Всего новостей: 2601317, выбрано 28 за 0.007 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Колесников Андрей в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыСудостроение, машиностроениеЭкологияХимпромСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромвсе
Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 июля 2018 > № 2678318 Денис Волков, Андрей Колесников

«Пусть они договорятся о чем-то приличном»: чего россияне ждут от встречи Путина с Трампом

Денис Волков

Андрей Колесников

Когда-то у Никсона и Брежнева фон для разговора был не лучше. Зато было сильное желание говорить и договориться. Российское общественное мнение именно этого и хочет – как минимум от своего президента

Встреча Владимира Путина и Дональда Трампа в Хельсинки, запланированная на 16 июля, будет проходить на фоне роста антиамериканских настроений в России. Отношение к Соединенным Штатам ухудшается начиная с осени прошлого года. Хотя пик антиамериканизма рубежа 2014 и 2015 годов (81%) еще не достигнут, и сегодня о своем негативном отношении к Америке заявляют ощутимые 69% россиян. Кроме того, рекордных показателей достигли в 2018 году представления о том, что США являются наиболее недружественной по отношению к России страной (78%).

Преждевременно открытое в Госдуме шампанское – в честь победы Дональда Трампа на президентских выборах – очень быстро выпустило все пузырьки. Надежды на улучшение отношений с США, которые россияне связывали с Дональдом Трампом в начале его президентства, не оправдались – в декабре прошлого года лишь каждый десятый россиянин готов был утверждать, что отношения между двумя странами улучшились после прихода нового президента в Белый дом. Казалось бы, в такой ситуации Владимиру Путину не стоит рассчитывать на поддержку общественного мнения в попытках установить нормальные отношения с США и их президентом. Однако наши исследования показывают, что верно как раз обратное.

Make Russia great again vs Помоги себе сам

Последние пару лет мы наблюдали медленное нарастание общественного недовольства в отношении внешней политики Кремля. Не потому, что она, по мнению россиян, неправильная. Напротив, среди главных достижений Владимира Путина на посту президента респонденты называют возвращение России в международную повестку в качестве сильного игрока. Пока Трамп занимается реализацией лозунга «Make America great again», Путин – в глазах россиян – уже решил эту задачу по отношению к своей стране. Мы уже великая держава. Однако теперь пришло время сосредоточиться на внутренней повестке, прежде всего социально-экономической. К тому же одной из составляющих «величия» граждане России считают экономическую мощь.

И опросы, и фокус-группы показывают: значительное число россиян уверено в том, что «мы слишком много помогаем другим странам», допускаем чрезмерные траты на эти цели, а помочь надо самим себе. Как говорят наши респонденты, в России слишком много социальных проблем, и поэтому финансовые ресурсы нужно направлять не на внешнюю политику, а на решение внутренних задач. Более того, в апреле этого года число россиян, которые признают, что наша страна находится в международной изоляции. впервые превысило половину населения. И это людям не нравится; лишь четверть населения заявляла тогда, что их совершенно не беспокоит изолированное положение России. Исследования показывают, что неуступчивость России во внешней политике и стойкость в вопросе санкций поддерживается гражданами, но эта поддержка подверглась в последнее время существенной эрозии.

Деньги следуют за договором

На недавних групповых дискуссиях, к нашему удивлению, люди неоднократно сами заговаривали о том, что они с надеждой ждут встречи двух президентов в Хельсинки. И хотя большой уверенности в ее положительном исходе нет, им все-таки хочется, чтобы она состоялась: а вдруг они договорятся «о чем-то приличном». Респонденты рассчитывают на то, что Путин и Трамп могут прийти к каким-либо соглашениям «по Сирии», «по нефти», «об отмене санкций». Эти желания абстрактны – понятно, что мало кто вникает в детали и разбирается в обстоятельствах, препятствующих заключению конкретных договоренностей. Но, во-первых, это выражение желаний и надежд. Во-вторых, антиамериканизм сочетается с представлением о Соединенных Штатах как о сильной и благополучной стране, а экономическое сотрудничество с такими государствами должно принести пользу России, даже если она вся такая гордая, самостоятельная и великая. Респонденты смотрят на потенциальную дружбу Путина и Трампа прагматически: она, по их мнению, позволит в свою очередь направить дополнительные средства на социальные нужды. На фоне большого общественного недовольства грядущим повышением пенсионного возраста новости о том, что президент сможет сэкономить средства на внешней политике, придутся Владимиру Путину очень кстати.

«Они к нам не лезут, и мы к ним не лезем»

Повторимся: несмотря на весь прагматизм россиян, с точки зрения российского общественного мнения Владимир Путин не должен уступать слишком много, важно «стоять на своем» и «гнуть свою линию». Лучше всего, чтобы первый шаг к примирению сделали США, поскольку, как говорят люди, повторяя слова первых лиц российского истеблишмента, «не мы это все начинали». Так, опросы Левада-центра показывают: россияне считают, что США вмешиваются во внутриполитические дела нашей страны, а мы в их дела нет. Интересно, что схожие настроения характерны и для американцев. Исследования Chicago Council в США говорят, что американцы, наоборот, уверены во вмешательстве со стороны России и отрицают какое бы то ни было вмешательство Соединенных Штатов во внутрироссийские дела.

Что касается возможных сфер для взаимодействия России и США, наиболее понятным и приемлемым для российских граждан (согласно тем же опросам) является сотрудничество в сфере нераспространения ядерного оружия, урегулирование конфликта в Сирии и борьба с международным терроризмом. Кстати, для американцев, согласно опросу Chicago Council, среди трех упомянутых целей для диалога интерес представляет только одна – сотрудничество по нераспространению.

Надеясь на улучшение отношений, прорывов на переговорах в Хельсинки россияне не ждут. Да «большая сделка» в принципе не кажется нашим респондентам возможной и необходимой. Скорее доминирующие общественные настроения в отношении двух стран можно выразить следующей формулой, высказанной на одной из групповых дискуссий: друзьями мы все равно никогда не будем, но это не значит, что нужно постоянно конфликтовать. Оптимальным представляется следующий принцип: «Они к нам не лезут, и мы к ним не лезем». Даже небольшое снижение международной напряженности было бы воспринято российским общественным мнением благосклонно.

Конечно, режим Путина частично черпает свою легитимность в поддержании психологии осажденной крепости, агрессивной внешней политике и противостоянии с Америкой. Однако есть один нюанс: поддержка конфронтации (от которой россияне начали понемногу уставать) хотя бы частично основана на убеждении, что противоположная сторона «по-другому просто не понимает»; если мы не будем жесткими и агрессивными, «они» просто не будут обращать на нас внимание. А хочется признания и уважения. (Путин недавно выразил эти массовые настроения в формуле: «Нас никто не слушал, послушайте теперь».)

Большинство россиян совсем не ждет, что США обязательно пойдут навстречу российскому лидеру, тем более что все равно о повестке саммита мало кто осведомлен, но им важно, чтобы Россию «послушали», окружили знаками внимания и уважения. Если бы Владимир Путин заручился заверениями Дональда Трампа о значимости РФ на мировой арене (например, таким символическим знаком могло бы стать возвращение России в «большую восьмерку»), тогда чувство собственной значимости до поры до времени питалось бы не конфронтационными настроениями, а мирным сосуществованием с США.

«Перезагрузка» отношений с Америкой оказалась короткой. И пожалуй, провал внутриполитическими противоречиями в элитах Восточного побережья США не объяснишь. Крым, Донбасс, «боинг», дело Скрипалей – все это плохой фон для разговора. Но когда-то у Ричарда Никсона и Леонида Брежнева он был не лучше. Зато у лидеров того времени было одно важное свойство – good faith, сильное желание говорить и договориться. Российское общественное мнение именно этого и хочет – как минимум от своего президента. Правда, и тогдашний детант закончился самым печальным образом. Потому что не хватало чего-то еще более важного, чем стремление договариваться. Но это уже касалось не внешне-, а внутриполитической повестки СССР.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 июля 2018 > № 2678318 Денис Волков, Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 21 марта 2018 > № 2536810 Андрей Колесников

Андрей Колесников: "Люди голосовали по принципу "лишь бы не было хуже"

Это мандат не на реформы и модернизацию, а скорее на стагнацию и продолжение прежней политической линии

Эксперты продолжают обсуждать итоги президентских выборов. Московский Центр Карнеги задал несколько вопросов известному журналисту и политологу, руководителю программы «Внутренняя политика и политические институты» Андрею Колесникову. «Новые Известия» приводят самые любопытные цитаты из его ответов.

О результате

Неожиданным стал высокий результат Путина, слишком высокий, чтобы быть правдоподобным. Выборы показали, что люди голосовали в логике «лишь бы не было хуже». Собственно, в этой логике страна жила в 2017 году, что показывают социологические исследования. Это так называемая негативная адаптация к тому, что происходит в экономике. Путин получил серьезный народный мандат. Но это мандат не активной поддержки, а скорее безразличия. И это мандат не на реформы и модернизацию, а скорее на стагнацию и продолжение той политической линии, которой он придерживался все последние годы.

О явке

Есть одна макросоциальная причина высокой явки, которая называется исполнением гражданского долга. Существенная часть населения хотела бы быть законопослушной, и очень многие, на самом деле, голосуя, исполняли ритуал. Эта мотивация всегда присутствует на выборах. А сейчас в силу пропагандисткой мобилизации она была выше. И все-таки люди, зависящие от государства, — их очень много, и стало еще больше за последнее время — работники госкомпаний, госбанков, армия, больницы, государственные учреждения, государственные вузы, — всех их обязывали голосовать на этих выборах или, по крайней мере, явиться на эти выборы. Это в чистом виде принуждение к голосованию. Таких людей было очень много, я думаю, что миллионы, на самом деле. Поэтому результат такой вот не совсем честный.

О бойкоте

Я не могу сказать, что бойкот провалился. Его невозможно измерить. Кто не пришел на выборы просто из политической апатии или равнодушия к ним, а кто не пришел, заняв активную позицию, решив, что вот не пойду, потому что я за Навального? Это неизмеримые вещи. Но если мы учтем, что явка не достигла 70%, значит, существенная часть абстинентов, тех, кто не пришел на эти выборы, могла поддержать идею бойкота. Меньшинство всегда активное.

О реформах

Поскольку Путин получил мандат на стагнацию, никаких серьезных комплексных реформ, никакой либерализации не будет. Путин прекрасно понимает, что ему нельзя трогать политические основы системы, ведь тогда посыплется все. Шесть лет — это все-таки очень длинный период, и его нужно пережить спокойно, чтобы потом найти некую модель преемничества или сохранения власти. Возможны некоторые точечные экономические реформы, реформы в области администрации, в области судопроизводства, но они не поменяют сути режима, который является авторитарным. Я думаю, что в следующем сроке он будет опираться на молодых технократов. Возможно, из них будут рекрутироваться те люди, которые будут обеспечивать переход в новый президентский срок в 2024 году.

Об оппозиции

Новая фигура — это, безусловно, Грудинин. Как его не пытались притушить, он набрал достаточно много голосов, но это может парадоксальным образом помешать его будущей карьере. То, что Грудинин оказался вторым, свидетельствует о том, что у людей есть спрос на новые лица и на популистский дискурс, скорее левопопулистский. Собчак и Явлинский продемонстрировали раскол в либеральном лагере, даже в «разрешенно-либеральном», не говоря уже о расколе во всей либерально-демократической оппозиции.

Есть оппозиция легальная, разрешенная Кремлем, а есть оппозиция нелегальная. И им не сойтись никогда. Это мы видим по тому, какие серьезные конфликты возникают между Собчак и Навальным. Тем не менее, Собчак может привлечь существенную часть либерального электората, которая уже отчаялась ждать, когда Навального разрешат и можно будет его легально поддерживать.

О Медведеве

Согласно слухам и политической логике, премьер-министр Медведев сохранит свой пост. Еще рано искать такого настоящего премьера, который мог бы стать преемником Путина. Время есть. Более того, Медведев сохраняет шансы парадоксальным образом иметь свое место в будущей гонке преемников. Его слабость — это его сила. Он остается технической фигурой, фигурой с таким посланием элитам: «Не торопитесь, не нужно сколачивать новую коалицию в пользу кого-либо, кто вам кажется более привлекательным, чем Медведев или чем Путин. Пока движемся по тому вектору, который был задан в 2012 году».

О будущем Путина

По-разному складываются судьбы авторитарных режимов, похожих на российский. По-разному складываются судьбы автократов, эти режимы возглавляющих. Но, как правило, должно произойти что-то очень серьезное, чтобы автократ отказался от власти. С одной стороны, рано гадать, с другой — Путин естественным образом озабочен своей собственной безопасностью. Ему нужен человек, каким Путин был для Ельцина. Путину нужен такой же Путин. Возможно, он такого человека не найдет, и тогда Путин станет преемником Путина в том или ином виде — в виде президента или какого-то неформального лидера нации. Поиски этой модели, думаю, всерьез начнутся после парламентских выборов 2021 года — вряд ли раньше.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 21 марта 2018 > № 2536810 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 20 марта 2018 > № 2535267 Андрей Колесников

Кадровый резерв преемников

Андрей Колесников о том, на кого будет опираться первое лицо в 2024 году

«России сегодня нужны более амбициозные цели. Более высокие темпы роста», — сказал Путин в апреле 2002 года, почти буквально повторив эту мысль 16 лет спустя и несколько раз употребив в послании Федеральному собранию слова «прорыв» и «рывок».

Низкие темпы снова означают отставание. Для избегания этого риска, к тому же сопряженного с возможным процессом преемничества, который начнется несколько раньше 2024 года, Путину нужны надежные и эффективные кадры.

В том числе и своего рода кадровый резерв преемников. И совершенно неочевидно, что те фамилии, которые тасуются сегодня, будут иметь хотя бы какое-то отношение к 2024 году. Шесть лет – достаточный срок, чтобы выдвинуть тех, кто сегодня решительно неизвестен.

Технократический крен в кадровой политике стал очевиден в последние два с половиной года. От назначения шефа протокола главой администрации президента до массовых волн смен губернаторов на тех, кого условно называют «технократами» прошло не так много времени. Старые cronies, «друзья» президента, представители ближнего и дальнего кругов, постепенно уходят – кто на пенсию, кто на почетные должности, а иные и в тюрьму.

Путин предпочитает людей помоложе, предположительно – менее богатых и коррумпированных, лояльных, без внятных идеологических предпочтений, этаких «спецов». Поначалу больше внимания уделялось тем, кто стоит ближе к «телу» — работникам службы охраны и паркетным бюрократам, готовым дверь открыть и стул поднести.

Однако потом рекрутинг молодых и технократичных стал системой. Их Путин забирает с собой в 2018-2024 годы.

Мотивы президента могут быть разными – от поиска модели преемничества до селекции тех кадров, которые в деликатных политических ситуациях сохранят верность. Но тот вектор, который стал слишком заметен после того, как несколько молодых людей получили назначения через механизм «Лидеров России», свидетельствует еще об одном – не трогая политических основ системы, Путин ищет людей, которые обеспечат ее большую эффективность, прежде всего экономическую и управленческую.

Совершенно неочевидно, что этот путь приведет к успеху, и уж тем более к «рывку» — это бюрократическая утопия, но таковы представления первого лица о потенциальной эффективности.

Путин нашел способ обрести новую базу сторонников и поддержки как минимум в государственной бюрократии. Ослабление институтов демократии способствовало склеротизации артерий вертикальной мобильности, превратив селекцию политических и управленческих кадров, по выражению философа Александра Рубцова, в «восходящий мусоропровод». Вероятно, ситуация устраивала почти всех, кроме первого лица. Он все чаще стал «вербовать» молодежь и искать технологии вовлечения молодых карьеристов в группы своей поддержки – «Сириус», «Лидеры России», «Россия – страна возможностей».

Путин открывает шлюзы вертикальной мобильности для молодежи, более эффективные, чем молодежные организации прежних лет – чрезмерно политизированные и дискредитированные. И тем самым обеспечивает лояльность новой бюрократии и устойчивость той системы, которая должна без турбулентности просуществовать как минимум для 2024 года. Это будут люди, которые не смогут говорить президенту «ты» и окажутся безмерно благодарны за продвижение по карьерной лестнице. И потому лояльны. На такой кадровой подушке уже можно будет осуществлять транзит власти.

В этом смысле прав болгарский политолог Иван Крастев, который утверждает, что наследником Путина станет не человек, а поколение. В нашем случае поколение амбициозных бюрократов.

Партии перестали быть сосудами для возгонки кадров, особенно в стране, где самые большие реальные партии – это «партия работающих пенсионеров», «партия работающих бедных» и «профсоюз работников неформального сектора». Судя по всему, в ближайшие шесть лет будут работать другие кадровые шлюзы – непартийные, вообще – не политические. Для успеха транзита Путину нужны технократы, чем-то напоминающие «индустриалистов» 1930-х годов – с поправкой на структуру экономики.

Нынешний «технологический прорыв» — это попытка методами мобилизации, в том числе кадровой, повторить индустриализацию, только в ином экономическом укладе. Впрочем, и в этом укладе одними роботами не отделаешься.

Рубеж 1930-х-1940-х был как раз периодом головокружительных карьер прежде всего технических специалистов и управленцев. Алексей Косыгин в 35 лет – нарком текстильной промышленности, удостоенный снисходительной клички от Сталина – «Косыга». Николай Байбаков, он же, по-сталински, «Байбак», в 29 лет – замнаркома нефтяной промышленности, в 33 года – нарком.

При назначении случился характерный разговор, когда кандидат не угадал, какое главное качество наркома; оказалось, по словам Сталина, – «бычьи нервы». Иван Тевосян, ставший прототипом главного героя «Нового назначения» Александра Бека, одного из самых глубоких художественных исследований советской хозяйственной номенклатуры, в 37 лет – нарком судостроительной промышленности, а затем почти сразу и надолго – нарком черной металлургии. До этого ему довелось много чего пережить и получить иезуитскую записку Сталина: «В отношении Вашей честности у меня не было сомнений и нет. Что касается Мирзояна, бог с ним, забудем о нём. В отношении Вашей сестры надо подумать» (Левон Мирзоян – расстрелянный муж сестры Тевосяна, первый секретарь ЦК ВКП(б) Казахстана). Дмитрий Устинов, будущий член брежневской «шестерки», принимавшей все принципиальные решения в 1970-е-1980-е, в 32 года – нарком вооружений СССР.

Эти примеры можно множить. Сталин возносил на «зияющие высоты» совсем молодых людей, заручаясь их лояльностью и требуя максимальной «технической» эффективности – люди постарше таких нагрузок, физических и психологических, просто не могли выдержать. Однако те, кто выжил – не умер и не был расстрелян, в позднесоветские годы как раз надолго и закупорили все каналы вертикальной мобильности. И Байбаков, и Косыгин, и Устинов – пережившие несколько лидеров «сталинские наркомы», со временем стали живыми символами беспросветного застоя.

Впрочем, время сейчас все-таки не сталинское, а новым назначенцам — 2018-2024 еще предстоит дожить до статуса членов «Политбюро». Сбрасывать с политических и управленческих счетов команду, которая «ковала победу» — 2018 не стоит. Они тоже участники гонки за лучшее кадровое наполнение модели преемничества.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 20 марта 2018 > № 2535267 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 марта 2018 > № 2535287 Андрей Колесников

Мандат безразличия: итоги президентских выборов в России

Андрей Колесников

18 марта в России прошли президентские выборы. Владимир Путин получил, по предварительным данным, более 76% голосов при почти 68-процентной явке избирателей. Андрей Колесников, руководитель программы «Внутренняя политика и политические институты», рассуждает об итогах и сюрпризах завершившейся президентской гонки и о будущем России.

Как бы Вы оценили итоги выборов? Понятно, что результат был предсказуем, но есть ли что-то, что стало для Вас неожиданностью?

Неожиданным стал высокий результат Путина, слишком высокий, чтобы быть правдоподобным. Несколько неожиданной оказалась и высоковатая явка, хотя, конечно, при той степени пропагандистской мобилизации и принуждения к голосованию (что является, кстати говоря, нарушением статьи 1 Закона о выборах) она более или менее нормальная и отстает от той явки, которая была в 2008 году, когда избирался Дмитрий Медведев и когда с ним связывались некоторые надежды на нормальный вестернизированный вектор развития страны.

Сейчас эти выборы показали, что люди голосовали в логике «лишь бы не было хуже». Собственно, в этой логике страна жила в 2017 году, что показывают социологические исследования. Это так называемая негативная адаптация к тому, что происходит в экономике. Улучшения, конечно, желательны, но мы же реалисты и поэтому исходим из того, что лучше жить так, как сейчас, с этим президентом, в этих обстоятельствах, чем с чем-то неизведанным и новым и с соответствующим страхом ухудшения ситуации в стране. Путин получил серьезный народный мандат. Он президент всех россиян. Но это мандат не активной поддержки, а скорее безразличия. И это мандат не на реформы и модернизацию, а скорее на стагнацию и продолжение той политической линии, которой он придерживался все последние годы.

Явка на этих выборах была выше, чем в 2012 году. Чем это можно объяснить и можно ли сказать, что бойкот, к которому призывала оппозиция, провалился?

Есть одна макросоциальная причина высокой явки, которая называется исполнением гражданского долга. Существенная часть населения хотела бы быть законопослушной, и очень многие, на самом деле, голосуя, исполняли ритуал. Эта мотивация всегда присутствует на выборах. А сейчас в силу пропагандисткой мобилизации она была выше. Ну и повторюсь, что все-таки люди, зависящие от государства, — их очень много, и стало еще больше за последнее время — работники госкомпаний, госбанков, армия, больницы, государственные учреждения, государственные вузы, — всех их обязывали голосовать на этих выборах или, по крайней мере, явиться на эти выборы. Масса случаев, когда люди должны были до 12:00 в день голосования отчитаться перед начальством, сфотографировав тот участок, на котором они голосуют, и послав свою фотографию. Это в чистом виде принуждение к голосованию. Таких людей было очень много, я думаю, что миллионы, на самом деле. Поэтому результат такой вот не совсем честный.

Я не могу сказать, что бойкот провалился. Его невозможно измерить. Кто не пришел на выборы просто из политической апатии или равнодушия к ним, а кто не пришел, заняв активную позицию, решив, что вот не пойду, потому что я за Навального? Это неизмеримые вещи. Но если мы учтем, что явка не достигла 70%, значит, существенная часть абстинентов, тех, кто не пришел на эти выборы, могла поддержать идею бойкота. Меньшинство всегда активное. И возможно как раз ядерный электорат Навального послушался его, а может быть, и периферия этого электората тоже. Так что я не стал бы говорить, что бойкот провалился — не из-за симпатии к Навальному, а просто холодно анализируя то, что происходило.

Стоит ли ждать радикальных реформ или оттепели в течение этого президентского срока?

Поскольку Путин получил мандат на стагнацию, никаких серьезных комплексных реформ, никакой либерализации не будет. Путин прекрасно понимает, что ему нельзя трогать политические основы системы, ведь тогда посыплется все. Шесть лет — это все-таки очень длинный период, и его нужно пережить спокойно, чтобы потом найти некую модель преемничества или сохранения власти.

Возможны некоторые точечные экономические реформы, реформы в области администрации, в области судопроизводства, но они не поменяют сути режима, который является авторитарным. Естественным образом Путин будет пытаться найти поддержку в новой бюрократии. Для этого у него есть новые инструменты возгонки молодых кадров — это система «Лидеры России», кадровый резерв. Я думаю, что в следующем сроке он будет опираться на молодых технократов. Возможно, из них будут рекрутироваться те люди, которые будут обеспечивать переход в новый президентский срок в 2024 году.

Что нового привнесла эта кампания в политический ландшафт России?

Эта кампания дала понять, Западу в том числе, что Путин не меняет свою генеральную линию. И что теперь, опираясь на этот мощнейший мандат, он будет вести себя еще более свободно. Что касается внутренней политики, то этот мандат естественным образом предполагает предложение той же самой линии в экономической политике, т.е. возвращение государства в экономику, чрезмерное присутствие государства в экономике, сужение пространства свободы для общественных организаций и для политических партий, и политических лидеров.

Новая фигура — это, безусловно, Грудинин. Как его не пытались притушить, он набрал достаточно много голосов, но это может парадоксальным образом помешать его будущей карьере. И мы пока не знаем, возглавит ли он Коммунистическую партию, и не закончится ли на президентских выборах его карьера, что случалось со многими яркими политиками. Но то, что Грудинин оказался вторым, свидетельствует о том, что у людей есть спрос на новые лица и на популистский дискурс, скорее левопопулистский.

Собчак и Явлинский продемонстрировали раскол в либеральном лагере, даже в «разрешенно-либеральном», не говоря уже о расколе во всей либерально-демократической оппозиции. Тем не менее у нее есть определенная перспектива в том смысле, что этот небольшой результат делает ее безопасной для власти, а значит власть может одобрить создание либеральной партии для участия в будущих парламентских выборах и вообще в разнообразных выборных процедурах в регионах.

Возможно ли объединение оппозиции?

Думаю, что нет. Оно никогда не было возможным. Вот эти малые различия иногда важнее, чем различия крупные между прямыми политическими противниками. Невозможно было объединение в свое время СПС и «Яблока» не только в силу личных амбиций, но даже в силу разных подходов к экономическому и политическому развитию.

Сейчас это невозможно тем более, потому что оппозиция расколота еще и по другому критерию. Есть оппозиция легальная, разрешенная Кремлем, а есть оппозиция нелегальная. И им не сойтись никогда. Это мы видим по тому, какие серьезные конфликты возникают между Собчак и Навальным. Тем не менее, Собчак может привлечь существенную часть либерального электората, которая уже отчаялась ждать, когда Навального разрешат и можно будет его легально поддерживать. Тот факт, что другого оппозиционного лидера у нас в легальном поле нет, может способствовать тому, что существенная часть продвинутых классов может пройти за Собчак. Но пока она собрала не очень много голосов, и очень немного, на самом деле, в Москве и Санкт-Петербурге, что на самом деле настораживает. Четыре с чем-то процента (в Москве) — это маловато для либерального кандидата.

Кто, по Вашему мнению, станет следующим премьер-министром или Дмитрий Медведев может сохранить свой пост?

Согласно слухам и политической логике, премьер-министр Медведев сохранит свой пост. Еще рано искать такого настоящего премьера, который мог бы стать преемником Путина. Время есть. И если Путин назначит Медведева премьер-министром, это будет четким сигналом всем элитам о том, что все остается как прежде, что мы работаем примерно в том же духе, что и все предыдущие годы, и не надо считать Путина хромой уткой. Более того, Медведев сохраняет шансы парадоксальным образом иметь свое место в будущей гонке преемников. Его слабость — это его сила. Он остается технической фигурой, фигурой с таким посланием элитам: «Не торопитесь, не нужно сколачивать новую коалицию в пользу кого-либо, кто вам кажется более привлекательным, чем Медведев или чем Путин. Пока движемся по тому вектору, который был задан в 2012 году».

Станет ли этот срок последним для Владимира Путина или возможна еще одна модель Медведева как президента, что позволит Путину вернуться в 2030 году?

По-разному складываются судьбы авторитарных режимов, похожих на российский. По-разному складываются судьбы автократов, эти режимы возглавляющих. Но, как правило, должно произойти что-то очень серьезное, чтобы автократ отказался от власти. С одной стороны, рано гадать, с другой — Путин естественным образом озабочен своей собственной безопасностью. Ему нужен человек, каким Путин был для Ельцина. Путина выбрали для того, чтобы он отчасти сохранил завоевания девяностых, а он их не очень сохранил. Но главное — он должен был обеспечить безопасность Бориса Ельцина и его семьи в разных смыслах слова, в том числе политической Семьи. С этой функцией Путин более или менее справился. Путину нужен такой же Путин. Возможно, он такого человека не найдет, и тогда Путин станет преемником Путина в том или ином виде — в виде президента или какого-то неформального лидера нации. Поиски этой модели, думаю, всерьез начнутся после парламентских выборов 2021 года — вряд ли раньше.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 марта 2018 > № 2535287 Андрей Колесников


США > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 23 января 2018 > № 2467102 Андрей Колесников

Россия без Трампа

Андрей Колесников о том, что американский президент за год принес миру

С тех пор, как по выражению болгарского политолога Ивана Крастева, с появлением Трампа Путин потерял монополию на непредсказуемость, прошел год. Самый пожилой и при этом наиболее инфантильный из всех президентов Соединенных Штатов, сдерживать которого были призваны «взрослые в комнате» — отдельные представители его команды, прошел путь от столкновения с системой сдержек и противовесов, которая мешала ему работать, до скандала с порнозвездой Stormy Daniels и приостановки финансирования деятельности правительства.

Человек, пришел к власти с помощью «Твиттера», но обнаружил неспособность управлять страной с помощью твитов.

Он задал общемировой политический тренд – трампизацию политики, однако при этом все трампы мира не то чтобы терпят поражение – им как минимум оказывается серьезное сопротивление и они чувствуют себя как кошки на раскаленной крыше.

За клоунов хорошо и весело голосовать, но быть управляемыми ими не так уж и забавно. Поэтому волна, которую условно, за неимением лучшего термина, называют «популистской», не затопила все шлюзы западного мира: приливы сменяются отливами, а сам популизм принимает разные, плохо определяемые гибридные формы.

Например, австрийский федеральный канцлер Себастьян Курц не только сосуществует с «взрослым в комнате» президентом Александром ван дер Белленом, но, будучи популистом в кавычках или без, сильно отличается от классического крайне правого популиста Норберта Хофера. Правое смешивается с левым, а самые самостоятельные консерваторы-изоляционисты действуют с пугливой оглядкой на институты Евросоюза – недавние перемены в правительстве Польши тому порукой.

