения. Администрация Дональда Трампа не считает приоритетом прогресс в контроле над ядерным оружием, что по идее должно послужить стимулом для Москвы к существенному пересмотру курса в данной области. Но в какую сторону? Этот вопрос остается открытым.

Ядерный романтизм в консервативную эпоху

На Валдайском форуме в октябре 2016 г. президент России Владимир Путин заявил: «Ядерное оружие является фактором сдерживания и фактором обеспечения мира и безопасности во всем мире», его нельзя «рассматривать как фактор какой бы то ни было потенциальной агрессии». Следует отметить, что столь положительная и в чем-то даже романтическая оценка роли ядерного оружия высказывается у нас на самом высоком государственном уровне впервые – такого не было ни во времена СССР, ни в демократической России.

Впрочем, многое зависит от интерпретации. Если эти слова – пожелание того, как должно быть, пока ядерное оружие существует в качестве объективной реальности, на это нечего возразить. Возможно, имелось в виду, что ядерное оружие должно быть предназначено только для ответного удара, и этой возможностью следует сдерживать агрессора от нападения («фактор сдерживания»). И что его недопустимо применять в первом ударе («как фактор потенциальной агрессии»). В таком случае мы имеем дело с одним из вариантов формулировки концепции стратегической стабильности как состояния стратегических взаимоотношений сторон, при котором сводится к минимуму вероятность ядерной войны, во всяком случае – между двумя сверхдержавами.

Однако если приведенное высказывание отражает представление о существующем порядке вещей, то с ним нельзя согласиться без существенных оговорок.

Фактор агрессии или ее сдерживания?

Первая оговорка состоит в том, что все девять нынешних государств, имеющих ядерное оружие, в своих официальных военных доктринах или по умолчанию допускают применение его первыми.

До недавнего времени КНР и Индия были единственными двумя странами, принявшими обязательство о неприменении ядерного оружия первыми. Но в Китае идет дискуссия об отказе от этого принципа ввиду растущей возможности США поражать китайские ядерные средства высокоточными неядерными системами большой дальности. А Индия, судя по всему, изменила свое прежнее обязательство, заявив, что оно распространяется только на неядерные государства, и это сближает ее стратегию с доктринами России и Соединенных Штатов.

Американские союзники по НАТО – Великобритания и Франция – всегда доктринально допускали применение ядерного оружия первыми, хотя их ядерные силы в сокращенном составе технически более всего соответствуют концепции сугубо ответного удара, во всяком случае в отношении России (а до того – СССР).

Пакистан открыто и безоговорочно придерживается концепции первого применения ядерного оружия (как оперативно-тактического, так и средней дальности) против Индии, имеющей большое превосходство по силам общего назначения.

Израиль не признает и не отрицает наличия у него ядерного оружия. Но ввиду специфики его геополитического окружения ни у кого нет сомнений, что Тель-Авив негласно придерживается концепции первого ядерного удара.

У Северной Кореи вместо доктрины – идеологические декларации с угрозами применения ядерного оружия. В свете малочисленности и уязвимости ее ядерных средств в противоборстве с ядерной сверхдержавой в лице США первый удар – единственный способ применить ядерное оружие (и после этого погибнуть).

Тем более сказанное выше относится к двум ведущим ядерным державам. Российская официальная военная доктрина недвусмысленно предусматривает не только ответный ядерный удар (в качестве реакции на нападение на РФ и ее союзников с использованием ядерного и других видов оружия массового уничтожения, ОМУ), но также и первый ядерный удар: «Российская Федерация оставляет за собой право применить ядерное оружие… в случае агрессии против Российской Федерации с применением обычного оружия, когда под угрозу поставлено само существование государства». В таком случае ядерный удар будет иметь целью «нанесение неприемлемого ущерба агрессору в любых условиях обстановки».

В военной политике Соединенных Штатов тоже всегда допускалась возможность использования ядерного оружия первыми, как гласит американская ядерная доктрина от 2010 г., «для узкого набора сценариев». Обеспечивая гарантии безопасности союзникам в Европе и Азии, США имеют варианты ядерного ответа на нападение на них с использованием обычного оружия или других видов ОМУ и потому «не готовы в настоящее время принять безоговорочную политику сдерживания ядерного нападения как единственного предназначения ядерного оружия…».

Таким образом, Россия, Соединенные Штаты и другие государства, обладающие ядерным оружием, допускают, помимо ответного удара, те или иные варианты применения ядерного оружия первыми (т.е. как «фактор агрессии»). Такие варианты включены в их понимание ядерного сдерживания (т.е. «фактора обеспечения мира и безопасности во всем мире»). Объясняется этот доктринальный симбиоз тем, что все они без исключения считают «фактором агрессии» только первый ядерный удар вероятного противника. А сами намерены применить ядерное оружие первыми исключительно в ответ на агрессию с использованием других видов ОМУ или обычных вооружений.

В связи с этим следует подчеркнуть, что исторически во многих войнах, особенно после 1945 г., каждая сторона считала, что, даже ведя наступательные операции, она обороняется, отражая реальную или неминуемо грозящую агрессию. Это влекло за собой или могло повлечь эскалацию конфликта. Карибский ракетный кризис октября 1962 г. наглядно продемонстрировал возможность ядерной войны из-за потери контроля над событиями, а не в результате спланированной агрессии. Несколько раз чистое везение спасало мир от ядерной катастрофы, хотя тогда уже существовало взаимное ядерное сдерживание (пусть асимметричное) и ни одна из сторон не хотела прямого конфликта.

Похожие, хотя и не столь опасные ситуации эскалации взаимных оборонительных действий имели место во время берлинского кризиса 1961 г., в ходе вьетнамской (1964–1972 гг.), афганской (1979–1989 гг.) и первой иракской войн (1990 г.). То же можно сказать о четырех ближневосточных войнах (1957, 1967, 1973 и 1983 гг.), фолклендском конфликте (1982 г.), индо-пакистанской и ирано-иракской войнах (1971 и 1980–1988 гг.) и ряде других событий такого рода. Причем некоторым из них сопутствовали открытые угрозы применения ядерного оружия и повышение уровней его готовности ведущими государствами.

Нынешняя конфронтация России и НАТО в Европе, многосторонний характер кризисов на Ближнем Востоке в сочетании с развитием новейших ядерных и обычных высокоточных вооружений и изощренных информационно-управляющих систем порождают угрозу быстрой непреднамеренной эскалации обычного (даже локального) конфликта между великими державами к ядерной войне. Эта угроза усугубляется «новаторскими» концепциями применения ядерного оружия в стратегиях ведущих государств.

Опасные новации

Во времена прошлой холодной войны вероятность быстрой (и даже изначальной) эскалации крупного вооруженного конфликта в Европе к применению ядерного оружия со стороны НАТО и Варшавского договора принималась как данность (а на континенте было развернуто в общей сложности до 17 тыс. единиц тактических ядерных средств). После окончания холодной войны тактические ядерные силы сторон были многократно сокращены, а апокалипсические сценарии были на четверть века забыты.

Но кризис вокруг Украины и наращивание вооруженных сил по обе стороны новых границ между Россией и НАТО вернули прежние страхи в европейскую политику. Масштабные военные учения сторон стали регулярно проводиться с имитацией применения тактических ядерных средств. Оружие такого класса в количестве нескольких сотен единиц все еще размещено вместе с силами общего назначения на передовых базах России и в американских хранилищах на территории стран НАТО.

Однако есть и новшества, чреватые не меньшей опасностью: концепции избирательного применения стратегических ядерных вооружений. Соединенные Штаты с начала 1960-х гг. экспериментировали со стратегией контрсиловых ядерных ударов – поражения стратегических сил и других военных объектов СССР, избегая разрушения городов (во всяком случае, на первых этапах войны). Но все эти планы разбивались о вероятность массированного ядерного ответа другой стороны.

Перемены начались много лет спустя: в 2003 г. в официальных российских документах появились планы «деэскалации агрессии... угрозой нанесения или непосредственно осуществлением ударов различного масштаба с использованием обычных и/или ядерных средств поражения». Причем предполагалась возможность «дозированного боевого применения отдельных компонентов Стратегических сил сдерживания».

С тех пор издания военной доктрины РФ не упоминали подобных концепций, и на время они ушли в тень. Но в условиях нынешнего обострения напряженности в профессиональную печать стали периодически просачиваться сходные идеи, возможно, отражая закрытые стратегические изыскания уполномоченных организаций. Можно в связи с этим предположить, что в России, США (и, видимо, в КНР) прорабатываются концепции избирательного применения стратегического ядерного оружия.

Например, военные профессионалы из закрытых институтов Минобороны РФ подчеркивают «…ограниченный характер первого ядерного воздействия, которое призвано не ожесточить, а отрезвить агрессора, заставить его прекратить нападение и перейти к переговорам. При отсутствии желательной реакции предусматривается нарастающее массирование использования ядерного оружия как в количественном отношении, так и по энерговыделению. Поэтому… первое ядерное воздействие Российской Федерации может носить ограниченный характер. Реакция противника просчитывается в форме как массированного, так и ограниченного ядерного удара. Более вероятным, на наш взгляд, можно считать второй вариант. В его пользу говорит тот факт, что США являются страной, где родилась концепция ограниченной ядерной войны». В качестве возможных средств таких действий рассматриваются, в частности, новые тяжелые наземные ракеты шахтного базирования типа «Сармат», поскольку уязвимость пусковых установок не позволяет полагаться на них для осуществления ответного удара в случае массированной контрсиловой атаки США.

Судя по всему, и Соединенные Штаты, в свою очередь, реанимируют концепции ограниченной стратегической ядерной войны в виде «подогнанных (tailored) ядерных опций». Как оружие таких ударов обсуждаются, например, перспективные ядерные авиационные крылатые ракеты большой дальности (LRSO – long-range stand-off missile) и управляемые авиабомбы с вариативной мощностью заряда (В-61-12).

Чаще всего в России подобные избирательные удары предлагаются как ответ на массированную неядерную «воздушно-космическую агрессию» США и НАТО (вроде многократно расширенного варианта налетов на Югославию, Афганистан или Ирак). А в США такие «опции» прорабатываются как реакция на ограниченное «ядерное воздействие» со стороны России (а также имея в виду Китай). В реальности Соединенные Штаты не имеют ни планов, ни достаточных средств для неядерной «воздушно-космической агрессии» против России, особенно если речь идет об ударе по ее стратегическим ракетным силам. Эти сценарии существуют в воображении российских стратегов. Однако взаимная разработка планов избирательных стратегических ударов угрожает молниеносно перевести на глобальный уровень любое локальное (и даже случайное) вооруженное столкновение двух сверхдержав.

Хотелось бы спросить авторов российской концепции: почему они думают, что Соединенные Штаты в ходе обмена ограниченными ударами, в конце концов, первыми дадут «задний ход»? Видимо, подсознательно здесь присутствует стереотип: в США живут богаче и ценят жизнь выше, а патриотизм – ниже, чем в России. Возможно, применительно к большой и долгой обычной войне это не лишено оснований (достаточно сравнить отношение общества двух стран к войнам во Вьетнаме и Афганистане). Однако упускается из вида, что ядерное оружие и в этом смысле является «великим уравнителем»: и богатым, и бедным одинаково не хочется, чтобы они сами, их дети и внуки превратились в «радиоактивную пыль». Во всяком случае, исторический опыт кризисов холодной войны не подтверждает представления о трусливости американцев, а с тех пор уровень жизни в России и на Западе стал менее контрастным.

Сопутствующая идея, набирающая ныне обороты, состоит в том, что после большого сокращения ядерных арсеналов за прошедшие четверть века ядерная война снова стала возможна и не повлечет глобальной катастрофы. Вот один из образчиков такого прогнозирования: «Решившись на контрсиловой превентивный удар по России… США имеют основания рассчитывать на успех… В итоге до 90 процентов российского ядерного потенциала уничтожается до старта. А суммарная мощность ядерных взрывов составит около 50–60 мегатонн… Гибель миллионов американцев, потеря экономического потенциала будут перенесены относительно легко. Это умеренная плата за мировое господство, которое обретут заокеанская или транснациональная элиты, уничтожив Россию…» В качестве спасительной меры, утверждает автор, создание 40–50 «боеприпасов (в 100 МТ) в качестве боеголовок для тяжелых МБР или сверхдальних торпед гарантирует доведение до критически опасных геофизических зон на территории США (Йеллоустонский супервулкан, разломы тихоокеанского побережья США)... Они гарантированно уничтожат США как государство и практически всю транснациональную элиту».

Можно было бы отмахнуться от таких идей как не составляющих предмет стратегического анализа и требующих услуг специалистов другого профиля, но не все так просто. Их автор (Константин Сивков) много лет служил в Генеральном штабе Вооруженных сил РФ и принимал участие в разработке военно-доктринальных документов государства. В других работах этого специалиста, как и в публикациях упомянутых выше экспертов, вопреки официальной линии Москвы, приводятся вполне убедительные расчеты невозможности массированного поражения не только российских ракетных шахт, но и значительной части промышленности высокоточным неядерным оружием. Также следует напомнить, как пару лет назад один из центральных каналов российского телевидения в репортаже о заседании военно-политического руководства самого высокого уровня как бы «случайно» показал картинку именно такой суперторпеды, вызвав немалый ажиотаж на Западе.

Приведенные примеры не позволяют безоговорочно принять тезис известного российского политолога Сергея Караганова: «Наличие ядерного оружия с имманентно присущей ему теоретической способностью уничтожения стран и континентов, если не всего человечества, изменяло мышление, “цивилизовало”, делало более ответственными правящие элиты ядерных держав. Из этих элит вымывались или не подпускались к сферам, связанным с национальной безопасностью, люди и политические группы, взгляды которых могли бы привести к ядерному столкновению». И дело не в том, что до «ядерной кнопки» могут добраться экстремисты или умалишенные, а в том, что замкнутые институты имеют склонность генерировать узко технико-оперативный образ мышления, совершенно оторванный от реальности и чреватый чудовищными последствиями в случае его практической имплементации.

Так или иначе, приведенные концепции насколько искусственны, настолько и опасны. Россия и США уже второй год не могут договориться о координации обычных авиаударов даже по общему противнику в Сирии, а что уж говорить о негласном взаимопонимании «правил» обмена избирательными ядерными ударами друг по другу! Касательно приемлемости ядерной войны при сокращенных потенциалах, даже если принять крайне спорные прогнозы минимального ответного удара России мощностью в 70 мегатонн (10% выживших средств), надо обладать экзотическим мышлением для вывода, что российский ответ (5 тыс. «хиросим») не будет означать полного уничтожения Cоединенных Штатов и их союзников вместе со всеми элитами.

В реальности нет никаких оснований полагать, что ядерное оружие теперь и в будущем может стать рациональным инструментом войны и ее завершения на выгодных условиях. Однако есть риск (особенно после смены руководства США), что государственные руководители, не владея темой, не имея доступа к альтернативным оценкам и тем более не ведая истории опаснейших кризисов времен холодной войны, поверят в реализуемость подобных концепций. Тогда в острой международной ситуации, стремясь не показать «слабину», они могут принять роковое решение и запустить процесс неконтролируемой эскалации к всеобщей катастрофе.

Банализация и рационализация ядерного оружия и самой ядерной войны, безответственная бравада на эти запретные ранее темы – опаснейшая тенденция современности. Парадоксально, что отмеченные стратегические новации выдвинуты в условиях сохранения солидного запаса прочности паритета и стабильности ядерного баланса России и США. Похоже, что даже классическое двустороннее ядерное сдерживание в отношениях двух сверхдержав (не говоря уже о других ядерных государствах) «поедает» само себя изнутри. Впредь едва ли можно надеяться только на него как на «фактор обеспечения мира и безопасности».

Нельзя не признать, что традиционные концепции и методы укрепления стратегической стабильности не способны устранить данную опасность. Для этого нужны новые принципы стратегических отношений великих держав и механизмы обоюдного отказа от опасных стратегических новаций. Но их невозможно создать в условиях распада контроля над ядерным оружием и неограниченной гонки вооружений.

Спасло ли мир ядерное сдерживание?

Вторая оговорка в отношении упомянутой в начале статьи «валдайской формулы» заключается в том, что ядерный «фактор сдерживания» реализуется исключительно в рамках системы и процесса контроля над вооружениями и их нераспространения – и никак иначе. Сейчас, на кураже ниспровержения прежних истин, по этому поводу высказываются сомнения. Например, цитировавшийся выше Сергей Караганов пишет, что «…баланс полезности и вредности контроля над вооружениями подвести крайне трудно». Тем не менее это сделать легко – при всей сложности проблематики ядерных вооружений.

До начала практического контроля над вооружениями (ведя отсчет с Договора 1963 г. о частичном запрещении ядерных испытаний) мир неоднократно приближался к грани ядерной войны. Характерно, что упомянутый выше самый опасный эпизод – Карибский кризис – помимо конфликта СССР и США из-за Кубы, был главным образом вызван именно динамикой ядерного сдерживания. Отвечая на большой блеф советского лидера Никиты Хрущева о ракетном превосходстве после запуска спутника в 1957 г., Соединенные Штаты начали форсированное наращивание ракетно-ядерных вооружений. Администрация Джона Кеннеди, придя к власти в 1961 г., унаследовала от предшественников 12 старых межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и две первые атомные подводные лодки с баллистическими ракетами (БРПЛ). Однако уже в 1967 г. американские стратегические ядерные силы (СЯС) увеличились по числу ракет в 40 раз (!). Поняв, куда идут процессы, Хрущев санкционировал переброску ракет средней дальности на Кубу, чтобы хоть замедлить быстро растущее отставание от США. Остальное хорошо известно.

Так ядерное сдерживание чуть не привело к ядерной войне. Можно до бесконечности спорить, спасло ли мир ядерное оружие или нет. И то и другое недоказуемо, поскольку, слава Богу, ядерной войны в те годы не случилось. Но в течение ста лет после битвы при Ватерлоо и до августа 1914-го большой войны в Европе тоже не произошло, хотя ядерного оружия не было, как и на протяжении полутора веков между Тридцатилетней войной и наполеоновским нашествием. А малых войн случалось множество, как и в годы холодной войны, причем через своих клиентов великие державы воевали и друг с другом.

После Договора 1963 г. в течение последующего полувека была создана обширная система ограничения и нераспространения ядерного оружия. Последний кризис холодной войны произошел осенью 1983 г., причем тоже из-за динамики ядерного сдерживания: развертывания новых ракет средней дальности СССР, а в ответ и аналогичных ракет США и провала переговоров по ограничению ядерных вооружений. Вывод очевиден: международные конфликты на фоне неограниченной гонки ядерных вооружений периодически подводят мир к грани ядерного Армагеддона. А в условиях процесса и режимов контроля над вооружениями – нет.

Отрицать прямую и обратную корреляцию мира и контроля над вооружениями можно, только если не желать признавать очевидного. Именно соглашения об ограничении и сокращении ядерного оружия стабилизировали военный баланс на пониженных уровнях и сыграли решающую роль в спасении мира от глобальной войны. Точно так же четко прослеживается взаимосвязь успехов и провалов диалога великих держав по ядерному разоружению и соответственно – прогресса или регресса режима нераспространения ядерного оружия.