Общественное мнение делится в большинстве стран ровно пополам – на условно либеральную публику и условно консервативную, и потому, например, Милош Земан, победивший в первом туре выборов президента Чехии, может проиграть во втором, а триумфально занявший пост премьер-министра этой страны и тоже популист особого типа Андрей Бабиш лишен иммунитета, его кабинету парламент отказал в доверии.

Институты западной демократии работают как страховочная сетка, и довольно надежная. Ценности западной демократии, оказывается, тоже не химера – в доверии старым политикам новой волны отказывают уже не институты, а люди.

Да, они все хотели обновления, но ошиблись адресом, и работоспособные институты позволяют им исправлять ошибки. Демократия – инструментальна.

Если торопишься открывать шампанское, празднуя победу популиста, рискуешь потом опоздать с лечебным распитием боржоми. Ровно это произошло с российским политическим классом, который год назад отмечал победу Трампа брызгами игристого вина – с не меньшей энергией, чем присоединение Крыма.

Следующим этапом стал шаг навстречу пошатывавшейся на высоких каблуках на приеме в Кремле Марин Ле Пен. Однако фотография со «стронгменом из-за зубцов» не прибавила ей очков, а скорее, стоила карьеры президента Франции. Править миром на своих условиях у российского начальства и его обслуги не получилось, не говоря уже о том, что братские популистские режимы, именно в силу своего консерватизма, национализма и изоляционизма, нередко настроены жестко антироссийски.

Пришлось отойти на еще не демонтированные позиции – на зимние квартиры в осажденной крепости. Других способов реализации внешней политики, кроме воспитания стокгольмского синдрома по отношению к коменданту крепости, пока не придумано: моченосцы героически защищают кристально чистую мочу, меченосцы – вспоминают добрым словом Сталина, все вместе – обороняют свои владения. Потому что страну – в соответствии с феодальными принципами – считают своей собственностью.

Трамп же – отрезанный ломоть. Он не оправдал надежд. Не справился со сдержками и противовесами.

Наше руководство по-прежнему подчеркивает, что относится к нему с симпатией и пиететом и поясняет, что 45-му президенту США просто не дают работать. Хотя это всего лишь констатация того факта, что американская демократия действительно существует в природе.

Вмешивались наши лучшие в мире хакеры в американские выборы или нет – этот вопрос теперь перешел в разряд вопрошаний вроде «Есть ли жизнь на Марсе?» На днях ведущий американский республиканский интеллектуал Ричард Хаасс объяснял московской публике, что лозунг Make America Great Again вовсе не симметричен месседжу Make Russia Weak (слабой) Again.

Ни сила, ни слабость России совершенно не волновали Трампа. Он решал свои внутриамериканские задачи, и Россия – путинская или непутинская — здесь рядом не стояла и на нее, как ни обидно, 45-й президент почти не обращал внимания.

Он вообще в то время слабо понимал, что будет делать с Россией. Как и с еще с длинным рядом стран. Недавно американский политолог венгерского происхождения Чарльз Гатти опубликовал в венгерской же прессе воображаемый диалог Трампа со своим советником о Венгрии под заголовком «Кто такой на … этот Виктор Орбан?».

Объясняя, где находится это государство, советник упомянул словенское происхождение Меланьи, но при этом пояснил, что географически Венгрия ближе к стране другой жены Дональда – Иваны Трамп. В россиецентричном мире нашего политического класса принято считать, что, намазывая утром бутерброд камчатской красной икрой и совершая каждый свой шаг, Трамп держит в голове Россию и Путина.

А на самом деле для него это по-прежнему загадочная страна, которая наделала столько шума в США, всего лишь нечто к востоку от Иваны Трамп.

В этом же волшебном мире российских элит принято считать, что Европа – протекторат США. За год Трампа выяснилось, что европейские лидеры больше сосредоточены а) на «брекзите» и его последствиях и б) не могут найти общего языка не только с Путиным, но и с Трампом. А еще у них есть строительство франко-немецкого руководящего альянса, куча проблем с восточноевропейскими государствами, не до конца разрешенный, хотя и несколько подутихший миграционный кризис, угроза терроризма. Не совсем до Трампа, как и не совсем до Путина. Но как-то живут и справляются, а шпенглеровский «Закат Европы» сильно задерживается.

Посттрамписткий постпорядок еще не превратился в новый порядок – в конце концов, чтобы собрать пазл, нужно иметь сочетаемые кусочки, а пока в наличии только фрагменты слишком разных картинок.

Но фундаментально изменить мир Трамп не смог, как не оправдал надежд тех, кто откупоривал «шампанского бутылку» в российском парламенте.

Молчаливому «забытому» большинству дали высказаться. Оно успешно поборолось за свое право быть неграмотным и некультурным и за возможность показывать кукиш пугливым космополитическим элитам. Теперь его представители сами задумчиво чешут свои красные шеи – мир не прогнулся под них, а их лидеры лишь создают проблемы, в том числе социально-экономические.

Хрупкое равновесие мира правды и постправды, либеральных и нелиберальных демократий сохраняется. Впору задуматься о том, что теперь будет после Трампа. В конце концов сидеть ему осталось в своем кресле по нашим, российским, меркам не так долго. У них там ведь президентский срок – всего-то четыре года. Не дают нормально поработать, понимаешь…

США > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 23 января 2018 > № 2467102 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 14 декабря 2017 > № 2423578 Андрей Колесников

Интрига-2024. Восстанет ли Путин против путинской системы

Андрей Колесников

Едва ли Путин после переизбрания начнет реальную модернизацию страны. Он бы предпочел инерционный сценарий, что будет означать фактический ремейк срока 2012–2018. Правда, в несколько ухудшенном варианте, потому что зона прямого контроля Путиным событий, идей и действий будет постепенно сужаться. Система перейдет в режим автопилота, что не следует путать с демократизацией

Галера российской политической системы, попавшая в полный штиль, раскачивается гребцами. Благодаря этому создается впечатление, что она скользит по волнам. Капитан галеры не может бросить ее: спасательная шлюпка не готова к плаванию. Изменить тактико-технические характеристики плавсредства, да еще по ходу «движения», тоже непросто, к тому же страшновато. Однако что-то делать надо – хотя бы пополнить запасы пресной воды и солонины, иначе экипаж, хотя он и зависит от капитана и не очень-то хочет его замены, может и возроптать.

Означает ли это, что рано или поздно первое лицо решится на «восстание» против системы, созданной им самим, – хотя бы из чувства самосохранения? Ответ: нет.

Низкие ожидания и технократическая утопия

Путин стал константой российской политики, неснимаемой фотографией на белой стене. Отсюда и крайне низкие ожидания от его избрания президентом. Он никуда не девается, но в то же время от него и не ждут каких-то сверхъестественных инициатив и заметных успехов. Переход из третьего срока в четвертый не меняет ничего в положении среднестатистических россиян, во всяком случае сразу после избрания. Никакой манны небесной и исполнения желаний – но и никаких альтернатив, в том числе альтернативных лидеров.

Лучшее, что может предложить Путин, – сохранение статус-кво, при котором положение хотя бы не ухудшается. Собственно, это и может быть своего рода программой: мы крутим педали велосипеда еще быстрее, чтобы стоять на месте. Для этого-то и нужны некоторые изменения в элитах – и федеральных, и региональных.

Путин формирует свою команду-2018 исходя из лояльности претендента и того, что теперь называется технократичностью. Это новая разновидность технократической утопии: своего рода «офицеры связи», бюрократические исполнители, которые, как правило, моложе представителей былого «капитализма друзей», должны своей рациональностью удерживать режим от распада, коррупционного гниения и неэффективности.

Задача новой технократии, а на самом деле бюрократии – поддерживать стабильность системы, ничего в ней не меняя. Именно эта задача стояла перед советской бюрократией в последние годы существования СССР. Но империя обрушилась, и не потому, что усилия бюрократии были недостаточно эффективными, а потому, что недостаточно эффективной была сама система.

Режим Путина находится именно в этой ловушке. От превращения капитализма друзей в госкапитализм технократов-бюрократов суть системы не меняется, а сама система не становится более жизнеспособной. Напротив, кадровая лихорадка, губернаторопад, решения вроде назначения главы фракции «Единая Россия» Владимира Васильева на пост главы Дагестана (модель генерал-губернаторства) говорят о кризисе системы, судорожном поиске выхода из перманентного управленческого тупика с помощью экстравагантного жонглирования кадрами.

Тестирование новых региональных руководителей с помощью губернаторских выборов либо самообман, либо обман. Считается, что выборы подтверждают правильность назначений, но победа новых выдвиженцев на выборах объясняется просто. Поскольку Путин, назначивший их исполняющими обязанности губернаторов, является безальтернативной фигурой, они и сами автоматически воспринимаются как безальтернативные. Голосуя за них, жители региона, с одной стороны, голосуют за Путина, а с другой – за поддержку, прежде всего финансовую, Москвы.

Вся современная российская политика состоит из череды месседжей двойного назначения – одновременно населению и элитам. Например, месседж новых назначений звучит так: мы делаем ставку вот на таких людей, старайтесь быть похожими на них (это послание элитам). Теперь вами будут править такие вот холодно-молодые управленцы без страха и упрека, значит, вас ждут хорошие перспективы (это послание населению).

Характер отставок тоже важнейший месседж, в том числе воспитательного характера. «Неправильное» поведение может привести к отставке, аресту и возбуждению уголовного дела, прежде всего по коррупционным статьям (послание элитам). Те же действия означают решимость властей в борьбе с коррупцией (послание населению).

Что уж говорить о символическом значении таких совсем не зашифрованных сигналов, как демонстрация городу и миру торса президента. Здесь содержание месседжа едино для всех слоев населения: я никуда не ухожу, я в хорошей форме и буду править вами еще долго.

Впрочем, визуальные месседжи от Путина могут иногда вводить в заблуждение. Рыбалка в компании с Сергеем Шойгу вовсе не означает, что министр обороны является кандидатом в преемники. Общение с Сергеем Собяниным в День города не обязательно сигнализирует о том, что московский мэр вскоре будет назначен премьер-министром (к тому же нерационально делать это перед выборами мэра осенью 2018 года).

А вот, например, появление Путина вместе с Медведевым на каких-либо мероприятиях, в основном на отдыхе – важная составляющая знаковой системы. Как правило, такие события происходят, когда президенту нужно послать месседж следующего содержания: Медведев все еще со мной, я его поддерживаю, не надо торопиться с выводами о том, как, когда и на каких условиях премьер будет отправлен в отставку.

Игра в месседжи – один из способов политического выживания Путина. Он создает ложные ожидания, запутывает следы, от него ждут неожиданных решений и получают их. Губернаторопад-2017 стал красивым элементом официально не объявленной в тот момент предвыборной кампании 2018 года. Притом что исполнение Путиным президентских обязанностей и есть перманентная предвыборная кампания, которая не прекращалась ни на минуту все последние 18 лет.

Выборы-2018 станут актом своего рода обрядовой религиозности для законопослушного гражданина. Таких в среднем по стране не наберется 70%, но больше 50% – вполне реалистичный результат. В конце концов, для признания легитимности Путина в рамках переподтверждения полномочий будет годиться любая цифра.

Однако безальтернативность первого лица не снимает с повестки дня вопрос: обладает ли президент всей полнотой власти, которая еще недавно казалась абсолютной?

Власть как политический блокчейн

В первом послании царя Ивана Грозного князю Андрею Курбскому содержится чрезвычайно точное определение принципиального отличия русской власти от способа управления у «безбожных народов»: «Там ведь у них цари своими царствами не владеют, а как им укажут их подданные, так и управляют. Русские же самодержцы изначально сами владеют своими государствами, а не их бояре и вельможи».

В духе XVI века, собственно, и развивался наш гибридный авторитаризм. «Бояре и вельможи» постепенно составили синклит «друзей Путина», заложивший основы капитализма друзей. Контроль за отдельными фрагментами государственного управления, государственной и квазичастной собственности был распределен между ними.

По сути дела, сегодняшняя российская власть – распределенная, это такой политический блокчейн. Демократические институты, в том числе институт гражданского контроля за властью, не работают, Путин не может в режиме ручного управления контролировать всё и вся. Соответственно, ячейки этого блокчейна власти начинают иной раз жить своей жизнью, будь то элитные группировки, кланы силовиков, конкурирующих одновременно друг с другом и либералами-лоялистами, или региональные элиты. При этом система все-таки удерживается в централизованном состоянии и стремится еще больше централизовать управленческие процессы с помощью, например, назначения «офицеров связи» на губернаторские посты.

Несмотря на эту «блокчейнизацию», а может, и благодаря ей Путин способен сохранять баланс между группировками внутри политического класса. В принципиальных вопросах эти группы и госструктуры, включая следственные органы, все-таки действуют с оглядкой на возможное мнение первого лица или его прямо выраженную позицию и (или) команду. Выход на совсем уж самостоятельную траекторию опасен, о чем время от времени напоминают воспитательные аресты и увольнение высокопоставленных лиц.

Иногда о возможном мнении Путина остается только догадываться. Поэтому, например, до тех пор, пока центральная власть не приняла в октябре 2017 года решение арестовать Алексея Навального на 20 суток, власти городов, где он проводил митинги, действовали по-разному, пытаясь угадать, одобрит или не одобрит их решение Москва. Арест стал внятным итоговым месседжем. Впрочем, если бы не опасение, что Навальный может испортить день 65-летия Путина (7 октября) митинговой активностью в разных городах России и особенно в Санкт-Петербурге, возможно, и не было бы предпринято столь жестких превентивных мер, включая акции запугивания на примере организации «Открытая Россия».

Монополия на оппозицию

Монопольная природа российской власти распространяется и на оппозиционный сектор. В результате легально функционирует имитационная оппозиция парламентских партий (если не считать легальную деятельность не входящей в федеральный парламент партии «Яблоко»), которые лишь дискредитируют партийную систему России и парламентаризм. В рейтинге институционального доверия партии занимают последнее место (первые четыре – президент, армия, ФСБ, церковь).

Партийную систему – если не перед выборами в Государственную думу в 2021 году, то после них – ждет неизбежный ребрендинг и перезапуск. КПРФ и ЛДПР, которые, по сути, являются не идеологическими, а лидерскими партиями, в прежнем виде уже не могут сохраняться: их многолетние руководители стареют, не подготовив себе сопоставимых по лидерским качествам преемников.

Неясны и перспективы «Единой России», которая представляет собой не партию в аутентичном смысле слова, а один из приводных ремней Путина, инструмент мобилизации его сторонников. Однако в ситуации, когда не столько сама партия нужна президенту, сколько президент ей, возникает вопрос, насколько эффективна такая модель.

Если оппозиция Его Величества переживает кризис, то реальной, неимитационной оппозиции еще предстоит превратиться из хаотического набора фрагментов пазла во что-то более или менее внятное и наблюдаемое без специальной увеличивающей оптики. Разумеется, наиболее интересный и перспективный феномен – Алексей Навальный.

С некоторых пор, а именно после успешного выступления Навального на выборах мэра Москвы осенью 2013 года власти относятся к лидеру оппозиции всерьез: держат в заложниках, в исправительно-трудовом лагере его брата и время от времени выключают главу Фонда борьбы с коррупцией из игры – арестовывают.

Однако совсем закрыть Навального – завести на него еще одно уголовное дело и посадить – Кремль, судя по всему, пока не готов. И не потому, что Навальный зачем-то необходим политическим манипуляторам. К выборам его все равно не допустят, да и столь звонкий оппозиционер не нужен Путину даже для имитации конкуренции и подъема показателей явки избирателей. Кремль не хочет, чтобы Навальный обрел имидж преследуемого, жертвы режима и тем самым еще больше нарастил свою популярность и узнаваемость в масштабах целой страны. Лучшая стратегия – не упоминать и любыми способами мешать, в том числе с помощью ареста.

Собственно, затевая свое осеннее турне по городам страны, Навальный работал прежде всего на свою узнаваемость в регионах. Этот политик играет вдолгую, для него 2018 год лишь повод максимально увеличить свою популярность и готовиться к работе в следующем президентском цикле в качестве общероссийской политической фигуры.

Не участвуя в выборах, но превращая свое присутствие в политике в перманентную избирательную кампанию, Навальный становится самой заметной фигурой после стандартного набора официальных федеральных политиков. Статус нелегального политического деятеля, навязываемый властями образ уголовника, разумеется, сдерживают потенциальных избирателей от выражения симпатий Навальному. И если бы власть легализовала Навального, разрешив голосование за него, его рейтинги немедленно бы поднялись. Во-первых, потому, что законопослушные избиратели предпочитают поддерживать разрешенных политиков. Во-вторых, альтернативная, но официально признанная фигура после многолетней бессолевой политической диеты очевидным образом заинтересовала бы даже конформистский электорат.

Впрочем, как едва ли не единственный сегодня по-настоящему заметный политик, а не искусственный имитатор политической активности, Навальный не является персоной, объединяющей всех людей с оппозиционными взглядами. Хотя, разумеется, именно это цель его сольной карьеры. Он не Борис Ельцин, который с конца 1980-х стал такой объединяющей фигурой по той причине, что персонифицировал понятную всем идею: Россия должна выйти из коммунизма. Но и ситуация сегодня куда сложнее, чем во времена перестройки: большинство населения поддерживает существующий политический режим и его лидера, а меньшинство вовсе не считает Навального своим единственным представителем в мире оппозиционной политики.

К тому же демократическая оппозиция в России с давних пор поражена болезнью нарциссизма малых различий: там, где встречаются два оппозиционера, сталкиваются три мнения. Навальному завидуют те, с кем он теоретически мог бы объединиться, иной раз он становится объектом невольного спойлерства – например, со стороны Ксении Собчак, объявившей о вступлении в президентскую гонку. Хотя само по себе участие этой медийной фигуры в президентской кампании можно назвать спойлерством без объекта спойлерства: не совсем понятно, у кого она может отбирать голоса в отсутствие заметного демократического кандидата нового типа («старый» демократический кандидат Григорий Явлинский имеет небольшой, но ядерный электорат, который голосует только за него).

Едва ли Собчак может заместить в полной мере исчезнувшего из избирательных бюллетеней кандидата «против всех»: она не против всех, а за себя и, по сути дела, за Путина, для кампании которого создана хоть и несколько специфическая, но интрига. Аккумулировать часть голосов, чтобы потом вручить их Навальному, отказавшись от участия в гонке, тоже нереализуемая функция, поскольку оппозиционного политика ни при каких условиях к выборам не допустят.

Собчак представляет скорее специфический слой гламурной оппозиции – карбонариев, ограничивающих свою политическую активность дорогими ресторанами и салонами между лафитом и клико. Впрочем, ее участие в публичной политической активности – неплохой тест для сравнительно нового типа репрезентации политиков, видеократии, гегемонии визуальности, постоянного присутствия на разных носителях визуального образа кандидата.

В конце концов, очень важно, чтобы фрагменты локального либерального дискурса вдруг обрели другую жизнь и второе дыхание в результате того, что, например, слова о нелегитимности присоединения Крыма будут произноситься заметным персонажем и на широкую аудиторию. Хотя возможна и дискредитация этого дискурса, ведь он исходит от весьма специфического кандидата в президенты.

Еще одну модель оппозиционной стратегии предложил Дмитрий Гудков, который собрал весьма эффективную команду на муниципальных выборах в сентябре 2017 года в Москве, воспользовавшись не столько политизированностью демократических избирателей, сколько пробуждающимся гражданским сознанием ранее неполитизированных жителей разных районов столицы. Тем самым он показал, что заход во власть возможен не только сверху – с федерального уровня, но и снизу.

Возможно, это долгая дорога. Но путь сверху для оппозиционных политиков все равно заблокирован. К тому же модель, предложенная Гудковым, отчасти реабилитирует выборы в глазах демократического избирателя. Вдруг выясняется, что этот, казалось бы, дискредитированный инструмент может работать. Выход на улицы и площади в условиях авторитарного режима может служить индикатором протестной активности, но не является механизмом смены власти.

Франкоизация системы

Российский политический режим вошел в стадию зрелости, сочетая в себе популизм, цезаризм и элементы плебисцитарной демократии. Как пишет профессор Колумбийского университета Надя Урбинати, «популизм становится дорогой, ведущей к плебисцитарной трансформации демократии, поскольку благодаря ему главную роль в представлении единства народа начинает играть личность, а выборы превращаются в плебисцит, которым коронуется вождь».

Именно как плебисцитарное коронование и стоит оценивать президентские выборы 2018 года. А дальше больше вопросов, чем ответов. Выберет ли Путин модель преемничества или найдет способ не уходить на пенсию и сохранить себя в качестве первого лица государства и после 2024 года? Будет ли использован для реализации механизма преемничества пост премьер-министра? Имеет ли смысл в таком случае с самого начала нового президентского срока назначать «настоящего» председателя правительства? Не лучше ли начать с технического премьера? Каким образом будет сохранен баланс между консерваторами и либерал-лоялистами?

Версию, по которой Путин через несколько лет после избрания уйдет на покой, объявив досрочные выборы, трудно признать сколько-нибудь состоятельной, хотя в России, как говорит сам президент, «все возможно». Он мог спокойно и безопасно для себя уйти из политики в 2008 году. А теперь чем дольше он сидит во власти, тем меньше у него шансов уйти. Как можно оставить столь хлопотное хозяйство, которое, по сути дела, стало его авторским проектом и продуктом, его своего рода семейной фирмой? И зачем вообще тогда нужно было затевать историю с изменением Конституции и продлением срока президентских полномочий до шести лет?

Первое лицо приковано к галере, которую он сам же и построил. Уходить досрочно небезопасно: можно спровоцировать хаос, даже если будет найден преемник. Небезопасно – в том числе и с точки зрения рисков для частной жизни главы государства.

Едва ли Путин начнет реальную модернизацию страны, а если и попытается начать, то сама созданная им система будет активно и успешно сопротивляться изменениям. И скорее всего, президент едва ли восстанет против системы, которую сам почти два десятка лет строил.

Он бы предпочел инерционный сценарий, что будет означать фактический ремейк срока 2012–2018. Правда, в несколько ухудшенном варианте, потому что деградация системы может оказаться неуправляемой. Не потому, что наступит экономическая катастрофа или политическая революция – ни для того, ни для другого нет предпосылок. А потому, что зона прямого контроля Путиным событий, идей и действий будет постепенно сужаться. Система перейдет в режим автопилота, что не следует путать с демократизацией. Скорее период 2018–2024 будет медленно ухудшающейся копией срока 2012–2018.

Ситуация сравнима с Испанией времен позднего Франсиско Франко, ее развитие можно было бы назвать франкоизацией. Путин, как и каудильо, постепенно превращается из отца нации в ее дедушку, режим от этого не становится более мягким, но вступает в стадию дряхлости. Эта стадия хорошо описана испанским анекдотом времен позднего Франко: у каудильо на столе лежат две папки, на одной написано: «Проблемы, которые решит время», а на другой: «Проблемы, решенные временем»; его любимое занятие – перекладывать бумаги из одной папки в другую.

При этом Путин, как и Франко, остается зонтичным брендом для всех группировок во власти – и никто не хочет выходить из-под этого зонтика. Потому что такой выход, несмотря на распределенность власти и некоторую свободу действий разных властных кланов, означает вылет из элиты с волчьим билетом – с потерей защищенности. Под зонтиком Франко тоже годами сосуществовали многочисленные группы, от фалангистов и так называемого «бункера» (в нашем понимании «политбюро» – ближний круг) до апертуристов (в нашем случае либералов-лоялистов).

Серьезное отличие этих двух режимов в том, что у Франко был механизм преемственности власти (Хуан Карлос), у Путина своего Хуана Карлоса, который обеспечил бы безопасный и спокойный транзит, нет. Возможно, таким человеком мог бы стать Алексей Кудрин, но, учитывая расклад сил в ближнем окружении, он не может назначить бывшего министра финансов председателем правительства: это сильно разбалансировало бы систему.

В одном из недавних интервью Михаил Ходорковский сказал: «Мы должны ставить вопрос о том, не кто, а что вместо Путина». Он имел в виду, что важна не столько смена персон во власти, сколько изменение характера политического режима.

Теоретически путинская система может пережить самого Путина как президента. Однако в России власть сильно персонифицирована, поэтому «что» – это всегда «кто». И Кудрин, и Сечин – знаковые фигуры системы Путина. Но в отсутствие Путина это два принципиально разных пути развития страны.

Картинка на выходе

Мы наблюдаем длящуюся депрессию в российской политической, экономической и общественной жизни. Качество подросшего ВВП невысокое, подвижки в политбюро ничего не меняют в системе, улучшение социальных настроений отражает лишь усталость от дестабилизации, когда люди уже просто хотят верить в лучшее. Массовое сознание по-прежнему поражено крымским объединительным синдромом и уверенно архаизируется.

Вместо перемен населению предъявляют технократов. Частную предпринимательскую инициативу тормозит чрезмерно зарегулированная и коррупциогенная среда. Власти подавляют гражданскую активность, заглушая ее ритуалами и праздниками с фейерверками, и поощряют иждивенческую, бюджетозависимую психологию.

Управление осуществляется с помощью поста, молитвы и пиротехники. Народ начинает уповать на чудо: тысячи людей летом 2017 года стояли часами под дождем и палящим солнцем, чтобы прикоснуться к мощам Николая Чудотворца.

Радиус доверия узок. Власть самосохраняется, граждане тоже. Как в СССР: «Мы делаем вид, что работаем, – вы делаете вид, что платите». Люди готовы обманывать государство, но при этом гордятся великой державой – феномен коллективной идентичности при глубоко индивидуалистических практиках в повседневной жизни.

Ожидание транзита будет происходить исключительно внутри той системы власти и той модели существования, которая сформировалась в 2012–2017 годах. Чем будет отмечен следующий политический цикл – бесконечными повторами или внезапным перерывом постепенности, об этом разговор впереди. После выборов 2018 года.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 14 декабря 2017 > № 2423578 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Образование, наука > carnegie.ru, 24 августа 2017 > № 2282405 Андрей Колесников

Советская память российского общества

Андрей Колесников

Официальные представления об истории, памятники, исторически обусловленные знаки вроде «георгиевской ленточки», массовые акции способствуют объединению граждан страны вокруг казенной версии истории — и такой массой людей проще управлять.

Что такое историческая политика, и как государство использует ее в отношениях с обществом? Кого россияне считают героями, и какие исторические болевые точки есть у современной России и соседних государств? Андрей Колесников отвечает на вопросы об особенностях и роли исторической политики в России.

Что такое «историческая политика», что входит в это понятие?

На излете эры Барака Обамы профессор Гарварда Грэм Эллисон и его коллега Найалл Фергюсон, автор исторических бестселлеров, предложили создать при президенте США совет историков по образцу структуры, собирающей экспертов-экономистов. Цель — избежать ошибок в политическом управлении, основываясь на опыте истории. Они не были первыми: классик американской политической науки Ричард Нойштадт размышлял примерно в том же направлении, реализуя эту идею на практике, — достаточно сказать, что он консультировал Трумэна, Кеннеди, Джонсона, Клинтона, а одним из его студентов был Эл Гор. Его книга, написанная в соавторстве с Эрнестом Мэем и переведенная на русский как «Современные размышления» — а надо бы «Своевременные размышления» («Thinking in Time»), — имеет подзаголовок «О пользе истории для тех, кто принимает решения».

Разумеется, Обаме было не до создания совета историков, а обращаться с подобного рода инициативой к Трампу просто смешно. И тем не менее смысл исторической политики в узком значении мог бы сводиться к формуле «История учит». До какой степени история учит, свидетельствуют события в Шарлотсвилле и «памятникопад» в США: получается, что Трамп и продукт, и жертва американской истории. Но научить она его ничему не может.

Смысл же исторической политики в современной России принципиально иной — это манипулирование массовым сознанием с помощью формулирования упрощенной версии отечественной и мировой истории с целью сохранения нынешней модели власти на максимально длительный срок.

Какова роль исторической политики в современном российском обществе?

Историческая политика одновременно служит способом легитимизации существующего политического режима и методом управления страной. Режим объявляет себя прямым наследником былых славных побед, главной из которых является Победа в Великой Отечественной войне, и становится тем самым неуязвимым для критики. В то же время официальные представления об истории, памятники, исторически обусловленные знаки вроде «георгиевской ленточки», массовые акции способствуют объединению граждан страны вокруг казенной версии истории — и такой массой людей проще управлять. На деле подобного рода историческая политика не объединяет, а разъединяет нацию, потому что далеко не все готовы соглашаться с государственной — упрощенной, мифологизированной, милитаризованной — трактовкой российской истории. В фактическую войну вступают два типа памяти: официозная и частная, неофициальная.

Каковы цели исторической политики российской власти? Какие методы использует государство в продвижении своей версии истории?

Два типа памяти, при всей их конфликтности, часто пересекаются. И на этих пересечениях рождаются манипуляционные модели. Государство заимствует, а точнее, перехватывает у общества его инициативы: например, акция «Бессмертный полк», начинавшаяся как низовое движение, фактически национализирована государством. Теперь она служит способом накачки харизмы президента, который идет во главе колонны «Бессмертного полка». А г-жа прокурорша Поклонская приходит на эту акцию поминовения погибших в Великую Отечественную войну с портретом императора Николая II. Происходит «официализация» и профанация превосходного начинания. «Георгиевская ленточка» тоже начиналась отнюдь не как акция, которая должна была помечать особым знаком сторонников власти, — она была придумана в середине нулевых в РИА «Новости» как всего лишь напоминание о войне. Однако «на выходе» случилось так, что ленточка стала своего рода символом «присяги» на верность существующему в России политическому строю. И это только два наиболее характерных примера.

Чем историческая политика РФ отличается от исторической политики соседних стран — Польши, Прибалтики, Украины — и что между ними общего?

Государства, где чрезмерно много исторических болевых точек, а сама недавняя история не изжита и не переосмыслена, естественно, приспосабливают ее к задачам государственного строительства и управления. И трактовки истории становятся необъективными. Бандера и Шухевич — герои? Это абсурд! Латышские националисты, накалывавшие на штыки еврейских детей в 1941-м, борцы за свободу? Думать так — кощунство. Тем не менее едва ли сегодня среди серьезных историков по разные стороны границ есть сомнения по поводу того, как квалифицировать пакт Молотова — Риббентропа, или, например, считать или не считать сталинскую оккупацию прибалтийских стран в 1940 году оккупацией, или что признавать в качестве причины Зимней войны 1939 года. А вот, допустим, с событиями 1944 года, когда наша армия входила в те же прибалтийские государства, — сложнее. Нельзя не признать, что это было освобождение от гитлеровской оккупации. Так что с разными национальными версиями истории еще разбираться и разбираться, и они всегда будут противоречивыми и неоднозначными.

Для разрешения противоречий существует не так много форматов. Достаточно эффективным до поры до времени был формат польско-российской Комиссии по сложным вопросам. Однако, как выяснилось, его эффективность зависит и от готовности двух сторон идти навстречу друг другу, и от того, какая именно партия находится у власти и каков авторитет людей, возглавляющих комиссию. В сегодняшней ситуации, например, комиссия фактически не работает.

Кто исторические герои современных россиян?

Ключевая проблема российской исторической памяти состоит в том, что она по сути своей советская. И герои ее — советские. Точнее, укладывающиеся в советские школьные канонические представления. Хорошо еще, если это Петр I, Гагарин или, допустим, хоккеист Харламов. Но главный герой, «имя России» — это Сталин. Сегодняшний политический класс сознательно сформировал такую атмосферу в стране, что она способствовала высокоскоростной ресталинизации сознания. И это ускорение произошло, судя по данным социологии, строго после присоединения Крыма.

А так наша история — это история полководцев и государственных деятелей, военных и мобилизационных побед, обычные люди в ней не присутствуют. Плюс, как заметил историк Василий Жарков, это преимущественно история в границах нынешнего Центрального федерального округа.

Черные страницы обеляются, а события, за которые россияне должны испытывать гордость — например, выход «семерых смелых» на Красную площадь в августе 1968-го в знак протеста против вторжения СССР в Чехословакию, — оцениваются отрицательно или просто не упоминаются в учебниках.

История страны приравнивается к истории власти — в этом коренной порок исторической политики, официальных и подверженных пропаганде обыденных представлений об истории.

Какие исторические болевые точки есть сейчас у российского общества?

История России — и досоветская, и советская, и постсоветская — дает основания для больших и малых расколов не только по линии «государство — гражданское общество», но и внутри самого общества, часть которого с готовностью поддерживает официальные трактовки исторических событий. Судя по социологическим исследованиям, есть два сюжета, которые порождают конфликтность, линии разделения в массовых исторических представлениях. Это «Сталин и репрессии» и «1990-е годы». Именно по отношению к этим историческим героям и эпохам можно судить, кто у нас, условно говоря, либерал и демократ, а кто, обобщенно формулируя, охранитель и консерватор.

Кто-то в 1990-х видит годы масштабной, болезненной, но необходимой и неизбежной трансформации государства и общества, время смены хозяйственного уклада и формирования основ новой российской государственности. Не говоря уже о том, что это было время свободы — и политической, и предпринимательской, и ментальной. Для других это эпоха слома «основ» и хаоса. Представления второго типа поддерживаются сегодняшней властью и ее пропагандистской машиной. Хотя бы потому, что на фоне «лихих 1990-х» первые годы правления нынешнего президента выглядят эрой восстановления порядка и экономического благополучия. Такая картина мира исключает объективные представления об истории этого периода. В том числе в том смысле, что экономический рост начала нулевых — прямое следствие либеральных реформ Егора Гайдара и результат высокой нефтяной конъюнктуры, а не усилий Путина. При этом российский политический класс, накачивающий свою харизму благодаря таким представлениям о 1990-х, оказывается в двойственном положении, потому что он является продуктом именно первого десятилетия новой России. А уж Путин просто вырос из 1990-х, являясь персональным выбором «семьи» первого российского президента. Разумеется, пропагандистская версия истории об этом умалчивает.

Сталин же — главная разделительная линия. Официальное отношение к его эпохе настолько двусмысленное, что популярность Сталина как воплощенной идеи порядка, как символа определенного типа политики с годами только растет. И не случайно периоды либерализации в истории России совпадают с десталинизацией — я имею в виду годы хрущевской оттепели и горбачевской перестройки, а периоды заморозков — с ресталинизацией (брежневский застой и эпоха Путина). При этом официальная позиция, может быть, и не высказывается, но достаточно нескольких полунамеков, чтобы «путинское большинство» поняло главный месседж: да, при Сталине были репрессии, но они «политически оправданны», и зато при нем был порядок и возрождалась экономика. А главное, страна победила в Великой войне. Потому мы и наблюдаем шквал народных инициатив (без кавычек) по возведению памятников и бюсту генералиссимусу.

2017-й — год столетия революции. Каково отношение общества и власти к этому юбилею?

Октябрьскую революцию нынешней власти проще не заметить, чем отметить. Потому что непонятно, как ее отмечать. Примирение красных и белых — не слишком внятный месседж, тем более что никаких красных и белых давно уже нет. К Ленину отношение у граждан нейтральное. Официально же «плохие» государственные деятели — это те, которые допускали дестабилизацию, приравненную к либерализации: Горбачев, Ельцин, после Крыма к ним примкнул Хрущев. «Хорошие» — те, кто подмораживал страну и «собирал» империю: Сталин, Брежнев, Путин.

При этом здесь много противоречий. Например, в результате революции возник тот режим, который нынешней власти нравится, но в то же время отношение этой же власти к любой революции крайне отрицательное. Ельцин — фактический создатель новой России, но в то же самое время официальная пропаганда добилась того, что в массовом сознании он разрушитель российских имперских основ и «скреп». Маршал Маннергейм — герой Первой мировой с российской стороны, но он же — антигерой 1940-х, и попытки его официального превращения в официализированную государством фигуру закончились плачевно — осквернением и удалением мемориальной таблички в Санкт-Петербурге.

Российское историческое сознание, деликатно выражаясь, шизофренично. Это связано и с объективными причинами — мы все-таки имеем дело с ментальными последствиями развала не национального государства, а целой империи, и с субъективными — охранительного типа исторической политикой. Повторюсь: управлять массами, чье историческое сознание противоречивое и дезориентированное, проще. Так что перемен в исторической политике не будет.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Образование, наука > carnegie.ru, 24 августа 2017 > № 2282405 Андрей Колесников


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 31 июля 2017 > № 2260849 Андрей Колесников, Роман Гончаров

Политолог: Россия сможет смотреть со стороны на конфликт США и ЕС

Андрей Колесников, Роман Гончаров

Владимир Путин 30 июля официально объявил, что количество сотрудников американской дипломатической миссии в России будет сокращено на 755 человек. В интервью ведущему телеканала «Россия» он также сказал, что Россия долго ждала, что отношения между двумя странами поменяются к лучшему, но «если ситуация и изменится, то нескоро». Однако при этом президент заявил, что вводить какие-либо дополнительные ограничения в отношении США Россия пока не собирается. Ответные меры и отказ от них RFI обсудило с Андреем Колесниковым, политологом, руководителем программы «Российская внутренняя политика и политические институты» в Московском центре Карнеги.

RFI: Вчера Владимир Путин выступил с официальной реакцией, если ее можно так назвать. Он, в частности, сказал, что пока он против каких-то дополнительных ответных мер. Как вы думаете, с чем это связано? Надеется ли он на какую-то перемену со стороны США?

Андрей Колесников: Я не думаю, что это связано с его миролюбием. Это связано с тем, что ответ, по форме вроде бы симметричный, оказался на самом деле асимметричным и бьющим прежде всего по гражданам России — тем, которые собираются получать визы. Но власть России эта часть граждан совершенно не волнует. Власть волнуют эффекты в большей степени предвыборные, поэтому ответ был довольно серьезным. И потом, чтобы придумать ответную санкцию, нужно иметь изощренный ум. Это большая проблема. Санкции в отношении каких американских компаний, в отношении каких американских фигур, в отношении кого нужно сочинять новые санкции? В этом смысле российской стороне придется гораздо труднее, чем американской, если она будет что-то новое придумывать, потому что у американцев есть пространство для маневров, для выбора компаний, против которых они выдвигают санкции, людей и так далее.

RFI: Стоит ли принятые меры по высылке дипломатов считать ответом на решение Конгресса, или это можно считать отложенным ответом на высылку 35 дипломатов еще при администрации Обамы?

Андрей Колесников:По форме это отложенный ответ. По сути и содержанию — это, конечно, ответ на последние шаги Конгресса и Сената.

RFI: В официальном заявлении Белого дома было сказано, что Дональд Трамп подпишет законопроект. Насколько это решенный вопрос? Если ли у Трампа в этой ситуации возможность для маневра?

Андрей Колесников: Трампу, конечно, очень сложно маневрировать. Но с учетом того, что он все-таки личность непредсказуемая, находящаяся в состоянии постоянной борьбы с остальным американским истеблишментом, можно предположить, что он может преподнести некий сюрприз. C точки зрения здравого смысла, самое логичное — подписать этот закон, потому что восстановить против себя даже по формальным критериям весь американский истеблишмент и, главное, Республиканскую партию, было бы не самым разумным шагом. Это было бы фактически крушение только начавшегося президентства.

RFI: Как вам кажется, будут ли американцы дополнительно отвечать на высылку дипломатов?

Андрей Колесников: Мне кажется, пока все-таки Соединенные Штаты — страна процедурной демократии, и довольно сложно за одним актом сразу запускать второй ответный акт. Это тягомотная в процедурном смысле история, поэтому я думаю, что ограничатся тем, чем ограничиваются сейчас – комментариями, причем неофициальными — пока идут комментарии людей не из Белого дома. Но мне не кажется, что будут какие-то новые санкции.

RFI: По поводу изначальных санкций: складывается впечатление, что это мера не только против России, но и против Трампа. Появились ограничения и у него — по поводу отмены санкций...

Андрей Колесников: В каком-то смысле да. Получается так, что Трамп часто в своих решениях идет против американского мейнстрима, поэтому здесь встроен некий предохранитель, связанный с тем, что законодательная власть заранее ограничивает президента в его возможной доброжелательной политике по отношению к путинской России. Этот момент, безусловно, присутствует.

RFI: Получатся, что американская элита верит в это доброжелательное отношение, несмотря на то, что с момента избрания Дональда Трампа никаких реальных шагов фактически не было сделано в сторону России?

Андрей Колесников: Да, верит. Тем более, что это происходит на фоне незаконченного расследования в отношении связей Трампа и его окружения с российской стороной.

RFI: Как будет реагировать Евросоюз на эту ситуацию, ведь будут затронуты интересы европейских компаний?

Андрей Колесников: Евросоюз, Еврокомиссия уже высказались отрицательно, но пока Трамп не подписал закона. Если он его подпишет, я думаю, мы получим вторую волну недовольства, достаточно четко сформулированного, может быть, не только с заявлениями общего характера, но и с предложением каких-то технологий выхода из ситуации. Это, безусловно, напрягает отношения Соединенных Штатов и Евросоюза с одной стороны, с другой стороны — дает возможность России в сторонке потирать руки, глядя на конфликт Запада внутри самого себя. Здесь остается поле для некоторой дипломатической игры — смотрите, европейцы, давайте с нами все-таки дружить, давайте с нами сотрудничать, потому что с американцами сейчас тяжелая история, они неадекватны. Здесь, конечно, есть пространство для такой игры.

RFI

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 31 июля 2017 > № 2260849 Андрей Колесников, Роман Гончаров


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 7 июля 2017 > № 2235865 Андрей Колесников

Надежда России: к чему приведет первая встреча Трампа и Путина

Андрей Колесников

Журналист

«Very very good talks». Это все, что имел сказать американский президент после встречи с российским. Вы ждали чего-то другого?

Когда Дональд Трамп 6 июня 2017 года выступал на площади Красиньских в столице Польши, прямо рядом с памятником героям Варшавского восстания, он явно хотел повторить успех Джона Кеннеди, выступившего 26 июня 1963 года в Западном Берлине и произнесшего свое знаменитое (и с грамматической ошибкой): «Ich bin ein Berliner». Однако есть существенные отличия. Во-первых, нынешний президент США не произнес что-нибудь вроде «Jestem polakiem» («Я поляк»). Во-вторых, Польша все-таки не находится в состоянии блокады со стороны восточного соседа, как Западный Берлин более полувека тому назад. Наконец, Трамп – не Кеннеди.

Американский президент льстил полякам, как мог – пафосно и даже неприлично. Впрочем, как выразился в беседе со мной известный польский журналист Вацлав Радзивинович: «Кичливые ляхи – они лесть любят. Особенно те, которых привели на встречу с Трампом депутаты «Права и справедливости» - по 50 человек на брата». Протесты остались агрессивно подавленными и незамеченными. Хотя трудно было не заметить инсталляцию партии зеленых на сталинской высотке в Варшае: Trump – no, Paris – yes. Главный раввин Польши остался недоволен тем, что возлагать венки к памятнику героям Варшавского гетто Трамп не пришел лично, как это делали все американские президенты до него, а отправил вместо себя дочь Иванку, главную в семье Трампов «по евреям». Она была очаровательна в бело-голубом платье, но не вспомнить об этом восстании в речи на площади Красиньских было действительно неприлично: именно здесь, прямо по периметру площади, проходила стена гетто. Более же прагматичные поляки, есть и такие, заметили, что, предложив газовую сделку – сжиженный американский газ вместо российского, Трамп не озаботился вопросом его цены. Не говоря уже о том, что обещанная в ходе предвыборной кампании республиканского кандидата отмена виз для поляков в США не была в принципе упомянута в ходе визита.

Получается так, что в повседневной жизни Трамп живет, не выходя из жанра предвыборной кампании, но этот жанр предполагает, что обещания не будут выполнены.

Эта модель поведения Трампа многое объясняет, на первый взгляд, в парадоксальном поведении: сегодня мы обличаем Россию в том, что она ведет себя безответственно, завтра – поем осанну Путину. Вес любого из заявлений Трампа не велик. А вот в том случае, если заявление поддержано тем или иным убедительным доказательством его администрации – к нему стоит относиться серьезно.

Это – главный критерий оценки встречи Путина и Трампа. С одной стороны, антироссийские варшавские заявления Трампа сформировали фон для встречи с российским президентом, с другой стороны, на них никто, кроме поляков и ряда восточноевропейских стран, не обращает серьезного внимания. Включая самого Путина и его ближний круг, которые по-прежнему делают различие между Трампом и его администрацией, Трампом и США. Трамп – хороший и теоретически перспективный, американская демократия и система сдержек и противовесов – плохие.

Вокруг этой встречи намеренно выстраивались заниженные ожидания. Мол, нельзя от дружеских рукопожатий дать чего-либо конкретного. Весь восторг концентрировался вокруг того, что встреча будет не на ходу, а «сидя». И эта политическая поза способна заложить основы будущей большой дружбы. А повестку будут артикулировать сами президенты. Что тогда важнее: встреча Трамп—Дуда w cztery glaza, с глаза на глаз, или Трамп – Путин face-to-face? Но это же, в самом деле, не встреча пикейных жилетов на завалинке, повестка должна формироваться заранее, хотя бы на экспертном уровне. Тем не менее, в обстоятельствах сегодняшнего дня неподготовленность встречи как принцип – это нормально.

Что еще, кроме рукопожатий, можно было предъявить? Отмена санкций – смешно обсуждать, в том числе с учетом внутриполитической ситуации в США. Северная Корея? Здесь игрок не Россия, а Китай. Хотя Россия всячески демонстрирует неоднозначный подход к проблеме, придираясь к резолюции ООН – а была ли ракета Ким Чен Ына межконтинентальной? Действительно, ведь это радикально меняет дело… Украина. Минский процесс надо завершать-реализовывать: высокие договаривающиеся стороны в этом согласны, и что? Вмешательство в выборы в США? А что вы там имели в виду в Варшаве, когда упоминали… Да ладно, проехали. Сирия? А вот это серьезно. Не вернуть ли для еще для большей серьезности разговора российские посольские дачи в штатах Нью-Йорк и Мэриленд?

Будем откровенны: это не переговоры Рейган—Горбачев или Никсон—Брежнев. Это всего лишь расчистка просеки для возможных, если будет подготовлена хоть какая-то повестка, будущих переговоров. Ни цели, ни тем более воли (раз цели нет) для ее реализации не существует. Рейган и Горбачев хотели конкретизации мирного сосуществования систем. Никсон и Брежнев – мира ради прагматических, в том числе экономических, интересов. Очень многое было поставлено на карту, и лидеры с чрезвычайным упорством пытались достигнуть цели. А чего, собственно, хочет Трамп? Сегодня. А завтра? Чего хочет Путин? Он всем своим видом показывает, что США должны пойти на поклон к нему, а дальше посмотрим. Так не делаются разрядки, детанты, даже перезагрузки. Собственно, главная новость G20 – «встреча Путина и Трампа началась». Дальше имеет смысл оценивать результаты варшавского визита и его последствий для отношений США со странами Восточной Европы и в контексте конфликта торгового протекциониста Трампа с глобалистами из Европейского союза.

Путин готов терпеть эскапады Трампа, даже если они носят явно антироссийский характер. Трамп остается надеждой России. Весь МИД болеет за президента США в его неравной борьбе с американской демократией. Больше ставить не на кого. В совершенно новой ситуации, когда раскол Европы в выгодной для России конфигурации (Ле Пен) не состоялся, российский политический класс готов разговаривать со своим главным торговым партнером, даже в условиях санкций, достаточно мягко: спустя четыре дня после встречи Трамп—Путин Лавров будет иметь разговор с Могерини. Судя по всему, вполне дружеский.

После триумфа в Варшаве и эмоционально приятного разговора с Путиным Трампу придется иметь дело со «старой» Европой, которую он слишком явным образом пытается расколоть и которая предпочитает иметь дело даже не с ним, а с Японией.

«Very very good talks». Это все, что имел сказать Трамп после встречи с Путиным. Вы ждали чего-то другого? Мир точно не перевернулся после этих «сидячих» разговоров. Путин дал еще один шанс Трампу стать пророссийским политиком.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 7 июля 2017 > № 2235865 Андрей Колесников


Польша. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 июня 2017 > № 2211070 Андрей Колесников

Спор славян между собою. Что происходит с польско-российскими отношениями

Андрей Колесников

Отношения Польши и России взаимно отягощены бременем прошлого. Даже та война, которая ведется по принципу «око за око» — если есть мемориал в Катыни, то надо обязательно воткнуть информационный стенд с «альтернативными фактами» о гибели неправдоподобно огромного числа красноармейцев после 1920 года — это прежде всего война памяти. И она не позволяет исторгнуть Польшу из российской версии «оси зла», даже несмотря на то, что по своей природе нынешний политический режим Республики Польша как никогда за последнюю четверть века близок российской автократии.

Посткрымский враг

Официальное плохое отношение к Польше экстраполируется в массовое сознание, и на выходе мы имеем впечатляющие цифры: по соцопросам, в списке стран, которые, по мнению россиян, наиболее враждебно относятся сегодня к России, Польша занимает четвертое место после США, Украины и Турции (данные Левада-центра, 2016 год). При этом Турция – это новый ситуативный враг, который может вернуть себе статус друга, а вот признание за Польшей статуса враждебной страны – стабильно. Однако это особая стабильность – она возникла после присоединения Крыма. До этого российское отношение к западному соседу переживало разные времена, и еще в 2013 году лишь 8% респондентов считали Польшу враждебным государством. В мае 2014-го – уже 12%, в мае 2015-го – 20%, в мае 2016 – 24%. Рост за четыре года на 16 процентных пунктов – это серьезно.

Польша оказалась частью враждебного Запада, атакующего российскую осажденную крепость. Она для пропутинского большинства – сателлит США, активный участник НАТО, его восточный, близкий к нам фланг. А мы-то их, неблагодарных, освобождали в 1945-м… И даже после того, как лично Владимир Путин признал ответственность сталинского СССР за Катынь, 24% респондентов (данные Левада-центра, 2011 год) полагали, что расстрел был осуществлен гитлеровцами, а 42% не имели своего мнения на этот счет.

«Спор славян между собою» (Александр Пушкин) и отношения, в которых есть «все оттенки неприязни» (Чеслав Милош), продолжается? «В российском обществе предубеждения по отношению к Польше и полякам не менее распространены, но «индекс неприязни» начинает быстро расти в периоды противостояния с коллективным Западом, – говорит мой коллега полонист Валерий Дикевич, – В это время отчасти бессознательно, но чаще под влиянием государственной пропаганды «активируется» историческая память о разделах Польши, советско-польской войне, «освободительном походе» 1939 года и «самом непослушном бараке в социалистическом лагере». Все это становится поводом для злорадства и пестования чувства собственного превосходства: поляки в сознании творцов и потребителей подобного дискурса предстают как «вечные слуги», которые, будучи неспособными к «суверенному существованию», перебегают от одного хозяина к другому, от русского царя к немецкому кайзеру и из Варшавского договора в НАТО».

За нашу и вашу свободу

У современной российской автократии, питающейся соками имперской истории, не может быть хорошего отношения к власти в Польше, даже если та похожа на нее своим популизмом. По историко-генетическим причинам. Просто потому, что из Польши пришел лозунг советского диссидентского движения «За нашу и вашу свободу!». Парадоксальным образом советский исторический дискурс строился на восхвалении всего национально-освободительного, и польские восстания, Адам Мицкевич, антиимперское свободолюбие проходили по разряду «правильных» событий и фигур. А на практике все всегда стояло на грани ввода войск и мерзких гэбэшных провокаций. Для инакомыслящих в СССР освобождение от советской власти Восточной Европы ставилось на одну доску с освобождением от советской власти внутри самой империи. И потому польская генетика свободолюбия оказалась родной для советского инакомыслия.

«Солидарность» стала для советских инакомыслящих образцом технологии освобождения. «Круглый стол» казался (да и был) идеальной моделью транзита власти. А потом пришло время прецедента шоковой терапии по-польски. Эксперимент Лешека Бальцеровича оказался модельным для команды Егора Гайдара, решившейся реформировать самые основы «тысячелетней истории» России. Если на какой опыт и ссылались российские реформаторы, то это была польская реформа.

А потом отборная аудитория в московских кинозалах 1990-х гомерически хохотала над «Белым» Кшиштофа Кесьлевского, особенно над эпизодом, где героя Збигнева Замаховского бандиты вышвыривают из чемодана в грязь и он произносит: Nareszcie w domu. У нас тогда (и, кажется, сейчас) было такое же отношение к своей родине и вечная дилемма – уезжать из этого дома, стоящего по колено в метафорической и реальной грязи, или оставаться, чтобы расчистить авгиевы конюшни «тысячелетней истории».

Уже никто не думал о «нашей и вашей свободе» -- каждый выбирался из авгиевых конюшен истории самостоятельно. Однако тут Польша собралась в НАТО.

Бруствер вместо буфера

Польша предсказуемым образом уходила на Запад, обретая все самые важные институциональные якоря – ЕС, НАТО, ОЭСР. Размещение элементов американской ПРО в Польше было воспринято российской стороной как исчезновение буфера и появление бруствера. Время от времени происходили скандалы с высылкой дипломатов. Более трех десятков томов катынского дела так и не были рассекречены. В 2015 году российский посол объявил Польшу ответственной за 1939 год. Потом был выслан из России летописец российских элит, всего этого crème de la Kreml, Вацлав Радзивинович, затем – избит в эфире прокремлевского телеканала польский журналист. Что это, если не война?

Сами внутренние события в Польше глубоко не понятны российскому политическому классу и настораживают. Поляки ведут тяжелый диалог с самими собой – это очевидно тем немногочисленным россиянам, которые посмотрели «Колоски» Владислава Пасиковского и «Иду» Павла Павликовского, и тем немногочисленным наблюдателям, которые знакомы с деталями бурной дискуссии по поводу сотрудничества Леха Валенсы со спецслужбами. На подобный разговор о собственной истории современное российское общество пойти не может. Тем, кто следит за событиями из России, польская демократия, особенно после возникновения движения KOD (для меня рифмующегося с KOR), кажется чрезмерно живучей.

Словом, все указывает на то, что Польша совсем не случайно снова вошла в российскую «ось зла» и остается там, сохраняя в восприятии россиян статус одного из самых враждебно настроенных к России государств Запада.

К тому же нынешние польские власти уже готовы преподнести российскому руководству подарок – скандал вокруг «новых данных» о крушении самолета под Смоленском. Катастрофа действительно вызвала в России в 2010 году шок и волну искреннего сочувствия, в том числе и со стороны первых лиц государства. Удивительным образом обнародованный сейчас МИДом аналитический документ, где ситуация после крушения трактуется как благоприятная для «детанта» между Польшей и Россией, точно отражал настроения и россиян, и элит.

Момент был уникальный, но эмоциональная составляющая быстро сошла на нет, и унылое расчетливое противостояние и споры вокруг рассекречивания оставшихся томов катынского дела и останков самолета растянулось на годы. И если теперь документ, извлеченный из недр польского МИДа ,станет основанием не только для внутриполитической, но и внешнеполитической игры – для предъявления претензий России, российский истеблишмент использует эту историю на полную катушку.

Как раз сейчас для мобилизации населения вокруг первого лица не хватает яркого конфликта с кем-нибудь на Западе. Польша – идеальный кандидат. Какие тут могут быть красивые заявления пресс-секретарей МИДа РФ и Кремля. Какое пространство для хорошо темперированного гнева министра Лаврова и жесткой риторики Путина.

Историческое бремя

В детстве Польша для меня началась с книги необычного узкого формата: я разглядывал карикатуры Збигнева Ленгрена о новых приключениях профессора Филютека, Wydawnictwo Artystyczno-Graficzne, Warszawa, 1961 год. А позже появились романы Альфреда Шклярского о приключениях Томека. Затем Сат-Ок, с его индейско-польским происхождением и мамой с индейским прозвищем Белая тучка. Учебники иностранных языков, в том числе четыре тома Essential English, издававшиеся в Польше. Магазин на московском юго-западе «Польская мода».

Понятие «польские джинсы» (из Юрия Трифонова). Польское кино: для меня — прежде всего — Кшиштоф Кесьлевский и Анджей Вайда. Наконец, ощущение диссидентства, которое для московского студента 1980-х в большей степени было связано не с Чехословакией, а с Польшей. Что и привело меня к другу моего старшего брата, который был полонистом и давал уроки польского на дому по старому классическому (для советских учащихся) учебнику Дануты Василевской и Станислава Каролака. Настолько старому, что мой учитель по поводу некоторых слов был вынужден оговариваться: «Ну, это из epoki szafek nocnych».

Все польское было нагружено дополнительными смыслами – и прежде всего духом свободолюбия. Иосиф Бродский читал польские журналы. Еще в 1960-е в самиздате распространялось стихотворение Бориса Слуцкого: «До той поры не оскудело, / не отзвенело наше дело! / Оно, как Польша, не сгинело, / Хоть выдержало три раздела». Самоуничижительная совестливая рефлексия советской интеллигенции пробивалась в стихах Натальи Горбаневской: «Это я не спасла ни Варшаву, ни Прагу потом». Булат Окуджава прозрачно намекал для понимающих: «Забытый богом и людьми спит офицер в конфедератке. / Над ним шумят леса чужие, чужая плещется река. / Пройдут недолгие века – напишут школьники в тетрадке / все то, что нам не позволяет писать дрожащая рука». Мой репетитор по литературе еще в последнем классе средней школы открыл мне глаза на имперские стихотворения о Польше Пушкина и Тютчева, назвав их «гнусными». Тютчев: «Да купим сей ценой кровавой / России целость и покой». Уже тогда было сформулировано то, что работает до сих пор: роль Польши – функция буфера и зоны влияния, это территория, которая должна быть подавлена и обязана удовлетвориться ролью младшей сестры.

А потом пришло время раскрытия правды о Катыни. И Бориса Ельцина, единственного из советских/российских руководителей, попросившего прощения у поляков. Кажется, что это было не только в буквальном, календарном, но и в ментальном смысле в прошлом веке – столько изменений в худшую сторону произошло.

Сегодняшнее польское руководство слишком упивается отдельными эпизодами истории своей страны – совсем как российское. Для сегодняшней России не столько националистический, сколько имперский дискурс -- самый важный. Но «славянские ручьи» никак не могут слиться в «русском море» (Пушкин), и Польша для России – отрезанный ломоть, ушедший в западный мир, утраченная часть сначала империи, а затем зоны влияния. Польша встроена в дискурс «осажденной крепости» -- 68% россиян, по данным Левада-центра, в 2016 году считали, что у России есть враги.

Гигантское бремя смыслов, личных историй, связанных с отношением к Польше, водоворот исторических фактов и spraw trudnych. Но создается впечатление, что если бы не нюансы сегодняшних государственных политик двух стран, все это не имело бы особого значения. Много раз я замечал, что над российскими студентами, которые могут учиться, например, в бакалавриате в Варшаве, а заканчивать магистратуру в Швейцарии, история отношений России и Польши не довлеет.

Образование преодолевает предубеждения, оставленные историей. Для современного нормального человека нет границ и цивилизация едина. Ах, если бы это было так для политиков, которые трясут «альтернативными» историческими фактами, как знаменами, обрекая политические, а значит, все-таки и человеческие отношения поляков и россиян на продолжительную стагнацию.