Тем не менее, если исходить из того, что сдерживание, наряду с соглашениями великих держав, явилось одним из факторов спасения мира от ядерной войны в прошлом, то это отнюдь не значит, что так будет продолжаться в будущем. Отношения стабильного стратегического паритета сложились исключительно между СССР/Россией и США, хотя и здесь сейчас нарастают возмущающие факторы. Но нет оснований рассчитывать на тот же эффект в отношениях других ядерных государств, например, Индии и Пакистана. Тем более это относится к Северной Корее и возможным будущим обладателям ядерного оружия, если продолжится его распространение, что неизбежно в случае провала переговоров по дальнейшему сокращению ядерных арсеналов.

А через новые ядерные государства это оружие или оружейные материалы и экспертиза неизбежно рано или поздно попадут в руки террористов, что положит катастрофический конец роли ядерного оружия как «фактора обеспечения мира и безопасности». Ядерное сдерживание, согласно вечным законам гегелевской диалектики, убьет само себя. Это тем более так, поскольку в настоящее время разворачивается беспрецедентный кризис системы контроля над ядерным оружием.

Распад системы: есть ли повод для волнения?

Впервые за более чем полвека переговоров и соглашений по ядерному оружию (после Договора 1963 г.) мир оказался перед перспективой потери уже в ближайшее время договорно-правового контроля над самым разрушительным оружием в истории человечества.

Наиболее слабым звеном в системе контроля над ядерным оружием является Договор РСМД между СССР и США от 1987 года. Стороны уже несколько лет обвиняют друг друга в нарушении Договора, и после смены администрации в Вашингтоне в обозримом будущем он может быть денонсирован. В России к этому соглашению относятся скептически, что регулярно проявляется в высказываниях государственных руководителей. Еще более настораживает, что в новой «Концепции внешней политики» от 2016 г. он даже не упомянут в числе договоров, которым привержена Москва.

Обычно в вину Договору РСМД вменяется, что согласно его положениям было ликвидировано в два с лишним раза больше советских, чем американских ракет (соответственно 1836 и 859), и этой арифметикой до сих пор возмущаются многие российские эксперты в погонах и без. Но дело не просто в том, что советских ракет было развернуто намного больше и соответственно до «нуля» пришлось больше их сокращать. Еще важнее, что по высшей стратегической математике СССР все равно остался в выигрыше по качеству. Ведь для него был устранен, по сути, элемент стратегической ядерной угрозы, особенно ракеты «Першинг-2», способные с коротким подлетным временем (7 минут) наносить точные удары по подземным командным центрам высшего военно-политического руководства в Московском регионе. А непосредственно для американской территории Договор никак угрозу не уменьшил, поскольку советские ракеты средней дальности ее по определению не достигали.

Другой аргумент против Договора состоит в том, что ракеты средней дальности нужны России для ударов по базам ПРО США в Европе. Между тем все непредвзятые оценки показывают, что эти системы не способны перехватить российские МБР ни на разгонном участке, ни вдогонку. Кстати и президент Путин заявлял, что новые системы РФ могут преодолеть любую ПРО США.

Довод о том, что нужно отвечать на ядерные ракеты средней дальности третьих стран, не участвующих в Договоре, тоже неубедителен. Поскольку Великобритания и Франция не имеют ракет такого класса, из пяти остальных ядерных государств КНР и Индия – стратегические союзники России, Пакистан нацеливает ракеты только на Индию, Израиль – на исламских соседей, а КНДР – на американских дальневосточных союзников, а в перспективе – на США.

В любом случае Россия обладает большим количеством достратегических ядерных средств для сдерживания третьих стран, помимо стратегического потенциала для сдерживания Соединенных Штатов, часть которого может быть нацелена по любым другим азимутам. И уж если этой огромной мощи недостаточно для сдерживания третьих ядерных государств, то дополнительное развертывание наземных баллистических и крылатых ракет средней дальности делу не поможет. Придется рассчитывать на противоракетную оборону в составе модернизированной Московской ПРО А-235, новейших систем С-500 и последующих поколений подобных средств. А заодно пересмотреть позицию о необходимости отказа от систем ПРО или их жесткого ограничения.

Вопреки критике Договора при современном геополитическом положении России он намного важнее для ее безопасности, чем 30 лет назад. В случае его краха и в ответ на развертывание ныне запрещенных российских систем оружия возобновится размещение американских ракет средней дальности, причем не в Западной Европе, как раньше, а на передовых рубежах – в Польше, Балтии, Румынии, откуда они смогут простреливать российскую территорию за Урал. Это заставит Москву с огромными затратами повышать живучесть ядерных сил и их информационно-управляющей системы.

Кризис контроля над ядерным оружием проявляется и в том, что вот уже шесть лет не ведется переговоров России и США по следующему договору СНВ – самая затянувшаяся пауза за 47 лет таких переговоров. В 2021 г. истечет срок текущего Договора СНВ, и в контроле над стратегическими вооружениями возникнет вакуум. Времени для заключения нового договора, в свете глубины разногласий сторон по системам ПРО и высокоточным неядерным вооружениям, все меньше. При этом новая администрация Белого дома не проявляет заинтересованности в заключении нового договора СНВ до 2021 г. или в его продлении до 2026 года.

Именно с середины 2020-х гг. Соединенные Штаты приступят к широкой программе обновления своего стратегического ядерного арсенала (стоимостью до 900 млрд долл.), а также, вероятно, расширят программу ПРО, на что Россия будет вынуждена отвечать. Причем в отличие от периода холодной войны эта ракетно-ядерная гонка будет дополнена соперничеством по наступательным и оборонительным стратегическим вооружениям в неядерном оснащении, а также развитием космического оружия и средств кибервойны. Новейшие системы оружия особенно опасны тем, что размывают прежние технические и оперативные разграничения между ядерными и обычными, наступательными и оборонительными, региональными и глобальными вооружениями.

К тому же гонка вооружений станет многосторонней, вовлекая, помимо США и России, также КНР, страны НАТО, Индию и Пакистан, Северную и Южную Кореи, Японию и другие государства. Геополитическое положение России обуславливает ее особую уязвимость в такой обстановке.

Уже два десятилетия по вине Вашингтона в законную силу не вступает Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). По их же вине недавно «заморожено» соглашение о ликвидации избыточного запаса плутония. Переговоры по запрещению производства разделяющихся материалов (оружейного урана и плутония) в военных целях (ДЗПРМ) много лет стоят в тупике на Конференции по разоружению в Женеве. По российской инициативе за последние три года прекратилось сотрудничество РФ и США по программам безопасной утилизации, физической сохранности и защите ядерных вооружений, материалов и объектов.

Конференция по рассмотрению Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) в 2015 г. закончилась провалом. Северная Корея, которая вышла из ДНЯО в 2003 г., продолжает испытания ядерного оружия и баллистических ракет. В апреле 2017 г. от нее дистанцировался даже главный покровитель – Китай. Настрой новой администрации и Конгресса против многостороннего соглашения об ограничении иранской ядерной программы от 2015 г. может нанести окончательный удар по ДНЯО. Дальнейшее распространение ядерного оружия будет происходить главным образом рядом с российскими границами (Иран, Турция, Египет, Саудовская Аравия, Южная Корея, Япония).

Если и когда это оружие попадет в руки террористов, Россия – с недавнего времени лидер в борьбе с международным терроризмом – может стать одним из первых объектов их мщения, тем более в свете уязвимости ее геополитического положения и проницаемости южных границ.

Рецепты летального исхода

Традиционный контроль над ядерным оружием зиждился на ярко выраженной биполярности миропорядка, примерном равновесии сил сторон и согласовании классов и типов оружия в качестве предмета переговоров. Ныне миропорядок стал многополярным, равновесие асимметричным, а новые системы оружия размывают прежние разграничения. Контроль над вооружениями и предотвращение ядерной войны необходимо своевременно адаптировать к меняющимся условиям. Но надстраивать здание нужно на твердом и испытанном фундаменте – таково элементарное правило любой реконструкции.

В упоминавшейся выше статье Сергей Караганов пишет о необходимости выработки «новых схем ограничения вооружений». В качестве таковых он предлагает «не традиционные переговоры по сокращению (ликвидации) ядерного оружия... Пора и в расчетах, и в переговорах, если их все-таки вести, отходить от бессмысленного принципа численного паритета… Вместо этого стоит начать диалог всех ядерных держав (в том числе, возможно, даже Израиля и Северной Кореи…) по укреплению международной стратегической стабильности. Сопредседателями диалога могут быть Россия, США и Китай. Цель – предотвращение глобальной войны, использования ядерного оружия. Он должен быть направлен именно на повышение стабильности, предсказуемости, донесения друг до друга опасений, предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений. Особенно основанных на новых принципах средств противоракетной обороны в динамическом взаимодействии с наступательными вооружениями. Естественно, диалог должен включать и обсуждение неядерных, но де-факто стратегических вооружений. А также средств кибервойны… Таким образом, – пишет этот авторитетный специалист, – цель диалога – не собственно сокращение арсеналов, а предотвращение войны через обмен информацией, разъяснение позиций, в том числе причин развертывания тех или иных систем, доктринальных установок, укрепление доверия или по крайней мере уменьшения подозрений».

Прежде всего по поводу приведенного подхода следует отметить, что у Москвы и Вашингтона уже есть совместная концепция стратегической стабильности, предметно согласованная в первый и, к сожалению, последний раз в 1990 году. Ее суть (состояние стратегических отношений, устраняющее стимулы для первого удара) вполне актуальна. Что касается конкретных способов укрепления стабильности (взаимоприемлемое соотношение наступательных и оборонительных средств, снижение концентрации боезарядов на носителях и акцент на высокоживучие системы оружия), они, безусловно, требуют обсуждения и дополнения. Нужно учесть появление новейших наступательных и оборонительных вооружений, затронутые выше опасные концепции их применения, киберугрозы, распространение ядерного и ракетного оружия. Но расширение круга участников таких переговоров преждевременно. В обозримом будущем было бы величайшим успехом достичь взаимопонимания хотя бы в двустороннем формате, а уже затем думать о его расширении.

Кроме того, отвлеченное обсуждение стратегической стабильности сродни популярным в Средние века схоластическим диспутам. Это не приведет к конкретному результату, вроде упомянутого Карагановым «предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений». Едва ли можно рассчитывать, что оппоненты просто силой аргументов убедят друг друга отказаться от вызывающих беспокойство программ – без достижения взаимных компромиссов в виде ограничения и сокращения конкретных вооружений. А раз так, то и «численному паритету» нет альтернативы: ни одна из сторон не согласится юридически закрепить свое отставание.

Это суждение подтверждает практический опыт. Ведущиеся в течение последних лет американо-китайские консультации по стратегической стабильности при неравенстве потенциалов не породили ничего (кроме совместного словаря военных терминов). Та же участь постигла переговоры «большой ядерной пятерки», начавшиеся с 2009 г.: ничего конкретного, кроме общих благих пожеланий, согласовать не удалось. Наконец, есть опыт диалога России и Соединенных Штатов, который шел до 2012 г. по системам ПРО в контексте стратегической стабильности. Интеллектуальное взаимодействие потерпело фиаско, поскольку США не соглашались ни на какие ограничения ПРО, а Россия их и не предлагала, требуя «гарантий ненаправленности».

Если бы удалось организовать предлагаемый Сергеем Карагановым форум «девятки» по стратегической стабильности, он в лучшем случае вылился бы в бесплодный дискуссионный клуб, а в худшем – в площадку для взаимной ругани (тем более с участием таких своеобразных стран, как Израиль и КНДР).

Единственное содержательное определение стабильности от 1990 г. потому и состоялось, что согласовывалось в рамках переговоров о Договоре СНВ-1 и нашло воплощение в его статьях и обширнейшей интрузивной системе верификации и мер доверия. Поэтому паритет, количественные уровни, подуровни и качественные ограничения являются самым оптимальным и доказавшим свою практичность фундаментом соглашений по укреплению стабильности. В достигнутых с начала 1970-х гг. девяти стратегических договорах сокращение и ограничение вооружений, меры доверия и предсказуемости – отнюдь не самоцель, а способ практического (в отличие от теоретического) приближения к главной цели – предотвращению ядерной войны.

Разрушить существующую систему контроля над вооружениями проще простого, для этого даже не надо ничего делать – без постоянных усилий по ее укреплению она сама разрушается под давлением политических конфликтов и военно-технического развития. А вот создать на ее обломках нечто новое невозможно, тем более если предлагается привлечь скопом все ядерные государства и говорить одновременно обо всех насущных проблемах.

Об интересах России

После смены власти в Вашингтоне сохранение и совершенствование режимов контроля над ядерным оружием впредь могла бы обеспечить только Россия. Конечно, в том случае, если бы она этого захотела. Однако ни на США, ни на КНР или НАТО/Евросоюз рассчитывать не приходится. Помимо ответственности России как великой державы и ядерной сверхдержавы за эту кардинальную область международной безопасности, побудительным мотивом могут быть и другие соображения. При трезвом анализе ситуации, избавленном от политических обид и «ядерного романтизма», Москва должна быть больше всех заинтересована в этом с точки зрения национальной безопасности.

Во-первых, потому что гонку ядерных вооружений теперь намерены возглавить Соединенные Штаты, так зачем предоставлять им свободу рук? В интересах России понизить стратегические «потолки», загнать под них гиперзвуковые средства, вернуться к вопросу согласования параметров и мер доверия применительно к системам ПРО. Тем более что РФ интенсивно строит такую систему в рамках большой программы Воздушно-космической обороны (ВКО).

Другой мотив в том, что, как отмечалось выше, Россия находится в куда более уязвимом геостратегическом положении, чем США и страны НАТО, не имеет союзных ядерных держав и вообще не богата верными военно-политическими союзниками. Соответственно, продуманные и энергичные меры контроля над вооружениями способны устранить многие опасности, которые нельзя снять на путях гонки вооружений.

И, наконец, последнее: новое военное соперничество потребует колоссальных затрат, тогда как российская экономика сегодня явно не на подъеме (в этом году грядет серьезное сокращение российского военного бюджета). Ограничение стратегических сил и другие меры позволят сэкономить изрядные средства и обратить их на другие нужды страны.

Тот факт, что от Вашингтона впредь не следует ждать новых предложений или готовности с энтузиазмом принять российские инициативы, должен рассматриваться как дополнительный аргумент в пользу активизации политики РФ на данном треке. Если со стороны России поступят серьезные предложения (но не такие, как в случае с утилизацией плутония), от них не получится просто так отмахнуться. Более того, с учетом трудностей в отношениях двух ядерных сверхдержав на других направлениях (Украина, Сирия, Иран, Северная Корея), указанная сфера способна быстро стать триггером возобновления их взаимодействия, о котором много говорил Дональд Трамп в ходе избирательной кампании. К тому же он сможет поставить себе в заслугу достижение успеха там, где прежнего президента постигла неудача. (В истории были прецеденты: Никсон и Джонсон, Рейган и Картер.)

Возобновление активных усилий Москвы в данной сфере, безусловно, вызовет поддержку всех стран «Старой Европы», Китая, Японии, мира нейтральных и неприсоединившихся стран, широких общественных движений (вроде кампании за запрещение ядерного оружия, ведущейся в ООН), а также среди либеральных кругов США, в основном настроенных ныне против России. В известном смысле наша дипломатия в сфере контроля над ядерным оружием может стать важнейшим направлением использования «мягкой силы» в российской политике расширения своего глобального влияния.

Первоочередной задачей является спасение Договора РСМД. Вместо бесплодного обмена обвинениями сторонам следует совместно выработать дополнительные меры проверки, чтобы устранить взаимные подозрения. Разумеется, это возможно, только если Россия сама для себя признает ключевое значение Договора в обеспечении собственной безопасности и отбросит недальновидные взгляды на это соглашение.

Затем – заключение следующего договора СНВ на период после 2021 г. и на этой основе – согласование мер в области систем ПРО и новых стратегических вооружений в обычном оснащении. Далее – шаги к закреплению практического эффекта, а затем и вступлению в законную силу ДВЗЯИ. Потом – прогресс по линии ДЗПРМ и утилизации плутония, возобновление сотрудничества России и других стран по физической защите ядерных объектов и сохранности ядерных материалов. Параллельно – укрепление ДНЯО и режима контроля над ракетными технологиями. После этого – ограничение достратегического ядерного оружия и в этом контексте поэтапное и избирательное придание процессу сокращения ядерного оружия многостороннего характера.

* * *

Как показал исторический опыт нашей страны в других общественных сферах, в реальной жизни (в отличие от идеальной) не удастся до основания снести старое, а затем на чистом месте воздвигнуть нечто новое и прекрасное. На деле, если откажемся от наработанных за предшествующие полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, то в итоге останемся «у разбитого корыта». Вместо этого необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно совершенствовать систему, приспосабливая к новым вызовам и угрозам российской и международной безопасности. Как сказал великий русский историк академик Василий Ключевский, «где нет тропы, надо часто оглядываться назад, чтобы прямо идти вперед».

США. Весь мир > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258189 Алексей Арбатов


США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 29 октября 2016 > № 1954986 Алексей Арбатов

Путин решил нажать на тормоза

Алексей Арбатов, Ирина Тумакова

На заключительном заседании Валдайского клуба президент Путин выступал практически сольно и в течение без малого трёх часов. Он произнёс речь, наполненную горечью непонятого миролюбца: Россия добивается мира во всём мире всеми возможными средствами, но Запад всё время нарушает договорённости, отказывается «от содержательного, равноправного диалога» и вообще очень сильно мешает стремиться к миру.

Это был лейтмотив выступления. У представителей прессы он вызвал массу вопросов. Например – как тогда расценивать слова о радиоактивном пепле, которым государственный телеканал угрожал накрыть Америку? И вдруг эти слова президент Путин назвал вредной риторикой, которую сам он не приветствует. Уже, видимо, два с половиной года как не приветствует, потому что появился «радиоактивный пепел» весной 2014 года.

Вопрос журналиста о «плутониевом» ультиматуме Америке Путин свёл к обсуждению собственно плутония. Словно забыл, что в его собственном указе перечислены требования к Штатам о компенсации ущерба от санкций и антисанкций и о «сужении» НАТО. Журналисты повторили вопрос, акцентировав внимание на требованиях. И тогда Путин сказал, что «указ президента Российской Федерации» с этими условиями – «это бумажка». И пресловутая «российская военная угроза», по словам президента, – не более чем «вымышленное, мифическое» преувеличение со стороны стран НАТО, которые «выбивают военные бюджеты». А «Россия-то ни на кого нападать не собирается».

Как следует понимать слова президента, скоро ли новая «перезагрузка» или хотя бы «оттепель» – или мир ждёт новая гонка вооружений, на эти вопросы «Фонтанке» ответил политолог, руководитель Центра международной безопасности РАН, академик Алексей Арбатов.

– Алексей Георгиевич, в октябре мы видели, что отношения России с Западом стали плохими уже до абсурда: ультиматум Америке, взаимные обвинения в бомбёжках мирных исламистов, авианосец, который дефилировал к Средиземному морю под хохот европейской прессы… И вот – такие миролюбивые слова президента. Кому и зачем это всё говорил Путин?

– Мне кажется, это реакция на ту мощную кампанию, которая развернулась на Западе против Путина лично – и против созданного им государства, его внешней политики. На Западе перемены ведь небыстро происходят. И вот за последние два с половиной года этот огромный корабль под названием Запад, наконец, весь развернулся на противостояние с Россией. Не сразу, нехотя, с возражениями многих, но постепенно повернулся. И вот сейчас кампания достигла каких-то беспрецедентных высот. Вы видели эти ужасные портреты Путина на обложках западных журналов, где он выступает как какой-то герой праздника Хэллоуин?

– Я бы сказала, что некоторые даже оскорбительные.