Magazyn Świąteczny

Польша. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 июня 2017 > № 2211070 Андрей Колесников


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > gazeta.ru, 18 апреля 2017 > № 2144125 Андрей Колесников

Маленькая победоносная третья мировая

Андрей Колесников о том, почему Россия никак не может договориться с Трампом

Пока вице-президент США Майк Пенс делал страшные глаза, стоя в демилитаризованной зоне на 38-й параллели, разделившей две Кореи, и рассуждал о том, что американское «стратегическое терпение» заканчивается и Дональд Трамп показал, какой он решительный, забросав Асада «томагавками» и обрушив на Афганистан «мать всех бомб», Ким Чен Ын отправил сирийскому диктатору телеграмму по случаю 71-й годовщины независимости Сирийской Арабской Республики. И выразил солидарность с президентом и его народом, которые «срывают акты агрессии всех враждебных сил».

Через один «клик» — то есть Башара Асада — российское политическое начальство оказывается большим другом северокорейского руководителя. Но является ли Асад союзником России — наряду с ее армией и флотом, как любит повторять вслед за одним императором один вице-премьер? Нет, он не союзник, он «сукин сын, но наш сукин сын». Впрочем, проблема в том, что у сегодняшней России практически нет союзников — их место занимают многочисленные, в том числе почти никем в мире не признанные официально, «наши сукины сыны».

Миропорядок, вступивший в стадию хаоса и потому именуемый ввиду отсутствия приличествующего случаю термина «постпорядком», и в самом деле представляется чем-то крайне сумбурным. Иногда даже кажется, что мир стоит на пороге второго издания карибского кризиса –1962 и маленькой победоносной третьей мировой войны, и вслед за ударами по Сирии и Афганистану последует удар США по Северной Корее, а та шарахнет по Южной, и дальше все пойдет вразнос.

И на чьей стороне выступит Россия в третьей мировой? На стороне Северной Кореи, как это уже было в случае СССР в ходе войны на том же полуострове в 1950–1953 годах?

Ощущение хаоса усугубляется ввиду того, что никто ни с кем не может толком договориться. Москва наблюдает за внешне импульсивными движениями Трампа и ожидает результатов президентских выборов во Франции. Для того чтобы или латать старый миропорядок, или строить новый, или хотя бы привести в равновесное состояние «постпорядок», нужны стройматериалы и строители. Но строители никак не могут согласовать даже контуры генплана, а строительного материала и вовсе нет: не сформулирована повестка для переговоров, отсутствует список ключевых разногласий и сюжетов, имеющих переговорную перспективу или по которым бессмысленно договариваться в ближайшие годы.

Если стороны большой игры решили, что мир теперь, как и полвека тому назад, делится на зоны влияния, тогда нужно сесть, как Рузвельт, Черчилль и Сталин, и нарисовать на салфетке процентные нормы передела глобуса. Но и такой сценарий невозможен: это только Кремль убежден в том, что европейские страны обладают ограниченным суверенитетом. 45-му президенту еще предстоит утвердить себя не то что первым среди равных, но хотя бы равным лидерам ключевых государств Европы. И он не может претендовать на то, чтобы с кем-то вот запросто сесть и разделить мир.

Тем не менее надо отдать должное Трампу: столкнувшись с сопротивлением среды, он все чаще ведет себя как более или менее банальный президент США.

Потерпев ряд чувствительных поражений внутри страны, он решил вплотную заняться внешнеполитическими делами. И пока наши протокольные и пропагандистские службы ловили кайф от того, как первое лицо маринует то ли Тиллерсона, то ли просто весь медийный мир — примет или не примет глава российского государства американского госсекретаря или нет, президент США занялся делом. И кажется, в его действиях наблюдается все меньше хаотических рывков в стиле капризного правого крайнего нападающего и все больше прагматической логики.

Это не он полетел к председателю Си, а китайский лидер прилетел к нему — не поленился, не счел это унизительным. Что важно еще и в контексте того же назревающего северокорейского кризиса, потому что Китай был и остается «дорогой жизни» для КНДР.

Симптоматичен календарь поездок и встреч главных американских переговорщиков. Майк Пенс после Южной Кореи летит в Японию, до которой добивают северокорейские ракеты. Затем — в Индонезию. Потом, без перерыва, в Австралию.

Министр обороны Джек Мэттис обрабатывает другой регион, без отдыха пролетая по оси Саудовская Аравия, Израиль, Катар, Джибути. Сам же Трамп никуда не летит, зато принимает в Вашингтоне сначала премьер-министра Италии Паоло Джентилиони, а затем президента Аргентины Маурисио Макри.

Президент, вице-президент, министр обороны заштриховывают все большие пространства на контурной карте мира.

Россия же стоит на этой школьной карте, как скала — белая, неокрашенная, обидевшаяся на весь мир и в том числе на почти испортившегося Трампа, окруженная «сукиными сынами» и возлагающая большие надежды на bête noire Европы Марин Ле Пен.

Такая картинка в дурном сне не могла привидеться российскому политическому классу еще десять лет назад — даже после мюнхенской речи Владимира Путина.

У польского сценариста Яна Юзефа Щепаньского есть короткий рассказ «Ланч в Гарварде». В 1958-м, когда Генри Киссинджер был еще профессором Гарвардского университета, он еженедельно устраивал встречи с приглашенными спикерами. Ветер сдул бумаги со стола польского интеллектуала, и в том числе приглашение, полученное Щепаньским от Киссинджера, в чем гость из Польши и признался хозяину ланча. Будущий госсекретарь страшно разволновался, и поляк получил новое приглашение.

В соответствии со схемой рассадки он должен был сидеть по правую руку от спикера — на минуточку, эту роль исполняла Элеонор Рузвельт, которая замучила Щепаньского разговорами, болезненными для поляка, о том, какая хорошая Россия, где она даже посетила прекрасную тюрьму. Позже автор этого рассказа нашел в своей комнате самое первое приглашение: «Согласно приложенной схеме я должен был сидеть совершенно в другом месте, вдалеке от вдовы президента. И тут я понял, почему разволновался Киссинджер. Он мне не поверил. Логика дипломата подсказала ему, что я был оскорблен, получив недостаточно почетное место».

Кажется, российский политический класс, наблюдая за тем, как из вселенского хаоса рождается новая версия то ли миропорядка, то ли «постпорядка», заранее оскорбленный, ждет особого приглашения.

Когда Борис Джонсон зовет Россию в коалицию западных держав в Сирии — это, разумеется, не приглашение. Трамп, и никто другой, должен изобрести нечто похожее на то, что придумал перед ланчем с Элеонор Рузвельт Генри Киссинджер. И пригласить Россию так, чтобы она не отказалась начать разговор хотя бы о чем-то. Расставаться с таким призом истории, как 45-й президент США, российскому истеблишменту было бы неразумно. Но первый шаг должны сделать американцы. Мы ж не какая-нибудь там Италия. Или Аргентина. Или… Китай.

Кстати, российско-американским отношениям не помешали бы фигуры уровня Генри Киссинджера и Анатолия Добрынина, которые более четырех десятилетий тому назад образовали «канал», позволивший снять множество недоразумений и избежать серьезных конфликтов. По сути дела, из него выросла разрядка. Но чтобы построить детант, надо заложить его фундамент и отбросить обиды.

Когда Брежнев хотел разрядки, он ради теплого разговора с Киссинджером распорядился построить специальный домик на территории резиденции в Завидово. Интеллектуальная обслуга назвала это строение в честь американского гостя — «Кискин дом». Строительство большого (хотя и непродолжительного) мира, от которого очень выиграл тогдашний СССР, включало в себя постройку временного прибежища для американского переговорщика. Но для этого нужно было не полениться хотя бы завезти стройматериалы. Маленький домик точно лучше маленькой победоносной третьей мировой без победителей.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > gazeta.ru, 18 апреля 2017 > № 2144125 Андрей Колесников


США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > gazeta.ru, 20 февраля 2017 > № 2079783 Андрей Колесников

Пост-порядок и пост-популизм

Андрей Колесников о том, почему преждевременно говорить о крахе западной демократии

Мюнхенская конференция по безопасности, ровно 10 лет назад прославленная знаменитой «мюнхенской речью» Путина, из которой потом выросла политика его третьего срока, стала, как сказал бы Ленин, концентрированным выражением коллективных страхов Запада.

Крайняя степень тревоги обнаруживается уже в самом названии доклада «Пост-правда, пост-Запад, пост-порядок», подготовленного к конференции. Это такой своего рода новый мюнхенский сговор — признание крайней степени неопределенности и констатация того, что вера в западные институты пошатнулась у самих ее носителей.

Не рано ли Запад показывает самому себе фильм ужасов?

Может быть, институты сильнее людей? Или, как в случае с блокировкой антимиграционного указа Трампа, всегда найдутся люди с ценностями и нравственным законом «в себе», которые рискнут воспользоваться институтами, продемонстрировав их возможности в критических ситуациях?

Три года назад вышла книга Генри Киссинджера «Мировой порядок», где он писал о том, что, в сущности, никакого глобального мирового порядка никогда не существовало. В том смысле, что у каждой цивилизации был свой «глобус».

Тем не менее всегда существовала гравитация более удобного порядка: беженцы с риском для жизни, но и спасая жизнь, бегут, чаще — плывут по-прежнему в Европу. И этой гравитацией порядок, описываемый такими банальными словами, как «западная демократия», по-прежнему обладает, даже несмотря на то, что времена, описанные когда-то поэтом Приговым, давно закончились: «Шостакович наш Максим убежал в страну Германию, ну, скажите, что за мания убегать не к нам, а к ним». Как и десятилетия тому назад, люди по иронической интеллигентской формуле продолжают «выбирать свободу», но только не в стране с лучшими девушками с социально пониженной ответственностью и лучшими кибербойцами.

Да, четвертая волна демократизации по Сэмюэлу Хантингтону (после первой волны второй половины XIX века, волны послевоенной второй половины XX века и третьей, начиная с 1970-х) не состоялась и пошла вспять. Вместо четвертой волны демократизации мир ждет, скорее всего, четвертый срок президента Путина. Да, возможно, все остановилось ввиду несправедливости глобализации, усугубившей неравенство. Однако когда этот мир был равным? В колониальные времена? Или в эпоху «два мира, два Шапиро»?

До сих пор мощнейшую европейскую гравитацию испытывают на себе страны Восточной Европы.

Бухарестский «майдан» обращен лицом на Запад. Впрочем, киевский и московский поворачивались туда же: не на Туркменистан же смотреть.

Социологические данные, которые приводятся в докладе к Мюнхенской конференции, свидетельствуют о том, что народы самых критикующих ЕС стран — Польши и Венгрии, как и раньше, уповают на Европейский союз.

Ждут ли «с томленьем упованья», например, поляки войска НАТО на своей территории? 65% — ждут, в 2005 году таких было всего 33%. Россия так напугала Европу, что Североатлантический альянс вновь обрел смысл своего существования. Опрос Pew Research показал, что 52% жителей Польши считают, что надо увеличивать расходы на оборону. Для сравнения: в Германии так считают 34% граждан. Чем ближе российская граница, тем больше хочется чего-нибудь нарастить.

Должен ли ЕС играть более существенную роль в мировых делах? Да — говорят 66% венгров (!), 61% поляков, 90% испанцев и — внимание! — 80% французов, на которых обращены сейчас взоры всего мира, поскольку потенциальная победа Ле Пен еще в большей степени, чем победа Трампа может превратить ситуацию в «пост-порядковую». Это данные того же Pew Research, свидетельствующие о сохраняющейся вере в Евросоюз: в логике — да, работает плохо, должен работать лучше. Фонд Бертельсманна дает в том числе средние цифры по странам Евросоюза, отражающие настроения по поводу того, оставаться в ЕС или выходить. Больше 60% за то, чтобы остаться, около 25% за то, чтобы уйти. Тренд — в пользу первого желания.

Устаревшие ЕС и НАТО сохраняют статус «якорей» и для Восточной Европы, и для Южной, и для Западной.

И возможно, их «якорная» сила была бы меньше, если бы на востоке оставалась «домюнхенская» (до 2007 года) Россия.

Все эти институты, возможно, и обветшали, но у них недурная кредитная история, и в ситуации турбулентности клиенты иной раз предпочитают старый банк новой кредитной организации, шибко бойкой и слабо предсказуемой, громоздящей что-то вроде политической пирамиды «МММ» из предвыборных обещаний и зажигательных твитов, которые что-то воспламеняют в голове, но потом быстро тухнут.

Нет ничего нового в истории «пост-порядкового» популизма. На самом деле он и сам — пост-популизм, потому что состоит из цитат и заимствований из политиков прошлого, тени Бенито Муссолини и Чарльза Линдберга с его America First маячат за спиной Трампа, а вся консервативная традиция Франции — за Ле Пен, стоящей на плечах идеологов «консервативной революции».

Нет ничего более банального, чем популизм — его можно бояться, но почему же ему нужно удивляться?

Как пишет влиятельный индийский публицист Панкадж Мишра в своей новой книге «Эпоха гнева. История настоящего времени», «фрустрированные персонажи формулировали весь этот тип политики — от национализма до терроризма — начиная с Французской революции». И, в частности, он напоминает, как «разгневанные французы устраивали расправу над десятками итальянских рабочих-мигрантов в 1893 году». Меркель на них не было, возможное ослабление позиций которой Eurasia group называет одним из глобальных рисков ближайшего времени…

Что же до Трампа, то он только сейчас начинает понимать, в какую переделку попал — до какой степени управление девелоперским бизнесом отличается от менеджерирования государства, сколько инстанций в институционально развитых демократиях «мешают» президенту принимать решения и что это такое — реально работающая конституция и те самые «сдержки и противовесы».

И вот уже на трибуне Мюнхенской конференции стоит шеф Пентагона, бравый генерал Джим Мэттис, и заявляет, что «стоя на фундаменте нашего НАТО, 28 демократий (число членов ЕС. — А.К.) помогают сохранять основанный на правилах международный порядок». Нет ничего более противоречащего твитам Трампа, которым, казалось, когда-нибудь мог быть придан нормативный статус, чем это заявление его ключевого министра.

Старик Киссинджер, который что-то давненько не встречался с Путиным, в «Мировом порядке» писал о том, что в мировой истории встречаются режимы, где есть порядок, но нет свободы, или есть свобода, но нет порядка, а надо сделать так, чтобы были одновременно и порядок, и свобода.

Легко сказать. Под знаменем трампизма-лепенизма борьба за «пост-порядок» продолжается. Под брендом Sputnik можно увидеть, например, такое сообщение: «Бывший французский министр экономики Макрон предположительно является «американским агентом», лоббирующим интересы банков». Тот, кто это сочинял, запутался в реальности совсем. Но так ведь это и не реальность вовсе, а та самая «пост-правда». Дезинформация, о которой в докладе Мюнхенской конференции сказано — «подделывай ее, утекай ее, распространяй ее!».

И получишь «пост-порядок». Чего ради? Раньше хоть коммунизм был целью…

США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > gazeta.ru, 20 февраля 2017 > № 2079783 Андрей Колесников


США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 января 2017 > № 2061648 Андрей Колесников, Андрей Королев

Если ты контролируешь историю – ты контролируешь народ

Андрей Колесников, Андрей Королев

Настоящее время: На прощальной встрече с избирателями в Чикаго Барак Обама заявил, что его администрация обеспечит ровную передачу власти избранному президенту Трампу. Но не кажется ли вам, что все предновогодние пассажи администрации Обамы свидетельствуют о другом: новые санкции, высылка российских дипломатов, пополнение списка Магнитского, дополнительный пакет санкций – у этого есть логичные объяснения?

Андрей Колесников: Всем этим событиям, безусловно, есть логичное объяснение: Обама заканчивает срок и делает то, что не успел доделать в предыдущие месяцы последней части своего президентского срока. Соответственно ужесточение его позиции связано с тем, что он должен на яркой ноте закончить срок своего президентства, обозначить приоритеты, которые, может быть, по каким-то дипломатическим соображениям он не хотел обозначать раньше. А сейчас уже все дозволено и вообще все равно, и можно открыто заявлять свои представления о мире – в данном случае о России.

Я не думаю, что он специально гадит Трампу перед началом его срока, мне кажется, что это не в политической культуре Обамы. Он вообще, если оценивать итоги его президентства, достаточно успешный президент – в том числе и с точки зрения развития американской экономики. Там есть рекорды. В том числе, многие месяцы увеличения занятости: в Соединенных Штатах это очень серьезное достижение. Не говоря уже об иранской сделке, замирение с Кубой и тому подобное.

Но по факту получается так, что он готовит очень тяжелую почву к началу президентства Трампа – как бы мы к Трампу не относились. Если мы абстрагируемся от эмоционального отношения к нему, от того, что это за человек, стартовые позиции очень непростые, особенно если учитывать желание Трампа перестроить отношения с Россией, вероятно, ради того, чтобы удовлетворить какие-то свои бизнес-интересы – мало ли какая мотивация может быть у этого человека.

Но факт остается фактом – ему трудно в целом поменять позицию США, а еще труднее поменять позицию Запада к России, если мы говорим о России. Так что, действительно события декабря, события начала января показали, что Трампу будет нелегко после Обамы стартовать с вертикальным взлетом.

НВ: Многие аналитики предполагают, что сразу же после инаугурации и последующей пресс-конференции, которую ждут, как рынки, так и общественность, президент Трамп возьмется за отмену целого пакета законов принятых при Бараке Обаме. Называют около 60 законов, которые могут попасть под отмену. Действительно ли Трамп так решительно настроен?

АК: Я думаю, что он не в силах будет это сделать в силу того, что Америка – это не автократия, а демократия с серьезной системой сдержек и противовесов. Ему бы сначала привести свою команду на административные и политические посты, на которые намечены разные люди – действительно разные, чтобы эта команда работала как команда.

Ему бы еще договориться с Западом как таковым – как себя вести, с Европейским Союзом, с НАТО.

Огромное количество задач, в том числе и внутриамериканских, тем более что он у нас считается изоляционистом, который хочет сначала навести порядок в своем доме, а уж потом обращать внимание на внешние обстоятельства. Но мне кажется, что системы, которые уже запущены и начали работать, развернуть назад очень сложно. Их сложно администрировать.

Возможно, Трамп это не очень понимает, и законы бизнеса, в которых он жил, немного другие, чем законы государства. Государственную машину развернуть просто так практически невозможно.

Так что, я думаю, что он столкнется с очень серьезным сопротивлением внутри Республиканской партии, с сопротивлением Конгресса. Масса непроходных барьеров, которые не позволят ему вести себя, как главе крупной компании. Государство – это все-таки не компания, это другие принципы управления.

Наверное, что-то он захочет развернуть назад, но даже те идеи, которые он вынашивал в ходе предвыборной кампании вроде строительства стены с Мексикой, можно сомневаться по поводу реализуемости этих идей именно в силу того, что внутри американской демократии есть барьеры, сдерживающие любые желания первого лица. Даже если эта позиция, допустим, поддерживается кандидатом на пост прокурора Америки.

Все будет гораздо сложнее. И, возможно, он научится быть более сдержанным президентом, чем это от него ожидается, потому есть объективные институциональные условия существования президента Соединенных Штатов Америки – какая бы фамилия у него не была.

НВ: А как вы объясняете столь парадоксальные назначения? Неужели такая узкая скамейка у Трампа?

АК: Я думаю, что это объясняется представлением Трампа о том, как должна быть устроена администрация в персонифицированном срезе. Он же психофизически очень импульсивный, судя по всему, человек, и поэтому на одно место он назначает человека с одними взглядами, на другое – другого.

Многие американские аналитики отмечают противоречивость назначений в экономическом секторе. В Америке должностей много, все это люди разные, но в основном, конечно же, это отражение его мозгов и души.

Администрация достаточно пожилая, в администрации много людей военных и людей из бизнеса. И вот эта геронтократическая олигархия, возможно, будет не самой эффективной управленческой командой. Хотя – кто знает.

Поначалу все боялись каких-то экономических решений, потом, еще до того, как наступил новый год, многие стали рассуждать, что Трамп своими действиями немного оживит американскую экономику – американская экономика все равно центральная для всего мира, и, может быть, это оживит еще какие-то участки экономики в этом самом глобальном мире.

Разные есть взгляды, разные предчувствия – и никакой ясности. И я думаю, что эта ясность не наступит даже после инаугурации, потому что должно пройти время, в ходе которого хоть какая-то логика новой политики Трампа устаканится – внутренней, экономической, внешней политики.

НВ: Ну, пока Трамп не представляются колеблющимся человеком, несмотря на такие явные противовесы как Конгресс и Сенат. О чем смогут и о чем не смогут договориться Трамп и конгрессмены? Есть уже какие-то маркеры, о которых можно говорить всерьез? Если рассуждать в контексте налаживания отношений России и США, что хочет улучшать Трамп?

АК: Он хочет некоей "перезагрузки", не очень понимая, каковы ее контуры. Можно сравнивать Трампа с Никсоном – мне кажется, эта допустимое сравнение, потому что Никсон тоже был достаточно своеобразным президентом, вовсе никаким не либералом, и при этом Никсон хотел перезагрузки отношений с Советским Союзом, но и с Китаем. У Трампа с Китаем сложности и предубеждения, у Никсона таких предубеждений не было.

Никсону удалось договориться с СССР в связи с тем, что он считал, что у Советского Союза помимо идеологии есть прагматические интересы.

Я думаю, что Трамп тоже считает Путина прагматиком. Может быть, он думает в терминах торговых связей, может быть, он думает в терминах какого-то политического замирения ради, допустим, борьбы с терроризмом – возможно. Но здесь опять же контуры достаточно неопределенные, то, что творится в голове у Трампа, понять сложно.

То что он хочет идти против течения основного западного мейнстрима – это понятно – может быть, даже из принципа. В конце концов, его избрали за то, что он шел против западного мейнстрима.

Мне кажется, что институциональные барьеры не позволят ему, по крайней мере, быстро добиться упразднения санкций – каких бы то ни было. Наоборот, Обама ему оставил такое наследство, что даже если начать разгребать эти самые санкции, то, как говорит Путин, "замучаешься пыль глотать", убирая сначала одни санкции, потом другие, потом третьи – по разным поводам, сначала с Крымом, потом с Украиной и так далее.

По косвенным признакам тот же самый [Рекс] Тиллерсон, кандидат на пост главы Госдепа, говорит о том, что Россия представляет собой угрозу, несмотря на все желание замириться: угрозу в связи с Украиной, угрозу в связи с Крымом, угрозу в связи с Сирией. То есть он повторяет "зады" нынешней западной доктрины по отношению к России.

Значит, даже внутри администрации будет трудно преодолеть вот это отношение, внутри Республиканской партии.

Мне кажется, что задача снятия санкций не решаема для Трампа пока, а это главное, что он мог бы сделать для того, чтобы удовлетворить интересы своего потенциального друга Путина.

НВ: Но как вы полагаете, проглотит ли Трамп сообщения о том, что Федеральная Служба Безопасности России имеет на него целый пакет компромата и осуществляла слежку за ним чуть ли не с 2013 года? Да, он сейчас отстреливается в своем твиттере, но, кажется, официальной реакции нет (интервью снималось накануне пресс-конференции Трампа).

АК: На мой взгляд, реагирует он – опять же абстрагируясь от потенциального к нему отношения, абстрагируясь от его психофизического устройства – достаточно адекватно. Он говорит, что это fake news, что это все неправда. А как он может еще реагировать?

Больше того, появляются некоторые сомнения в том, насколько это все частично или полностью правда или неправда, потому что есть некоторые несуразности, есть некоторая неподготовленность материалов против него. С доказательной базой в юридическом смысле все очень плохо.

Хотя, насколько я знаю, экспертное сообщество в Америке и мейнстримовская журналистика – в наших терминах либеральная – не имеют сомнений по поводу того, что Путин отдавал команду "хакнуть" Соединенные Штаты. И есть угроза аналогичного свойства по отношению к европейским правительствам и структурам.

Но так, чтобы были явные доказательства, об этом знают либо несколько человек, которым предоставлялся этот доклад, либо даже Трамп искренне убежден в том, что все не совсем правда, или не совсем так. Но он-то знает, что и как происходило. А может, и не знает до конца.

Не думаю, что ему приятно было бы узнать, что за ним была слежка в Москве, когда он устраивал конкурс "Мисс Вселенная", и все пикантные подробности по поводу его поведения в гостинице Ritz Carlton и в гостиницах Петербурга, но с учетом того, как шла его кампания, это не компромат.

Он уже скомпрометирован с личной точки зрения до такой степени, что, в общем, смешно. Это он перед женой может оправдываться за то, что это fake news или это не fake news, а вот для сообщества, для среднего американца это все не очень убедительно, не очень все интересно. А может быть, в каком-то смысле играет на руку Трампу.

И потом, как Россия может использовать это компромат, что бы что с ним сделать, с этим самым Трампом? Не очень понятно.

Официально [Дмитрий] Песков, пресс-секретарь нашего президента, уже заявил, что никакого компромата нет. Выпустили в информационное пространство бывшего директора ФСБ [Николая] Ковалева, который сказал: "Нет, нет, мы не следили ни за каким Трампом, зачем нам сдался этот устроитель конкурса "Мисс Вселенная".

А на самом деле, зная традиции КГБ и ФСБ, можно предположить (оценочно), что безусловно следили, что безусловно на месте "Интуриста", который был весь начинен жучками, Ritz Carlton ничем не лучше этого самого "Интуриста" ( или не хуже – это с какой точки зрения посмотреть), наверное, все-таки на Трампа что-то есть.

Ну, не может такого быть, чтобы за столь заметной фигурой не следили, тем более что у него здесь, безусловно, есть какие-то бизнес-интересы. Но это не означает, что для него все это будет иметь какие-то серьезные политические последствия.

НВ: Если отталкиваться от термина fake news, что можно говорить о качестве американской журналистики, если учитывать очевидные провалы некоторых ведущих изданий, например, сообщение телеканала CNN о якобы закрывающейся в Москве школе, где обучаются дети американских дипломатов в ответ на высылку представителей российского дипкорпуса? Возникает почти крамольный вопрос: неужели же американская журналистика пошла по пути российской?

АК: Вы знаете, во-первых, все перевозбуждены очень сильно в связи с тем, что очень преувеличена угроза со стороны России, преувеличена мощь России, как в свое время были преувеличены военная мощь, экономическая мощь. Преувеличена аналитикой, преувеличена прессой – американской и европейской тоже.

В этом немножко, мягко говоря, виновата Россия – начиная с самолетов с выключенными транспондерами, заканчивая кибервойной и, на секундочку, присоединением чужой территории и войной в Донбассе.

Любая европейская страна сейчас в той или иной степени перевозбуждена. Все считают, что Путин сейчас самый сильный в мире человек, все считают, что он может вести кибервойну везде. Все этого боятся, все это обсуждают. Это перевозбуждение естественно действует и на прессу.

В истории с закрытием школы я думаю, что МИД предлагал это президенту Путину. Думаю, что симметричные меры именно в таком виде и предлагались. Я не думаю, что CNN или The New York Times, которая тоже об этом писала, в чем-то ошибались. Они питались слухами, но все-таки перепроверенными слухами.

Если посмотреть базовую американскую прессу, качественную прессу я имею ввиду, они же пишут даже в сегодняшних статьях по поводу того, что опубликовал Buzznews [BuzzFeed], "неподтвержденные данные доклада, неподтвержденные приложения к этому докладу", где речь идет о компромате на Трампа.

Все очень осторожно, все очень сбалансировано, но понятно, что с позиции западного мира. И, безусловно, есть некоторое изначальное предубеждение, что все-таки Путин виноват. Оно присутствует. Это очень трудно искоренить, каким бы объективным ты не пытался быть, потому что Россия все-таки ведет себя очень не тривиально. И как на это могут реагировать средства массовой информации?

НВ: Мы до сих пор говорили с вами о возможности перезагрузки американо-российских отношений, но вот в Москву прилетает глава ПАСЕ. Стоит ли ожидать от этого визита возвращения России в состав ассамблеи, чего явно хотят на Охотном ряду? Или мощное антироссийское лобби внутри ПАСЕ не оставляет Москве никаких шансов?

АК: Ну, это как с санкциями. Когда Путин сказал: "Фиг вам, мы не отменим контрсанкции, они нам очень нравятся". Правда, это прозвучало в некотором противоречии со словами о том, что они принесли вред российской экономике.

Помните, когда они рвали отношения по плутонию, речь шла о том, что Америка должна заплатить за вред, который она нанесла санкциями, а, соответственно, нашими же контрсанкциями – нашей "бомбежкой нашего Воронежа".

Здесь та же самая логика: нам не нужна Парламентская Ассамблея Совета Европы. Раз нас там не слушают, не дают слова, раз там все против нас, мы не пойдем туда, зачем нам это надо. Уже [Вячеслав] Володин об этом сказал.

А, несмотря на то, что основной наш спикер – это все-таки Путин (Володин занимает серьезную позицию в государственной иерархии и просто так слов на ветер не бросает), можно потом передоговориться и сказать, что вот ПАСЕ пошла на уступки, и мы теперь готовы к диалогу и потихонечку вернемся.

Но, в принципе, им этого не надо пока. Они готовы изображать твердость. Твердость поддерживается общественным мнением, и все нормально – можно возвращаться, можно не возвращаться. Это такая win-win стратегия. И так, хорошо, мы возвращаемся в ПАСЕ: ПАСЕ уступила – мы победили.

Мы не возвращаемся в ПАСЕ, потому что они не уступают, они на нас продолжают нападать, мы обороняемся: мы крепкие, без них проживем, зачем они нам нужны.

Даже если речь идет о рукопожатиях и попытках сохранять маленькие навесные мостики по любому поводу и с любыми структурами – это на самом деле, если говорить не об имиджевых интересах России, а о реальных интересах России, мне кажется, наши элиты спят и видят, что они восстановят все прежние мосты прежде всего с западным миром, с Европой и США.

А дальше они спали бы и видели, как уходят санкции, и начинается нормальная экономическая жизнь с нормальными возможностями заимствовать на Западе, с возможностями получать инвестиции. Не хватает инвестиций внутренних, частных, не хватает государственных инвестиций в связи с кризисом. Привыкли все к нормальному торговому экономическому обороту.

Так или иначе у нас рыночная экономика. Даже если в ней серьезную роль играют госкомпании, эти госкомпании встроены в международные торговые и экономические цепочки. Всем хочется вернуться к нормальным экономическим отношениям с Западом, для них для всех не очень понятен Восток, они не знают его.

Они не умеют обращаться с китайцами. Китайцы могут переиграть на любом повороте – они хитрые, у них другая ментальность (смеется). С ними тяжело.

Проекты, если они даже реализуются, отдача от них будет не скоро, а наши привыкли, что мы сейчас получаем все и сразу, и на эти деньги мы можем строить себе еще много домов и яхт.

Все это входит в противоречие с нашими представлениями о том, как вести себя в мире международного бизнеса.

НВ: К делам российским. В своей предновогодней колонке в Газете.ру вы пишете, что "официоз с трудом справляется с контрпамятью. Это хорошая новость в преддверии 2017 года. Предстоящее 100-летие Октябрьской революции (или переворота) таит в себе множество пропагандистских сюрпризов". Сейчас в начале года вы находите хотя бы намеки на такие сюрпризы?

АК: Пока нет. Все-таки сейчас время затишья. Но я уверен, что начнется бурное оживление, связанное с оценкой 1917 года. Безусловно, что все будут стараться подчеркивать, что это будет очень сбалансированное отношение к нашей общей истории – мы все должны консолидироваться вокруг того, что история разнообразна, но она наша. И все эти мантры идеологические будут повторяться.

Но, если я правильно понимаю логику нынешней власти, и все это вытекает из публично произнесенных слов Путина, которые можно найти на сайте kremlin.ru и в газетах, 17-й год – это плохое событие. Ленин плохой, коммунисты в этом смысле тоже не очень хорошие, потому что они наследники большевиков с той точки зрения, что развалили империю.

Мы все-таки имперская страна, и даже если остаемся квазиимперией, для нас очень важны правители, которые являются собирателями земли. Сталин в этой логике – собиратель. Он собрал тот паззл, который, вроде как, подразвалил Ленин, он собрал державу "в одно место", как сказал бы [Виктор] Черномырдин.

Хрущев в этом смысле плохой, потому что он немножко этот паззл разрушил, отдав Крым Украине, как если бы Украина не была частью той же самой империи.

Путин – хороший, потому что он собрал назад империю в тех пределах, в которых возможна сборка этой империи. И Путин занимается Евразийским союзом – это квазиимперия тоже.

Исторически мы ищем всю нашу славу, всю нашу гордость в прошлых событиях. С этим связана очевидная ресталинизация и массового сознания, и официального сознания, и резкий рост всех этих официозных исторических настроений с помощью военно-исторического общества, с помощью [Владимира] Мединского, с помощью 28 панфиловцев, бог знает чего еще.

И все это будет идти только по нарастающей, и я думаю, что историческая политика, в принципе, едва ли не самая главная для управления мозгами этой страны. Если ты контролируешь историю – ты контролируешь народ, который живет внутри этой самой истории. Особенно, если у тебя нет понятного образа будущего.

Так что, в этом смысле мы еще действительно, наверное, прочтем, увидим много интересного.

Настоящее время

США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 января 2017 > № 2061648 Андрей Колесников, Андрей Королев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 декабря 2016 > № 2003160 Андрей Колесников

Brexit, Трамп, Фийон... И что?

Андрей Колесников

Brexit, победа Дональда Трампа, успех на французских праймериз (и более чем вероятный — на президентских выборах-2017 во Франции) «друга Путина» Франсуа Фийона — после всех этих событий Владимир Путин и его элиты ощущают себя чуть ли не законодателями новых мод во внутренней и в мировой политике: «Мы вам говорили! А вы нас не слушали! Так вот — получайте!»

«Царь горы»

С одной стороны, внешняя среда для России действительно изменилась. С другой, все эти перемены неожиданным образом подвергают эрозии одну из базовых неписаных доктрин, на которых держится посткрымская консолидация путинских элит, — концепцию осажденной крепости. Запад на нас давит, ведет информационную войну, НАТО приближается к границам России, а мы обороняемся, укрепляем осажденную крепость, расширяя ее границы, ведем справедливые войны, отлавливаем внутри крепости «национал-предателей» и сплачиваемся вокруг коменданта крепости, то бишь «нацлидера» — такая модель, дополнительно увенчанная духовными скрепами и мифами на манер «28 героев-панфиловцев», обеспечила не только консолидацию элит, но и в том числе готовность со стороны 70% населения (и это один из самых стабильных социологических показателей, по данным «Левада-Центра») поддерживать контрсанкционную самоедскую политику.

Однако если теперь мы сами устанавливаем тренды в мировой политике — от кого же защищаться? Осажденная крепость начинает порастать мхом, а ров — превращаться в болото с кувшинками.

В начале XXI века Владимир Владимирович Путин пытался устоять в одном ряду с Джорджем Бушем-мл. и Тони Блэром, играя по их правилам. Но стать мировым лидером по версии Запада не получилось. Теперь он мировой лидер по своей собственной «версии». И эта «версия» куплена Западом. Там, на Западе, Путин успешно продает страхи, внутри страны — угрозы. И теперь именно он — «царь горы».

Для всех гадкий, а для нас гладкий, утенок Дональд (Трамп) вполне соответствует устремлениям главного российского политика. #ДональдТрампНаш, #ФийонНаш, все правые популисты (да и левые) — тоже. Путин — мировой лидер. Чего еще желать? С кем воевать?

Тест для демократии

Но, во-первых, посткрымское большинство консолидируется не только благодаря внешним войнам. Внутренние войны с «пятой колонной», оппозицией, либералами-коррупционерами (и генералами тоже — силовая составляющая системы самоочищается) могут оказаться в имиджевом смысле не менее эффективными. По крайней мере, на период до выборов 2018 года.

Во-вторых, еще не вполне очевидно, что широко объявленная трампизация демократического мира окажется устойчивым трендом, который превратит путинскую Россию из изгоя в законодателя мод. Если вдруг Трамп не оправдает ожиданий руководства РФ, если Европа останется солидарной в сохранении вектора политики и санкций, если позиция НАТО останется для западного мира консенсусной — фрустрация путинской России окажется чрезвычайно мощной. Нет ничего хуже завышенных ожиданий. Америка Трампа против России Путина — это славная охота со слабо предсказуемым результатом.

К тому же, если говорить о по-настоящему долгосрочных трендах, то надо помнить о том, что все ключевые страны западного мира — демократии. И правый популизм может оказаться не вечным. Выборы на Западе — все-таки еще пока не электоральный процесс российского образца: маятник предпочтений избирателей может качнуться в противоположную сторону. Кто знает, насколько успешным и стабильным окажется период правления политиков нового типа. И не ошибаемся ли мы, экстраполируя сегодняшнюю тенденцию трампизации в будущее? Даже несмотря на то, что факторы, ее обусловившие, — запрос на политиков нового типа, волна миграции, угроза терроризма, — никуда не делись. Это, безусловно, тест для демократии западного типа, но ее институциональная основа достаточно сильна, и потому можно предположить: она «переварит» — в средне- и долгосрочной перспективе — трампообразных лидеров.

Словом, контуры нового внешнего для путинской администрации мира только начали формироваться. Полной ясности нет, что несколько подвешивает акценты будущей президентской кампании-2018, а также поиск новых и старых врагов, борьба с которыми нужна для консолидации масс вокруг начальника. Ясно лишь, что Путин должен будет предъявить элитам варианты ответов на новые внешние вызовы, убедив их в своей способности контролировать ситуацию. Иначе не только по внутриполитическим, но и по внешнеполитическим причинам его после 2018 года будут воспринимать как хромую утку. И станут искать фигуру, способную сформировать более внятный ответ на новые вызовы.

The New Times

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 декабря 2016 > № 2003160 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 15 ноября 2016 > № 1969410 Андрей Колесников

Урок для всех элит: почему Алексея Улюкаева взяли, как в 1937-м

Андрей Колесников

журналист

Жанровые границы произошедшего с министром экономического развития Алексеем Улюкаевым понятны. Следственный комитет, наверное, давно хотел сделать еще более «красиво», чем в случае с взятием Никиты Белых. А тут запахло 1937 годом, ночной «черной марусей», топотом сапог в подъезде Дома на набережной, ударами кулака в дверь. И главное – год в разработке, первое лицо в курсе. Вроде активная операция как активная операция, но, кажется, вся государственная машина навалилась на то, чтобы устроить ремейк наркомовских времен с их ордерами после орденов.

Понятно, что это сигналы и месседжи. Для тех, кто «не понял» после знаковых коррупционных дел, в том числе против губернаторов и целых губернаторских команд. Понятно, что – в десятый раз и медленно – объясняют: никто не может чувствовать себя в безопасности, даже если фигурант дела всю постсоветскую жизнь находился в административной и политической элите, знаком со всеми, дослужился сначала до первого зампреда ЦБ, а затем до министра экономического развития. Мало кто заметил на фоне шока и трепета вокруг ареста Улюкаева, что практически в это же время были задержаны замы губернатора Кемеровской области Амана Тулеева. За что? Почти за то же – вымогательство акций.

А значит, для широких масс – свой месседж. Это мы, а не всякие там Навальные боремся с коррупцией – безжалостно и эффективно. Мы смело готовы самоочищаться. И антикоррупционные дела такого масштаба свидетельствуют о том, что ротация элит к 2018 году будет идти не только методом ухода на заслуженный отдых или назначением спецпредставителем по каким-нибудь наиважнейшим вопросам, но и гораздо более жесткими методами.

Могли бы ведь тихо убрать, да и сама отставка Улюкаева, как говорили инсайдеры, в ближайшее время была неизбежна. Однако выбрали самый жестокий из всех возможных способов. Чтобы преподать урок другим. Такой, чтобы запомнился.

В этом смысле арест министра в большей степени напоминает не убийство Бориса Немцова, с которым эту операцию сравнил Андерс Ослунд, работавший с первым правительством реформ, где Улюкаев был советником, а с взятием в 2003 году Михаила Ходорковского. Тогда это был урок олигархам, теперь преподан урок всем элитам.

Месседж будет прочтен адекватным образом. Страх посеян. Даже среди тех, кому бояться нечего. На таком фоне любая активность кажется опасной. Удивительно, что процессы государственного управления не остановились уже в утро ареста. Но как минимум большие люди стали отменять намеченные на этот день публичные выступления. И стали летать «нызенько-нызенько».

Естественный вопрос: если в этом кейсе есть взяткополучатель, то кто у нас взяткодатель? Да, конечно-конечно, проводился следственный эксперимент, но не следователь же вручал взятку (если, конечно, поверить во все то, что рассказывается Следственным комитетом). Значит, были контакты с «Роснефтью». Значит, всю эту активную операцию мог в принципе инициировать некто, связанный со сделкой по покупке «Башнефти». А, судя по восторгу пресс-секретаря нефтяного гиганта Михаила Леонтьева, в «Роснефти» все страшно довольны арестом министра и чуть ли не открывают шампанское. И адекватность сделки вообще никто не ставит под сомнение. Классная конфигурация: «Роснефть» с «Башнефтью», бюджет с допдоходом, министр – в тюрьме.

Есть в этой картинке с элементами «подставы» что-то самоедское.

Конечно, важный элемент этой картинки – дискредитация либералов. Продолжение линии «Касьянов в постели, Белых светится зеленым светом, Улюкаев берет два миллиона». Вот они какие все – радетели рыночной экономики и разнообразных свобод. Это продолжение шоу, новые серии всяких там «анатомий».

И в этом контексте системный либерал, работавший с Путиным, ничем не отличается от несистемного деятеля с Болотной, требующего смены власти. Зритель, вооружившись пивом, чипсами и пультом от телевизора, продолжает потреблять продукт, не оставляющий на либералах живого места.

Как в такой ситуации первое лицо собирается (если собирается) осуществлять по факту либеральные же реформы, которые готовятся большой командой экспертов?

Сбылась мечта Геннадия Зюганова – финансово-экономический блок разорван в клочья. Собственно классических правых либералов осталось совсем немного – Эльвира Набиуллина, Антон Силуанов, Аркадий Дворкович. Да и в проведении политики они ограничены политическими и геополитическими решениями, к принятию которых не имеют отношения. В своей деятельности Алексей Улюкаев тоже был сильно связан политической рамкой, но тот факт, что это был либеральный и профессиональный министр, едва ли вызывал сомнения и у политического руководства страны. Но ему, руководству, как выяснилось, не жалко расставаться с кадрами. Незаменимых, как известно со времен черных воронков, у нас нет.

И еще один очевидный месседж, «зашитый» в шокировавшую всех новость: арест Улюкаева послужил дополнительным свидетельством того, что Игорь Сечин – очень сильная фигура. И в иерархии элит занимает одно из призовых мест по влиянию на экономическую конъюнктуру, политический ландшафт и административно-номенклатурную систему мер и весов. Это тоже все поняли.

В общем, месседжи направлены, ситуация ясна, продолжаем движение к президентским выборам 2018 года и ждем новых сюрпризов в поле кадровых назначений и отставок.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 15 ноября 2016 > № 1969410 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 сентября 2016 > № 1909993 Андрей Колесников

Солнечный продукт: светит ли Володину карьера с вертикальным взлетом

Андрей Колесников

Почти пять лет назад, как раз на пике протестов декабря 2011 года, Вячеслав Володин покинул пост руководителя аппарата правительства (главой кабинета министров тогда был Владимир Путин) и перешел в администрацию президента на позицию первого зама главы этой аппаратной структуры. Знаковым образом он сменил великого комбинатора Владислава Суркова, сосланного на теневую работу, для начала — вице-премьером по всяким там инновациям. А на место Володина, о чем уже все забыли, пересел ненадолго Антон Вайно. Тогда протокольщик Путина получил ранг министра, но сегодняшняя его позиция — главы администрации, — безусловно, выше министерского статуса. Именно канцелярия Кремля, заведующая не скрепками, но скрепами, и есть центр управления политическими полетами во всей стране.

Получается, что потенциальный уход Вячеслава Володина спикером Госдумы — это своего рода понижение: раньше ворочал всеми политическими процессами, давил оппозицию и гражданское общество, определял пофамильно, кто какие позиции займет на политической шахматной доске, фактически руководил тем же самым парламентом, только закулисно, а теперь получается, что будет это делать публично, но ограничится исключительно Думой. А Охотный ряд — не Кремль. Вон, из него предшественник Володина Сергей Нарышкин ушел не наверх, а куда-то вбок — в Службу внешней разведки. Что является, впрочем, прекрасным многолетним предпенсионным вариантом трудоустройства — это одна из лучших работ в мире, в «лесу», с документами… Говорят, у них там в Ясенево бассейн даже есть, где любил коротать время Евгений Максимович Примаков.

И тем не менее с Володиным явно другая история: пост спикера Думы может стать площадкой для дальнейшей вертикальной мобильности.

Его будут пробовать и тестировать: годится ли он для такого старта, может ли Дума стать для него политическим Байконуром или, напротив, мусоропроводом. Верные путинские солдаты готовятся к тому, чтобы составить костяк команды Путина после 2018 года.

И знаковые фигуры этого этапа, которых можно продвигать на самые разные интересные позиции — главы правительства, например, — это как раз Антон Вайно и Вячеслав Володин.

Они даже физиогномически и, если угодно, психосоматически чем-то похожи. Володин, хоть и опытный публичный политик, способный выигрывать выборы, по своему базовому устройству такой же бюрократ, как и Вайно, — в том смысле, что он очень четко дешифровывает и ретранслирует волю первого лица. Он — идеальный аппаратно-политический продукт эпохи позднего Путина. «Солнечный продукт», если вспомнить название его бизнеса — масложирового холдинга.

О, эти костюмы цвета электрик, и эта округлая речь, после прослушивания которой выясняется, что в ней не было вообще никакого содержания, а она состояла из одних умолчаний — таков образ идеального солдата президента.

Он всегда был «прислонен» к власти, шел наверх чуть ли не строевым шагом и не забывал для прикрытия самого себя тащить наверх в доску свои кадры — вроде бывшего шахтерского активиста, а ныне начальника «Единой России» Неверова. Если мужчина вступил в КПСС еще в институте, в возрасте 21 года, это ведь говорит об акцентированной карьерной целеустремленности. Если, не достигнув и 30 лет, он стал при обновляющемся режиме депутатом горсовета, — это свидетельствует о его воли к власти. Его карьера как одного из лидеров «Отечества — всей России» и умелое цепкое карабканье наверх уже в «Единой России» в те времена, когда элиты перестали ставить на Примакова и Лужкова и поставили на Путина, говорят о мощном политическом чутье.

Володин — политик и карьерист. И карьерист он потому, что политик, и наоборот. В нем есть специфическое содержание — его бесцветность скрывает подземный пожар.

Несмотря на то, что стилистически будущий спикер — это Антисурков, предпочитающий мерцающей паутине тонких демонических замыслов, словно вышедших из романов Пелевина, прямую и простую тактику политического действия, его линия поведения как минимум убедительнее сурковской.

По факту она оказалась даже вреднее, но это время такое было — открытого мандата на прямое действие. Время, когда уже не нужны были хитрости и тонкости, когда нечего стало стесняться и не совершенно не нужно играть в либерализм. Крым присоединен — все дозволено.

Пять лет политического манипулирования включали в себя — на минуточку — колоссальную, безоглядную и политизированную правку законодательства, в том числе избирательного, «бешеный принтинг», законы «Димы Яковлева», об иностранных агентах, «пакет Яровой», кадровые назначения вроде прихода на пост министра образования Ольги Васильевой или на должность детского омбудсмена Анны Кузнецовой, персонажей ультраконсервативных, присоединение Крыма, наконец. Ответственность за эти решения разделяют все элиты и та часть народа, которая согласилась быть «посткрымским большинством». Но одним из немногих ключевых игроков этого тяжелейшего по последствиям для политики, экономики и общества периода был Володин.

В бисер он тоже поигрывал. При нем состоялись эксперименты с попытками внедрения Бердяева вместо Ильина (или наряду с ним) в качестве главного «режимного» философа, сотрудники управления внутренней политики слушали какие-то жуткие лекции, проводились эксперименты с богатыми словами «Русский мир» и «Новороссия», сам главный политический манипулятор взял под прямое покровительство, а на самом деле «бархатный» контроль Высшую школу экономики, славящуюся академическими свободами.

Но это все игрушечки, если вспомнить, какие декорации были возведены за пять, если угодно, «володинских» лет: эта власть морально повязала все элиты новыми репрессивными законами и полуостровом. Теперь они все чувствуют себя, как на подводной лодке, с которой некуда деваться.

Человек с лицом комиссара студенческого отряда будет руководить парламентом. И что? Суть политического режима от этого не меняется. Место парламента, процедурно легитимирующего волю верховного главнокомандующего, остается прежним. Градус доверия к государственным институтам, в том числе Государственной думе, в силу постепенного исчерпания крымского эффекта продолжит падать. Система находится в состоянии плохого равновесия, ее основное целеполагание — самосохранение. Она не станет менее авторитарной, и почти наверняка окажется в ближайшем же будущем более автократической, столь же неэффективной и стремящейся ко все большему контролю.

И какая в этом смысле разница, кто спикер? Какая разница, куда двинут Володина после Думы, на пост премьера или в заштатные министры, если тест в соответствии с KPI, которые известны только одному лицу в стране, пройдет для него не слишком удачно? Система окаменела, и движение внутри нее политических молекул по-настоящему интересно только этим молекулам. И система обречена, потому что она оглохла и наполовину ослепла, видит и слышит только то, что сама хочет видеть и слышать. А Володин — лишь один из пришедшихся эпохе по духу политических персонажей, который ответствен за ослепление и оглушение конкуренции и развития в стране.

И за следующие пять лет своей карьеры он много чего сделает. Его потенциальное назначение — это пока всего лишь телеграмма из старого еврейского анекдота: «Начинай беспокоиться. Подробности — письмом».

Открытая Россия

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 сентября 2016 > № 1909993 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 сентября 2016 > № 1900383 Андрей Колесников

Режим неполной легитимности: как и почему голосовали избиратели разных типов

Андрей Колесников

Если не будешь голосовать – конституционная процедура выборов, важнейший институт демократии, окажется профанированной в еще большей степени и, кроме того, заржавеет и порастет травой. И ее невозможно будет использовать тогда, когда она действительно может понадобиться, – в момент появления реальных политических альтернатив и начала транзита от имитационной демократии к демократии нормальной

«Если тебе не нравятся порядки в стране, почему ты не проголосуешь за меня?» – «Вот когда ты станешь властью, тогда я за тебя и проголосую». Этот архетипичный анекдот блуждает по разным политическим культурам, но ближе обществам патерналистским, где существенная часть электората голосует за власть только потому, что она власть. И не голосует за оппозицию, поскольку точно знает, что ее ни при какой погоде не допустят в парламент. И зачем отдавать оппозиции свой голос, если он все равно пропадет? Последний раз я слышал версию этого анекдота в его сербском варианте…

Человек-без-взглядов выбирает и выигрывает

Среднестатистический избиратель, человек-без-взглядов, перманентно затрудняющийся с ответом на любой вопрос, заведомо патерналистски ориентирован. Именно на него – его нерешительность, но и законопослушность – делали ставку те, кто переносил выборы с декабря на сентябрь. В день потенциально низкой явки на избирательный участок и пришел тот самый «хороший гражданин», для которого выборы – это ритуал. Ритуал законопослушности, предполагающий голосование за власть.

Что такое голосование за власть? Это не только и не столько голосование за «Единую Россию». Если избиратель недоволен ситуацией в стране или не любит единороссов, в отсутствие графы «против всех» он с высокой степенью вероятности голосует за партии, которые метафорически называются «оппозиционными», – КПРФ, ЛДПР, «Справедливую Россию». На самом же деле, голосуя за них, избиратель стабилизирует и легитимирует политическую систему. Потому что все эти три партийных образования – лишь три иных имени власти. А все четыре партии, которые были и в прежнем составе парламента, и в только что избранном, – это одна большая партия власти в расширенном понимании.

И даже если избиратель-без-взглядов предпочитал на этих выборах на свой вкус какую-либо из мелких партий, которую он счел «оппозиционной», – это не более чем голосование за спойлера, совершенно безвредное для системы. Словом, «протестное» голосование среднего избирателя лишний раз легитимировало власть, создало впечатление конкурентных и честных выборов, а сама власть осталась незыблемой и в полной безопасности.

Ловушка либерального избирателя

Что в этой ситуации оставалось делать демократическому и либеральному избирателю, к тому же заблудившемуся в трех соснах «Яблока», ПАРНАСа и Партии роста, не слишком удачно имитировавшей либерализм и остававшейся по форме спойлером демпартий, а по содержанию – партией сторонников дешевого кредита? Единой платформы нет, единого лидера нет, единого понимания ситуации нет. А после присоединения Крыма демократический электорат потерял существенную долю собратьев, для которых этот шаг руководства страны стал индульгенцией на поддержку власти. Многие с видимым облегчением отказались от своей оппозиционности, ничего, кроме усталости и разочарования, не приносящей.

На протяжении всего путинского правления у демократических партий было больше того, что их разъединяло, чем объединяло. Лидерские амбиции, разное отношение к сотрудничеству с властью и экономическим реформам спровоцировали, например, настоящую войну между СПС и «Яблоком» в 2003 году. Все силы были потрачены не на борьбу за избирателя, а на войну друг с другом. В результате обе партии не попали в парламент. Эпоха содержательного присутствия демократического дискурса в парламенте и представительства граждан России с лево- или праволиберальными взглядами была закончена.

Начался процесс мельчания демократических и либеральных партий, а укреплявшийся год от года авторитаризм снижал спрос на демократические ценности. Верный либерально-демократический избиратель оставался дезориентированным и надолго, включая и нынешние выборы, попал в ловушку: участвовать или не участвовать в выборах, легитимировать своим участием систему или показать ей кукиш, который никто не заметит, методом неучастия? И снова проиграть и в том и в другом случае.

Для провластного большинства Россия все равно останется демократической страной. Причем никогда так много респондентов не отвечало положительно на вопрос о том, существует ли в нашей стране демократия. Согласно исследованию Левада-центра, проведенному в декабре 2015 года, 62% ответили на этот вопрос утвердительно. Для сравнения: в феврале 2006 года таких респондентов было 37%. Получается, что чем жестче режим, тем больше людей начинают верить в то, что они живут в демократической стране. Точнее, им хотелось бы в это верить, и в этом случае они или выдают желаемое за действительное, или понимают демократию на свой патерналистский лад, ставя знак равенства между возвращенным «величием» страны и «демократией» и трактуя ее исключительно как реализацию воли большинства.

И что же было делать в этой обстановке, как сказали бы лет сорок назад, «морально-политического единства» не расставшемуся со своими взглядами «ядерному» демократическому избирателю? Самый естественный шаг – игнорировать выборы, и многие так и поступили. И это не акт политической апатии, а, напротив, своеобразное проявление политической активности. Точнее, определенного типа позиции, морально важной самим отказникам.

Логика тех, кто пошел голосовать и вообще занимал активную позицию, становясь, например, избирателем, была примерно такой. Если не будешь голосовать – конституционная процедура выборов, важнейший институт демократии, окажется профанированной в еще большей степени и, кроме того, заржавеет и порастет травой. И ее невозможно будет использовать тогда, когда она действительно может понадобиться, – в момент появления реальных политических альтернатив и начала транзита от имитационной демократии к демократии нормальной.

Демократический избиратель может оказаться в еще большей степени детренированным, чем демократические кандидаты, которые все-таки участвовали в этих выборах, и для многих из них – с учетом применявшихся против них административного ресурса и грязных технологий – это участие стало настоящим гражданским подвигом. Причем без всякого преувеличения. И что же, игнорировать эти усилия своих сограждан, пусть и избравших модель Дон Кихота, сражающегося с ветряными мельницами?

Чем меньше процентов получают демпартии, тем больше оснований у власти сказать: мы победили в честной борьбе, и посмотрите, насколько непопулярны в народе те, кого называют «демократами» и кого народ на самом деле считает ответственными политическими силами. Отказываться от легальной политической борьбы сегодня – означает завтра начинать эту самую борьбу с еще более низкой базы. Базы неузнаваемости и закрепившейся репутации неудачников. Причем в еще более сложной ситуации безальтернативности в 2018 году – в том случае, если на выборы пойдет Владимир Путин.

Вовлеченность в политику – тот же самый спорт высших достижений: стоит расслабиться – и нечего думать о полноценном участии в будущих соревнованиях.

L-образное падение

Победителей на этих выборах ведь тоже ожидают непростые времена. Лидерские по своему типу партии начнут разваливаться, как только уйдут более четверти века занимавшие поляну Геннадий Зюганов и Владимир Жириновский. «Единая Россия» – это все-таки не Путин. Это структура, которую воспринимают как государственную, а значит, ответственную за экономическую депрессию. И она будет терять популярность – медленно, повторяя движения L-образного экономического кризиса, но последовательно.

Вскоре после президентских выборов 2018 года партийную, а значит, парламентскую систему ждут эрозия и кризис. К этому вызову система, сосредоточившая усилия на подавлении политической конкуренции и замораживании четырехпартийной Думы, не готова.

И легитимация системы образца 2016 года окажется неполной. В системе обнаружатся пустоты и гулкие ниши, которые рано или поздно будут заполняться и станут конкурентными. Это не обязательно произойдет на президентских выборах 2018 года – под них, среди прочего, и подстраивается нынешняя модель Думы. Но система, условно говоря, осени 2018 года будет похожа на систему осени 2016 года лишь внешне: она уже начнет готовиться к новым шокам и перегруппировке политических и номенклатурных сил.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 сентября 2016 > № 1900383 Андрей Колесников


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 сентября 2016 > № 1881324 Андрей Колесников

Русский Трамп. Почему республиканский кандидат так близок России

Андрей Колесников

Для среднего россиянина в Трампе нет ничего нового. Политик этого типа в России последние 25 лет – константа. Важная пилястра, поддерживающая здание политического режима. Но наш популизм сложносоставной, состоящий из простонародности Зюганова, отвязанности Жириновского и холодной резкости Путина. То есть в нем больше эмоциональных граней, чем в Трампе. И потому наш трампизм устойчивее

«Америка, ты одурела!» – примерно так могли бы рассуждать сегодня американские интеллектуалы о взошедшей звезде Дональда Трампа, если бы они знали поворотную в истории российской политики фразу достоевсковеда Юрия Карякина, произнесенную им с шестидесятнической горечью после парламентских выборов 1993 года и успеха «русского Трампа» Владимира Жириновского: «Россия, ты одурела!» Тогда, 12 декабря 1993 года, фрустрированные либеральными экономическими реформами и эпизодом гражданской войны в октябре того же года граждане проголосовали за партию Жириновского – ЛДПР. Она выиграла выборы, опередив праволиберальную партию архитектора реформ Егора Гайдара «Выбор России» более чем на 7%. Первым заметным шагом партии-победителя в 1994 году стало посещение ливийского лидера Муаммара Каддафи.

Кто не боится Дональда Трампа

Спрос на трампизацию в России не падает. И это несмотря на наличие своего собственного политика, ломающего речевые и смысловые шаблоны, жириновизацию публичного дискурса и даже бум самосбывающихся прогнозов лидера ЛДПР: российские солдаты хоть не «моют сапоги в Индийском океане», как когда-то обещал этот харизматик-популист, но до Средиземного моря уже дошагали, точнее, долетели.

Согласно августовскому опросу Левада-центра, 35% респондентов хотели бы победы Трампа, а не Хиллари Клинтон (13%) на президентских выборах в США. Среди тех респондентов, кто следит за американской предвыборной кампанией, сторонников Трампа еще больше – 39%. Получается, что этот выбор более или менее осмысленный?