– Именно что оскорбительные, страшно смотреть!

– Тут, видимо, сыграли роль американские выборы, где Россия стала инструментом?

– Конечно, атмосфера избирательной кампании в США этому способствовала. Но не только. Даже если бы не было этой кампании, волна поднялась бы очень высоко. Ставка на Трампа, которую, скорее всего, всё-таки делали определённые круги в Москве, отброшена. Стало ясно, что победит Хиллари Клинтон. И что она, придя к власти, будет, возможно, вести линию на противостояние с Москвой. И упреждающим путём, чтобы ослабить этот напор, президент сделал целый ряд заявлений – абсолютно правильных. Жалко, что раньше таких заявлений не было. Особенно о том, что касается ядерного оружия.

– Да, два с половиной года спустя выяснилось, что президент не приветствует риторику Дмитрия Киселёва. Он её только перед западными журналистами не приветствует? Или, может, он только теперь и узнал о том высказывании?

– Мне трудно поверить, что информационные службы российского президента так плохо работают, что не сообщают ему о такого рода громогласных и абсолютно недопустимых высказываниях. В любом случае, очень хорошо, что президент сейчас сказал, что этого не приветствует. И очень жаль, что эта отповедь из Кремля не последовала сразу.

– Это было не единственное противоречие между тем, что мы знали до сих пор, и что услышали теперь. Оказывается, указ Путина с ультиматумом Америке – просто «бумажка».

– Это фантастика. Просто поразительно. Президентский указ – бумажка! Это руководящая установка для политики государства. У нас ведь так сложилась практика, что никакие законы по важности близко не стоят к президентским указам. Может, это сорвалось? Интересно, как дальше это будут излагать в Кремле.

– Я цитировала вам расшифровку на сайте Кремля.

– Ну, тогда… Тогда я просто в недоумении.

– Так Россия уже не требует от Штатов компенсировать ущерб от санкций и контрсанкций и «сузить» обратно НАТО, как требовала «бумажка»?

– То был кураж, демонстрация, что нам всё нипочём: вот мы сейчас выдвинем все наши претензии – и плевать, как вы на них отреагируете. Я как-то уже говорил по этому поводу: можно было и Аляску потребовать обратно с тем же успехом. А сейчас, видимо, ситуация изменилась, взят курс на сглаживание противоречий. Я не вижу здесь других серьёзных факторов, кроме необыкновенного размаха кампании на Западе. И я не могу назвать её антироссийской, потому что направлена она против конкретного круга руководителей государства, против конкретной политики. Плюс – практически предрешённый результат выборов в США. Это, видимо, заставляет нажать на тормоза и сбавить обороты.

– В какой степени сказанное президентом было адресовано не западным участникам мероприятия, а внутрь страны?

– Это зависит от того, важно ли власти общественное мнение. Важны ли рейтинги.

– Два с половиной года назад рейтинг президента взлетел до 86 процентов на Крыме и Украине. Вы считаете, что теперь власть может рассчитывать на подъём рейтинга за счёт миролюбивых заявлений?

– Миролюбивые заявления были направлены, конечно, на международную аудиторию. Хотя внутри страны это тоже транслировалось, значит, это не разделено каким-то непроницаемым брандмауэром. Но я могу привести вам примеры того, как власть демонстрировала, что её не интересует мнение общественности. В марте этого года у нас вдруг прекратилась операция в Сирии: задачи выполнены, встречи с высшими министрами, доклады. А потом эта операция как-то незаметно возобновилась, приняла ещё более широкие масштабы, как мы сейчас видим. Кто-нибудь потрудился объяснить обществу, что произошло? Какие задачи были выполнены? А может, они не были выполнены, поэтому пришлось возобновить операцию?

– А общество разве сильно интересовалось?

– Я как раз о том и говорю, что не сильно оно и интересовалось.

– Год с небольшим назад отношения России с Западом выглядели не лучше, чем сегодня, достаточно вспомнить Брисбен, где Путина просто игнорировали. Но тогда он не говорил, что ядерный пепел – «вредная риторика». По каким признакам он видит, что теперь пора, как вы говорите, сбавить обороты?

– Он может судить и по западной прессе, которая там, как вы понимаете, не так управляема, как у нас. Раз там пресса подняла такую кампанию – это серьёзно. Пресса действует на общество, общество – на парламенты, парламенты – на правительства. У нас-то воздействие идёт в обратном направлении, а там – именно так. Но есть, безусловно, и целый ряд объективных показателей. Например – решение варшавского саммита НАТО о развёртывании четырёх батальонов в странах Балтии и в Польше. Конечно, эти четыре батальона, не больше пяти тысяч человек, – это мизер по сравнению, скажем, с нашей армией в западных районах страны. Но впервые за 25 лет возле наших границ развёрнут пусть очень маленький контингент, но он развёрнут. И не беспокоить это не может.

– Почему Россию это должно беспокоить? Разве есть мнение, что эти батальоны НАТО на Россию нападут?

– Бюджеты начинают расти. Идёт наращивание вооружений. Американцы всерьёз обсуждают, как будут с 2020 года обновлять всю свою стратегическую ядерную триаду. Если это нам не безразлично, то надо по этому поводу беспокоиться. Необходимо через переговоры с американцами как-то ограничить масштабы этих новых вооружений, которые, конечно, будут направлены против нас. Как и наши – против них.

– Путин считает, что НАТО сильно преувеличивает «российскую военную угрозу». Может быть, он прав?

– В России есть такая традиция – ещё с советских времён: мы ни на кого не нападаем, но если война, будем решительно, малой кровью, на чужой земле – и так далее. Запад такую позицию не понимает. Потому что судит не по словам, а по поступкам.

– И какие поступки заставляют Запад сомневаться в российском миролюбии?

– Россия в европейской части своей территории создаёт три армии в Западном военном округе, одну армию – в Южном, наступательные виды вооружений, «Искандеры» в Калининграде – и прочее. На этом фоне все заявления о том, что никто не собирается нападать, никто на веру не принимает. Запад видит и наши масштабные учения – по 150 тысяч человек, внезапно, без предупреждения.

– А сам Запад вроде как большой пацифист?

– Они, конечно, тоже не сидят сложа руки. Но хотя НАТО в целом превосходит Россию и по численности вооружённых сил, и по паркам военной техники, но вооружённые силы, расположенные рядом с Россией, конечно, гораздо слабее. Во всех армиях стран Балтии, например, есть три танка. Три! У нас, по неофициальным данным, только в Западном военном округе – 700 танков, полторы тысячи единиц другой бронетехники и так далее, не буду перечислять. И они боятся.

– Так объяснили же им: нападать никто не собирается. Всё исключительно для обороны.

– Вот это как раз серьёзная проблема, над которой Москве надо подумать: нашим словам не верят. Во-об-ще. Не верят. В начале марта 2014 года шли разговоры на очень высоком уровне: мы не собираемся присоединять Крым. Через несколько недель – Крым наш. Потом говорили, что Россия не участвует в вооружённом конфликте в Донбассе. Выясняется, что там – наши добровольцы. Из кадрового состава вооружённых сил и со штатными вооружением и военной техникой. Да, российская армия туда не вошла, но добровольцы – это не шуточки. Во время корейской войны в 1950 году 500 тысяч китайских добровольцев перешли границу и нанесли поражение американской армии.

– Как тогда Запад должен воспринимать слова Путина в Сочи?

– Думаю, что воспринимает благожелательно. Но слов недостаточно, чтобы изменить мнение, сложившееся за два с половиной года. Для того чтобы словам поверили, надо подкрепить их делами. Например – сказать: вы беспокоитесь по поводу наших вооружённых сил, мы ни на кого не собираемся нападать, так давайте возобновим переговоры о сокращении вооружений в Европе.

– Так ведь говорил президент об этом! Несколько раз сказал: мы с Западом договаривались, а он первым нарушал, из договоров выходил, условий не соблюдал, в общем – обманывал.

– У американцев в этой сфере действительно нет безупречного «послужного списка». И я тоже мог бы привести длинный перечень того, что они наломали. Они не нарушали договорённостей в прямом смысле, но они выходили из договоров, не ратифицировали некоторые важные договоры – всё было. США тут не могут строить из себя оскорблённую невинность. Другое дело, что, сказав это, подтвердив нашу приверженность договорённостям, хорошо было бы дать указание МИДу о подготовке комплекса серьёзных предложений по взаимным договорённостям. Только не таким, как с плутонием: распустите НАТО и заплатите за санкции, тогда мы вернёмся. Нет: конкретных предложений, которые проверяются, которые приемлемы для обеих сторон.

– Может быть, такие указания и будут. Но если говорить не о словах, а о практике: стране нужны такие соглашения?

– В том, что это нужно стране, я не сомневаюсь. У нас экономический кризис. Наш военный бюджет в 10 раз меньше, чем у США. И в 15 раз меньше, чем у стран НАТО, вместе взятых. Мы хотим втянуться в новую гонку вооружений? Это не абстрактный вопрос, потому что мы в неё уже втягиваемся. И это надо остановить, пока не поздно. Поэтому я считаю, что это нужно обязательно. И по ядерному оружию, и по обычному вооружению.

– О своих приоритетах Путин сказал так: самое главное – прохождение бюджета, рост экономики, решение социальных задач и так далее. Как на практике он демонстрирует, что это действительно для него важно?

– А как может быть президенту не важна социально-экономическая ситуация в стране?

– Хотелось бы как-то почувствовать, что она ему важна.

– Думаю, что ему это важно. Другое дело, что экономика у нас проседает, в лучшем случае – впереди стагнация на долгие годы, а скорее – падение. Как это может не быть важно? Но «наверху» у нас не знают, как с этим бороться, как повернуть эту тенденцию вспять. Есть много специалистов, которые могут выступить с предложениями, и кое-какие центры уже привлекли к этому, они работают.

– Раз президент сказал, что воевать ни с кем не собирается, сократили бы военный бюджет. Но его если и сокращают, то меньше всего. Как тут поверишь, что важнее решение социальных задач?

– В числе прочего, будет и экономия за счёт избыточных затрат на военные нужды. А там есть явно избыточные затраты. Я не представляю, что экономика может быть не важна для руководителя государства. Другое дело, что я могу быть не согласен с методами, которыми решаются эти вопросы.

– Как связаны экономическая ситуация и отношения с НАТО?

– Если мы будем втянуты в эту огромную гонку вооружений со странами, которые превосходят нас и, как сказал Путин, по численности населения, и по валовому внутреннему продукту – в 20 раз, и по передовым технологиям, у нас экономическая ситуация будет ухудшаться и ухудшаться.

– Объясните, пожалуйста, этот механизм втягивания в гонку вооружения: как можно к этому страну принудить? Разве обязательно включаться в гонку, которую, как сказал президент, не Россия затеяла?

– На этот вопрос вам дали бы очень простой ответ представители Министерства обороны: нам нужно наращивать объём вооружения в ответ на действия другой страны, чтобы не допустить войны. Для сдерживания.

– Нет, такое объяснение я знаю, но для страны с падающей экономикой, которая ни на кого не собирается нападать, оно мне кажется неубедительным.

– Нападать действительно никто ни на кого не собирается: ни Россия на НАТО, ни НАТО на Россию. Но существующий военный баланс считается важным. Потому что каждая страна хочет быть уверенной, что на неё не нападут не только потому, что сказаны такие слова. Так получается гонка вооружений. Рецепт против этого выдуман давным-давно: переговоры и соглашения, при которых государства могут сокращать свои вооружённые силы и вооружения, не ставя под угрозу свою безопасность. И экономить на военных расходах. У нас же сейчас под угрозой оказался весь режим контроля над вооружениями, ещё пара лет – и от соглашений ничего не останется. Гонка тогда действительно будет безумная.

– Почему так получилось?

– Потому что уже 6 лет не ведутся переговоры по ограничению стратегических вооружений. Они велись беспрерывно в течение 45 лет. Даже в годы холодной войны. Как только заключали один договор – начиналось обсуждение следующего. Теперь уже 6 лет, после заключения нового договора по СНВ в 2010 году, никаких переговоров не ведётся. Мы говорим, что США создают противоракетную оборону, они говорят – это, мол, не против вас, предлагают сокращать вооружение – мы не хотим. И ещё у нас есть свои рассуждения: ядерное оружие – это единственный атрибут России как сверхдержавы. Это единственная область, где мы равны с США. И что ж, мы сейчас всё это дело скрутим – и с чем останемся? Это не говорится на высоком уровне, но в наших военных и политических кругах тема муссируется.

– Какую роль в этой гонке, которая может начаться или уже начинается, сыграли события на Украине?

– Это привело отношения к состоянию очень высокой напряжённости. Я не хочу здесь использовать понятие «холодная война», потому что все определения очень условны. Хотя по каким-то направлениям наши отношения с США сейчас даже хуже, чем холодная война. Наращивание военной активности положило начало новому военному противостоянию, прежде всего, в Европе, а глобально – между Россией и США. После украинских событий даже Швеция и Финляндия всерьёз начали обсуждать вступление в НАТО, потому что испугались всерьёз. Эти страны находятся на передовой линии и стали чувствовать себя очень уязвимыми. И если раньше страх перед войной отталкивал их от НАТО, они сами боялись расширения альянса, то теперь напряжённость перешла некий рубеж, после которого они стали говорить: мы не знаем, как поведёт себя Россия, и хотим защиты. Такие настроения там усиливаются. На мой взгляд, это должно нас беспокоить, надо остановить этот процесс любыми политическими средствами: переговорами, мерами доверия и так далее.

– Каков шанс на то, что после валдайских заявлений Путина начнутся хотя бы те самые переговоры, которые смогут предотвратить гонку вооружений, а западных партнёров убедить, что Россия неопасна?

– Очень надеюсь, что наконец-то это начнётся.

– То есть вы верите, что это были не просто слова, что всё это символизирует какое-то «потепление»?

– В политике неуместно такое понятие – вера. Я надеюсь, что это произойдёт.

Фонтанка.Ру

США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 29 октября 2016 > № 1954986 Алексей Арбатов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 1 июля 2016 > № 1819247 Алексей Арбатов

Российская внешняя политика и политика безопасности

Алексей Арбатов

Впервые за последние 25 лет мы наблюдаем настолько серьезное ухудшение отношений между Россией и Западом. Из-за присоединения Крыма и необъявленной войны на востоке Украины вернулся страх перед новой холодной войной в Европе, а после начала российской военной операции в Сирии Москва вновь обрела утраченный четверть века назад статус одного из ведущих игроков на Ближнем Востоке. Россия и Запад обмениваются обвинениями в провокационных действиях, нарушении равновесия, посягательствах на интересы друг друга. Чтобы вынудить Россию пересмотреть политику на Украине и в других регионах Европы, против нее были введены санкции. Но Россию это не останавливает, и вопрос, какие цели она преследует, становится для Запада все более важным.

В интервью сотрудникам Фонда Карнеги в Вашингтоне Алексей Арбатов рассказывает об основных факторах, формирующих российскую внешнюю политику, и ее целях.

На чем строится внешняя политика России в последние годы?

Будет ли Россия придерживаться нынешнего курса и дальше или существует вероятность, что ее стратегия изменится?

Почему внимание России до сих пор приковано к США?

Как будут развиваться отношения России с США?

Когда в Сирию был отправлен российский военный контингент, звучали опасения, что Москва переоценила свои возможности. Что можно сказать об этом сейчас?

Что представляет собой внешнеполитическая доктрина Путина после аннексии Крыма?

Как российская внешняя политика реагирует на постоянное изменение международной обстановки?

На чем строится внешняя политика России в последние годы?

Если в 2011–2013 годах международная политика России была обусловлена в основном внешними факторами, то с 2014 года она все больше связана с внутренней ситуацией. Вызов Западу оказался эффективным инструментом политической консолидации населения.

Поначалу напор Москвы был реакцией на предполагаемое несправедливое отношение Запада в предыдущие два десятилетия, его стремление к экспансии и произвол в применении силы. Именно эти вопросы президент Путин поднял в своем выступлении на Мюнхенской конференции по безопасности в 2007 году. Первая военная «контратака» России произошла в Грузии в 2008 году, вторая — на Украине в начале 2014-го.

С 2012 года Москва взяла курс на активное сопротивление тому, что она считает гегемонией США и НАТО. В СМИ была развернута масштабная кампания против так называемой западной угрозы, в которой упоминались планы по установлению контроля над российскими сырьевыми ресурсами, присоединению к НАТО Украины и Грузии, развертыванию системы ПРО и вооружений для неядерного быстрого глобального удара. Россия приступила к наращиванию вооружений («Государственная программа вооружения — 2020» и связанные с ней закупки), проводит масштабные военные учения и испытания, формирует противостоящие Западу альянсы (в частности, в рамках Евразийского экономического союза, Шанхайской организации сотрудничества и группы БРИКС, в которую, помимо России, входят другие крупные страны с развивающейся рыночной экономикой — Бразилия, Индия, Китай и ЮАР).

Этот курс был основан на весьма оптимистичных прогнозах экономического роста: вероятно, планировалось, что к 2020 году военный бюджет России достигнет $200 млрд, при предполагаемом объеме ВВП в $5 триллионов — в 2,5 раза большем, чем в 2012 году ($2 триллиона). Прогноз предусматривал темпы роста, сравнимые с китайскими, — к чему Россия даже близко не подошла. На деле военный бюджет в 2015 году не достиг и $60 млрд.

Путин подозревал, что прием, который окажет ему Запад, когда он вернется в Кремль в 2012 году после четырех лет на посту премьер-министра, не будет теплым. Однако после массовых уличных акций протеста 2011–2012 годов антизападная позиция Кремля стала еще более радикальной — акции были восприняты как попытка свергнуть политический строй в государстве, противостоящем американской гегемонии. Москва усилила акцент на «традиционных российских ценностях» и начала поворот на Восток — чтобы оградить страну от западной политической модели, в которой Кремль видит латентную угрозу построенной им системе.

На этом фоне разворот Украины на Запад и вторая «цветная революция» в Киеве в начале 2014 года были восприняты как геополитический вызов России и лично Путину, что, в свою очередь, спровоцировало жесткий ответ Москвы в Крыму и на Донбассе.

Из-за экономического кризиса, западных санкций и падения цен на нефть страх перед тем, что в России может произойти своя «цветная революция», только усилился. Кремль ответил ужесточением политического контроля внутри страны и увеличением давления на существующие оппозиционные организации. Во внешней политике его реакция на экономические затруднения была прямо противоположна той, которую можно было бы ожидать от западной страны: Россия увеличила поддержку вооруженной оппозиции в Донбассе, вмешалась в военный конфликт в Сирии и продолжила наращивать вооружения.

На данный момент (июнь 2016 года) эта тактика оправдывает себя. В стране, страдающей от «поствеймарского/постверсальского синдрома», жесткий курс Путина поддерживает подавляющее большинство населения. Несмотря на продолжающийся экономический кризис и другие социальные неурядицы, возвращение чувства национальной гордости (что среднестатистический россиянин ставит в заслугу Путину) обеспечивает президенту по-прежнему высокий рейтинг популярности.

Будет ли Россия придерживаться нынешнего курса и дальше или существует вероятность, что ее стратегия изменится?

Рост мощи и влияния Москвы сдерживают экономический кризис, увеличение числа противников, ненадежность союзников и усиливающаяся самоуверенность Китая, Индии, Ирана и других партнеров России. Но как это ни парадоксально, правящий режим не готов принимать радикальные меры, чтобы исправить ситуацию в экономике. Серьезные экономические реформы потребовали бы демократизации политической системы, а это может создать угрозу позициям правящей элиты и разрушить симбиоз между бизнесом и разросшимся как на дрожжах бюрократическим аппаратом. Естественно, элита не хочет рубить сук, на котором сидит. Она предпочитает поддерживать образ России как «осажденной крепости», апеллировать к традиционным ценностям: национальной гордости, патриотизму, сплочению вокруг лидера в условиях внешней и внутренней угрозы, превознося легендарную военную славу России и исторический процесс «собирания исконно русских земель».

Объективности ради следует отметить: при нынешних настроениях в обществе резкая дестабилизация социально-экономического положения, скорее всего, привела бы к власти партии и лидеров, представляющих крайние зоны политического спектра, — левых и националистов, занимающих еще более радикальную позицию, чем теперешняя элита.

Представление о том, что дела у Запада тоже идут далеко не лучшим образом, смягчает опасения по поводу экономического кризиса. Из ЕС выходит Британия, союз сталкивается с экономическими трудностями, проблемой беженцев и острыми внутренними разногласиями, в США предвыборная кампания приобрела гротескный характер. На фоне всего этого Россия не кажется себе такой уж слабой и отягощенной проблемами.

Тем не менее в 2016 году экономическая ситуация все-таки начала работать на деэскалацию конфликта с Западом. Недаром возник такой ажиотаж вокруг экономического форума в Санкт-Петербурге и каждодневное обсуждение темы снятия экономических санкций Евросоюза. Идеология, которая обеспечивает легитимность действующей власти, не позволит вернуться к курсу премьера Дмитрия Медведева на «партнерство с Западом ради модернизации» и даже к соответствующей риторике. Однако Кремль, возможно, готов к разрядке напряженности — если сможет в выгодном для себя свете подать это внутренней аудитории и создать впечатление, что Запад в конце концов уступил и впредь будет относиться к России как к равному партнеру.

Лозунг сегодняшнего дня — опора на собственные силы, но одновременно и неприятие изоляционизма. Внутренние экономические потребности России и ее заявка на статус великой державы обусловливают необходимость сотрудничества как с Востоком, так и с Западом. Однако Россия пока не нашла ответа на вопрос, как развивать сотрудничество с Западом и тем самым сближаться с ним, не подвергая опасности существующую в стране политическую систему. На Востоке России нужно найти способ не поддаться Китаю, обладающему подавляющим экономическим и демографическим превосходством, ибо в противном случае она может фактически утратить контроль над значительной частью своей территории и природных богатств.

Наиболее очевидный способ разрешить эти дилеммы — глубокие экономические реформы на основе политической демократизации, но такой вариант, увы, сегодня маловероятен.

Почему внимание России до сих пор приковано к США?

Нет, Соединенные Штаты уже не «враг номер один» — теперь это международный терроризм. Но антиамериканская кампания в СМИ, хотя ее интенсивность и снизилась, остается эффективным инструментом внутриполитической консолидации. США обвиняют в том, что они готовы сотрудничать с Россией в борьбе с террором только на словах, претендуют на мировое господство, вмешиваются в дела постсоветских государств и стремятся подорвать политический строй России. Пока власть считает главной внутренней угрозой либеральную оппозицию, противостояние с Вашингтоном останется важным инструментом внутренней политики. Эта ситуация может измениться, если в результате экономического кризиса в стране серьезно вырастет популярность коммунистов.

Как будут развиваться отношения России с США?

Россия не будет держаться русла американской внешней политики и продолжит сотрудничать с антиамерикански настроенными режимами и движениями (за исключением бесспорно террористических группировок). Москва будет активно сопротивляться экономической и политической экспансии Запада на постсоветском пространстве и требовать, чтобы Вашингтон вел с ней переговоры и шел на компромиссы по всем вопросам, вызывающим разногласия, а не пытался ее игнорировать или «обойти».

Хотелось бы надеяться, что относительно улучшатся условия для сотрудничества по вопросам деэскалации военной конфронтации в Европе и Арктике, ограничения и нераспространения ядерных вооружений. К примеру, прецедент, созданный соглашением с Ираном, можно будет применить к другим странам, в частности к Северной Корее. Не исключено, что Москва проявит гибкость в Сирии, а также на Украине, откуда на определенных условиях будут выведены так называемые добровольцы и отпускники из состава регулярных войск, о которых в прошлом году говорил Захарченко.

Когда в Сирию был отправлен российский военный контингент, звучали опасения, что Москва переоценила свои возможности. Что можно сказать об этом сейчас?

Частичное сокращение масштабов операции, о котором Путин объявил в марте 2016 года, продемонстрировало, что Россия может быть гибкой и способна ограничивать свои затраты. Другое дело, что контрнаступление террористов ставит перед Москвой сложные вопросы: как добиться победы без ввода сухопутных войск и как, если войска все же придется ввести, не увязнуть в «новом Афганистане».

Что представляет собой внешнеполитическая доктрина Путина после аннексии Крыма?

Доктрина Путина в первую очередь состоит в утверждении России, несмотря на ее экономическую слабость, в статусе одного из мировых центров военного и политического влияния. Видимо, Кремль хочет увязать переговоры по важным для Запада проблемам, например контроля над ядерными вооружениями, с переговорами по вопросам, важным для России, в частности — снятия санкций и прекращения попыток ее изолировать. Кроме того, он хочет, чтобы Запад не использовал свои отношения с Россией как инструмент давления на ее внутреннюю политику. Между риторикой и реальной политикой существует строгое (зачастую циничное) разграничение, к тому же Москва не верит в искренность Запада, когда он продвигает свои ценности. Наконец, как во внутренней, так и во внешней политике есть очень большой акцент на пиар, пристрастие к «спецэффектам» и неожиданным ходам. В конечном итоге Путин, судя по всему, больше всего не хочет создавать впечатление слабости, да и не может себе этого позволить.

Как российская внешняя политика реагирует на постоянное изменение международной обстановки?

Событий, с которыми вынуждена считаться Россия, все больше, а сами они становятся все сложнее, что не может не сказываться на работе механизмов, отвечающих за формирование внешнеполитического курса. В основном они выдают ответную реакцию — решения принимаются по конкретным случаям и обусловливаются тактическими соображениями, при этом реакция других сторон особо не учитывается. В процессе участвует весьма узкий, замкнутый круг лиц — окружающие Путина высокопоставленные чиновники и лояльные советники, а порой решения принимаются одним человеком. Их интеллектуальный потенциал и жизненный опыт служат основой практической политики. Механизм и мотивы принятия решений — тайна за семью печатями, они абсолютно непрозрачны. Их угадывание задним числом — любимое занятие политтехнологов и журналистов.

Кремль, несомненно, считает, что в 2012–2015 годах он продемонстрировал Соединенным Штатам и всему миру, что настроен решительно и пойдет до конца в защите того, что считает своими интересами (суверенитетом). Сейчас Путин, вероятно, хотел бы реализовать цели своих первых двух президентских сроков: наладить сотрудничество с Западом на равных и при этом поддерживать близкие отношения с теми незападными государствами, которые готовы не ставить отношения с Россией в зависимость от характера ее политической системы и ее действий на том пространстве, которое она считает своей сферой влияния.

Как в этой ситуации вести себя Соединенным Штатам? Не мне им советовать. Хочу только подчеркнуть, что курс конфронтации последних лет впервые за три прошедших десятилетия возродил реальную угрозу вооруженного конфликта между Россией и НАТО с перспективой быстрой эскалации к глобальной ядерной войне, что еще недавно казалось совершенно немыслимым. Исключить такую вероятность — вот что должно быть высшим приоритетом для обеих сторон вместе с использованием дипломатии урегулирования кризисов и контроля над вооружениями, какие бы противоречия их сейчас ни разделяли. Если это получится, все остальные проблемы мы рано или поздно решим. Если нет — решать будет нечего и некому.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 1 июля 2016 > № 1819247 Алексей Арбатов


США. Китай. Весь мир. РФ > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 июня 2016 > № 1803044 Алексей Арбатов

Мы потеряли страх перед ядерной войной, и это опасно

Алексей Арбатов, Виталий Цепляев

Атомные погремушки

Виталий Цепляев, «АиФ»: Сейчас многие говорят о ядерном конфликте как о чём-то допустимом и даже неизбежном в случае эскалации конфликта между Россией и США. Нет уже того страха, который был у всех в годы холодной войны. Некоторые политики и комментаторы с улыбкой пугают Америку превращением её в «радиоактивный пепел». А сами-то мы выживем? Действительно ли в ядерной войне не может быть победителя?

Алексей Арбатов: Увы, сегодня действительно мало кто себе представляет, что такое ядерная война. Что только за первые часы в ней будет 70-80 млн убитых — больше, чем погибло за все годы Второй мировой! А потом, в течение нескольких недель, погибнет и весь остальной мир. Это доказывают любые компьютерные модели.

Вы правы, у нас произошёл очень опасный психологический сдвиг: 25 лет, прошедшие после окончания холодной войны, вытеснили из сознания людей ядерную войну как реальную угрозу. Ядерное оружие сохранялось, и в довольно больших количествах, но Третья мировая стала представляться какой-то абстракцией, никто об этом всерьез не думал ни в 90-е годы, ни в первое десятилетие XXI века.

Однако сейчас, когда в отношениях между Россией и Западом (и прежде всего, между Россией и США) вернулась военно-политическая конфронтация, табу на применение ядерного оружия — в психологии нового поколения и политиков, и военных, и СМИ, и широкой общественности — как будто исчезло. Возникло ощущение, что теперь можно поиграть ядерными мускулами, пригрозить «неразумным партнерам», а в случае обострения конфликта даже точечно, демонстративно использовать ядерные боезаряды по каким-нибудь военным объектам противника, чтобы охладить его пыл — и это, мол, не приведет ко всеобщему уничтожению. Хотя никто ни разу не обосновал, почему на применение ядерного оружия одной стороной другая сторона не ответит еще большим его применением — и так по нарастающей, с молниеносной эскалацией, вплоть до массированного обмена ударами. Поборники такого рода сценариев безответственно играют с ядерным оружием, словно ребенок с погремушкой, а на самом деле — с гранатой.

- За последние 25 лет мы с американцами резко сократили свои ядерные арсеналы. Может, отсюда и ощущение, что оставшегося оружия не хватит для полного уничтожения друг друга?

- Да, общее количество ядерного оружия на планете уменьшилось в 5-6 раз, в основном за счет арсеналов России и США. И это сильно ограничило возможность нанесения взаимных ударов по военным объектам. Потому что их тысячи, и когда у нас было много ядерных боеголовок, их можно было нацелить даже на второстепенные объекты, а теперь под прицелом далеко не все даже стратегические. Но штука в том, что ядерные ракеты ведь ещё были нацелены на крупные города потенциального противника. И в этом смысле за 25 лет ничего не изменилось! У США и России есть всего десяток-другой крупных городов-миллионников. И имеющегося количества ядерных боеголовок по-прежнему хватит на то, чтобы стереть эти города с лица земли, да ещё не по одному разу. Считайте сами: городов у каждой из сторон по нескольку десятков, а стратегических ядерных боеприпасов — примерно по 1,5 тыс. И те 70-80 млн погибших в первые же часы ядерной войны — это как раз население крупных городов и прилегающих к ним районов. А вторичные последствия — радиоактивное заражение, пожары, задымление атмосферы — через некоторое время обернутся катастрофой и для всего остального мира. Эффект ядерной зимы никто не отменял: после удара по военно-промышленным объектам неизбежно начнут выгорать огромные пространства, огненная буря охватит миллионы квадратных километров, в воздух поднимется неимоверное количество пепла, заслонив землю от солнечных лучей.

Поэтому ни у США, ни у России нет ни малейшего шанса выжить в случае полномасштабного обмена ядерными ударами. Как, впрочем, и у других государств, даже расположенных где-нибудь в Африке или Азии. Ведь атмосфера планеты станет непрозрачной на многие годы, что повлечет крах всего сельского хозяйства. И тогда, как говорили во времена холодной войны, оставшиеся в живых позавидуют мертвым. Они будут мучительно умирать в полной темноте от голода и болезней — на радиоактивных развалинах того, что еще недавно было цивилизацией.

- Насколько велик риск сползания к такому мрачному сценарию?

- Смотря с чем сравнивать. Если с периодом конца 1940-х — начала 1960-х, то сейчас риск, конечно, все еще намного меньше. Тогда эта угроза висела над миром каждый день, шёл кризис за кризисом, и мы все ближе подходили к роковой черте. После Карибского кризиса 1962 г. лидеры великих держав поняли, что дальше так жить нельзя, нельзя заступать за черту. И во втором периоде холодной войны, начиная с 1963 г. стороны сбавили накал противостояния. Была установлена прямая связь между Москвой и Вашингтоном, начались переговоры об ограничении стратегических наступательных вооружений (СНВ), запрещены испытания ядерного оружия под водой, в атмосфере и космосе... Так вот, по сравнению с этим периодом нынешняя ситуация мне представляется очень тревожной.

«Неприемлемый ущерб — потеря нескольких городов»

- В военной доктрине России от 2014 г. было записано, что мы готовы применить ядерное оружие не только в ответ на аналогичное его применение против нас, но и на агрессию с использованием обычных вооружений...

- Да, только это было записано гораздо раньше — еще в 1993 г. Именно тогда Россия официально отказалась от обязательства, которое СССР принял на себя в 1982 г. — не применять ядерное оружие первым. Почему отказалась? После распада Союза Борис Ельцин, видимо, хотел подбодрить военных — вспомните, какой развал переживала наша армия. Чтобы усилить возможности ядерного сдерживания, поменяли формулировку в военной доктрине. С тех пор эта формула переходит из одной доктрины в другую — вплоть до последней её версии от декабря 2014 г. Там записано 3 случая применения Россией ядерного оружия: 1) в ответ на применение его против РФ или её союзников; 2) в ответ на применение других видов оружия массового поражения против России и её союзников; 3) в случае широкомасштабной агрессии с применением обычных сил и средств, которые поставят под угрозу само существование российского государства.

- Многие помнят, как наш посол в Дании Михаил Ванин пригрозил, что в случае присоединения их страны к ПРО США датские военные корабли рискуют стать мишенями для наших ядерных ракет. Кого ещё возьмем на прицел?

- Что тут скажешь... В тоталитарном СССР, например, не разрешалось кому угодно на эти темы мести языком — за одно несанкционированное заявление чиновник сразу лишался должности. А наша сегодняшняя свобода кое в чём чрезмерна. Роковая тема применения ядерного оружия — одна из тех, которые могут поднимать только высшие должностные лица — президент, министр иностранных дел, министр обороны. Но у нас об этом позволяют себе говорить все кому не лень — послы, депутаты, журналисты, певцы... Мало что понимая в этих вопросах, они лишь нагнетают атмосферу конфронтации. И очень жаль, что их никто не одергивает.

Между тем, на Западе подобные выпады воспринимаются даже не как угроза, а как абсолютная безответственность в самом важном вопросе международной безопасности. Как хулиганство, если хотите. Ответственное государство должно дезавуировать такие заявления. На каждый роток, конечно, платок не накинешь, но хотя бы крупных политических деятелей, лидеров партий, руководителей государственных СМИ или представителей дипкорпуса надо держать по этой теме в жесткой узде.

- Алексей Георгиевич, надо ли дальше сокращать ядерное оружие — и нам, и американцам? Или оставшееся после предыдущих сокращений число боеголовок — и есть тот минимум, который нельзя снижать, иначе ядерное сдерживание перестанет работать?

- Никто этот минимум убедительно не рассчитал. В генеральных штабах берут некий базовый вариант: скажем, доставку нескольких сотен зарядов к цели. И начинают считать: сколько из имеющихся боеголовок выживет, сколько сможет прорвать противоракетную оборону и т.д. Из этого выводят минимально необходимый уровень ядерных сил. Но все эти расчеты достаточно произвольны. Раньше считалось, что надо иметь возможность доставить тысячи боеголовок на территорию противника. Потом цифру снизили до сотен. А почему не несколько десятков? Ведь для любой цивилизованной страны потеря нескольких крупных городов, да даже одного города — это неприемлемый ущерб! А уничтожить их можно всего несколькими десятками боеголовок.

Поэтому сказать, что мы достигли предела разоружения, нельзя. 3 тысячи стратегических боезарядов, которые в сумме есть у РФ и США — это очень много. По совокупной взрывной мощи это эквивалентно примерно 40 тысяч бомб, сброшенных в 1945 г. на Хиросиму. Правда, на пике холодной войны в безумной гонке вооружений было накоплено аж 1,5 млн «хиросим». Сейчас осталось гораздо меньше, но и 40 тысяч — тоже не кот чихнул.

Есть еще один важный момент. Американцы после 2020 г. приступят к модернизации своих стратегических ядерных сил. В течение двух с лишним десятилетий они планируют потратить на это почти триллион долларов. При этом в 2021 г. истечет срок последнего договора о СНВ, заключенного между Россией с США в 2010 г. Максимум, мы можем продлить его на 5 лет — до 2026 г. А что потом? К сожалению, сейчас мы не ведем на эту тему никаких переговоров с американцами. И если они не начнутся, то США смогут получить в ядерной сфере полную свободу рук, помноженную на огромные деньги и самые передовые технологии.

Что прячут китайцы в секретных тоннелях?

- Помимо США и России, ещё 7 стран официально обладают ядерным оружием. Велики ли их арсеналы?

- У Франции на сегодняшний день меньше 300 боеголовок, а Великобритании — 150. А вот ситуация с Китаем выглядит довольно загадочно. Можно с уверенностью говорить только про 300 с небольшим боеголовок, которые видны со спутников на суше и на море. Но по некоторым оценкам, на самом деле у КНР уже больше 1000 боеголовок. Китайцы прорыли в центральных районах страны огромные тоннели протяженностью в тысячи километров (!), делалось это стройбатом «второй артиллерии» — так они называли свои РВСН. Так вот, в этих тоннелях могут быть спрятаны десятки или сотни мобильных ракетных установок, которые нельзя увидеть из космоса. Если это не так, пусть Пекин официально заявит, сколько у него ядерного оружия, как делают США, Россия, Англия, Франция, и пусть объяснит, зачем эти тоннели.

- Пока мы меряемся боеголовками с Америкой, у нас и у них под боком подрастает новый мощный ядерный игрок?

- Китай, скорее всего, уже находится на третьем месте по числу ядерных зарядов. Вполне возможно, что его арсенал превосходит сумму всех остальных участников ядерного клуба, за исключением России и США. А огромный промышленный и научно-технический потенциал Китая делает его и вовсе единственной в мире державой, которая в течение 10-15 лет может догнать и нас, и Америку. Сейчас у них ведутся работы по широчайшему спектру всех возможных ядерных и иных вооружений — стратегических и оперативно-тактических, гиперзвуковых, систем ПРО, противоспутникового оружия и т.д. И если (скажем, в результате какого-то небольшого столкновения с американцами вокруг Тайваня или в Южно-Китайском море) в Пекине решат форсировать эти работы, то они имеют возможность вскоре встать вровень с Россией и США по количеству ядерного оружия.

Кстати, 70% глобальной американской ПРО приходится отнюдь не на Европу, а на Тихий океан. Прежде всего, она нацелена против КНДР, но в перспективе, вероятно, американцы имеют в виду ракетные силы Китая.

- Может, нам тоже стоит держать с ним ухо востро? Глядишь, лет через 10-15 мы ещё будем объединяться с Америкой против Китая?