Несмотря на политическую, торговую и информационную самоизоляцию России, сейчас нет таких мировых трендов, которые органично не прижились бы на нашей территории. Рост ультраконсервативных настроений – это к нам. The rise of populism в Европе и США? Нашли чем удивить русского человека! Как говорил премьер-министр РФ (1992–1998) Виктор Степанович Черномырдин: «Напугали бабу туфля?ми на высоких каблуках». Переживание (до сих пор) травмы от развала СССР – пожалуйста, и единение на почве Крыма тому порукой. Недоверие к традиционным партиям и симпатии к эмоционально разбалансированным политикам – да не вопрос. Отсутствие собственных политических взглядов – тоже характерная черта посткрымского большинства, которое берет напрокат «свою» позицию у провластных медиа. Все эти смысловые нюансы объемлет безграничное, как вселенная, понятие «Трамп».

Владимир Путин, вопреки участившимся сравнениям в западной прессе, не похож на Трампа. Но в свое время он понравился россиянам именно своим трампизмом – по-ученому говоря, «перерывом постепенности», внезапностью речевых оборотов, которые вроде бы не должны быть свойственны бюрократу в галстуке с холодноватыми серыми глазами, вдруг назначенному преемником Бориса Ельцина. «Мочить в сортире» произвело ошеломляющий эффект – как если бы вдруг обои с изображением Ниагарского водопада превратились в реальный Ниагарский водопад. Так когда-то гордость еврейской литературы, лауреат Нобелевской премии Исаак Башевис Зингер, в глубокой старости – великий немой, прервал молчание лишь для того, чтобы ответить на вопрос случайно прорвавшейся к нему журналистки о том, что есть самое главное в жизни. «Девушки!» – проскрипел классик, повергнув репортершу (но не свою жену) в крайнее изумление. (Впрочем, такой ответ естественным образом вытекает из творчества этого замечательного писателя.)

Упавший в глазах россиян рейтинг Барака Обамы естественным образом сигнализирует о банальном антиамериканизме. Он же подтверждает тезис, ставший русской народной пословицей: «Никогда мы так плохо не жили, как при Обаме». Согласно тому же опросу Левада-центра, с 2009 года число положительно относящихся к уходящему американскому президенту рухнуло с 56 до 7%. Эти 49 пунктов падения с политического небоскреба вместили в себя все: и фрустрацию от экономического кризиса, и ощущение постоянной мобилизации на войну с Западом, который нас прессует и на нас нападает, и поиски виноватого в социальных неурядицах в России, и простонародную конспирологию, да мало ли что еще.

Число негативно относящихся к президенту США выросло за тот же период с 15 до 83%. А в фарватере Обамы уже идет отношение к другим западным лидерам (точно так же рейтинг Дмитрия Медведева привязан к рейтингу Владимира Путина). Например, число положительно относящихся к Ангеле Меркель за семь лет упало с 60 до 15% (отрицательно относящихся увеличилось с 10 до 68%) – ведь немецкий канцлер, как выяснилось в последние пару лет, на самом деле – подпевала Обамы со стороны Европы. А по своему политическому и психофизическому устройству Меркель – это «антиТрамп».

Популистская пилястра

Приход русского Трампа – это всего лишь популистское настроение, чрезвычайно комфортное для большинства в эпоху бескалорийного электорального меню. Но это настроение действительно способно повлиять на предпочтения избирателей. Причем эти предпочтения в отсутствие заметных идеологизированных политиков и партий и общенациональных ценностей (кроме Крыма и чувства великой державы) чрезвычайно устойчивы.

Казалось бы, трампообразные эскапады Жириновского должны были надоесть за добрую четверть века, но его электоральная база не уменьшается, явно пополняясь новыми адептами и регулярно омолаживаясь. Характерно, важно и привлекательно то, что трампизм по-русски (как и по-американски) содержательно пуст, потому что в нем есть только форма – язык вражды, взрывающий мозг, абсурд, воспринимаемый избирателями как высшая рациональность. И не случайно в самой распространенной наружной рекламе партии Жириновского отсутствуют слова и месседжи – это просто четыре буквы «ЛДПР», и все.

Для российских элит трампизм становится образцом политического поведения. Грубость, резкость, дикость в высказываниях все больше в моде. Например, в последнее время по этой части отличается губернатор Самарской области, который то «планом Даллеса» пугает, то рассказывает небылицы про Алексея Навального, то грозится не выплатить долги по зарплатам за то, что работник предприятия разговаривает с ним не тем тоном. Страна рискует пережить эпидемию таких мини-Трампов.

Трампа иногда называют «героем рабочего класса», любимцем «синих воротничков». Но, вероятно, стоит предположить, что социальная структура Америки, равно как и любой другой страны, переживающей сейчас ренессанс ультраконсервативного популизма, сложнее. И тяга к Трампу и его аналогам в других странах объясняется не только родом занятий, уровнем образования и дурными манерами избирателей, любящих политиков погорячее. Традиционное левое и столетиями кристаллизовавшееся правое не устраивают не только «синих воротничков», но вполне себе белых.

Востребовано Другое – пусть и не по идеологии, а по интонации, и Другой – режущий правду-матку. Точнее, несущий бред, который по дороге к сердцу и уму избирателя рационализируется и выдается за нечто программное и правдивое. Ложь представляется другой правдой.

Согласно гипотезе Сеймура Липсета (Democracy and Working Class Authoritarianism), высказанной им в 1959 году, низкостатусные и малообразованные граждане склонны в большей степени поддерживать нетерпимых, популистских и экстремистских политиков. Согласно другой его гипотезе, высказанной в том же 1959-м (Some Social Requisites of Democracy: Economic Development and Political Legitimacy), высокодоходные и образованные слои при достижении определенного уровня доходов и образования начинают предъявлять спрос на демократию и хорошие институты, тем самым способствуя стабильности демократических политических режимов.

Второе допущение, известное как «гипотеза модернизации», казалось бы, нашло свое подтверждение в России во время массовых протестов 2011–2012 годов. Однако получение Владимиром Путиным мандата не от продвинутых слоев, а от социально разнообразного и размытого большинства и последовавшая спустя два года консолидация нации вокруг Крыма смешали всю классовую карту России. В терминах Липсета, несколько устаревших за более чем полвека, но все еще содержательно адекватных, в России наступил working class authoritarianism, только вместо «рабочего класса» мы должны поставить современные понятия «средний класс» и «классы ниже среднего». И еще, если уж быть до конца честными, должны признать, что высокую степень лояльности режиму проявляют и богатые, и представители высшего среднего класса.

Все дело в том, что поддержка режима, и в том числе его популистских проявлений, в России перестала быть классовой, превратившись в индивидуальную: соглашаться с Путиным и Жириновским могут и студенты, и пенсионеры; и представитель технической интеллигенции средних лет, и молодой бизнесмен. После Крыма уже нельзя с уверенностью говорить о том, что молодой продвинутый стартапер непременно является сторонником оппозиционера Алексея Навального, а живущий на одну зарплату работник библиотеки – Григория Явлинского. Эти люди с равным успехом могут вдруг начать неистово поддерживать Путина или, махнув на все рукой, проголосовать за Жириновского – то есть встать на путь трампизма-популизма.

Российское массовое сознание не слишком увлечено американской кампанией – внимательно следят за ней 12%, а «что-то слышали» 72% (данные того же опроса Левада-центра). Возможно, многие слышали и о «русских хакерах», якобы взламывающих все, что только можно взломать в контексте выборов в США. Для среднего русского человека из посткрымского большинства взлом – это еще одна победа в виртуальной Олимпиаде и в войне с Западом. А уж если эти действия, как нас учат медиа, работают на Трампа против Хиллари, получается, что республиканский кандидат – наш человек. Ибо русский хакер ошибаться не может: даже если он действует не по приказу Верховного главнокомандующего, а по своей собственной инициативе – он настоящий патриот России. И той Америки, которая устроила бы российские элиты.

Россия в представлении западных медиа стала настолько могущественной, что вмешивается в президентскую кампанию в США и влияет на нее. Для тех, кто внимательно следит за кампанией в Соединенных Штатах, – это еще один повод гордиться Россией. И действительно – раз уж «мы» играем против Клинтон, логично выражать симпатии Трампу.

В конце концов, для среднего россиянина в Трампе нет ничего нового. Политик этого типа в России последние 25 лет – константа. Важная пилястра, поддерживающая здание политического режима. Но наш популизм сложносоставной, состоящий из простонародности Геннадия Зюганова, отвязанности Владимира Жириновского и холодной резкости Владимира Путина. То есть в нем больше семантики и эмоциональных граней, чем в Трампе, Марин Ле Пен, Викторе Орбане, Анджее Дуде, Милоше Земане. И потому наш трампизм-популизм устойчивее. До тех, впрочем, пор, пока Зюганов и Жириновский не уйдут на пенсию. Вопрос, на который пока нет ответа: в какой маске выскочит из дымовой завесы выборов-2018 новый русский Трамп, бессмысленный и беспощадный?

Read more at: http://carnegie.ru/commentary/2016/09/02/ru-64440/j4wn

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 сентября 2016 > № 1881324 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 августа 2016 > № 1864875 Андрей Колесников

Нужны ли Путину досрочные выборы

Андрей Колесников

Ротировать элиту можно бесконечно долго. На импортозамещении еды гордостью за страну точно можно продержаться до 2018 года. Парламентские выборы, если пройдут как задумано, добавят системе еще больше легитимности. Тогда зачем торопиться с президентской кампанией?

Обострение ситуации вокруг Крыма и шквал новых назначений в верхних эшелонах власти, заставили наблюдателей насторожиться: а не готовится ли какой-нибудь новый сценарий транзита из одного политического цикла в другой? Не собирается ли первое лицо назначить выборы самого себя на более ранний срок?

Ситуация в экономике не слишком хороша, настроения населения, пока все еще находящегося под анестезией от присоединения Крыма, могут измениться, придумывать каждый месяц по новой войне, консолидирующей нацию, уже как-то утомительно – не проще ли побыстрее войти в следующий цикл? Тем более что опыт с переносом парламентских выборов с декабря 2016 года на сентябрь удался – даже объяснений никто не потребовал. Лето выдалось жаркое, и предвыборная кампания идет сравнительно гладко.

Чрезвычайная активность по ротации элит тоже говорит в пользу версии о досрочных выборах. Старую гвардию отправляют на покой разными способами – кого с позором, как главу Федеральной таможенной службы Андрея Бельянинова; кого с почетом, но на унизительную, специально придуманную должность спецпредставителя президента по «природе», как главу администрации Сергея Иванова.

Элиты получают сигнал: воруйте меньше, не выставляйте напоказ свое богатство, вашему патрону это сейчас невыгодно. Общество адаптируется к кризису, и его сильно раздражает коррумпированный истеблишмент.

И тем не менее версии о переносе президентских выборов не хватает внутренней логики.

Ротировать элиту можно бесконечно долго. И чем придирчивее, тем лучше – ведь это команда, которую Путин заберет с собой в 2018 год. Она должна быть лояльна в квадрате, технократична и гиперисполнительна. Она должна уметь контролировать государство и общество. Она не должна быть слишком богата и желательно вообще не коррумпирована.

Кризис превращается в долгую депрессию. Показатели медленно падают, динамика ВВП и производства колеблется около нуля. Это болезненная ситуация. Но большинство населения адаптировалось к кризису и продолжает жить хорошими новостями о возвращении России статуса великой державы. На таком «импортозамещении» уж точно можно продержаться до 2018 года.

К тому же, несмотря на то что никто уже особо не ждет от президента стратегии развития и образа будущего, какая-никакая повестка для выборов-2018 все равно нужна. Сформировать ее быстро не получается. Тогда зачем вообще спешить?

Парламентские выборы в сентябре, если они пройдут так, как задумано, то есть без слишком громких скандалов, прибавят системе легитимности: посмотрите, даже выборы мы проводим честно и не боимся конкуренции! Тогда зачем торопиться с президентской кампанией?

А главное – зачем досрочные выборы самому Путину? Чтобы оставаться у власти на год меньше? Так у него после парламентских выборов останется полтора года до собственного нового президентского срока и еще шесть президентских лет. Зачем превращаться в хромую утку до срока?

У Владимира Путина изощренный опыт по продлению сроков своего пребывания у власти, которые скоро достигнут масштабов Леонида Брежнева, – 18 лет на самом верху. Изощренный этот опыт потому, что свято соблюдается Конституция, запрещающая быть президентов больше двух сроков подряд. И после двух сроков подряд лидер нации ушел, продемонстрировав всем, что без него вместо величия страны получается какая-то непонятная «модернизация».

Протесты 2011–2012 годов не ввели Путина в заблуждение – лидер убедился в том, что мандат, который он получил от «народа», гораздо важнее мнения малочисленных и слишком громких продвинутых страт. И почти весь свой первый срок после перерыва на президентство Медведева Путин потратил на «приглушение звука» этих страт. Теперь этот голос тих, и никакого протеста не наблюдается.

А значит, досрочные выборы не нужны.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 августа 2016 > № 1864875 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 августа 2016 > № 1860057 Андрей Колесников

Ротация элит: станет ли Антон Вайно премьер-министром

Андрей Колесников

Президент внятно очертил правила игры. Соратники могут быть богаты, но в обстоятельствах кризиса, выборов и захода президента на его последний конституционный срок представители верхних слоев элиты должны вести себя скромнее, осторожнее, с оглядкой на общественное мнение и прежде всего мнение первого лица, которое во многом и есть общественное

Как и Антон Вайно, Дмитрий Медведев когда-то служил в аппарате правительства, хотя и не в протокольной службе, но тоже пользовался репутацией исполнительного и четкого чиновника. Как и Антон Вайно, Дмитрий Медведев занимал пост главы Администрации президента и тоже не считался самостоятельной фигурой.

В традициях российской политической культуры – формировать стартовую площадку для будущего президента или кандидата в президенты не в администрации Кремля, а на Краснопресненской набережной. Медведева стали тестировать на роль местоблюстителя, назначив его на пост первого вице-премьера и уравновесив таким же назначением на такой же пост Сергея Иванова. Тест прошел Медведев.

Молодые капитаны

Тем не менее позиция главы администрации – это если не политический Байконур, то как минимум политический Звездный городок. Отряд космонавтов, будущих кандидатов в премьеры или просто в члены команды Владимира Путина – 2018 готовится уже сегодня.

Старая гвардия уже съела своего глухаря с президентом и заслужила отдых: Владимир Якунин, Виктор Иванов, Евгений Муров, Андрей Бельянинов, еще один Иванов, Сергей, – этот список отставленных «друзей» будет продолжен. На смену придет поколение сорокалетних и пятидесятилетних спецслужбистов, охранников и технократов-аппаратчиков.

Достаточно молодых, чтобы встретить старость в 2024 году, и достаточно опытных, чтобы сопровождать Путина после 2018 года. Достаточно близких к телу, как могут быть близки к своему патрону не только личные парикмахеры, повара, шоферы, но и охранники и протокольщики. Достаточно дистанцированных от шефа, чтобы давать ему слишком панибратские советы.

Достаточно искушенных в византийских интригах Кремля и Старой площади, но в то же время не являющихся политиками в собственном смысле слова и не составляющих конкуренцию первому лицу. Хотя аппаратчик, по должности становящийся политиком, обретает амбиции и чувство миссии. Один такой человек уже был в новейшей политической истории, его зовут Путин Владимир Владимирович.

Словом, Антон Вайно, если сравнивать его путь с карьерной вертикалью Дмитрия Медведева, спустя некоторое время вполне может стать новым премьер-министром – как Медведев, стоящим посередине между разными кланами.

Хотя в его годы Медведев уже был президентом. Но тогда очень торопились соблюсти Конституцию. А сейчас уже никто никуда не торопится.

Становится очевидно, что не всех членов старой гвардии Путин заберет с собой в 2018 год. Их проводят – с почетом (относительным), как Якунина или Сергея Иванова, или предварительно опозорив, как Бельянинова. А дальше, как отмечалось в популярной песне сталинских времен, уже именно «молодые капитаны поведут наш караван».

Прикладная конспирология

Несколько месяцев назад в Вашингтоне я услышал версию о том, что Сергей Иванов готовит заговор против Путина. Это заговор одновременно чекиста и интеллектуала, свободно говорящего на английском, щеголяющего своим шведским и одинаково мило общавшегося с Кондолизой Райс и Памелой Андерсон, против человека, который ведет слишком прямолинейную политику.

Версия показалась мне решительно неправдоподобной, хотя бы потому, что конструкция российской власти – притом что она персоналистская – устроена так, что центры принятия решений диффузны, широко и внешне хаотично разбросаны: договоришься о заговоре с одной силовой структурой – подведет другая, силовая или аппаратная. Примерно это произошло с Турцией Эрдогана. Это вам не советская власть, которая институционально была устроена так, что достаточно было прогулок под голубыми елями Никиты Хрущева и Георгия Маленкова, чтобы решить судьбу Берии, а чтобы скинуть Хрущева, понадобились аналогичные прогулки руководителей ЦК, в том числе административного отдела ЦК КПСС, а также армии и КГБ.

В общем, в этой конструкции власти элитный заговор невозможен – слишком много игроков, к тому же находящихся в тени первого лица и не пользующихся народной поддержкой. Ведь автократические системы – популистские, а значит, лидер должен быть популярен у большинства. Мы можем сто раз подвергать сомнению рейтинг одобрения деятельности Путина (лично я считаю, что он абсолютно адекватен, но это тема другого разговора), однако равноценной по популярности фигуры, да еще способной по федеральному телеканалу заявить, что он теперь здесь власть, – нет и в помине.

И тем не менее неловкости в расставании с Сергеем Ивановым было гораздо больше, чем при отставке, например, того же Якунина. Это было видно по телевизионной картинке: неловко было Путину, неловко Вайно, неловко Иванову – признавать, что специально созданная под него должность важна не для его почетной пенсии, а для решения неотложных государственных задач.

И как бы то ни было, дело не в заговоре. И быть может, даже не в чьем-то мнении, допустим, о неэффективности или усталости Иванова, соскучившегося по любимому баскетболу, леопардам и балетам Эйфмана. А в том, что нужно готовить новое поколение элиты для сопровождения Путина в 2018 год и после 2018 года.

Элиты, которую сам президент считал бы эффективной настолько, что она могла бы справиться с экономической депрессией и возможными политическими катаклизмами. И в высокой степени лояльной, настолько, чтобы уже 2024 год прошел без потрясений. Для страны и для Владимира Путина.

Возможно, при Антоне Вайно президентская администрация превратится в то, чем она и должна быть, – в канцелярию президента. А функция политического манипулирования остается за первым замом главы администрации Вячеславом Володиным. Но все равно к новому начальнику, молодому и перспективному, потянутся «целовать колено» все и всяческие политико-финансовые кланы. Человек красит место или место красит человека – не важно. Даже если Вайно простой исполнитель воли первого лица, он стоит к нему так близко, что может считаться аватаром этого лица. Если угодно, первым визирем. И политически он автоматически становится фигурой едва ли не более могущественной, чем премьер-министр.

Дмитрий Медведев по-прежнему молод, но базовые функции, которые он должен был исполнить, и пик карьеры уже позади. Личная благодарность президента заканчивается в 2018 году. А проявления личной благодарности президента Антону Вайно только начинаются.

Выглядывая из-за двери

Эстонская шутка советских времен: собрание на эстонском предприятии; председатель говорит: «Кто за, пусть помолчит». Вообще говоря, по-настоящему голос Вайно страна узнала только в день отставки Иванова. А так это был человек за сценой – выглядывающий из-за двери, откуда только что вышел Путин. Иной раз создается впечатление, что это именно шеф протокола выпускает в люди своего патрона и указывает ему верный путь. Молча.

В день назначения Вайно наблюдатели вспомнили о его эстонском происхождении. Которое на самом деле не имеет никакого значения, потому что в семье говорили по-русски, дед Карл Вайно был правоверным коммунистом, много лет курировал в ЦК КПЭ промышленность, а затем работал первым секретарем республиканского Центрального комитета в глухие застойные годы и первые перестроечные. «Википедия» запальчиво утверждает, что Карл Вайно взял курс на русификацию Эстонии, что очень странно, потому что все, что поддавалось русификации, уже было русифицировано. А вся передовая ЭССР при Вайно спокойно смотрела по ночам финское телевидение, которое, разумеется, в силу близости языков было доступно интересующимся нюансами западной жизни эстонцам.

В случае нового главы администрации значение имеет не происхождение, а образование – МГИМО, и путь карьерного дипломата с основным – японским языком. Военные, спецслужбисты и дипломаты – кадровая опора сегодняшнего российского политического режима. Не зря самые популярные министры – министр обороны Сергей Шойгу и министр иностранных дел Сергей Лавров.

Лозунг новой элиты в силу ее служебного происхождения – готовы выполнить любой приказ любого правительства. Поэтому рассуждения о том, что при Вайно политика России либерализуется, наивны. Скажет первое лицо либерализовать, она и либерализуется. Скажет закрутить гайки так, чтобы резьба слетела, – будет исполнено. Нет никакого тайного кабинета по формулированию и реализации реформ. И при нынешнем внутри- и внешнеполитическом векторе они невозможны.

Эстония – отдельно. Вайно – отдельно. Впрочем, есть еще один сюжет: у Антона Вайно могут обнаружиться идеологические пристрастия.

Изобретатели нооскопа

А.Э. Вайно – автор и соавтор ряда научных статей. Одна из них, например, опубликована в журнале «Вопросы экономики и права» и называется «Капитализация будущего» и начинается со слов «Рынок – это проявление жизни». Понять из статьи ничего нельзя – она нарочито наукообразна и во многом повторяет предыдущие схожие тексты вроде «Упреждающего управления сложными системами». Среди прочего в ней описывается запатентованный анализатор событий «нооскоп», который должен «капитализировать будущее».

У текстов Вайно есть постоянные соавторы – Антон Кобяков и Виктор Сараев. Например, они авторы книги «Образ победы». Из аннотации тоже решительно ничего понять нельзя: «Представленные материалы являются рабочей тетрадью своих идей и чужих мыслей, местами крепко сшитой, а местами «шитой белыми нитками», поиска через призму игры понимания сущности НООСКОПА – прибора для получения и регистрации изменений в биосфере и в деятельности человечества».

Один из соавторов Вайно и научный руководитель его диссертации (тема невинно прагматична: «Организационно-экономический механизм инновационного развития горнопромышленного производства»), Антон Кобяков – бывший заместитель начальника Управления президента Российской Федерации по внешней политике, ныне советник президента по вопросам внешней политики.

Один из последних его текстов издан в книге 2015 года «Холодная война 2.0. Стратегия русской победы». Среди издателей – Изборский клуб. Близко к таким сборникам стоят «Проект "Россия"», «Крепость Россия», «Русская доктрина». Состав авторов более чем показателен: Сергей Глазьев, Михаил Делягин, Шамиль Султанов, Александр Проханов, Виталий Аверьянов, Александр Агеев и другие деятели ультрапатриотического направления, сторонники «русской геостратегии», «динамического консерватизма», «консервативной модернизации», «опричнины – модернизации по-русски».

Понятно, что на исполнение протокольных функций этот идеологический круг не влияет, а вот на формулирование политики – вполне. Другой разговор, что, даже если Вайно духовно окормляется этим пулом патриотических интеллектуалов и конспирологов, это никак не влияет на политический вектор. В том смысле, что идеологически этот вектор уже сейчас вполне устраивает всех динамических консерваторов. И ничего нового потенциальное превращение Антона Вайно в политика к нему не добавит.

Другой разговор, что, имея таких соавторов и примыкая к такому идеологическому кругу, никак нельзя быть реформатором и либералом.

Кто не спрятался

В день отставки Сергея Иванова компания «РЖД» выплатила Владимиру Якунину премии за три года. Совпадение случайное, но символичное: кто хотя бы сравнительно хорошо уходит, того система в беде не оставит.

Не всей старой гвардии удается хорошо уходить. Но надо отдать должное суверену – своими многочисленными сигналами и черными метками он вполне внятно очертил правила игры. Соратники богаты, как могут быть богаты высшие управленцы в системе, где власть равна собственности, собственность конвертируется во власть, а рента, как всегда в сословном государстве, снимается с кресла – служебного положения. Но в обстоятельствах а) кризиса, б) выборов, в) захода президента на его последний конституционный срок представители верхних слоев элиты должны вести себя скромнее, осторожнее, с оглядкой на общественное мнение и прежде всего мнение первого лица (которое во многом и есть общественное).

И всегда есть кому прийти на смену. Модельный механизм смены и модельная биография сменщика (точнее, одна из модельных – есть еще чекистские биографии новых губернаторов) – карьерный путь и личные характеристики Антона Вайно. Ротация элит не закончена, она только начинается всерьез.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 августа 2016 > № 1860057 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 июня 2016 > № 1799381 Андрей Колесников

России должен совершить харакири, чтобы освободить дорогу экономике

Андрей Колесников

На днях состоялась очередная встреча-диалог в рамках совместного цикла Университета КГИ и «Полит.ру» – «КГИ: идеи и лица». Руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги, член Комитета гражданских инициатив Андрей Колесников поделился своим мнением о том, что же ждет политическую элиту после президентских выборов 2018 года:

«Все, что произойдет после парламентских выборов этого года, по сути, будет подготовкой к выборам президента в 2018 году. Базовая цель – сохранение у власти этого лидера и элит, которые консолидировались вокруг него. Цель понятна, средства не очень ясны. Но, тем не менее, до 2018 года мы инерционно доберемся. Доберемся, судя по всему, без катастрофы. Какой бы плохой и депрессивной не была ситуация, она не предполагает одномоментного обвала.

Последний майский опрос показал, что граждане вдруг стали с оптимизмом смотреть в будущее. Это новое явление последних месяцев. Очевидно, людям надоело депрессивное состояние и они стали проявлять некие надежды на что-то. При этом сама модель экономического поведения не меняется. Это по-прежнему ожидание, люди в основном затягивают пояса. Но, тем не менее, мы видим проблески оптимизма. Судя по всему, до 2018 года элиты тоже не собираются серьезным образом шевелиться.

Мы исследовали эту ситуация с Борисом Макаренко (председатель правления Центра политических технологий, политолог) и пришли к выводу о том, что следующая дума будет состоять из тех же четырех партий. Эти партии на самом деле крылья одной большой партии власти, которые покрывают все легальное политическое поле. Даже шансы партии «Яблоко» – единственной, которая может стать пятой – не слишком высоки. Эта конструкция работает и дотянет до 2018 года. Важными ее подпорками являются господа Жириновский, Миронов и особенно Зюганов. Объясню, почему.

Допустим, вы избиратель, и решили проголосовать против власти. Графы «против всех» нет. Взгляды у вас не «правые» и не «левые», вам просто не нравится, что происходит в стране. Идти на улицу или сидеть в тюрьме не хочется. Самый естественный и легальный способ – проголосовать за коммунистов. Одним из главных бенефициаров этих выборов станет КПРФ, но это действительно не означает, что мы возвращаемся в коммунизм. Вы будете смеяться, но действующей власти нужны более честные выборы. Именно поэтому они затеяли праймериз «Единой России», чтобы посмотреть, как это будет выглядеть на настоящих выборах.

Выглядит это плохо, административный ресурс включается там, где он запрещен сверху. При этом люди не понимают, почему их снимают с должностей, если они как обычно задействуют административный ресурс, чтобы кто-то победил. Власти нужна в частности Элла Памфилова, для того, чтобы у президентских выборов был имидж честных выборов, и победа была более или менее конкурентной. Они хотят проверить, конкурентны ли они сами. У власти довольно долгое время не было такой возможности.

Для того чтобы остаться у власти еще на шесть лет после выборов 2018 года, правящей элите необходимо найти новые лица – более технократичные и менее идеалогизированные, чем нынешняя стареющая команда. По большому счету, действующей власти ничего не угрожает. Они понимают, что даже если сейчас устроить полностью свободные выборы, дезориентированный за долгие годы избиратель все равно проголосует за них.

Если вы приходите в ресторан и видите новые и непонятные названия, вы выберете то блюдо, которое вам привычно. Оно может быть не очень вкусным, но вы знаете, что не очень сильно отравитесь. Может быть, вы предпочтете на десерт «Яблоко», но в принципе, для того чтобы наесться, достаточно «Единой России». Процесс делигитимации власти – очень серьезный вопрос на период после 2018 года. Будучи реалистами и не требуя невозможного, мы все прекрасно понимаем, что Владимир Путин будет нашим следующим президентом.

Но даже несмотря на вялое и почти механическое голосование даже не столько за человека Путина, сколько за некую субстанцию, которая в один момент всех объединила скрепами, главным из которых для 82 % населения стал Крым. Понятие «Путин» и «Крым» сегодня синонимичны.

Эта поддержка может быть необъективной, но она есть. 2018 год размывает сам характер поддержки президента. Путин в любой ипостаси становится кандидатом новых ожиданий. Поэтому ему придется обновляться. Это важная проблема в том смысле, что у него слишком длинный срок. Власть совершила огромную ошибку, когда изменила Конституцию. У Путина за шесть лет после 2018 года может произойти столько событий. Каждый год будет тяжелым испытанием в экономическом, психологическом и политическом смысле. Никто не знает и не понимает, что будет дальше.

Именно поэтому даже элиты сегодня начинают задумываться над стратегией своего поведения после 2018 года. До этого момента они об этом не задумывались – достаточно было подарить населению Крым и успокоиться. После 2018 года путинское большинство, большинство посткрымского консенсуса, будет ждать чего-то нового от того же самого начальника. Оно будет требовать у правителя хотя бы возвращения к тому, что было в начале этого тысячелетия, в начале первого срока. Речь идет о большом экономическом росте, расширении среднего класса, увеличении доходов.

Семью хлебами Крыма, Сирии и чего-то еще кормить народ после президентских выборов не удастся. Необходимо будет выводить государство из нынешней экономики, и строить новую. Политической воли к тому, чтобы делать это всерьез, нет. Если она и появится, то только в том случае, если мы отменим все политические и геополитические решения, принятые в последнее время, в том числе контрсанкции. По сути, этот политический режим должен совершить харакири, чтобы освободить дорогу экономике».