- История наших отношений с КНР длительная и противоречивая. Были в ней и периоды дружбы, и острые конфликты — вспомним бои за о. Даманский в 1969 г. А в конце 1970-х мы вообще оказались на грани большой войны, когда Китай напал на Вьетнам.... Так что в политике всё возможно. Но лучше, конечно, не объединяться ни с кем из крупных держав, а поддерживать определенный баланс сил — чтобы при неизбежных противоречиях все же преобладали мотивы сотрудничества и общих интересов. Это была бы выгодная нам полицентричная система мира. Объединяться с кем-то против кого-то — опасный путь. Скажем, если мы объединимся с Китаем против США — значит, против нас окажутся не только американцы и их союзники в Европе и на Тихом океане, но также Индия и множество других стран. Начнётся новая холодная война, в которой Россия, кстати, уже не будет главным центром силы, а скорее станет младшим партнером Китая и будет втянута в его конфликты с Японией, Индией, Вьетнамом, Южной Кореей... А КНР за Крым и Приднестровье ни за что воевать не станет. У него торговля с Западом в 10 раз больше, чем с Россией, и на ней держится китайская экономика. Такого сценария надо постараться избежать.

Аргументы и факты

США. Китай. Весь мир. РФ > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 июня 2016 > № 1803044 Алексей Арбатов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 14 января 2016 > № 1611760 Алексей Арбатов

Алексей Арбатов: «Мы постоянно хотим обратить на себя внимание США»

В Кремле отметили, что диалог между Обамой и Путиным состоялся по инициативе американской стороны. По мнению Арбатова, Москве «очень приятно»

Американский и российский лидеры провели переговоры впервые за полтора месяца по инициативе Вашингтона. Что послужило поводом для звонка Барака Обамы Владимиру Путину? Вот что сказал в беседе с продюсером Business FM Натальей Космачёвой академик РАН, руководитель центра международной безопасности Института мировой экономики и международных отношений РАН Алексей Арбатов:

Алексей Арбатов: Почему сейчас? Президент Обама произнес свою речь ежегодную в Конгрессе, и на волне этой речи, видимо, появилась идея поговорить с Путиным, начало года, обсудить ситуацию. Ничего экстраординарного в том, что произошел разговор, нет, это первое, ничего экстраординарного в том, что по инициативе американской стороны, это второе. Все последнее время телефонные разговоры именно так и происходят.

Есть некая разница в освещении этого самого факта с американской стороны и с нашей стороны. То есть, если наши СМИ говорят о конструктивном диалоге, то американцы все-таки с некой другой интонацией это преподносят. Почему такая трактовка, так сильно разнится?

Алексей Арбатов: Наверное, потому, что нам очень приятно, что американская сторона позвонила. Мы же при всей своей критике в адрес США и на официальном уровне, и в СМИ, и приобретая иногда совершенно оголтелый, какой-то немыслимый характер, при всем при этом мы постоянно хотим обратить на себя внимание США. Самое, что для нас обидное, это когда Россию не замечают или принижают ее роль, или говорят, что она региональная держава, или говорят, что экономика разорвана в клочья, для нас это просто зарез. И поэтому, когда происходит такой разговор, то мы выставляем это как очередное признание нашей роли. влияния нашей страны. У американцев этого нет, они могут и первые позвонить, и если кто-то их не заметит... если Путин выступит с посланием Федеральному собранию и ни слова не скажет про США, американцы этого даже не заметят. А вот если в Америке так, мы сразу обращаем внимание, сколько раз упомянута Россия — три раза, а вот в каком контексте, а в прошлом году упоминалась два раза, и начинаем вокруг этого всякие теории.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 14 января 2016 > № 1611760 Алексей Арбатов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 сентября 2014 > № 1209584 Алексей Арбатов

Крушение миропорядка?

Куда повернет Россия

А.Г. Арбатов – академик РАН, глава Центра международной безопасности ИМЭМО РАН., член редакционного совета журнала «Россия в глобальной политике».

Резюме Москва не готова к полицентризму, поскольку еще не осознала его главного правила, которое хорошо понимали российские канцлеры XIX века. Частные компромиссы нужны, чтобы иметь более благоприятные отношения с другими центрами силы, чем у тех между собой.

В России и за рубежом широко распространилось ощущение, что украинский кризис подорвал систему международных отношений, которая строилась после окончания холодной войны и даже с более давних времен – после завершения Второй мировой войны в 1945 году. Это ощущение подкрепляется впечатляющими аналогиями.

Тогда яблоком раздора стал раздел послевоенной Европы между Советским Союзом и Соединенными Штатами, а теперь – борьба за влияние на постсоветском пространстве и в его самой большой после России стране – Украине. В те времена геополитический конфликт происходил под сенью непримиримого идеологического противостояния коммунизма и капитализма. После двадцати лет забвения идеологическая схизма как будто вновь вышла на передний план: между духовными ценностями российского консерватизма и западным либерализмом (который представляют в виде однополых браков, легализации наркотиков и проституции, меркантильного индивидуализма). Еще больше усиливают ассоциации небывалый подъем великодержавных настроений и ползучая (но от этого не менее безнравственная и пагубная) реабилитация сталинизма в России, а за океаном – безответственный курс экспорта американских канонов свободы и демократии в докапиталистические страны.

Трудно отделаться от впечатления, что в начале XXI века с его глобализацией и информационной революцией мир вдруг вернулся в первую половину XX века и даже в XIX столетие с их территориальными захватами и геополитическим соперничеством. Слов нет, разрушающийся ныне миропорядок был далеко не совершенным, и у России, как и у многих других государств, к нему накопилось немало претензий. Но отнюдь не ясно, возможно ли новое издание холодной войны, будет ли грядущее мироустройство лучше прежнего и в чем, собственно, была суть того, что ушло в прошлое.

Мир и порядок холодной войны?

Система международных отношений строится не на основе международно-правовых норм и институтов, а в зависимости от реального распределения и соотношения сил ведущих держав и их союзов, наличия у них общих интересов. Именно это определяет, насколько эффективны и реализуемы упомянутые нормы и механизмы. Самый наглядный пример дал период после окончания Второй мировой войны.

Миропорядок того времени был заложен в 1945 г. комплексом договоренностей держав-победительниц в Ялте, Потсдаме и Сан-Франциско. Тогда на пространствах рухнувших империй Германии, Италии и Японии были определены границы европейских стран и государств Дальнего Востока, создана ООН, решены другие послевоенные вопросы. Замысел состоял в том, что великие державы будут совместно поддерживать мир и сообща разрешать международные споры и конфликты на основе Устава ООН во имя предотвращения новой мировой войны. Но этот миропорядок так и не был реализован – он быстро разбился о противостояние СССР и США в Европе, а затем и по всему миру.

В освобожденной Советской армией Центральной и Восточной Европе Советский Союз за несколько лет установил социалистический строй и инициировал массовые репрессии, что вызвало возмущение Соединенных Штатов, которые, в свою очередь, помогли подавить коммунистическое движение в ряде стран Западной Европы. Затем зоны оккупации Германии превратились в два государства – ФРГ и ГДР. Потом была создана НАТО, а в ответ на принятие в нее ФРГ – Организация Варшавского договора. Со временем по обе стороны от внутригерманской границы были развернуты беспрецедентные для мирного времени контингенты вооруженных сил и тысячи единиц ядерного оружия.

Важнейшие европейские границы (между ГДР и Польшей по Одеру–Нейссе, между ФРГ и ГДР, как и граница Советского Союза вокруг балтийских стран) юридически не были признаны Западом – в первом случае до соглашений 1970 г., во втором – до 1973 г., а в третьем – никогда. Статус Западного Берлина служил источником опаснейших кризисов (1948, 1953, 1958 гг.), а один из них, в августе 1961 г. (когда советские и американские танки стояли друг против друга на прямой наводке), едва не привел к вооруженному конфликту СССР и США. Берлинский вопрос урегулирован лишь соглашениями от 1971 года. Холодная война парализовала Совет Безопасности ООН и превратила его в форум пропагандистской полемики, а не институт поддержания международного мира и безопасности.

Готовые к применению ядерные потенциалы породили страх перед лобовым столкновением в зоне прямого военного противостояния двух мощных альянсов, что на время заморозила конфликты и фактические границы в Европе. (Что сделало неизбежным их размораживание после окончания холодной войны.) Но на протяжении первой четверти века существования того миропорядка европейский континент постоянно трясло от напряженности и кризисов между двумя блоками, а Советский Союз к тому же периодически силой подавлял мирные и вооруженные восстания в социалистическом лагере (в 1953 г. в ГДР, в 1956-м в Венгрии, в 1968-м в Чехословакии).

Относительной стабилизации удалось достичь только двадцать с лишним лет спустя – в ходе первой временной разрядки напряженности между двумя ядерными сверхдержавами, зафиксированной Договором по ПРО и соглашением ОСВ-1 от 1972 года. На этой волне в 1975 г. в Хельсинки был подписан и Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ), закрепивший нерушимость европейских границ и десять принципов мирного сосуществования государств на континенте (включая территориальную целостность, суверенитет, неприменение силы и право народов на самоопределение).

Однако вне Европы миропорядок холодной войны вплоть до ее окончания заключался в его отсутствии. Сорок лет мир жил в постоянном ужасе перед глобальной войной. Помимо берлинского кризиса 1961 г., великие державы как минимум трижды подходили к грани ядерного катаклизма: во время Суэцкого кризиса 1956 г., в ходе ближневосточной войны 1973 г. и во время Карибского кризиса в октябре 1962-го, когда эту черту едва не переступили. Компромисс был достигнут за пару дней до момента намеченного авиаудара США по кубинским базам советских ядерных ракет, часть которых была приведена в боеготовность для ответного удара, о чем не знали в Вашингтоне. Тогда человечество было спасено не только благодаря осторожности Кремля и Белого дома, но и просто по счастливому случаю.

Не было никакого совместного управления миром двумя сверхдержавами – просто ужас перед ядерной катастрофой заставлял стороны избегать прямого столкновения. Тем не менее, за этот период произошли десятки крупных региональных и локальных войн и конфликтов, унесших жизни более 20 млн человек. Военные потери самих Соединенных Штатов в те годы составили около 120 тыс. человек – столько же, сколько в Первой мировой войне. Зачастую конфликты разражались неожиданно и завершались непредсказуемо, в том числе поражением великих держав: война в Корее, две войны в Индокитае, пять войн на Ближнем Востоке, войны в Алжире, войны между Индией и Пакистаном, Ираном и Ираком, на Африканском Роге, в Конго, Нигерии, Анголе, Родезии, Афганистане, не говоря уже о бесчисленных внутренних переворотах и кровавых гражданских катаклизмах.

В глобальном соперничестве стороны совершенно произвольно нарушали международно-правовые нормы, включая территориальную целостность, суверенитет и права наций на самоопределение. Под идеологическими знаменами военная сила и подрывные операции применялись регулярно, цинично и массированно. Вне Европы границы государств постоянно менялись, силовым путем страны распадались и воссоединялись (Корея, Вьетнам, Ближний и Средний Восток, Пакистан, Африканский Рог и пр.). Почти в каждом конфликте США и СССР оказывались по разные стороны и предоставляли прямую военную помощь своим партнерам.

Все это сопровождалось беспрецедентной гонкой ядерных и обычных вооружений, противостоянием вооруженных сил сверхдержав и их союзников на всех континентах и во всех океанах, разработкой и испытанием космических вооружений. Это соперничество принесло всем огромные экономические издержки, но более всех подорвало советскую экономику. Лишь в 1968 г. был заключен Договор о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО), с конца 1960-х гг. начались серьезные переговоры по ядерным вооружениям, а затем о сокращении обычных вооруженных сил в Европе.

Мировая экономика была разделена на две системы: капиталистическую и социалистическую. В этих условиях было невозможно применять друг против друга какие-то экономические санкции, поскольку они присутствовали постоянно в виде жестких торговых и технических барьеров (как, например, КОКОМ). И только в 1970-е гг. началось избирательное экономическое взаимодействие в виде экспорта советских углеводородов в Западную Европу и скромного импорта оттуда промышленных товаров и технологий. Экономические кризисы на Западе вызывали радость на Востоке, а хозяйственные трудности СССР встречали удовлетворение Соединенных Штатов и их союзников. Впрочем, экономическая независимость (автаркия) и опора на оборонный комплекс как локомотив развития в конечном итоге закономерно загнали социалистическую экономику в хозяйственный и научно-технический ступор.

Сорокалетний период биполярной системы международных отношений и холодной войны наглядно продемонстрировал, что международное право и институты действуют лишь как исключение – в тех редких случаях, когда ведущие державы осознают общий интерес. А в остальном игра с нулевой суммой превращает эти нормы и организации не более чем в средства оправдания своих действий и форумы для пропагандистских баталий.

С конца 1990-х гг. в России присутствует ощущение растущей угрозы, и даже на официальном уровне была высказана мысль, что окончание холодной войны не укрепило, а ослабило национальную безопасность. Это не что иное, как политико-психологическая аберрация. Частично она объясняется тем, что когда самая страшная угроза – вероятность глобальной ядерной войны – отошла далеко на задний план, вопреки наивным надеждам начала 1990-х гг., всеобщей гармонии не наступило. Ужасы сорока лет холодной войны заставили всех забыть, насколько опасным был мир до нее (приведя, помимо всего прочего, к двум мировым войнам). Кроме того, ностальгия по былому лидирующему положению своей страны – как одной из двух глобальных сверхдержав –

побуждает многих в России, кто работал в годы холодной войны, и тем более тех, кто пришел в политику после нее, подменять реальность историческими мифами и сожалеть об утерянном «миропорядке», который на деле был балансированием на грани всеобщей гибели.

Новое мироустройство

Как всегда бывало в истории, фундаментальное изменение расстановки сил на мировой арене сопровождалось изменением миропорядка, как бы сомнительно ни было применение этого понятия к периоду холодной войны. Крушение советской империи, экономики, государства и идеологии означало конец биполярной системы международных отношений. Вместо этого США на протяжении 1990-х и в следующем десятилетии пытались реализовать идею однополюсного мира под своим руководством.

Нельзя не отметить, что благодаря окончанию холодной войны начала складываться глобальная система безопасности: за это время были заключены важнейшие соглашения по контролю над ядерными и обычными вооружениями, нераспространению и ликвидации оружия массового уничтожения. Резко активизировалась роль ООН в миротворческих операциях (в течение 1990-х гг. было предпринято 36 таких операций из 49 проведенных ООН в общей сложности до 2000 года). За два с лишним десятилетия число международных конфликтов и их разрушительные масштабы не увеличились, а значительно уменьшились по сравнению с любым из 20-летних периодов холодной войны.

Россия, Китай и другие бывшие социалистические страны, несмотря на различия политических систем, были интегрированы в единую мировую финансово-экономическую систему и институты, хотя оказывали на них недостаточное влияние. За пределами этой системы остались лишь несколько государств (как КНДР, Куба, Сомали). Кризис 2008 г. как бы от обратного продемонстрировал финансово-экономическое единство мира. Начавшись в Америке, он быстро охватил остальные страны, в том числе тяжело ударил по экономике России (вопреки ее первоначальным, по старой привычке, надеждам остаться «островом стабильности»).

Предпринимались попытки юридически оформить новую расстановку сил: через договор об объединении Германии между ФРГ, ГДР, СССР, США, Великобританией и Францией (1990 г.), создание ОБСЕ на месте СБСЕ (1995 г.), развитие положений Хельсинкского акта в Парижской хартии (1990 г.) и Основополагающем акте России–НАТО (1997 г.), активно обсуждалась реформа ООН. Был адаптирован Договор по сокращению обычных вооружений в Европе (АДОВСЕ – 1999 г.), велись переговоры о совместном развитии систем ПРО.

Однако эти попытки во многих случаях были неуспешны или остались незавершенными, как и строительство всей системы международной безопасности, прежде всего из-за глобальных претензий Соединенных Штатов. С начала 1990-х гг. у США был уникальный исторический шанс возглавить процесс созидания нового, многостороннего, согласованного с другими центрами силы миропорядка. Но они этот шанс бездарно упустили. Неожиданно ощутив себя «единственной мировой сверхдержавой» и пребывая во власти эйфории, Соединенные Штаты стали подменять международное право правом своей силы, легитимные решения Совета Безопасности ООН – директивами американского Совета Национальной Безопасности, а прерогативы ОБСЕ – действиями НАТО.

В результате под новый миропорядок были заложены мины замедленного действия: расширение Североатлантического альянса на восток, силовое расчленение Югославии и Сербии, незаконное вторжение в Ирак, пренебрежительное отношение к ООН, ОБСЕ, контролю над вооружениями (выход США из Договора по ПРО в 2002 г. и отказ от ратификации Договора 1996 г. о запрещении ядерных испытаний). К России относились как к проигравшей державе, хотя именно она покончила с советской империей и холодной войной.

Первое двадцатилетие после биполярности убедительно показало, что и однополярный мир не приносит стабильности и безопасности. Как внутри стран, так и в международных отношениях монополизм неизбежно ведет к правовому нигилизму, произволу, стагнации и в конечном итоге – к поражениям.

Растущее противодействие «американскому порядку» стали оказывать Китай, Россия, а также новые межгосударственные организации: ШОС, БРИКС, региональные государства (Иран, Пакистан, Венесуэла, Боливия) и даже некоторые союзники Вашингтона (ФРГ, Франция, Испания). Помимо наращивания военного потенциала и соперничества в мировой торговле оружием Россия начала открыто противодействовать США в отдельных военно-технических сферах (развитии систем преодоления ПРО). В августе 2008 г. впервые за многие годы Москва применила военную силу за рубежом – на Южном Кавказе.

В российском публичном дискурсе «империализм» ныне утратил прежний негативный флер и все чаще используется с героическим пафосом. Исключительно позитивный смысл придается ядерному оружию и концепции ядерного сдерживания (и негативный – сокращению ядерных вооружений), поиску военных баз за рубежом, соперничеству в торговле оружием, воспевается политика наращивания и демонстрации военной силы, обосновывается отказ от договоров по контролю над вооружениями – все то, что раньше ставилось в вину «мировому империализму».

Китай, в свою очередь, приступил к последовательному наращиванию и модернизации ядерных и обычных вооружений, развернул программы преодоления ПРО США и соревнования с их высокоточными неядерными системами. КНР бросила вызов соседним странам и американскому военному доминированию в акваториях к западу и югу от своих берегов, заявила права на доступ к природным ресурсам Азии и Африки и на контроль над морскими коммуникациями их доставки в Индийском и Тихом океанах.

Однополярный «порядок» подорван фактическим поражением Вашингтона в иракской и афганской оккупационных войнах, а также глобальным финансово-экономическим кризисом 2008 года. Он закончился растущей интенсивностью военно-политического соперничества Соединенных Штатов с Китаем в Азиатско-Тихоокеанском регионе и жестким противостоянием США с Россией вокруг украинского кризиса.

Украинский момент истины

С точки зрения реальной политики при всем драматизме гуманитарной стороны кризиса и насилия на юго-востоке Украины суть происходящего проста: США и Евросоюз тянут Украину к себе, а Россия ее не пускает, стремясь оставить страну (или хотя бы ее части) в орбите своего влияния. Впрочем, теория реальной политики дает далеко не полную картину событий, поскольку не учитывает социально-экономическое и внутриполитическое измерение происходящего.