ФедералПресс

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 июня 2016 > № 1799381 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 мая 2016 > № 1745833 Андрей Колесников

Моральная оборона власти: щит из «Бессмертного полка»

Андрей Колесников

журналист

Александр Твардовский, мучительно совестливый и мрачно рефлексивный поэт, 5 декабря 1966 года, сидя на даче в Пахре, записал в дневнике мысли, за которые сегодня начальство перестало бы приглашать его на кремлевские приемы, а проплаченные «патриоты» облили бы, как теперь водится, зеленкой. Сначала о сути Дня Победы и его официозном изводе, в том числе о мифе 28 панфиловцев, за развенчание которого теперь снимают с должностей: «Неоспоримо, священно право павших в войне за родину на память, на почести… Правда, и в этом во всем немалая примесь «воспитательной политики», государственного соображения по руководству настроениями «масс»… вроде организованной на днях могилы неизвестного солдата – не дай бог ему оказаться… солдатом известным – лишние хлопоты, подобно тому как совершенно некстати 5 и 6 из 28 [панфиловцев] оказались живыми». А дальше о том, что сегодня полностью и даже с остервенением исключается из национальной памяти и рефлексии по ее поводу: «Такой же памяти… заслуживают, несомненно, и те, что погибли в канун войны и во время войны не на войне, а в тюрьмах, лагерях, застенках безумного режима».

Полвека прошло с этой дневниковой записи. Не изменилось вообще ничего. Или возродилось в обстоятельствах, приближенных в идеологическом и политтехнологическом смысле к брежневским. Тогда легитимация режима напрямую была связана с памятью о войне – причем официозной, с сокрытием множества неприятных деталей, и сегодня тоже режим питается соками прошлого. Мощнейшее доказательство действия «эффекта колеи» в коллективном сознании огромной нации. В то время, правда, была еще парочка скреп вроде покорения космоса и романтизирования 1920-х годов (дух той эпохи воспроизводили Фидель и его Куба). Наше время пародирует советские скрепы. Но опять же едва ли Никита Хрущев стал бы лично участвовать в ручном управлении по запуску ракет с космодрома, как это сделал Владимир Путин, тщившийся стать наследником достижений СССР.

Окончательная приватизация нынешней российской властью Победы и удивительное пропагандистское превращение всех новых войн, включая сирийскую кампанию в прямое продолжение Великой Отечественной, вместо консолидации нации раскололи ее.

Причем меньшинство, которое вовсе не против памяти о великой войне, но против истерии, официоза, опошления и схематизации войны, маркирования «своих» георгиевскими ленточками, отказа от критического осмысления исторических событий, фактически исключается из числа граждан.

Если ты не взял георгиевскую ленточку, которую тебе навязывают на футбольном матче, а твой ребенок не поучаствовал в акции «Бессмертный полк» в школе – ты отщепенец, не гражданин. Все, к чему прикасается рука государства, немедленно обретает императивно-морализаторский оттенок и служит идентификации человека в системе координат «свой-чужой». А чужакам в этой политической системе не место. Думающим – например, о ГУЛАГе, не место – на них нападают, даже если они дети, как это было во время школьного конкурса «Мемориала» и объявляют «национал-предателями».

В нашей гибридной политической рамке эти элементы предписаний, почти обязательных к исполнению моральных кодексов, подкрепленных иной раз кодексом уголовным, взяты напрокат даже не из авторитарных систем, а из тоталитарных. В этой модели моральное оказываются аморальным, герои России – антигероями, и наоборот. Произошло раскаяние нации – раскаяние в покаянии тридцатилетней давности, айфоны, как выяснилось, мирно уживаются со сталинизмом самого примитивного пошиба, супермаркеты – с архаизацией сознания.

Великую Отечественную используют. В том числе для широкой распродажи несуществующих угроз, укрепляющей авторитет командующего осажденной крепостью и расширяющей кормовую базу силовых и спецслужбистских элит.

Современное российское общество – это общество заранее оскорбленных и заведомо атакуемых. Нас атаковали в 1941-м – и теперь атакуют. Нас атакуют – мы защищаемся и ведем справедливые войны. Эти войны триумфальны, безжертвенны, облагорожены и стерилизованы телевизором, похожи на компьютерную игру с большим запасом жизней. На этой войне нельзя пасть смертью храбрых, хотя можно поехать на нее туристом (современная война, по выражению Кристофера Коукера из Лондонской школы экономики, — это нередко «продолжение туризма иными средствами»).

Именем Победы можно делать все, что угодно, хоть оппозицию подавлять, хоть «национал-предателей» разыскивать, хоть Крым присоединять, хоть в Сирию заходить, хоть сражаться с «бандеровцами». Церемония, а не реальные успехи, становится ритуальным способом «сплочения» нации. Кто не сплотился в ходе коллективных ритуалов – тот внутренний враг.

Победный официоз – это готовые ответы при отсутствии вопросов. Это триумф упрощения, отказ от понимания сложности истории. Отказ от представлений о войне как о трагедии -- тема жертв, причем неоправданных, тема расточительности сталинской власти, не считавшей солдат и обесценившей их жизни, исчезают из разговора. Упрощение сложного – это и способ скопом оправдать режимы – одновременно сталинский и сегодняшний. Разделить нацию на правых и неправых, моральных и аморальных, повязав «правильное» население одной георгиевской ленточкой. Маркетизировав войну и превратив ее в моду.

В России все гибридное – война в Донбассе и Сирии, сама политическая система, а теперь еще и празднование Дня Победы: священную память поставили на службу одной, но пламенной задаче – сохранению власти этих лидеров и этих элит на как можно более длительный срок, власти, прикрывшейся

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 мая 2016 > № 1745833 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 3 мая 2016 > № 1744869 Андрей Колесников

Ни Конституции, ни севрюжины

Андрей Колесников о том, почему Основной закон страны морально устарел

Шестнадцать лет назад послеельцинская история России началась с… конституционного кризиса. В целях усиления президентской власти, и без того по Конституции сильной, 13 мая 2000 года был принят указ №849 «О полномочном Представителе Президента Российской Федерации в федеральном округе». Началась активная законотворческая деятельность, которая, согласно выводам недавно появившегося доклада известных юристов Елены Лукьяновой, Ильи Шаблинского и Владимира Пастухова «Конституционный кризис в России и пути его преодоления», постепенно превратила потенциально авторитарное государство в собственно авторитарное.

Доклад спровоцировал реакцию, правда, с несколько поздним зажиганием — информационное поле заволновалось: готовится — под зонтиком Михаила Ходорковского — новая Конституция России. Хотя имелся в виду тот самый доклад трех юристов.

Правда, едва ли на этой новости мог сфокусироваться несколько рассеянный российский политический класс, который уже забыл, как выглядит брошюра с надписью «Конституция». И последний раз вспоминал ее, когда председатель Конституционного суда Валерий Зорькин многократно и многословно объяснял нетривиальную мысль о приоритете национального права над международным. А по-настоящему Основной закон был в центре внимания, когда Дмитрий Медведев подготовил почву для шестилетнего, точнее, двенадцатилетнего правления Владимира Путина, поправив в Конституции продолжительность президентского срока.

Потом, с 2012 года, началась история совсем уж свирепой порчи конституционного духа при неряшливом игнорировании конституционной буквы. Авторы доклада свидетельствуют: не осталось ни одного права и свободы из второй главы Основного закона, которые не подверглись бы корректировке в сторону сужения или нейтрализации.

С 2002 года ни одни выборы в стране не проводились по тем же правилам, что и предыдущие.

А за последние годы появилось, по разным оценкам, от 300 до 700 внеконституционных полномочий президента.

Одной из причин того, что произошло, авторы доклада считают «родовую травму» российской Конституции, возникшей из чада над Белым домом в октябре 1993-го. Вот уж не соглашусь. Как нас учил Ленин В.И., любая Конституция отражает «действительное соотношение сил в классовой борьбе». Соответственно, «родовые травмы» неизбежны. А в Конституции-1993 были заложены все необходимые механизмы сдержек и противовесов, которые могли бы предотвратить появление автократии. С одной оговоркой — если бы кто-то в принципе хотел и мог ими воспользоваться. Если бы — среди прочего — не произошла фактическая сдача позиций Конституционным судом (КС) РФ, о чем Лукьянова, Шаблинский и Пастухов тоже весьма убедительно и с горечью пишут.

Конституционный кризис — это ведь не кризис Конституции. Это кризис применения Конституции, между прочим, акта прямого действия. Кризис правоприменения и законотворчества последних шестнадцати лет в целом.

Столько разговоров. Серьезные люди всерьез обсуждают: реформируем судебную систему — и заживем. Ничего подобного. Система как система. Я и сам в ней работал — называлась Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР: хорошая была школа ремесла и человеческих отношений.

Дело не в ней, а в людях. В судьях. В какой-то неправдоподобно масштабной порче человеческого материала.

Который, правда, поддается исправлению, о чем свидетельствует опыт Антона Иванова, бывшего председателя бывшего Высшего арбитражного суда РФ. Он показал, что если последовательно осовременивать содержательные (не только и не столько процедурные) подходы — будет меняться и человеческий материал. Как говорил Остап Бендер: «Воленс-неволенс, но я должен поставить новые условия».

Можно, конечно, предположить, что фактический отказ посткрымского большинства от Конституции — это результат социального контракта (не только же элиты столь нечувствительны к тем же правам и свободам человека и гражданина — что с них взять, как говорил т. Жданов, мечущихся «между будуаром и молельной», дорогой сердцу недвижимостью в Испании и освященным батюшкой автоприцепом на Рублево-Успенском).

Контракт почти по Ж.-Ж. Руссо, которого преподают (или уже нет?) юристам в рамках курса «История политических и правовых учений». Свобода в обмен на колбасу в условиях высокой нефтяной конъюнктуры (ранний и зрелый Путин). Свобода, Конституция и колбаса в обмен на Крым и Сирию (поздний Путин).

Но едва ли в ряду этих предметов, подлежащих обмену, действительно находится Основной закон. И сейчас, да и в ельцинские, и, что там говорить, сталинские, хрущевские, брежневские времена Конституция никогда не была для гражданина России или СССР ценностью. Основной закон не стал ценностью для граждан Российской Федерации.

И когда коллеги пишут в докладе о том, что искажены конституционные традиции, хочется спросить — а они вообще были?

Или мы верим в то, что, голосуя на референдуме за Конституцию-1993, дорогие россияне ее прочли? И что российский средний класс, разбухший на нефтяной конъюнктуре и восстановительном росте, который стране обеспечили реформы Егора Гайдара, действительно является носителем конституционных ценностей?

Материальных — да. Но все то, что нематериальное, — оно волновало исключительно тех людей, которые собирались на митинги конца 2011— начала 2012 года. И существенная часть этих же людей предпочла врученную им открытку с видом на Аю-Даг продолжению рефлексии по поводу, деликатно выражаясь, эволюции российского политического режима.

Или верим в то, что, как свидетельствует история Конституции-1977, какое-то отношение к действительности имела, например, такая впечатляющая статистика: «За четыре месяца (с 4 июня по 1 октября 1977 года) в обсуждении проекта Конституции в общей сложности приняло участие свыше 140 миллионов человек, или более четырех пятых взрослого населения страны»?

Но даже Конституция-1977 имела больше отношения к реальности, чем Конституция-1993.

Потому что там была 6-я статья с ее, надо признать, литературно изящной формулой о «ядре политической системы». Ядро в самом деле институционально функционировало как «руководящая и направляющая сила». И единственное, о чем умалчивал Основной закон, — роль КГБ…

Нынешний режим полностью деинституционализирован. И единственный работающий институт, как свидетельствует «прямая линия» с главой государства, — это президент. Конституционалисты 1993 года не совсем это имели в виду.

В сущности, вся постконституционная, с 1993 года, история страны — это история конституционной контрреформы.

Сначала мягкой, вельветовой — «указное право» Бориса Ельцина было столь успешным, что КС не признал ни один из указов неконституционным. Затем, начиная с 2000 года и особенно с 2012-го, все более жесткой, безоглядной и концентрированной.

Не случайно одной из в наибольшей степени деградировавших — не только из-за перепроизводства кадров — профессий в стране стало ремесло юриста.

Искусство обойти закон, продраться через дебри избыточного, многокилометрового законодательства, например налогового, наладить связи и продать клиенту свои достоинства в смысле коммуникаций с государственным чиновничеством — это не совсем профессия юриста.

Строго говоря, сегодняшнему политическому режиму в принципе не нужна Конституция.

Даже не только потому, что смысл ее искажен практикой. А потому, что ее никто не замечает. Потому, что она забыта. И какую гадость ни сделай — все ей соответствует.

Социальный контракт нарушен — отдаешь Конституцию, но при этом вовсе не получаешь севрюжины с хреном. Несмотря на то, что она по биолого-географическим причинам могла бы стать основой импортозамещения.

И Конституция, вспомним Ленина, уже не отражает «действительное соотношение сил в классовой борьбе». То есть описывает реальный политический режим с той же точностью, с какой Конституция 1936 года описывала сталинский режим.

Правда, наверное, в том, что образ желаемого будущего состоит в том числе из «идеальной» Конституции. Которая описывала бы соотношение сил после окончательной деинституционализации. С того момента, когда снова станет возможным строительство институтов.

Для начала — правы авторы доклада — нужна сменяемость власти. С этого начинается даже не конституционная реформа (сменяемость теоретически предусмотрена Конституцией-1993), а преодоление конституционного кризиса. Из которого, надо признать, вытекают все остальные. В том числе экономический.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 3 мая 2016 > № 1744869 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 апреля 2016 > № 1737227 Андрей Колесников

Возможен ли в России транзит к демократии

Андрей Колесников

Кто-то говорит об инволюции, обратном движении режима назад, к советской власти. Кто-то − о том, что это не инволюция, а эволюция – к большей авторитарности. Иные ждут революцию, обнаруживая в гражданском активизме нуклеус перемен. В России, впрочем, нередко побеждает инерционный сценарий, когда общий интерес совпадает с интересом автократа: ничего не будем трогать, а то как бы не стало хуже

Все чаще в российском политическом дискурсе возникает цифра 10. Михаил Ходорковский дает нынешнему режиму примерно десять лет, не меньше. Доклад НИУ ВШЭ, подготовленный Натальей Акиндиновой, Ярославом Кузьминовыми и Евгением Ясиным к традиционной апрельской конференции Вышки, назывался «Экономика России: перед долгим переходом». Там тоже мелькало понятие «десять лет», например в связи с потенциальным эффектом от повышения пенсионного возраста и реанимации накопительной пенсионной системы.

Теоретически это десятилетие «долгого перехода» можно разложить на несколько составляющих: два года до президентских выборов, шесть лет очередного срока Владимира Путина, два года на транзит от послепутинской эры к гипотетическому торжеству демократии. За это время лидеры транзита, допустим Михаил Ходорковский, с одной стороны, и Алексей Кудрин − с другой, могли бы привести страну к свободным выборам и системе со сменяемостью власти.

Это, разумеется, романтическая конструкция, несколько утопически выглядящая на фоне новостей всего лишь одной, вполне рядовой недели: генерал-майора полиции назначают омбудсменом (это безукоризненная иллюстрация понятия «оксюморон»), в шведской компании Oriflame с демонстративной дидактичностью проводятся обыски, главный следователь страны предлагает сажать в тюрьму за отрицание результатов референдума о присоединении Крыма, а спикер верхней палаты парламента соглашается с тем, что идея эта неплохая.

Утопизм усугубляется тем, что в предвыборные времена, да еще на фоне экономической депрессии, власти придется продолжать кормить народ «чувством великой державы», заполнять «холодильник» шпионами, обнаруженными чеченским арктическим спецназом, и открывать в дополнение первому – внешнему – фронту второй – внутренний – фронт: не только против врагов Башара Асада, но и против пятой колонны внутри страны.

Режим не способен к либерализации и демократизации (не следует ее ждать и в следующем политическом цикле), хотя и задумывается над тем, как скорректировать экономическую политику таким образом, чтобы, не затронув основы автократической политической системы, вернуть показатели ВВП начала нулевых годов и снова завоевать сердца среднего класса. Это важно для того, чтобы и после 2018 года сохранить систему (а значит, власть сегодняшних элит и их лидера) в том виде, в каком она сложилась за последние полтора десятилетия.

Именно поэтому любые разговоры о «Стратегии-2030» на самом деле сводятся к обсуждению возможного плана краткосрочных мер – технократичных и ничего не меняющих не то что в политической, но даже в экономической модели. От того же Алексея Кудрина ждут не столько аналога «программы Грефа», готовившей повестку для «молодого» Путина в 1999−2000 годах, или «Стратегии-2020», ставшей фолом последней надежды перед уходом Дмитрия Медведева и возвращением прежнего патрона, а быстрых и технологичных экономических мер с почти немедленным эффектом.

Проблема в том, что превратить Россию в место дружелюбное для инвестиций можно, однако для этого необходимо поменять политический режим и его фьюжн-идеологию, этот коктейль из теорий заговора, вечно оскорбленного национального достоинства и оправданий системы, где «власть = собственность», а «собственность = власть». В результате вся экономическая политика сводится к этакой дипломатии Дохи, переговорным сверхусилиям, конечная цель которых – повышение цен на нефть.

Любая неустойчивая система, опасающаяся своего биологического исчерпания, внешне хорохорится, а по ночам, оставаясь один на один с самой собой и своей политической бессонницей, начинает шарахаться от собственной тени и окружать себя забором из национальной гвардии и страховочной сеткой из верных олигархов, всегда держащих наготове параллельный бюджет – не для решения проблем, а для заливания их деньгами. Такая система черпает свою легитимность в героическом прошлом страны, причем в строгом смысле другой страны – СССР. Внутренняя политика в результате сводится к политике исторической, а любая война становится «войной памяти» − даже тот же Крым аннексирован сначала ностальгией, а уже потом средствами силовой дипломатии. Ностальгия и стремление приручить историю превращаются в способ легитимации власти.

Электоральные кампании все еще важны для режима – как раз с точки зрения его легитимации: а как же, ведь это система, выражающая волю большинства, при этом делегитимирующая меньшинство, не признающая за ним права на представительство. Однако попытка прикрыть выборы, которые уже на автопилоте фальсифицируются, даже если сама власть этого не очень хочет, авторитетом той же Эллы Памфиловой, − слабое утешение. Для того чтобы обеспечить честность выборов, а значит, легитимность власти, председателю ЦИК по всей стране придется делать то, что она уже сделала на выборах в Барвихе, географически-карикатурном символе российского олигархического капитализма, − отменять выборные процедуры. Строго говоря, единственный способ сохранить легитимность – отменить выборы в принципе. А это решительно невозможно.

В 2016-м те же четыре партии пройдут в парламент. Новые, более агрессивные, закаленные в праймериз «Единой России» фигуры станут защищать режим в период подготовки к президентским выборам 2018 года, на которых на фоне растерянности, политической апатии и слабых надежд на лучшее победит кандидат Владимир Путин.

Тут-то и настанет время транзита, но вот куда?

Кто-то говорит об инволюции, обратном движении режима назад, к советской власти. Кто-то − о том, что это не инволюция, а просто эволюция режима – к большей авторитарности и агрессивности. Иные ждут революцию, обнаруживая в гражданском активизме нуклеус перемен, в участившихся трудовых протестах – новую волну демократии, а в ответах на вопросы социологов – страх, в котором угадываются гроздья гнева.

В России, впрочем, нередко побеждает инерционный сценарий, когда общий интерес совпадает с интересом автократа: давайте ничего не будем трогать (и делать), а то как бы не стало хуже. И суетливо шарим глазами по табло, где движутся котировки нефти.

Это только кажется, что такая модель жизни не может быть доминирующей в течение многих лет. Еще как может. Но транзит подступает объективно. В персоналистской системе «персона» имеет значение. Первое лицо может в 2024 году пойти на очередные выборы – если будет опасаться за свою жизнь и здоровье и за сохранение в безопасности широко понимаемой «семьи», состав которой за грядущее десятилетие все-таки претерпит некоторые изменения.

И тогда это будет время или жестокой борьбы за власть – прямолинейной, как драка в хоккее (звездный час политиков с психофизическим устройством Алексея Навального), или транзита. Модель которого может быть самой разной – от разборок наследников (Маленков−Берия−Хрущев) с быстрой победой хитрейшего до пактов Монклоа по-русски с появлением русского же переходного премьер-министра (например, Алексей Кудрин как Адольфо Суарес).

Да, конечно, потенциальный уход Путина не обеспечивает немедленного благосостояния и долгой счастливой жизни. Да, могут прийти персонажи с совсем уж устрашающими националистическими взглядами – президент и сегодня выглядит образцом рациональности на фоне отдельных представителей своего ближнего круга. Но исторический опыт (движение от Сталина к Хрущеву, от Брежнева−Андропова−Черненко к Горбачеву) показывает, что транзит – это переход от жесткого авторитаризма к либерализации, мягкой или более радикальной. Персоналии здесь имеют значение, но в любом случае консенсус, как внутриэлитный, так и гражданский, общественный, все-таки склоняется в таких ситуациях в пользу перемен.

Только на перемены должен сформироваться спрос. Как в среде тех, кто их станет предлагать, – будь то элиты или контрэлиты, − так и в среде тех, кто их будет массово потреблять. Пока, как справедливо сказано в докладе НИУ ВШЭ, плохие институты и пассивные модели поведения устраивают и власть, и бизнес, и население, даже несмотря на глухое недовольство и попытки протестовать против несправедливости в повседневной жизни.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 апреля 2016 > № 1737227 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 марта 2016 > № 1680755 Андрей Колесников

Два года после Крыма: эволюция политического режима

Андрей Колесников

Посткрымская система, ее лидер и посткрымское большинство переживут 2018 год. На демократизацию нынешняя власть не способна, но и ужесточение репрессий опасно. Поэтому режим постарается придерживаться инерционного сценария, но после Крыма, Донбасса, Сирии, Турции эта тактика дается все с большим трудом – агрессивность воспроизводит саму себя

Два года назад произошло событие, ставшее высшей точкой эволюции политического режима эпохи Владимира Путина – присоединение Крыма к Российской Федерации. Казалось, началась принципиально новая эпоха. И отчасти это так и есть – влияние «возвращения» полуострова, и одномоментное, и долгосрочное, на массовое сознание россиян и позицию элит беспрецедентно и, пожалуй, не сравнимо почти ни с чем в постсоветской истории России (разве что с либерализацией цен, чеченской войной и передачей власти от Бориса Ельцина Владимиру Путину). Тем не менее присоединение Крыма лишь оформило промежуточный итог развития политической системы России начиная с 2012 года, старта нового президентства Владимира Путина и усиления авторитарно-изоляционистских тенденций. А на самом деле – с 2003 года, когда после ареста Михаила Ходорковского и поражения демократических партий на парламентских выборах был окончательно сформирован курс на б?льшую авторитаризацию политической системы.

Присоединение Крыма имело колоссальный эффект, прежде всего с точки зрения трансформации общественного сознания. «Продажа» идеи присоединения была осуществлена с ярмарочной легкостью с участием загадочных «вежливых людей», чье существование впоследствии породило идеологему «самый вежливый президент». Идею «возвращения» территории купили все, кому она показалась правильной, то есть большинство населения России. До сих пор присоединение Крыма одобряют более 80% респондентов – этот показатель совпадает с рейтингом одобрения деятельности Владимира Путина.

В некотором смысле понятия «Путин» и «Крым» стали синонимами. В январе 2016 года показатель поддержки присоединения составлял 83% (рейтинг одобрения Путина – 82%), не поддерживали территориальное приобретение 13%. Затрудняющихся с ответом именно на эту тему традиционно мало – всего 4%. История с Крымом хорошо вписывалась в главную мифологическую конструкцию – восстановление статуса великой державы (подробнее о важности этой идеологемы здесь).

Вероятно, чтобы окончательно «встать с колен», нужно было вернуть ключевую имперскую территорию, семантика которой насыщена множеством смыслов – от ностальгических до исторических, от националистических до имперских.

Крым как имперский рай

Первого марта 2014 года Совет Федерации удовлетворил обращение президента Владимира Путина о разрешении на использование российских войск на территории Украины. 16 марта в Крыму состоялся референдум о статусе полуострова. По утверждению Владимира Путина, в голосовании приняли участие более 82% избирателей. Более 96% высказались за воссоединение с Россией. 18 марта был подписан Договор между Российской Федерацией и Республикой Крым о принятии в Российскую Федерацию Республики Крым и образовании в составе Российской Федерации новых субъектов. 21 марта были подписаны законы о принятии Крыма и Севастополя в состав России. 27 марта Валентина Матвиенко на встрече Владимира Путина с членами Совета палаты Совета Федерации констатировала: «Россия после исторического события – воссоединения Крыма с Россией – это уже другая страна. Такого чувства гордости, патриотизма и единения нации наши граждане не испытывали уже давно. И такой единодушной поддержки политики президента не было за всю новейшую историю России». Это очень важная констатация, и не просто пафосные слова, соответствовавшие моменту. Воздействие Крыма на массовое сознание оказалось настолько мощным, что инерция «единодушной поддержки» действует до сих пор, цементируя рейтинг одобрения деятельности Путина (кроме того, рейтинг одобрения является индикатором и измерителем этого единства – как бы кто ни относился к природе этого явления).

Едва ли большинство россиян хорошо знакомы с «греческим проектом» Екатерины II – строительством «эдема в Тавриде» после присоединения полуострова к империи в 1783 году. Но идеологический эффект от взятого без единого выстрела Крыма – что в конце XVIII века, что в начале XXI – примерно тот же, ошеломляющий, провоцирующий гордость и восторг. В оде «На приобретение Крыма» Гавриил Державин подчеркивал мирный характер аннексии – «Бескровным увенчал вас лавром…», а спустя столетия, к выступлению Путина 18 марта 2014 года, спичрайтеры президента (или сам оратор) сделали это в прозе: «Нам говорят о какой–то российской интервенции в Крыму, об агрессии. Странно это слышать. Что–то не припомню из истории ни одного случая, чтобы интервенция проходила без одного-единственного выстрела и без человеческих жертв».

В том же выступлении Путина в Кремле «перед депутатами Государственной думы, членами Совета Федерации, руководителями регионов России и представителями гражданского общества» говорилось о принципиальной важности Крыма для российского национального сознания: «В сердце, в сознании людей Крым всегда был и остается неотъемлемой частью России. Эта убежденность, основанная на правде и справедливости, была непоколебимой, передавалась из поколения в поколение, перед ней были бессильны и время, и обстоятельства, бессильны все драматические перемены, которые мы переживали, переживала наша страна в течение всего ХХ века».

В сознании большинства россиян культурно-географически и исторически Крым – безусловно, имперская территория. Позитивное отношение «посткрымского большинства» к присоединению – это не столько русский национализм, сколько российский империализм, его фантомные боли и остаточные явления. И в этом причина и объяснение мощи крымского эффекта и устойчивости посткрымского консенсуса.

Конечно же, и сам президент это признает, у России нет сил и ресурсов на воссоздание империи, даже в границах абстрактно понимаемого «русского мира». Но чтобы вернуть ощущение восстановленной исторической справедливости, укрепить чувство возвращения великой державы, найти повод для единения и консолидации, нужно было очень точно выбрать географическую точку. И такой точкой историко-культурной географии стал именно Крым, понятие емкое, полисемантическое, составляющая российского «мы», по большей части четко неартикулируемого и нерефлексируемого: идея полуострова объединяет людей не на рациональном, а на интуитивном и эмоциональном уровне.

Историк Андрей Зорин, оценивая за много лет до акта присоединения особенности ретрансляции культурной памяти на примере крымского мифа, предположил, что в представлении очень многих россиян «обладание Крымом составляет венец исторической миссии России, ее цивилизационное назначение… Мир белых домов у моря, гравиевых дорожек между кустами лавра, кипарисовых аллей с гипсовыми вазами и статуями, горнистов в алых галстуках на артековской линейке, прогуливающихся курортников в светлых пижамах – это и есть наша Древняя Греция, наш рай, пусть и очищенный после войны волей отца народов от чрезмерного этнического разнообразия, но доступный по профсоюзной путевке или направлению пионерской организации для человека империи». Важно, что психологически это именно возвращение – к гармоничному состоянию, к идеальной справедливости, обретение некогда утраченного рая.

Это очень трудно подтвердить социологически (хотя хорошо видно по социальным сетям), но для многих представителей продвинутых классов, в том числе тех, кто в 2011–2012 годах стоял на Болотной площади, присоединение Крыма стало вполне доброкачественным поводом для того, чтобы наконец начать поддерживать Путина, пусть и с оговорками. Крым поддерживают люди самых разных возрастных когорт, образовательных характеристик, и даже среди условной «интеллигенции» и бывших «рассерженных горожан» большинство не сомневается в моральной оправданности и легитимности действий российских властей в марте 2014 года.

Оценка ситуации одним из близких Кремлю политологов, бывшим сотрудником администрации президента РФ Константином Костиным представляется удручающе трезвой: «До событий в Крыму потенциальная поддержка такой партии (либеральной. – А.К.) составляла около 15%. Сейчас от той части либералов, которые выступили против национального консенсуса по Крыму, отвернулась значительная часть сторонников. В результате этот политический фланг разделился на либералов патриотов и западников».

Тем не менее, консолидировав большую часть граждан России вокруг лидера, акт присоединения на самом деле не объединил нацию, а расколол ее. На фоне столь эмоционально агрессивной поддержки Путина и его действий все те, «кто не с нами», то есть с политическим классом и посткрымским большинством, оказался «против нас». Жесткость раскола общества очевидна: те, кто против Крыма, непримиримы, квалифицируют его как оккупированную территорию и считают морально неоправданными поездки на полуостров. При этом противники присоединения находятся в явном меньшинстве и, не будучи в буквальном смысле изгоями, все-таки чувствуют себя крайне неуютно в окружении в большей или меньшей степени агрессивных сторонников аннексии.

К тому же они маркируются как «предатели». И как раз 18 марта 2014 года глава государства задал тональность в отношении к недовольному меньшинству: «Мы явно столкнемся и с внешним противодействием, но мы должны для себя решить, готовы ли мы последовательно отстаивать свои национальные интересы или будем вечно их сдавать, отступать неизвестно куда. Некоторые западные политики уже стращают нас не только санкциями, но и перспективой обострения внутренних проблем. Хотелось бы знать, что они имеют в виду: действия некоей пятой колонны – разного рода «национал-предателей» – или рассчитывают, что смогут ухудшить социально-экономическое положение России и тем самым спровоцировать недовольство людей?»

Посткрымское большинство

С присоединения Крыма начались серьезные перемены в общественном мнении, которые, впрочем, лишь закрепили тенденцию на крен массового сознания в сторону большего этатизма, ностальгии по советскому прошлому и неприятия либеральных идей.

Фактически общественное мнение стало пассивно следовать в фарватере публичных высказываний и действий Владимира Путина. Притом что происхождение российской демократии – майданное, митинговое (митинги времен перестройки, общественное движение августа 1991-го), а сам Путин в административно-политическом смысле – порождение Бориса Ельцина и его «семьи», отношение посткрымского большинства к Майдану, Ельцину, гайдаровским реформам, СССР абсолютно противоречит всему тому, что составляло основополагающие и даже разделяемые ценности самого начала 1990-х. Редко можно встретить страну, где правящая элита и доминирующее общественное мнение столь яростно отрицали бы что-либо положительное в первые годы существования своего государства и вели свою родословную не столько даже от собственно СССР, а от сталинского периода советской истории. И во многом потому, что главный человек, формирующий мнения в России, негативно относится к Никите Хрущеву и Владимиру Ленину, а к Иосифу Сталину – куда как более амбивалентно.

Увеличившаяся скорость изменений общественного мнения – еще одна новая черта массового сознания. И снова мнения большинства граждан следуют в фарватере высказываний и действий российской власти, точнее, ее первого лица. Люди, и это очень заметно в ходе фокус-групп, не замечают нюансов и противоречий, не утруждают себя рефлексией. Не видят связи между решениями сегодняшней власти и своим «депрессивным» состоянием, считают виноватыми в своем отнюдь не блестящем социальном положении США и Запад в целом или предшественников Путина – прежде всего Ельцина и Гайдара, но в том числе и Ленина, которого первое лицо теперь склонно обвинять в создании множества проблем, аукающихся и сегодня.

Да, постсоветский россиянин «брал Крым», сидя с пультом у телевизора в тапочках. Но то, что произошло, – не просто манипулируемость, а более сложное явление. А в ответах на вопросы социологов читается не только и не столько страх. Это и отказ от рефлексии, и стремление оставаться в мейнстриме, и адаптация к сложившемуся климату мнений – классическая психология толпы, анатомия массового человека, известная со времен Гюстава Лебона и Хосе Ортеги-и-Гассета.

Яростные споры по поводу степени адекватности результатов социологических исследований и особенно разных показателей поддержки режима едва ли не раскололи экспертное сообщество. Да, конечно, рядовому респонденту социологических опросов и фокус-групп проще ответить на вопрос о поддержке лидера «да», чем «нет». Но это не только и не столько страх и недоверчивость. Это и пассивный конформизм, иногда переходящий в конформизм агрессивный. И поддержка неизменяемой величины, каковой является в течение более чем полутора десятилетий одна и та же власть (уже выросло целое поколение, которое не знало и/или не помнит других руководителей страны, кроме Путина). И отсутствие стремления к переменам – одно из главных свойств сегодняшнего общественного сознания. Как и общественного сознания СССР и России в целом – в этом смысле период перестройки и первых месяцев новой России был уникален.

В технологическом же смысле мне представляется наиболее разумной позиция, высказанная социологом Левада-центра Денисом Волковым по поводу споров о достоверности соцопросов: «Откровенность респондентов трудно оценить, однако важен тот факт, что это постоянная величина. Большинство опросов Левада-центра (как и большинства других компаний) проводятся по одной методологии – при помощи личного интервью на дому у респондента. Достижимость, то есть желание людей участвовать в опросах, не меняется на протяжении последних 20 лет. То же самое количество открывает дверь сегодня, что и два, и пять лет назад; почти все по-прежнему оставляют свои контактные данные по завершении интервью – для того чтобы была возможность проконтролировать факт проведения опроса».

Мышление большинства – аксиоматическое. Это не хорошо и не плохо – это просто по факту так. Россия – это страна затрудняющихся с ответом. Сейчас она становится немного иной, потому что для не имеющих своего собственного мнения появилась внятная платформа для выражения «своей» позиции: Крым, консолидация, единство, восстановление чувства великой державы. В течение многих лет в стране отсутствует широкое меню из партий и политиков, отсюда – ощущение безальтернативности и едва ли не «вечности» существующего политического режима.

Еще один резон поддерживать власть – она является источником благ, бенефиций, льгот, денег; она, и только она может изменить законодательство, исправить ситуацию, наказать виновных. От оппозиции ждать этого бессмысленно, ввиду того что она так и останется оппозицией, ничего не решающей, – все видят, как власть ее зажимает. В государстве отсутствуют качественно работающие институты, кроме (в глазах большинства россиян) одного – президента. Поэтому и доверять, и голосовать, и одобрять будут этот институт. И протестовать не против него (то есть против системы), а за него, ожидая поддержки, денег, социальных благ и исправления законодательства в лучшую сторону (как в случае с протестом дальнобойщиков и системой «Платон») – это свойство мы подробно разберем в следующей главке.

Еще один мобилизующий фактор – война. «Мирное» присоединение Крыма дало старт триумфальным, справедливым, самозащитным, превентивным военным операциям (Донбасс, Сирия, торговая война с Турцией). Этот феномен проанализирован мной в работе «Хотят ли русские войны?», где был сделан вывод о том, что военный дискурс власти, применение ею силы, оборонные расходы будут поддерживаться большинством населения как часть сохранения важнейшей для массового сознания ценности «стабильности» и вновь обретенного статуса (и чувства) «великой державы», существенными признаками которой являются военная и геополитическая мощь.

Протесты: не «против», а «за»

Стивен Краули и Ирина Олимпиева в своей статье в Washington Post обращают внимание на увеличивающееся число трудовых протестов в России за 2015 год. Там же они полемизируют с одной из моих статей, говоря о том, что социально ущемленные рабочие едва ли займутся собирательством, с тем чтобы обрести в этом увлекательном занятии способ пережить кризис.

Во-первых, упоминая грибы, ягоды и прочее, я цитировал экономгеографа Наталью Зубаревич («Российская периферия, привычная ко всему, сядет на самообеспечение – больше картошки, больше курей, еще поросеночка на откорм. Плюс к этому собирательство всех видов, увеличение его масштабов – ягоды, грибы, орехи, любые формы подкормки – это все теневые доходы»), оценивавшую адаптивные возможности россиян. И вовсе не настаивал на том, что этот способ существования станет базовым для россиян, тем более склонных к трудовым протестам.

Во-вторых, трудовые протесты пока не слишком опасны для властей. Например, «протестом месяца» в январе 2016 года Центром социально-трудовых прав, на материалы которого ссылаются Краули и Олимпиева, признана акция строителей перинатального центра в Сургуте, которым задерживали зарплату. Едва ли такой протест имеет политический смысл и строители считали виновным в их проблемах Путина или российский политический режим. Скорее они протестовали бы против Обамы или «пятой колонны» внутри страны. Но так сложилось, что в данном случае виноват был субподрядчик выполнявшихся работ, а не американская военщина. К слову, общая численность работников, перед которыми имелась просроченная задолженность, на конец 2015 года по всей стране составляла 90 тысяч человек, или 0,12% занятых.

Забастовки и требования восстановления льгот – это претензии не к режиму, а прежде всего к местной администрации или руководству предприятий. Федеральная власть и уж тем более Путин здесь выступают не в качестве критикуемого института, а как инстанции, которые могут решить проблему и/или наказать виновных. Это протест не «против», а «за». Если угодно, это один из жанров открытого письма высшему начальству: «Помоги, дай денег, верни льготу, накажи виновного!»

Что же касается адаптивности российского населения, то ее масштабы решительным образом недооценены. Не говоря уже о том, что исследователи, утверждающие, что в России вот-вот начнутся массовые волнения, не учитывают разнообразия способов жизни и выживания в разных регионах страны (реальными исследованиями этой сферы занимаются, в частности, професcор ВШЭ Симон Кордонский и его коллеги).

Среднестатистический россиянин очень быстро включает лишь на время подзабытую культуру бедности, без особой рефлексии по поводу политического режима концентрируется на текущем потреблении – питании и одежде (см., например, оценки социолога Марины Красильниковой). Статистика же состояния дел в регионах, в том числе тяжелого, но пока спасаемого состояния местных бюджетов, не свидетельствует о масштабной катастрофе, которая может привести к массовым и повсеместным голодным бунтам, забастовкам и проч. (см., например, материалы «Оперативного мониторинга экономической ситуации» РАНХиГС, ВАВТ и Института им. Егора Гайдара). Да, специалисты называют эту адаптацию «негативной» (потому что это приспособление к ухудшающимся, а не улучшающимся обстоятельствам), но это действительно более или менее успешное приспособление к внешним обстоятельствам, та степень падения уровня и качества жизни, которую люди готовы оценивать как «новую нормальность», new normal.

Сказанное вовсе не означает, что ситуация не может измениться и социальные протесты не станут более частым явлением. Социальное самочувствие стабильно ухудшается. Индекс потребительских настроений стабильно снижается (что, кстати, сказывается и на падении розничного товарооборота).

Но вот что важно – социальные протесты едва ли конвертируются в протесты политические. Характерно, что это понимают даже большинство западных экономистов, опрос которых провело агентство Bloomberg, – вероятность превращения социального недовольства в политическое не превышает, согласно исследованию, проведенному в феврале 2016 года, 30%. Готовность «затягивать пояса ради великой цели» – один из психологических мотивов легендарного русского долготерпения, пишет Юлия Иоффе, соглашаясь с тем, что значимых политических протестов в России пока не будет.

Даже те, кто недовольны, не очень понимают, с помощью кого действовать и как далеко можно зайти, чтобы не попасть в тюрьму и не быть объявленными «экстремистами». Это «технологическое» ограничение. Есть и содержательные: отсутствие единой платформы для протестующих, единой повестки для разных ущемленных или просто недовольных социальных и профессиональных групп, единого лидера, вызывающего всеобщее доверие и пользующегося моральным авторитетом для всех «рассерженных» – хоть политическим режимом, хоть задержками зарплаты строителям в Сургуте.

Кроме того, причины локальных протестов нередко довольно быстро купируются. Например, в январе 2016 года в Сочи пенсионеры, недовольные изменением системы льгот на проезд, перекрыли одну из центральных улиц, а затем схожие протесты начались в Краснодаре. С 1 февраля 2016 года льготы на проезд пенсионерам Краснодарского края возвращены.

Даже протест дальнобойщиков, в отношении которых была допущена очевидная несправедливость и часть проблем которых граждане могли примерить на себя, пока не превратился в политический. Причем еще в декабре президент посчитал инцидент исчерпанным после того, как в 90 раз были снижены штрафы за нарушение правил оплаты проезда по федеральным трассам. Протестовавших это решение не удовлетворило. Перед представителями этой профессии возникла «дилемма дальнобойщика»: отказываться от дальнейших протестных действий или радикализировать (политизировать) протест, что чревато репрессиями. Степень поддержки со стороны остальных граждан трудно оценить, хотя сочувствие дальнобойщикам очевидно.

Пожалуй, это единственный экстраординарный протест последнего времени. Но его политический эффект, скорее всего, переоценен: власти научились оценивать риски, связанные с такими протестами, и подходить к принятию решений технологично. В конце февраля 2016 года правительство приняло постановление, согласно которому тариф на проезд грузовиков замораживается на неопределенный срок на уровне 1,53 рубля за 1 км. Ранее предполагалось, что тариф должен вырасти с 1 марта до 3,06 рубля.

Элиты: никаких заговоров

Посткрымские элиты полностью зависят от президента и находятся в состоянии перманентного подтверждения лояльности ему. Опыт управления Чечней подсказывает своего рода идеальную модель государственного менеджмента, основанную на абсолютной лояльности, когда руководящее лицо превращается в «солдата Путина». В такой логике, например, происходило назначение врио губернатора Тульской области Алексея Дюмина, бывшего личного адъютанта Владимира Путина в бытность его председателем правительства в позднее ельцинское время.

В системе, сформировавшейся к 2016 году, очень трудно определить, кто является наказуемой персоной, а кто нет, кто может быть объявлен коррупционером, а кто останется чист в глазах президента/общественного мнения, кто справляется со своими обязанностями, а кто входит в роль Акелы, который промахнулся. В кадровой политике тоже применяется ручное управление, и, конечно, очень многое зависит от отношения, позиции и даже равнодушия первого лица к тому или ином персонажу и сюжету. По какому принципу коррупционный скандал был инициирован именно в Республике Коми, а глава региона Вячеслав Гайзер оказался под следствием? И почему, например, никто не трогает генпрокурора Юрия Чайку? Ответ: именно по причине избирательного отношения – коррупционеров в посткрымской системе назначают.

Казус Владимира Якунина оказался изолированным: президент не стал по той же модели – внезапного увольнения представителя старой гвардии с заменой на сравнительно молодого технократа с хорошими рекомендациями – ротировать свой ближний круг. Хотя, конечно, такие отставки способны многих мобилизовать и дисциплинировать. Вполне очевидно желание Владимира Путина несколько обновить и омолодить команду, с которой он пойдет в новый политический цикл. Впрочем, известна аккуратность и неторопливость первого лица в вопросах кадровой политики.

К тому же есть и объективные обстоятельства, не способствующие ротациям в ряде сфер. Например, министры-«защитники» – Сергей Лавров и Сергей Шойгу – стали на фоне мобилизационных настроений весьма популярными официальными лицами (политиками их можно назвать с большой натяжкой). А предвыборная и парламентская конструкции пока не слишком жизнеспособны без Геннадия Зюганова и Владимира Жириновского, чьи партии (скорее персоналистские, чем идеологические) способны удерживать в легальном поле множество как бы левых и как бы правых избирателей. Если условный сталинист голосует за Зюганова, то даже и не подозревает, что его голос лишь цементирует систему, потому что многолетний лидер Компартии – одна из несущих конструкций политической модели. И заменить его пока некем. Поиски преемников таким фигурам – задача следующего политического цикла.

Есть еще группа либералов-лоялистов, которые занимают ключевые посты в финансово-экономическом блоке. Они для Путина – противовес ястребам, военным и спецслужбистским элитам, в том числе структурам вроде Совета безопасности, где культивируются вполне конспирологические теории о заговорах Запада. Либералам, в свою очередь, противопоставляют – чтобы они не дремали – ультраконсервативные голоса в экономике, например, Сергея Глазьева. Либеральному крылу власти приходится ликвидировать тяжелые социально-экономические последствия политических и внешнеполитических решений – это крайне неблагодарная и важная функция. Путин очевидным образом очень высоко оценивает вклад либералов-лоялистов в поддержание хотя бы относительной стабильности, прекрасно понимая, как им нелегко, например, балансировать бюджет де-факто военного времени и мириться с гигантскими тратами на оборону и безопасность (так называемые непроизводительные расходы) в ущерб расходам производительным – на человеческий капитал, здравоохранение и образование.

В отсутствие нормальной политической конкуренции Путин построил элитную систему сдержек и противовесов, посередине которой стоит председатель правительства Дмитрий Медведев. Сохранение его на этом ключевом посту имеет не только техническую функцию (в 1990-е годы чем-то подобным занималась правительственная комиссия по оперативным вопросам), но и политическую, позволяя президенту балансировать между ястребами и либералами-лоялистами. Назначение на этот пост человека со слишком характерной фамилией – например, Игоря Сечина или Алексея Кудрина – сильно перекосило бы систему в одну сторону и разбалансировало ее.

Такая механика сдержек и противовесов, эта своего рода палата номенклатурных мер и весов, исключает возможность антипутинского заговора. Во-первых, нет института для реализации заговора – у тех, кто выступил консолидированно против Никиты Хрущева в октябре 1964-го, был такой институт – пленум ЦК КПСС. Где та площадка, на которой потенциальные противники Путина в элитах могли бы организовать такой заговор? Во-вторых, каким образом люди, целиком зависящие от первого лица и обязанные ему всем, смогут договориться между собой о смене патрона и фигуре, которая устроит всех и заменит его. А договориться должны как минимум силовики. В-третьих, зачем им это делать? Они и так находятся у власти, и так доминируют в элитах.

В экономическом смысле у них тоже все неплохо, хотя физический объем снимаемой ренты из-за санкций и падения цен на нефть несколько уменьшился. Как пишет Кирилл Рогов: «…Многоликая «партия ренты» – партия тех, кто увеличивал в начале 2010-х свое благополучие благодаря расширению перераспределительных практик, – стала благодатной аудиторией путинской доктрины «ресурсного суверенитета», понимаемого как особая национальная форма экономического развития, с ее проавторитарными и антизападническими импликациями. А аннексия Крыма стала для этой партии знаком принципиального разрыва с доктриной неполноценности российской модели экономики, необходимости модернизации (дальнейшей вестернизации) социального уклада, сокращения масштабов присутствия государства в экономике и уровня политической централизации».

Добавим: показательная история со сносом торговых павильонов в Москве в феврале 2016 года («ночь длинных ковшей») продемонстрировала всем, что право собственности не значит ровным счетом ничего, если оно противоречит эстетическим или каким-либо еще пристрастиям высших должностных лиц, уполномоченных принимать окончательные решения. Окончательные – потому что на территории «феодала» ни один суд не будет оспаривать правильность и справедливость его действий.

Реформы этим элитам не нужны – ни политически, ни экономически, как бы ни ухудшалась социально-экономическая ситуация. Больше того, сформировавшаяся посткрымская политическая система не приспособлена для проведения реформ – ни технически, ни содержательно. Культ неизменяемости – это один из столпов систем, схожих с нынешней российской. И это ее роднит с режимом, сформировавшимся в последние годы советской власти.

Во внешнеполитическом смысле посткрымская система всерьез и надолго противопоставила себя Западу, по техническим и содержательным причинам не завершив поворота на Восток. Изоляционистская политическая конструкция в постизоляционистскую (то есть постсоветскую) эпоху – настоящая диковинка, с которой Запад не знает, как себя вести. В этих условиях, например, НАТО вновь обретает идеологический и военный смысл. Как некогда идентификация евроатлантической цивилизации строилась на негативных принципах – она была продуктом советской угрозы, системой ценностей, противостоящих ей. Сейчас, в эпоху утраты универсальных западных ценностей и переоценки результатов глобализации, общая платформа снова появляется. Но это снова негативная идентичность, связанная с противостоянием российской угрозе, подлинной или мнимой. Российская идентичность, выстраиваемая на «продаже» властью угроз населению, оказывается агрессивной и милитаризованной. На том консолидация вокруг этого политического режима и стоит.

Проблема устойчивости

Вопрос: насколько устойчива эта система? Она уже просуществовала довольно долго, вошла после выборов-2012 в пиковую стадию, пережила в 2014-м кульминационную точку, пересекла все красные линии и теперь, отмобилизованная и ощетинившаяся, пытается адаптироваться к затяжной экономической, политической, социальной депрессии.

Посткрымская система, ее лидер и ее посткрымское большинство переживут 2018 год. Потом им придется делить ответственность между собой за депрессивное состояние страны. На демократизацию нынешняя власть не способна, элиты боятся малейшей разбалансировки, даже предотвращающей срыв гаек. Ужесточение репрессий и дальнейшее перевозбуждение граждан в целях сохранения высокой степени мобилизации возможны, но опасны. В том числе и для самого режима. Он старается придерживаться инерционного сценария, но после Крыма, Донбасса, Сирии, Турции эта тактика дается все с большим трудом – агрессивность воспроизводит саму себя.

Мыслима ли адаптация к ухудшающейся инерции? Безусловно. А вот надолго ли это и каким окажется выход из крымского тупика, предсказать невозможно. В подражание советскому диссиденту Андрею Амальрику, автору знаменитой книги «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», имеет смысл задуматься над ответом на вопрос, просуществует ли посткрымский режим до 2024 года? Ответа пока нет – по крайней мере до 2018 года.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 марта 2016 > № 1680755 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 февраля 2016 > № 1658492 Андрей Колесников

Эксперт Карнеги о дочерях Путина, Кадырове и выборах

Андрей Колесников, Мюриель Помпон

Почему сведения о семье Путина стали появляться в печати именно сейчас? Оказывают ли они влияние на общественное мнение? Почему Кадыров угрожает оппозиции и каковы его отношения с Кремлем? Что осталось от российской оппозиции после убийства Немцова? Каких результатов ждать от выборов в Думу? На эти и другие вопросы корреспондента RFI в Москве Мюриель Помпон отвечает руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги Андрей Колесников.

RFI: Почему сведения о семье Путина, которые так долго хранились в тайне, начали появляться в медиа?

Андрей Колесников: Это свойство российской политической культуры, которое очень закрыто. Чрезмерно закрыт сам президент. Может быть, это даже свойство не всех российских политиков — например, все было известно о семье Бориса Ельцина, он вел себя в этом смысле как абсолютно западный политик. Путин совершенно другой, он ведет себя как политик очень закрытый, отчасти это связано с его формированием как офицера КГБ, отчасти, думаю, это просто его характер. Есть и техническая сторона проблемы — очень тщательно ФСО, Федеральная служба охраны, скрывала от публики дочерей.

Проблема, конечно же, в современном интернет-пространстве, которое постепенно раскрывает все тайное. Естественно, Путин оказался в худшем положении, чем был бы, если бы был открыт. Я не думаю, что он был бы менее популярен, чем сейчас, если бы он был открыт, если бы были известны факты о его семье, если бы его развод с Людмилой не был бы таким неожиданным. Даже если бы люди знали о его сегодняшней личной жизни и отношениях с женщинами, я не думаю, что его рейтинг сильно бы пошатнулся. Это его внутреннее представление о том, что можно о нем знать, а что нельзя. Мне трудно судить, что было в России после казуса Олланда на женском поприще, но я думаю, что здесь мы имели бы нейтральное общественное мнение, либо даже некоторую поддержку президента.

И все-таки, почему именно сейчас?

Заговорили, потому что всплыли некоторые факты, по-моему, даже не через журналистов, а через социальные сети, а сейчас ведь расследованиями занимаются не только журналисты, но и гражданские активисты, и активисты социальных сетей. Сегодня другая ситуация, даже по сравнению с тем, что было, когда эта газета, которая тут же закрылась после этого, раскрыла некоторые факты из жизни президента. От сети невозможно скрыть ничего. Думаю, что это понимает и сам президент, против этого совершенно невозможно бороться. Его тактика, на мой взгляд, достаточно правильная, если он хочет дальше скрывать свою личную жизнь, это молчание — молчание его, молчание пресс-секретаря или общие слова пресс-секретаря.

Сайт The New Times был заблокирован какое-то время после этой публикации, а потом снова открыт? Изменилась ли ситуация со свободой слова по сравнению с тем временем, когда газету, опубликовавшую сведения о личной жизни Путина, закрыли немедленно?

Я знаю, что он был заблокирован в тот же день после предупреждения. Я думаю, что это им только на пользу, в том смысле, что The New Times может почувствовать себя среди других преследуемых СМИ, и ореол преследуемого может оказать некоторую помощь этому изданию. Будет очень много шума вокруг потенциального, не дай бог, закрытия The New Times.

Ситуация не изменилась, изменилась среда, в которой существует нынешняя власть. Думаю, что проблемы могут быть, просто вопрос в том, как власть будет наказывать эти СМИ. С The New Times проще — это маленькое издание, это еженедельный журнал. Они уже получили предупреждение от Роскомнадзора, при этом за другой проступок, поэтому власть здесь сохраняет чистоту рук. Она делает вид, что сохраняет основы свободы слова. С РБК сложнее, поскольку это большой холдинг. Я думаю, что на первый раз эту проблему могут как-то упустить из виду, но свойство нынешней власти состоит в том, что она может затаить обиду, а потом совершенно внезапно, через несколько месяцев, через год это блюдо мести будет подано холодным и достаточно эффективно, так что можно ждать неожиданностей.

А для властей такие публикации представляют опасность? Влияют ли они, например, на рейтинг Путина?

Это действительно создает проблемы власти, потому что есть несколько знаковых СМИ, закрытие которых повлечет за собой большой скандал международного уровня, — это «Эхо Москвы», «Новая газета», The New Times и еще ряд СМИ. Поэтому власть здесь все время на развилке: что делать. Закрывать — не очень хорошо, но они могут постоянно держать под прессом, лишать каналов финансирования, пугать официальными предупреждениями Роскомпечати — это они могут.

Оказывают ли они влияние на общественное сознание?

На массовое общественное мнение — нет. На мнение нескольких десятков, сотен, даже тысяч человек — возможно, да. В принципе, все привыкли, что власть закрыта, все более или менее знакомы со слухами о личной жизни президента, на выходе мы имеет нулевой результат.

Людям нравится такая секретность президента и отсутствие информации?

В общем, да. На улицах такие опросы проводились, они нерепрезентативны — допустим, какое-нибудь радио проводило опрос. Ответы такие: «это его дело», «он имеет право на личную жизнь, на то, чтобы скрывать это». То, что речь идет об очень большом богатстве, тоже людей, во всяком случае, в их публичных ответах, мало беспокоит. Во-первых, они подозревают, что все, кто у власти, достаточно богаты, потому что у нас власть означает собственность, а собственность означает власть. Во-вторых, они склонны уходить от ответа, по старой советской привычке скрывать свое собственный взгляд. Они обычно говорят о том, что «это нормально», «ничего страшного», «наверное, она заслужила», говоря о дочери президента.

А то, что касается информации о богатстве Путина и его собственности?

К сожалению, сегодняшнее общественное мнение воспринимает это как нечто нормальное. Привыкли к этому, в буквальном смысле не хотят подрывать стабильность. Сомневаться в собственном президенте — подрывать собственную стабильность, собственные представления о жизни. Жили достаточно спокойно в последние годы. Кризис — вещь, конечно, тяжелая и может вызывать зависть к богатым, но большинство людей не готово расшатывать основы режима. Поэтому относятся к этим слухам о Путине либо как к чему-то нормальному, либо как к проискам западной прессы, как к информационной кампании Запада против России.

Почему Рамзан Кадыров стал угрожать оппозиции?

На мой взгляд, главная причина — Кадыров не был уверен в том, что Путин готов сохранять прежнюю модель управления Чечней и пользоваться этой моделью в следующем президентском сроке. Все-таки момент, когда заканчивается срок у Кадырова, когда приближаются парламентские выборы, когда приближаются президентские выборы, он для руководителя любого региона России очень опасный с точки зрения сохранения позиций. Капания, которую он устроил, немного более громкая, чем обычно он это делает. Это был на самом деле вопрос, на мой взгляд, Путину: «Я остаюсь с вами? Вы меня поддерживаете?». После некоторых колебаний, очевидно, и раздумий, как ответить на этот вопрос, был дан ответ «да, доволен». Это был достаточно внятный ответ, потому что он был сделан под телевизионные камеры.

Почему же он не остановился после такой реакции Кремля?

Потому что он уже не может остановиться, он получил добро на свою личную борьбу с либералами. Для власти всегда приятно, когда кто-то борется с либералами, даже не прося разрешения у высшей власти. Это было еще и подтверждение того, что Кадыров действует правильно и может действовать в той же манере и дальше. Кстати, вторая причина, по которой он могу выступить столь громко и не останавливаться сейчас, — это, конечно же, окончание следствия по убийству Немцова, годовщина убийства. Ему, конечно, выгодно поднять большой шум вокруг происков либералов, чтобы переключить внимание с этого следствия, с обвинения чеченцев в убийстве. Обратя на себя внимание, тем самым отвести от себя обвинения.

Но если было получено добро от Кремля, то значит ли это, что для жизни оппозиционеров существует реальная опасность?

Думаю, что опасности для жизни нет. Для Кадырова это игра, внешне абсолютно неприличная, переходящая все границы, на мой взгляд, попадающая под УК РФ — разжигание социальной ненависти здесь налицо, у нас есть такая статья. Но на самом деле это не более чем политическая игра, даже несмотря на тот контекст — убийство Немцова — который существует.

При этом отношения между Кремлем и Кадыровым остаются хорошими?

Подтверждено, что отношения действительно очень хорошие. Подтверждено, что модель сохранения мира в Чечне «по-кадыровски» — единственно возможная. Возможно, Путин просто не может найти альтернативы Кадырову и не может найти альтернативу на модель управления Чечней. Я не думаю, что Путин абсолютно уверен, — правда, это всего лишь гипотеза — что Кадыров отдавал приказ на убийство Немцова. Может быть Кадыров знал об этом, может быть, нет. Может быть, он не отдавал приказ, скорее всего, это не его ума дело. Своим появлением на экране с Путиным от отвел от себя все обвинения. Все поняли, что никогда не будет обвинять Кадырова в убийстве Немцова.

Кто управляет Кадыровым?

Отчасти Путин, отчасти он сам. Кадыров, я думаю, имеет очень широкую область самостоятельности. Это касается его поведения, что называется, в быту, его личной жизни, способа управления окружением, способа управления Чечней как таковой. Конечно же, человек, который финансово зависит от дотаций из центра, который всем обязан Путину, общую линию поведения должен получать из Москвы, из Кремля.

Заказ на убийство Немцова