Большинство украинского общества выступает за демократические реформы и интеграцию с Западом, видя в этом перспективу выхода из многолетнего социально-экономического застоя и нищеты, преодоления коррупции, смены неэффективной системы власти. Проживающее на юго-востоке значительное меньшинство (составляющее до 10–15% всего населения) настроено против курса на Запад и за сохранение традиционных связей с Россией. Решения президента Виктора Януковича подписать, а затем отменить соглашение об ассоциации с ЕС резко обострили внутриполитический раскол: последовали Евромайдан и его расстрел, насильственное свержение законной власти, отделение Крыма и гражданская война на юго-востоке.

Хотя Вашингтон сейчас огульно обвиняет во всех бедах Москву, она имеет лишь косвенное отношение к интернационализации кризиса до крымских событий. В 2012–2013 гг. массовые протестные движения в России были восприняты ее новым правящим классом как инспирированная Западом попытка «цветной революции». Судя по всему, из этого сделали вывод об опасности дальнейшего сближения с США и Евросоюзом. Потому был отменен курс на «европейский выбор России», который многократно официально провозглашался в 1990-е гг. и в первый период правления Путина, начиная с Петербургского саммита Россия–ЕС в мае 2003 г. и вплоть до 2007 года. На смену «европейскому выбору» пришла официальная доктрина «евразийства».

Вовне она предполагает первоочередную интеграцию России в Таможенном и Евразийском союзе с постсоветскими республиками: прежде всего Белоруссией, Казахстаном и другими, которые пожелают присоединиться. А вместо получения инвестиций и передовых технологий Запада (на которые была рассчитана концепция «партнерства ради модернизации» президента Дмитрия Медведева) взят курс на реиндустриализацию экономики с опорой на оборонно-промышленный комплекс, получивший финансирование в 23 трлн рублей до 2020 года. Этот поворот сопровождался небывалой со времен холодной войны кампанией о военной угрозе Запада. Именно на фоне отмеченной смены российской ориентации намерение Киева подписать соглашение с ЕС было воспринято в Москве как серьезная угроза ее «евразийским» интересам. Ведь ранее заявки президентов Кравчука, Кучмы, Ющенко на членство в НАТО и Евросоюзе не вызывали жесткой реакции России.

Консервация сложившегося в России за последние двадцать лет государственного строя, отказ от существенных экономических и политических реформ получили доктринальное обоснование в философии консерватизма, возврата к традиционным духовным ценностям и государственно-политическим канонам. Что бы ни думали об этом в Кремле, легионы активистов в политическом классе и СМИ открыто призывают возродить великодержавно-православную Россию (не преминув использовать и сталинский опыт), присоединить Абхазию и Южную Осетию, после Крыма занять населенные соотечественниками юг и юго-восток Украины (Новороссию), Приднестровье, при случае – Северный Казахстан и части Балтии (ведущий идеолог такой философии Александр Проханов назвал это «империей обрубков».)

Вашингтон и его союзники по НАТО (кроме Польши и стран Балтии) в течение ряда лет не отвечали на новые веяния в российской политике. Однако после присоединения к России Крыма и начала войны на юго-востоке Украины их реакция была вдвойне жесткой, особенно со стороны администрации президента Обамы, которого консервативная оппозиция изначально обвиняла в излишнем либерализме и мягкотелости по отношению к Москве. Трагедия с малазийским лайнером в июле 2014 г. придала кризису небывалую эмоциональную остроту глобального масштаба, хотя причины катастрофы до сих пор не выяснены.

При всех огромных сложностях ситуации варианты решения по существу тоже просты, и определяться они будут не только на переговорах Киева и юго-востока, а в Москве, Брюсселе и Вашингтоне. Или Россия и Запад договорятся о каком-то взаимоприемлемом будущем статусе Украины и характере ее отношений с ЕС и Россией при сохранении нынешней территориальной целостности, или страна будет разорвана на части с тяжелейшими социальными и политическими последствиями для Европы и всего мира.

Что дальше?

На смену несостоявшемуся однополюсному миру идет полицентричный миропорядок, который опирается на несколько основных центров силы. Однако, в отличие от «концерта наций» (Священного союза) XIX века, нынешние центры силы не равновелики и имеют различное общественное устройство, которое во многих аспектах еще не устоялось. Соединенные Штаты, хотя их удельный вес постепенно снижается, остаются ведущим глобальным центром в экономическом (около 20% мирового ВВП), политическом и военном отношениях. По всем параметрам их стремительно догоняет Китай (13% мирового ВВП). Евросоюз (19% мирового ВВП) и Япония (6%) могут претендовать на такую роль в экономическом плане, но в политическом и военном аспектах зависят от США и интегрированы в американские альянсы вместе с рядом региональных государств (Турция, Израиль, Южная Корея, Австралия).

Россия строит свой центр силы вместе с некоторыми постсоветскими странами. Однако, имея глобальный ядерный и политический статус, укрепляя региональные силы общего назначения, она все еще не соответствует финансово-экономическим стандартам мирового центра ввиду относительно скромного объема ВВП (3% от мирового) и еще более – из-за экспортно-сырьевого характера экономики и внешней торговли.

Индия – ведущий региональный центр (5% мирового ВВП), как и некоторые другие страны (Бразилия, ЮАР, группа АСЕАН, в перспективе – Иран). Но между Россией, Китаем, Индией, Бразилией нет и не предвидится военно-политического союза, а по отдельности они заметно уступают военно-политическому и строящемуся экономическому альянсу США, Евросоюза, Японии и Южной Кореи.

В последнее десятилетие в полицентричном мире вновь наметились линии коллективного размежевания. Одна проходит между Россией и НАТО/ЕС по поводу расширения этих альянсов на восток, программы ЕвроПРО и особенно остро в последние месяцы – в связи с кризисом на Украине. Другая линия напряженности обозначилась между Пекином и Вашингтоном в борьбе за военно-политическое доминирование в западной части Азиатско-Тихоокеанского региона, контроль над природными ресурсами и путями их транспортировки, а также по финансово-экономическим вопросам.

Объективно по закону полицентричного мира это подталкивает Россию и Китай к более тесному партнерству, стимулирует курс СНГ/ОДКБ/ШОС/БРИКС к созданию экономического и политического противовеса Западу (США/НАТО/Израиль/Япония, Южная Корея/Австралия). Впрочем, эти тенденции едва ли выльются в новую четкую биполярность, сравнимую с эпохой холодной войны. Экономические связи с Западом основных членов ШОС/БРИКС и их зависимость от него в получении инвестиций и новейших технологий намного шире, чем существует у них между собой. (Например, объем торговли России и Китая в пять раз меньше торговли России и Евросоюза и в 10 раз меньше, чем у Китая с США, ЕС и Японией). Внутри СНГ/ОДКБ/ШОС/БРИКС есть более глубокие противоречия, чем между государствами этих сообществ и Западом (Россия и Украина, Индия и Китай, Армения и Азербайджан, Казахстан и Узбекистан, Узбекистан и Таджикистан). Также немало разногласий между Соединенными Штатами и европейскими странами по многим экономическим и политическим темам, особенно в части отношений с Россией.

Кризис вокруг Украины пока не разрешил противоречие между тенденциями к полицентричности и новой биполярности. Скорее он наглядно продемонстрировал специфику складывающейся асимметричной и весьма размытой полицентричности. Как показало голосование в ООН по крымскому референдуму, Россию однозначно поддержали 10 государств, США – 99 (включая все государства НАТО и ЕС), но при этом 82 страны (40% членов ООН) предпочли остаться вне конфронтации и не портить отношения с Москвой и Вашингтоном. Ни одно из государств ШОС/БРИКС не встало на сторону России, а из стран СНГ и ОДКБ лишь Белоруссия и Армения недвусмысленно поддержали Москву, причем президент первой вскоре поехал в Киев и призвал к возвращению Украине Крыма в каком-то неопределенном будущем. Три страны СНГ, помимо вышедшей из него Грузии, выступили против России (Азербайджан, Молдавия и Украина), Москву не поддержали и такие традиционные партнеры, как Сербия, Иран, Монголия, Вьетнам. Вместе с тем в лагере США тоже нет единства, к ним не присоединились Израиль, Пакистан, Ирак, Парагвай, Уругвай. Еще больший разлад в НАТО и Евросоюзе проявился по вопросу о санкциях и новой политике сдерживания России.

Исключительно важно и то, что все эти государства и группировки интегрированы в единую мировую финансово-экономическую систему. С одной стороны, это позволило Западу принять против России ощутимые, особенно в долгосрочном плане, экономические санкции. Но с другой – применение еще более жестких широких «секторальных» санкций по той же причине грозит нанести большой ущерб их инициаторам и потому не находит единой поддержки среди союзников Соединенных Штатов, да и в кругах американского бизнеса. Ответные санкции России против продовольственного импорта затронули экономику стран Запада, но могут еще больнее ударить по российскому потребителю, несмотря на обещания найти новых поставщиков и развить собственное производство (чего не удалось СССР за 70 лет и России за следующие четверть века).

Общий экономический базис, в отличие от периода холодной войны, по идее должен служить служит мощным стабилизирующим фактором. Однако опыт последнего времени продемонстрировал огромное обратное влияние политики: обострение отношений России и Запада разваливает их экономическое сотрудничество и глобальную систему безопасности.

Если Украина будет разорвана и по какой-то внутриукраинской границе пройдет новая линия конфронтации между Россией и Западом, то между ними надолго возродятся многие элементы отношений холодной войны. Авторитетный американский политолог Роберт Легволд подчеркивал: «Хотя новая холодная война будет основательно отличаться от первоначальной, она будет крайне разрушительна. В отличие от прежней, новая не охватит всю глобальную систему. Мир более не биполярен, крупные регионы и ключевые игроки, как Китай и Индия, будут избегать вовлечения… И все же новая холодная война скажется на всех сколько-нибудь важных аспектах международной системы». Среди вопросов, по которым будет прервано сотрудничество, Легволд выделяет согласование параметров систем ЕвроПРО, разработку энергетических ресурсов Арктики, реформу ООН, МВФ и ОБСЕ, урегулирование локальных конфликтов на постсоветском пространстве и вне его. К этому списку можно добавить взаимодействие в борьбе с международным терроризмом и оборотом наркотиков, противоборство с исламским экстремизмом – главной общей угрозой глобального и трансграничного характера для России и Запада, о которой напомнило наступление исламистов в Ираке.

В таких условиях неизбежно ускорение гонки вооружений, особенно в сферах высоких технологий: информационно-управляющие системы, высокоточные неядерные оборонительные и наступательные вооружения, ракетно-планирующие и, возможно, частично-орбитальные средства. Однако это соревнование едва ли сравнится с масштабом и темпами гонки ядерных и обычных вооружений времен холодной войны, прежде всего по причине ограниченности экономических ресурсов ведущих держав и союзов. Даже в условиях беспрецедентно острого украинского кризиса США продолжают сокращать военный бюджет и не могут заставить союзников по НАТО увеличить военные расходы. Тем более ограниченны экономические и научно-технические возможности России, а издержки гонки вооружений будут для нее относительно выше. Вместе с тем в такой обстановке практически неизбежен тупик на переговорах по контролю над вооружениями и весьма вероятен распад существующей системы ограничения и нераспространения вооружений (прежде всего Договор РСМД от 1987 г., возможно – новый Договор СНВ от 2010 г. и даже ДНЯО).

Если к этому добавится кризис между КНР и США с их союзниками на Тихом океане, то Китай сдвинется ближе к России. Однако Пекин не будет склонен к жертвам ради российских интересов, но постарается всемерно использовать ее ресурсы для соперничества с противниками в Азии и на Тихом океане (китайцы называют Россию своим «ресурсным тылом», вероятно, думая, что это ей льстит). Впрочем, Китай едва ли пойдет теперь на обострение с Вашингтоном: напряженность отношений России и Запада ставит его в самое выигрышное положение в полицентричном мире. Как ни парадоксально, именно Китай занял сейчас позицию балансира между Западом и Востоком (в лице России), к чему всегда стремилась Москва.

Российские внешнеполитические практики и теоретики двадцать лет отстаивали концепцию полицентричного мира в качестве альтернативы американской монополярности. Но на деле Москва оказалась не готова к такой системе отношений, поскольку еще не осознала ее главного правила, которое хорошо понимали российские канцлеры XIX века Карл Нессельроде и Александр Горчаков. А именно: нужно идти на частные компромиссы с другими державами, чтобы иметь более благоприятные отношения с остальными центрами силы, чем у тех между собой. Тогда они будут больше заинтересованы в сотрудничестве с Россией, и можно получать уступки от всех, выигрывая по сумме реализованных интересов.

Между тем ныне отношения России с Соединенными Штатами и Евросоюзом хуже, чем у них с Китаем и тем более между собой. Это чревато для Москвы большими проблемами в обозримой перспективе. В отношениях с США и их союзниками в Европе и на Тихом океане надолго вбит клин. Над Сибирью и Дальним Востоком нависает гигантский Китай, дружить с которым можно лишь на его условиях. С юга к России примыкают неустойчивые авторитарные государства, которым угрожает исламский экстремизм. В европейской части соседи представлены, мягко выражаясь, не вполне дружественными странами в лице Азербайджана, Грузии, Украины, Молдавии, Польши, Балтии и не очень предсказуемыми партнерами (Белоруссия). Конечно, несмотря на новую американскую политику сдерживания, России не грозит международная изоляция или военная агрессия. Но Советскому Союзу в 1991 г. это тоже не угрожало, причем он был намного больше, сильнее в экономическом и военном отношениях, имел защищенные границы и не так зависел от мировых цен на нефть и газ.

Если по вопросу о будущем Украины между Россией и Западом будет достигнут компромисс, разумеется, приемлемый для Киева и юго-востока страны, то возврат к сотрудничеству не произойдет быстро. Однако со временем противостояние будет преодолено и возобладает процесс формирования полицентричного мира. Он может стать основой нового, более сбалансированного и устойчивого, пусть намного более сложного и динамичного миропорядка. Он призван заниматься проблемами XXI века, а не возвращаться к политике прошлого столетия и более ранних времен: свержению неугодных режимов, вооруженному навязыванию другим народам своих ценностей и порядков, геополитическому соперничеству и силовой перекройке границ для исправления исторических несправедливостей.

Только на новой базе станет возможным существенное повышение роли и эффективности международных норм, организаций и наднациональных институтов. Фундаментальная общность интересов многополярного мира диктует большую солидарность и сдержанность в выборе инструментов достижения интересов, чем страх перед ядерной катастрофой в прошлом веке. Этого требуют новые проблемы безопасности – распространение оружия массового уничтожения, подъем исламского экстремизма, рост международного терроризма. К тому же подталкивают обостряющиеся климатические, экологические проблемы, дефицит энергоресурсов, пресной воды, продовольствия, демографический взрыв, неуправляемая миграция и угроза глобальных эпидемий.

Курс Евросоюза, Индии, Японии предсказуем в весьма узком диапазоне вариантов. Решающую роль в формировании будущего мироустройства будет играть выбор политического курса Соединенными Штатами, Китаем и Россией. США придется, не впадая в неоизоляционизм, приспосабливаться к реалиям полицентричного и взаимозависимого мира, в котором силовой произвол подобен бросанию камней в стеклянном доме. Как самый сильный участник такого мироустройства они могут играть очень важную роль, действуя в рамках международного права и легитимных институтов. Но любые претензии на гегемонию и «право силы» встретят саботаж союзников и отпор других глобальных и региональных держав. Китаю следует избежать соблазна наращивания вооружений, проведения силовой политики и выдвижения геополитических претензий для обеспечения своих растущих ресурсных потребностей – это может сплотить против него соседние страны на западе, юге и востоке под руководством США. Растущая стремительно экономическая мощь КНР предполагает адекватное повышение глобального экономического и политического влияния страны, но это должно осуществляться только мирным путем, на основе взаимоприемлемых договоренностей с другими странами.

Что касается России, то, лишь перейдя от экспортно-сырьевой к высокотехнологичной экономике, она способна стать полновесным глобальным центром силы. Это предполагает энергичные усилия по выходу из наметившегося экономического и политического застоя, грозящего перейти в упадок. Но он невозможен на путях великодержавной риторики, самолюбования на основе метафизических духовных традиций, экономической автаркии и наращивания военного потенциала сверх пределов разумной достаточности. Все это скорее усугубит проблемы России, даже если и вызовет на время патриотический отклик общества. Для реального экономического прорыва прежде всего нужны политические и институциональные реформы демократического характера: реальное разделение и регулярная сменяемость властей, честные выборы, четкое отчуждение чиновников и депутатов от бизнеса, активное гражданское общество, независимые СМИ и многое другое. Никаким иным способом в России не появятся крупные инвестиции и высокие технологии – они не будут генерироваться из внутренних источников, не придут с Запада и не будут присланы из Китая, который сам является получателем этих активов от стран инновационной экономики.

Пожалуй, мало кто из критиков нынешней философии и политики «евразийства», консерватизма и национал-романтизма смог бы более ясно и убедительно выразить идею европейского выбора, чем сам Владимир Путин. Несколько лет назад (в 2007 г.) он писал: «Этот выбор во многом был задан национальной историей России. По духу, культуре наша страна является неотъемлемой частью европейской цивилизации… Сегодня, выстраивая суверенное демократическое государство, мы в полной мере разделяем те базовые ценности и принципы, которые составляют мироощущение большинства европейцев… Мы рассматриваем европейскую интеграцию как объективный процесс, являющийся составной частью нарождающегося миропорядка… Развитие многоплановых связей с ЕС – это принципиальный выбор России».

Согласно этой идеологии, которая является фундаментом общественной жизни и менталитета, Россия должна вернуться на европейский путь, который не следует путать с торговыми потоками и маршрутами трубопроводов. Вектор развития вовсе не обязательно предполагает интеграцию России в Евросоюз или Евроатлантическую зону свободной торговли и инвестиций. Вполне вероятно сохранение России (основываясь на экономике высоких технологий) вместе с рядом постсоветских республик как самостоятельного центра силы в тесном сотрудничестве с США, ЕС, Китаем, Японией, Индией. Европейский путь – это прежде всего преобразование российской экономической и политической системы на основе передовых европейских норм и институтов, разумеется, сообразуясь с российскими потребностями и национальными традициями.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 сентября 2014 > № 1209584 Алексей Арбатов


Россия. США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 марта 2013 > № 886285 Алексей Арбатов

Угрозы реальные и мнимые

Военная сила в мировой политике начала XXI века

А.Г. Арбатов – член-корреспондент РАН, директор Центра международной безопасности ИМЭМО РАН, член редакционного совета журнала «Россия в глобальной политике».

Резюме: Значение ядерного сдерживания в обеспечении безопасности великих держав будет и далее снижаться, вопреки нынешним попыткам России придать ему более значительную роль и несмотря на тупиковую ситуацию в ядерном разоружении.

Данная статья развивает и дополняет тезисы автора, изложенные в его выступлении на международной конференции «Россия в мире силы XXI века», приуроченной к 20-летию СВОП и 10-летию журнала «Россия в глобальной политике». Генеральный спонсор конференции – Внешэкономбанк.

Сила оружия, иначе говоря – роль военной силы в политике и войне, более всего определяется характером прогнозируемых и реальных вооруженных конфликтов; военно-техническим прогрессом и доступными для нужд обороны экономическими ресурсами; амбициями и фобиями государственных руководителей и оборонно-промышленных комплексов и их подрядчиков в научных центрах и СМИ.

Предчувствие войны

Вопреки широко распространенным в российской военно-политической элите ощущениям, по объективным показателям угроза большой войны ныне меньше, чем когда-либо в новейшей истории. И дело вовсе не в наличии у ведущих держав ядерного оружия (ЯО). В годы холодной войны его было намного больше, но вероятность глобального вооруженного столкновения оставалась неизмеримо выше.

За последние два десятилетия число международных конфликтов и их масштабы значительно уменьшились по сравнению с любым из 20-летних периодов холодной войны (условно датируемой с конца 40-х до конца 80-х гг. прошедшего века). Достаточно напомнить о войне в Корее, двух войнах в Индокитае, четырех на Ближнем Востоке, войне в Афганистане, индо-пакистанской и ирано-иракской войнах, не говоря уже о многочисленных пограничных и гражданских конфликтах в Азии, Африке и Латинской Америке зачастую с внешним вмешательством. По разным подсчетам, в конфликтах времен холодной войны погибли не менее 20 млн человек. Только Соединенные Штаты потеряли в те годы около 120 тыс. человек – столько же, сколько в Первой мировой войне.

Великие державы прошли через череду кризисов, которые в биполярной системе отношений угрожали вылиться в глобальную войну. К счастью, катастрофы удалось избежать. Многие считают это демонстрацией эффективности ядерного сдерживания, другие (в том числе автор этой статьи) – просто везением, особенно когда речь идет о Карибском кризисе 1962 года.

С начала 1990-х гг. и по сей день по масштабам жертв и разрушений с теми событиями можно сопоставить только две войны США и их союзников с Ираком, гражданские войны с внешним вмешательством в Югославии, Таджикистане, Афганистане и Ливии. При этом в последние два десятилетия великие державы не вступали даже в скрытой форме в вооруженные конфликты друг с другом (как было в Корее, Индокитае, на Ближнем Востоке) и не оказывали помощь государствам и негосударственным боевым формированиям, против которых воевали другие великие державы.

После 1991 г. не было ни одного кризиса, который поставил бы великие державы на грань вооруженного столкновения. Теперь даже при несогласии с действиями друг друга никому не приходит в голову замышлять глобальную войну или грозить ядерным оружием из-за военной акции Вашингтона в Ираке, стран НАТО в Ливии, России в Грузии и даже в случае удара Израиля или Соединенных Штатов по Ирану. Многие государства проводят модернизацию вооруженных сил и военные реформы, но нет ничего даже отдаленно сопоставимого с гонкой ядерных и обычных вооружений в годы холодной войны.

Распространенное ощущение опасности объясняется более всего контрастом между прошлыми надеждами и нынешними реалиями. После окончания холодной войны и устранения угрозы глобальной ядерной катастрофы во многих странах, которые десятилетиями стояли на передовой линии конфронтации, появились наивные ожидания всеобщей гармонии. Международное сообщество попросту забыло, насколько опасным и насыщенным кровавыми столкновениями был мир до холодной войны – даже если не считать две мировые войны XX века.

Не многие задумывались о том, сколь трудным и полным коварных ловушек окажется переход от биполярности к полицентричному миру. Отсутствовали новые механизмы глобального управления. Сохраняются накопленные арсеналы ядерного оружия, материалов, технологий и знаний. Изменились финансово-экономические и социально-политические условия. Происходит информационная революция, быстрый технический прогресс способствует развитию массовых коммуникаций.

В годы холодной войны над человечеством постоянно тяготела угроза ядерной катастрофы в результате вооруженного столкновения Востока и Запада. На этом фоне региональные и локальные конфликты воспринимались как неизбежные и периферийные проявления соперничества сверхдержав. Они считались «наименьшим злом», поскольку удавалось избегать масштабного столкновения СССР и США, к которому интенсивно готовились оба лагеря.

После окончания холодной войны главная угроза отошла на второй план, но всеобщей гармонии и мира не наступило. После эйфории конца 1980-х и начала 1990-х гг. на авансцену международной безопасности вышли новые многоплановые угрозы и вызовы: этнические и религиозные конфликты, распространение оружия массового уничтожения (ОМУ) и его носителей, международный терроризм и др. Вместо идеологического противостояния капитализма и коммунизма во всех их вариациях пришло столкновение национализмов и религий.

Ощущение опасности особенно сильно в России, поскольку переход от биполярного к полицентричному миру совпал с распадом Советского Союза и всеми его последствиями. Россия более не занимает одной из лидирующих позиций по большинству критериев национальной мощи (кроме количества ядерного оружия, площади территории и запасов природного сырья).

Глобальная расстановка сил

После прекращения борьбы двух коалиций за мировое господство значительно уменьшились и желание, и возможности великих держав выделять большие ресурсы ради контроля событий на региональном уровне. В 1990-е и начале 2000-х гг. эту роль попытались взять на себя Соединенные Штаты и Североатлантический альянс, но кампании в Ираке и Афганистане обошлись им слишком дорого по сравнению с достигнутыми результатами. В условиях начавшегося в 2008 г. экономического кризиса они отошли от этой утопической идеи.

В 1990-е гг. имел место небывалый всплеск миротворческой деятельности ООН. В течение десятилетия предприняты 36 таких операций. Ныне ООН осуществляет 17 миротворческих миссий с участием более 100 тыс. военнослужащих, полицейских и гражданских лиц. Такие операции оказались намного результативнее и дешевле, чем односторонние действия США и НАТО, несмотря на превосходящий военно-технический уровень последних. На основе этого опыта мог сложиться новый механизм взаимодействия великих держав и региональных государств по предотвращению и урегулированию конфликтов. Но он не появился.

Силовой произвол стран Запада во время операций, проводившихся с санкции Совбеза ООН в Югославии в 1999 г. и в Ливии в 2011 г., привел к разочарованию. В 2012 г. проблемы Сирии и Ирана вновь раскололи и парализовали Совет Безопасности. Причем в последнем случае это произошло после нескольких лет взаимодействия, которое выразилось в шести единогласных резолюциях и санкциях против военных аспектов иранской ядерной программы. Новая многосторонняя система миротворчества и предотвращения ядерного распространения оказалась заморожена из-за растущих противоречий членов Совбеза.

После выборов 2011–2012 гг. в России и Соединенных Штатах великие державы вновь вступили в период отчуждения, что пагубно отразится на перспективах их сотрудничества по всему диапазону проблем международной безопасности. При администрации Барака Обамы США и их союзники более не желают брать на себя бремя поддержания международной безопасности. Вашингтон стремится действовать через Совет Безопасности, но не готов поставить военную мощь НАТО, способную выполнять функцию миротворчества, под эгиду ООН, ее норм и институтов. Военные ресурсы Москвы ограничены и направлены на другие задачи. Логика российских внутриполитических процессов не соответствует идеям сотрудничества с Западом. Китай на мировой арене действует весьма сдержанно и исключительно исходя из своих прагматических, прежде всего экономических, интересов.

В отличие от «Концерта наций» XIX века нынешние центры силы не равноудалены, среди них нет согласия о разделе «сфер влияния». Более того, сами прежние «сферы влияния» активно «возмущают» региональную и глобальную политику, огромную роль играют экономические и внутриполитические факторы.

В полицентричном мире вновь наметились линии размежевания. Одна проходит между Россией и НАТО по поводу расширения альянса на восток, соперничества за постсоветское пространство, вокруг применения силы без санкций СБ ООН, по программе ЕвроПРО и использованию жестких санкций против Сирии и Ирана. Другая линия обозначилась между Китаем, с одной стороны, и Соединенными Штатами и их азиатскими союзниками – с другой. Это подталкивает Москву и Пекин к более тесному союзу, подспудно стимулирует ОДКБ/ШОС/БРИКС на создание экономического и политического противовеса Западу (США/НАТО/Израиль/Япония).

Подъем исламского радикализма по идее должен был бы объединить Запад, Россию и Китай. Однако в отличие от конца прошлого и начала нового столетия, ознаменованного терактами в Америке и Европе, а также коалиционной антитеррористической операцией в Афганистане, обострение противоборства суннитов и шиитов в мире ислама внесло дополнительное напряжение в отношения России и Китая с Западом. Первые по политическим и экономическим причинам тяготеют к шиитам, а Запад – к суннитам.

Впрочем, эти тенденции едва ли выльются в новую биполярность. Экономические связи основных членов ШОС/БРИКС с Западом и их потребность в получении инвестиций и новейших западных технологий намного шире, чем взаимосвязь, существующая у них между собой. Внутри ОДКБ/ШОС/БРИКС есть более острые противоречия, чем между государствами этих сообществ и Западом (Индия и Китай, Индия и Пакистан, Казахстан и Узбекистан, Узбекистан и Таджикистан).

Россия: синдром отката

Россия занимает в этой системе отношений уникальное положение. В отличие от всех других государств определение превалирующей внешней ориентации для Москвы – далеко не решенный вопрос, во многом связанный с внутренней борьбой вокруг политической и экономической модернизации. Термин «откат» стал универсальным в определении raison d’etre государственной политики и экономики России. В последнее время это понятие распространилось в определенном смысле и на внешнеполитическую сферу. Начался откат от идеи европейской идентичности России к «евразийству» с сильным националистическим и авторитарно-православным духом в качестве идеологической доктрины.

Концепция партнерства (с Западом) «ради модернизации» заменяется лозунгом опоры на собственные силы – «реиндустриализации», где локомотивом выступала бы «оборонка», а идейным багажом – «положительный опыт» СССР 1930-х годов. (Не уточняется, правда, какой именно опыт: пятилеток, коллективизации, массовых репрессий?) Во внешней политике и экономике заложен крутой поворот от Европы к Азиатско-Тихоокеанскому региону (видимо, забыли, что помимо Китая ведущие страны АТР – Соединенные Штаты, Япония, Южная Корея – тот же Запад).

Скорее всего, это диктуется преимущественно внутренними мотивами: стремлением постсоветской номенклатуры оградить сложившуюся экономическую и политическую систему от давления зарождающегося гражданского общества, ориентированного на пример и содействие Запада в контексте «европейского выбора» России. Однако наметившийся курс ведет к обособлению от передового демократического сообщества, превращению в сырьевой придаток новых индустриальных государств (Китай, Индия, страны АСЕАН), влечет за собой растущую экономико-технологическую и социально-политическую отсталость от динамично развивающегося мира.

Тем не менее диалектика этой темы такова, что под влиянием внутренних и внешних факторов в России довольно скоро может произойти перелом тенденции отката на «круги своя», поскольку такая колея абсолютно противоположна интересам развития страны и магистральному пути современной цивилизации. Осознание подобного императива есть и на самом верху. Так, президент Владимир Путин заявил в послании Федеральному собранию от 2012 года: «Для России нет и не может быть другого политического выбора, кроме демократии. При этом хочу сказать и даже подчеркнуть: мы разделяем именно универсальные демократические принципы, принятые во всем мире… Демократия – это возможность не только выбирать власть, но и постоянно эту власть контролировать…» Что касается экономического развития, президент и тут вполне недвусмысленно декларировал: «Убежден, в центре новой модели роста должна быть экономическая свобода, частная собственность и конкуренция, современная рыночная экономика, а не государственный капитализм».

Остается претворить прекрасные, хотя и совсем не новые концепции развития в жизнь. Это будет нелегко, учитывая, что сегодня Россия очень далека от провозглашенных принципов. И в то же время совершенно ясно, что откат «на круги своя» уведет страну еще дальше от заявленных идеалов. Оговорки относительно особого национального пути России к демократии сколь бесспорны, столь и тривиальны, поскольку любая другая демократическая страна шла к нынешнему положению своим путем – будь то Испания, Швеция или Япония. Декларации президента – не дань моде, а отражение единственно перспективного пути развития великой державы. А значит – скорее раньше, чем позже линия отката будет пересмотрена нынешним или будущим российским руководством.

Военное соперничество

Вероятность вооруженных конфликтов и войн между великими державами сейчас мала, как никогда ранее. Углубляющаяся в процессе глобализации экономическая и социально-информационная взаимозависимость ведущих субъектов мировой политики сделает ущерб в таком конфликте несоизмеримым с любыми политическими и иными выигрышами. Вместе с тем между ними продолжается соперничество с использованием косвенных средств и локальных конфликтов за экономическое, политическое и военное влияние на постсоветском пространстве, в ряде регионов (особенно богатых сырьем) Азии, Африки и Латинской Америки. Также имеют место попытки получения военных и военно-технических преимуществ в целях оказания политико-психологического давления на другие государства (ПРО, высокоточное обычное оружие, включая суборбитальное и гиперзвуковое).

Военная сила используется, чтобы заблаговременно «застолбить» контроль над важными географическими районами и линиями коммуникаций (Восточное Средиземноморье и Черноморье, Ормузский, Малаккский и Тайваньский проливы, Южно-Китайское море, морские трассы Индийского океана, продолжение шельфа и коммуникации Арктики и др.). Интенсивное соперничество с использованием политических рычагов и с политическими же последствиями идет на рынках поставок вооружений и военной техники (в первую очередь в странах Ближнего и Среднего Востока, Азии, Латинской Америки и Северной Африки).

Среди конфликтов великих держав наибольшую опасность представляет столкновение КНР и США из-за Тайваня. Есть вероятность обострения кризиса вокруг островов Южно-Китайского моря, в котором Соединенные Штаты поддержат страны ЮВА против Китая. В целом соперничество Вашингтона и Пекина за доминирование в АТР становится эпицентром глобального военно-политического противостояния и соревнования.

Срыв сотрудничества великих держав и альянсов в борьбе с общими угрозами безопасности (терроризм, распространение ОМУ и его носителей) вполне вообразим, и результат этого – неспособность противостоять новым вызовам и угрозам, нарастающему хаосу в мировой экономике и политике.

Относительно более вероятны конфликты между крупными региональными державами: Индией и Пакистаном, Израилем (вместе с Соединенными Штатами или без них) и Ираном, Северной и Южной Кореей. Опасность всех трех конфликтов усугубляется возможностью их эскалации вплоть до применения ядерного оружия. В этом плане наибольшую угрозу представляет военно-политическое противостояние в Южной Азии.

Локальные конфликты и миротворчество

За последнее десятилетие (2000–2012 гг.) только три из 30 крупных вооруженных конфликтов были межгосударственными (между Индией и Пакистаном, Эфиопией и Эритреей и вооруженная интервенция США в Ираке в 2003 году). Все остальные носили смешанный характер с прямым или косвенным вмешательством извне. Главная угроза международной стабильности будет и впредь проистекать из подобных всплесков насилия. Речь идет о внутренних конфликтах этнической, религиозной или политической природы в нестабильных странах, в которые будут втягиваться другие государства и блоки. При этом целью вмешательства будет как поддержка повстанцев против центрального правительства (Ливия, Сирия), так и помощь центральному правительству в подавлении вооруженной оппозиции (Ирак, Афганистан, Бахрейн). Нередко за спиной локальных конфликтующих сторон стоят крупные державы и корпорации, соперничающие за экономическое и политическое влияние, получающие доход от поставок наемников, вооружений и боевой техники.

На протяжении 1990-х гг. российские военные действовали в 15 миссиях ООН. Однако после 2000 г. участие России в международной миротворческой деятельности стало существенно сокращаться. По численности персонала в миротворческих операциях ООН Россия занимает сегодня 48-е место в мире (в 1990 г. СССР был на 18-м месте, Россия в 1995 г. – на четвертом, а в 2000 г. – на 20-м). В известной степени это стало ответом на проявления неконструктивного курса Соединенных Штатов и их союзников (военные акции против Югославии и Ирака, поддержка «бархатных революций» в Грузии, Украине и Киргизии). Кроме того, снижение миротворческой активности России объясняется тем, что в ее военной политике все больший акцент делается на противостояние и соперничество с США и НАТО. Это пока не вызвало масштабной реакции с их стороны – наоборот, на Западе всячески подчеркивается, что перспективные военные программы (ПРО, высокоточное обычное оружие) не направлены против России. Однако подспудно вызревают концепции и технические проекты, которые могут быть обращены и на противостояние с Москвой.

Несоответствие статуса и международной роли, на которые претендует Россия, и степени ее участия в миротворчестве ООН существенно ослабляет позиции державы как мирового центра силы и субъекта управления процессами международной безопасности. Заметно снижается престиж и влияние страны на мировой арене и в отношениях с другими ведущими державами и союзами, несмотря на запланированное наращивание российской военной мощи.

Военная сила нового типа

Военная сила останется инструментом политики, но в условиях глобализации, растущей экономической и гуманитарно-информационной взаимозависимости стран ее роль относительно уменьшилась по сравнению с другими («мягкими») факторами силы и национальной безопасности. К последним относятся финансово-экономический потенциал и диверсифицированные внешнеэкономические связи, инновационная динамика индустрии и прогресс информационных технологий, инвестиционная активность за рубежом, вес в международных экономических, финансовых и политических организациях и институтах.

Правда, в последние годы военная сила опять стала играть более заметную роль в качестве инструмента прямого или косвенного (через политическое давление) воздействия. Тем не менее «жесткая» военная мощь, оставаясь политическим инструментом, не способна восполнить дефицит «мягкой» силы в качестве фактора международного престижа и влияния. Даже ядерное сдерживание, гарантируя государство от угрозы прямой масштабной агрессии, имеет убывающую ценность в качестве актива, обеспечивающего престиж, статус, способность воздействия на международную безопасность.

К тому же эффективный военный потенциал – это не традиционные армии и флоты, а сила иного качества – прежде всего информационно-сетецентрического типа. Ее определяют финансово-экономические возможности государств, инновационная динамика их индустрии и прогресс информационных технологий, качество международных союзов и стран-союзников.

В применении силы будет и дальше возрастать доля быстротечных локальных военных операций и точных неядерных ударов большой дальности («бесконтактных войн»), а также действий мобильных воинских соединений и частей высокого качества подготовки и оснащенности для специальных операций. К ним относятся: оказание политического давления на то или иное государство, лишение его важных экономических или военных активов (включая атомную промышленность или ядерное оружие), применение санкций, нарушение коммуникаций и блокада.

Операции по принуждению к миру, предотвращению гуманитарных катастроф предстоят и в дальнейшем. С прогнозируемым ростом международного терроризма и трансграничной преступности соответственно будут расширяться вооруженные силы и операции по борьбе с ними. Отдельным направлением станет применение силы для предотвращения распространения ядерного оружия и пресечения доступа к нему террористов.

Реальные угрозы

Десять с лишним лет мирной передышки, которую получила Россия после второй чеченской кампании (прерванной на пять дней конфликтом с Грузией в августе 2008 г.), заканчиваются, безопасность страны может снова оказаться под угрозой, причем вполне реальной. Уход миротворческих сил ООН и контингента НАТО из Афганистана после 2014 г., скорее всего, повлечет реванш движения «Талибан» и захват им власти с последующим наступлением на Центральную Азию на севере и Пакистан на юге. Узбекистан, Таджикистан и Киргизия, а затем и Казахстан окажутся под ударом исламистов, и России придется вступить в новую продолжительную борьбу против воинственного мусульманского фундаментализма. Такая война, наряду с дестабилизацией Пакистана и последующим вовлечением Индии, превратит Центральную и Южную Азию в «черную дыру» насилия и терроризма. Эта зона расширится, если сомкнется с войной внутри и вокруг Ирака и конфронтацией Израиля с Ираном. Не исключен новый конфликт на Южном Кавказе, который перекинется на Северный Кавказ.

В ближне- и среднесрочной перспективе дестабилизация Южной и Центральной Азии, Ближнего и Среднего Востока и Кавказа – это самая большая реальная угроза России, в отличие от мифов, порожденных политическими, ведомственными и корпоративными интересами.

Конечно, желательно, чтобы в борьбе с этой угрозой Россия опиралась на сотрудничество с США, другими странами НАТО, Индией и Китаем. Однако в свете последних трений между великими державами это не выглядит очень вероятным. России нужно готовиться к опоре на собственные силы, и потому оптимальное распределение ресурсов становится вопросом национального выживания. Похоже, однако, что к названной угрозе Россия, как бывало нередко в ее истории, не готова ни в военном, ни в политическом отношениях, отдавая приоритет подготовке к войне с Америкой и Североатлантическим альянсом на суше, на море и в воздушно-комическом пространстве.

В развитии военной силы и систем оружия качественно нового типа Россия все более отстает от Соединенных Штатов, их союзников, а в последнее время – даже от Китая. Нет уверенности в том, что реальные (в отличие от декларативных) плоды военной реформы 2008–2012 гг. и грандиозная государственная программа перевооружения (ГПВ-2020) способны переломить эту тенденцию. Запрограммированный вал производства бронетанковой техники, боевой авиации, кораблей и подводных лодок, ракет и антиракет вовсе не обязательно выведет российские Вооруженные силы на качественно новый уровень.

Нынешняя критика этой реформы, звучащие предложения о ее коррекции в ряде случаев могут усугубить проблемы: нивелировать положительные элементы новой военной политики и возродить негативные стороны прежней системы. К последним относится увеличение срока службы по призыву, отход от контракта, призыв в армию женщин, ослабление роли объединенных стратегических командований в пользу командований видов ВС, возврат к дивизионной структуре и пр.

Делая растущий упор на ядерном сдерживании США (в т.ч. начав программу разработки новой тяжелой МБР), Россия все больше отстает в развитии информационно-управляющих систем, необходимых для боевых операций будущего, координации действий разных видов и родов войск, применения высокоточных оборонительных и наступательных неядерных вооружений. Развертывая малоэффективную воздушно-космическую оборону против НАТО, Россия не обретет надежной защиты от ракетных и авиационных ударов безответственных режимов и террористов с южных азимутов.

Наращивание атомного подводного флота и прожекты строительства атомных авианосцев могут подорвать возможность ВМФ в борьбе с браконьерством, пиратством, контрабандой (наркотиков, оружия, материалов ОМУ), поддержания контроля над морскими коммуникациями и экономическими зонами. Российские ВВС будут обновляться многочисленными типами боевых самолетов, для которых нет дальнобойных высокоточных средств ударов извне зон ПВО противника. Новая бронетехника сухопутных войск не имеет эффективной противоминной защиты, а ракетно-артиллерийские системы не обладают достаточной дальностью и точностью стрельбы.

Поддерживая большую по численности (1 млн человек) и паркам оружия армию, Россия катастрофически проигрывает в стратегической мобильности, которая необходима ввиду размера ее собственной территории и прилегающих зон ответственности в СНГ/ОДКБ. Готовясь к масштабным региональным войнам в Европе, страна демонстрирует низкую эффективность в неожиданных быстротечных локальных конфликтах (как в августе 2008 года). Внедрению новых сложных систем оружия и боевой техники, методам ведения интенсивных операций не соответствует план сохранения более 30% личного состава на базе призывников с 12-месячным сроком службы.

Все это может подорвать возможности России по эффективному применению силы в вероятных конфликтах на южных и восточных рубежах страны, в дальнем зарубежье для миротворческих задач и борьбы с угрозами нового типа. Россия в очередной раз рискует потратить огромные ресурсы, готовясь к прошлым войнам, и окажется неприспособленной к реальным вооруженным конфликтам будущего.

Реформа и техническое перевооружение армии и флота в огромной мере диктуются ведомственными и корпоративными интересами, мотивами символического характера (тяжелая МБР уязвимого шахтного базирования, новый дальний бомбардировщик, истребитель пятого поколения, авианосцы и пр.). Объявляются заведомо нереальные планы технического переоснащения, невыполнение которых в очередной раз повредит национальному престижу. Но есть опасность, что даже реализованная модернизация Вооруженных сил повлечет огромные затраты и накопление гор ненужных вооружений и военной техники, но, вопреки надеждам Сергея Караганова, не обеспечит «парирование вызовов безопасности и подкрепление международно-политического статуса России…», не возвратит ей «роль ключевого гаранта международной безопасности и мира».

Ядерное оружие

За прошедшие два десятилетия после окончания холодной войны запасы этого оружия в количественном отношении сократилось практически на порядок – как в рамках договоров между Россией и США, так и за счет их (а также Британии и Франции) односторонних мер. Однако число стран – обладательниц ЯО увеличилось с семи до девяти (в дополнение к «ядерной пятерке» и Израилю ядерное оружие создали Индия, Пакистан и КНДР, а ЮАР отказалась от него).

Отметим, что за сорок лет холодной войны вдобавок к Соединенным Штатам возникло шесть ядерных государств (семь, если считать атомное испытание Индии в 1974 году). А за 20 лет после холодной войны образовалось еще три ядерных государства (два, если не считать Индию). Добровольно или насильно ядерного оружия либо военных ядерных программ лишились девять стран: Ирак, Ливия, Сирия, ЮАР, Украина, Казахстан, Белоруссия, Бразилия, Аргентина. Более 40 государств присоединилось к Договору о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО), включая две ядерные державы (Франция и КНР). В 1995 г. ДНЯО стал бессрочным и самым универсальным международным документом помимо Устава ООН – за его рамками остаются всего четыре страны мира. Таким образом, вопреки общепринятому заблуждению, темпы распространения ЯО после холодной войны снизились. Но они могут резко ускориться в будущем в зависимости от решения проблемы Ирана.

В период холодной войны главным дипломатическим способом предотвращения ядерной катастрофы было ядерное разоружение (СССР и США), а нераспространение играло подчиненную роль. Теперь основным направлением становится ядерное и ракетное нераспространение, а разоружение все больше выполняет функцию вспомогательного стимула и условия сотрудничества великих держав.

Практически все государства признают, что распространение ядерного оружия, критических материалов и технологий превратилось в серьезнейшие новые угрозы международной безопасности XXI века. Однако приоритетность их в восприятии разных держав не одинакова. Так, Соединенные Штаты ставят их на первое место, а Россия отдает приоритет опасности глобализации операций и расширения военной инфраструктуры и контингентов НАТО вблизи российских границ, созданию систем стратегической противоракетной обороны, милитаризации космического пространства, развертыванию стратегических неядерных систем высокоточного оружия. А распространение ядерного оружия и терроризм, с точки зрения Москвы, расположены намного ниже в списке военных опасностей. Указанная асимметрия в восприятии безопасности во многом проистекает из исторической специфики условий и последствий окончания холодной войны. Но она ощутимо затрудняет сотрудничество в борьбе с новыми угрозами.

В обозримый период прогнозируется значительный абсолютный рост атомной энергетики, который имеет самое непосредственное отношение к вероятности распространения ЯО. Всего в мире (по данным на апрель 2011 г.) эксплуатируется 440 энергетических реакторов, строится – 61, запланировано – 158, предложены проекты – 326. К новым угрозам, сопряженным с атомной энергетикой, относится стирание грани между «военным» и «мирным атомом», прежде всего через технологии ядерного топливного цикла. Расширение круга государств – обладателей атомных технологий двойного назначения и запасов ядерных материалов создает в обозримой перспективе новый тип «виртуального распространения» по иранской модели. А именно: формально оставаясь в ДНЯО и под контролем МАГАТЭ, страны могут подойти к «ядерному порогу», т.е. иметь и материалы, и технологии для быстрого (несколько месяцев) перехода к обладанию ядерным оружием.

Таким образом, при глубоком общем сокращении мировых ядерных арсеналов происходит процесс перераспределения военного и мирного «ядерного фактора» с центрального и глобального на региональный уровень отношений третьих стран между собой и с великими державами. Еще большая угроза связана с приобретением ядерных материалов террористическими организациями (например, «Аль-Каидой»), которые могут использовать их в актах «катастрофического терроризма».

Роль ядерного сдерживания в обеспечении безопасности великих держав будет и далее снижаться, вопреки нынешним попыткам России придать ему более значительную роль и несмотря на тупиковую ситуацию в ядерном разоружении. Во-первых, это снижение обусловлено уменьшением вероятности большой войны, тогда как в противодействии другим угрозам роль ЯО весьма сомнительна. Во-вторых, не очевидна эффективность сдерживания против возможных новых стран – обладателей ЯО в силу их политико-психологических и военно-технических особенностей. Тем более ядерное сдерживание не может пресечь действия ядерных террористов. В-третьих, ядерное оружие утрачивает свой статусный характер, все более становясь «оружием бедных» против превосходящих обычных сил противников.

Среди всех крупнейших держав Россия из-за своего геополитического положения, новых границ и внутренней ситуации подвергается наибольшей угрозе ядерного удара в случае распространения ЯО в странах Евразии, как и наибольшей опасности атомного терроризма. Поэтому Москва, по идее, должна была бы стать лидером в ужесточении режимов ядерного и ракетного нераспространения, сделать эти задачи приоритетом своей стратегии безопасности. Однако на практике такая тема стоит отнюдь не на первом месте.

Вопреки расхожим доводам о том, что ядерное разоружение не влияет на нераспространение, которые приводятся вот уже много десятилетий, опыт 1990-х гг. лучше всяких теорий демонстрирует такую взаимосвязь. Самые крупные прорывы в разоружении и мерах укрепления нераспространения имели место в 1987–1998 годах. Негативный опыт 1998–2008 гг. по-своему тоже подтвердил такую взаимосвязь доказательством «от обратного».

Новый Договор по СНВ между Россией и Соединенными Штатами, подписанный в апреле 2010 г. в Праге, возобновил прерванный на десятилетие процесс договорно-правового взаимодействия двух ядерных сверхдержав в сокращении и ограничении вооружений. Благодаря этому относительно успешно в том же году прошла Обзорная конференция по рассмотрению ДНЯО. Объективно Москва и Вашингтон должны быть заинтересованы в дальнейшем взаимном понижении потолков СНВ. Этого требуют как необходимость укрепления режима ядерного нераспространения, так и возможность экономии средств России и США на обновление стратегических арсеналов в 2020–2040 годах. Из всех третьих ядерных держав препятствием этому может стать только Китай ввиду полной неопределенности относительно его нынешних и будущих ядерных сил и огромного экономико-технического потенциала их быстрого наращивания.

Однако в государственных структурах и политических элитах двух держав эти идеи пока не обрели широкой опоры. После 2010 г. камнем преткновения стал вопрос сотрудничества России и Соединенных Штатов (НАТО) в создании ПРО в Европе для защиты от ракетной угрозы третьих стран (прежде всего Ирана).

Новейшие высокоточные вооружения

Окончание холодной войны, процессы распространения ракет и ядерного оружия, технический прогресс повлекли переоценку роли противоракетной обороны в военной политике и военном строительстве США. Их программы переориентировались на неядерный, контактно-ударный перехват (один из успешных проектов СОИ) для защиты от ракетных ударов третьих стран и, возможно, по умолчанию – от ракетно-ядерных сил Китая. Россия восприняла это как угрозу своему потенциалу сдерживания в контексте двустороннего стратегического баланса. С задержкой на несколько лет она последовала данному военно-техническому примеру со своей программой Воздушно-космической обороны (ВКО), но открыто с целью защиты не от третьих стран, а от средств воздушно-космического нападения Соединенных Штатов.

Современный этап характеризуется тем, что, потерпев неудачу в согласовании совместной программы ПРО, стороны приступили к разработке и развертыванию собственных систем обороны национальной территории (и союзников). В обозримый период (10–15 лет) американская программа с ее глобальными, европейскими и тихоокеанскими сегментами предоставит возможность перехвата единичных или малочисленных групповых ракетных пусков третьих стран (и, вероятно, при определенном сценарии – Китая). Но она не создаст сколько-нибудь серьезной проблемы для российского потенциала ядерного сдерживания. Точно так же российская программа ВКО, которая по ряду официально заявленных параметров превосходит программу США/НАТО, не поставит под сомнение ядерное сдерживание со стороны Соединенных Штатов. Этот вывод справедлив как для стратегического баланса держав в рамках нового Договора СНВ от 2010 г., так и для гипотетической вероятности снижения его потолков примерно до тысячи боезарядов при условии поддержания достаточной живучести стратегических сил обеих сторон.

Парадокс нынешней ситуации состоит в том, что Россия гораздо более уязвима для ракетной угрозы третьих стран, чем США, но при этом всецело ориентирована на двусторонний стратегический баланс, возможные опасности его дестабилизации и получения Соединенными Штатами военно-политического превосходства. Кроме того, нельзя не признать, что непомерное преувеличение вероятного влияния американской ПРО на российский потенциал сдерживания имеет внутриполитические причины. Вместе с тем нужно подчеркнуть, что в диалоге с Россией в 2006–2008 гг. и 2010–2011 гг. Вашингтон не проявлял достаточной гибкости и понимания того, что единство с Россией по проблемам нераспространения намного важнее тех или иных технико-географических параметров программы ПРО.

Несмотря на неудачу в налаживании сотрудничества России и НАТО в области противоракетной обороны, в обозримый период будут возрастать как императивы, так и объективные возможности такого взаимодействия. Продолжается развитие ракетных технологий Ирана, КНДР, Пакистана и других государств, отличающихся внутренней нестабильностью и вовлеченностью во внешние конфликты. Одновременно ускоряется распространение технологий и систем ПРО, которые до недавнего времени имелись только у СССР/России и США. Национальные и международные программы ПРО разрабатываются в рамках НАТО, в Израиле, Индии, Японии, Южной Корее, Китае. Эта тенденция, несомненно, является крупнейшим долгосрочным направлением мирового военно-технического развития.

Важнейшей тенденцией (где лидером тоже выступают Соединенные Штаты) является подготовка высокоточных ударных ракетных средств большой дальности в неядерном оснащении, опирающихся на новейшие системы управления и информационного обеспечения, в том числе космического базирования. В обозримой перспективе вероятно создание частично-орбитальных, ракетно-планирующих высокоточных ударных систем.

Ядерное сдерживание в обозримом будущем, скорее всего, останется важным элементом стратегических отношений великих держав и гарантий безопасности их союзников. Но его относительное значение станет уменьшаться по мере появления неядерных высокоточных оборонительных и наступательных систем оружия. В том числе возрастет роль этих новых систем в отношениях взаимного сдерживания и стратегической стабильности между ведущими державами.

Поскольку сдерживание предполагает нацеливание на комплекс объектов другой стороны, постольку обычные системы будут впредь способны частично замещать ядерные вооружения. Важно, однако, чтобы это не создавало иллюзии возможности «экологически чистого» разоружающего удара. Во взаимных интересах устранить такую вероятность как посредством ПРО/ПВО и повышения живучести ядерных сил, так и путем соглашений по ограничению вооружений (прецедент создан новым Договором СНВ, по которому баллистические ракеты с обычными боеголовками засчитываются наравне с ядерными ракетами).

Силы общего назначения

Процесс сокращения ядерного оружия, особенно оперативно-тактического назначения, неизбежно упирается в проблему ограничения и сокращения обычных вооруженных сил и вооружений. Некоторые ядерные и «пороговые» государства (Россия, Пакистан, Израиль, КНДР, Иран) могут рассматривать ядерное оружие как «универсальный уравнитель» превосходства вероятных противников по обычным вооружениям и вооруженным силам общего назначения (СОН).

В настоящее время есть два больших договора по СОН. Это Договор об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ от 1990 г. и Адаптированный ДОВСЕ – АДОВСЕ от 1999 г.) и Договор об ограничении вооруженных сил и вооружений в зоне советско-китайской границы (от 1990 года). Еще есть Договор открытого неба (1992 г.) для Евроатлантического пространства, позволяющий контролировать с воздуха деятельность вооруженных сил стран-участниц, а также Венский документ (2011 г.) по обмену военной формацией в зоне ОБСЕ. Они воплотили идею стратегической стабильности применительно к силам общего назначения, ограничив на паритетной основе количество наступательных тяжелых вооружений и военной техники и уменьшив их концентрацию в зоне соприкосновения союзных вооруженных сил. В рамках этих договоров масштабное нападение сторон друг на друга стало невозможно не только в политическом, но и в военном плане.

Поскольку страны НАТО необоснованно затянули ратификацию АДОВСЕ, Россия в 2007 г. объявила мораторий на его соблюдение. Тупик был закреплен кавказским конфликтом 2008 года. В 2011 г. Договор формально перестали соблюдать страны НАТО. Никаких политических дивидендов ни одна из сторон не получила – только проигрыши. Данный пример (как и выход США из Договора по ПРО в 2002 г.) должен послужить уроком всем, кто склонен лихо и безответственно обращаться с документами об ограничении вооружений.

Удовлетворяющего все стороны решения проблемы в ближайшее время не просматривается именно в силу политических, а не военных факторов: проблем статуса Южной Осетии и Абхазии (независимость которых признали только Россия, Венесуэла и Никарагуа). Но в перспективе всеобщая ратификация Адаптированного ДОВСЕ с рядом существенных поправок стала бы огромным прорывом в укреплении европейской безопасности.

Периодические кампании об «угрозе» Запада или России, подстегиваемые крупными военными учениями, показали, что большие военные группировки не могут просто мирно соседствовать и «заниматься своими делами», если стороны не являются союзниками и не развивают военное сотрудничество. Политические процессы и события, военно-технический прогресс регулярно дают поводы для обострения напряженности.

В частности, если Россия всерьез обеспокоена военными последствиями расширения НАТО, то АДОВСЕ эффективно решает эту проблему с некоторыми поправками. Важнейшим стимулом достижения соглашения может стать начало диалога по ограничению нестратегического ядерного оружия, в котором заинтересованы страны НАТО – но на условиях, реализуемых на практике и приемлемых для Российской Федерации.

* * *

Исходя из вышеизложенного, общую схему стратегии укрепления российской безопасности на обозримый период можно представить следующим образом:

Первое: разумная и экономически посильная военная реформа и техническое переоснащение Вооруженных сил России для сдерживания и парирования реальных, а не надуманных военных угроз и не для того, чтобы, по словам Сергея Караганова, «компенсировать относительную слабость в других факторах силы – экономических, технологических, идейно-психологических». Во-первых, такой компенсации не получится, скорее указанная слабость будет усугублена. Во-вторых, без наращивания других факторов силы не удастся создать современную и эффективную оборону, отвечающую военным вызовам и тем самым укрепляющую престиж и статус России в мире, ее позиции по обеспечению международной безопасности, ограничению и сокращению вооружений.

Второе: сотрудничество великих держав и всех ответственных государств в предотвращении и урегулировании локальных и региональных конфликтов, в борьбе с международным терроризмом, религиозным и этническим экстремизмом, наркобизнесом и другими видами трансграничной преступности. Прекращение произвола больших держав в применении силы, и в то же время существенное повышение эффективности легитимных международных норм и институтов для проведения таких операций, когда они действительно необходимы.

Третье: взаимодействие в пресечении распространения ядерного оружия и других видов ОМУ и его носителей, опасных технологий и материалов. Укрепление норм и институтов ДНЯО, режимов экспортного контроля, ужесточение санкций к их нарушителям.

Четвертое: интенсификация переговоров по ограничению и сокращению ядерных вооружений, стратегических средств в неядерном оснащении, включая частично-орбитальные системы, придание этому процессу многостороннего формата, сотрудничество великих держав в создании систем ПРО.

Россия. США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 марта 2013 > № 886285 Алексей Арбатов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter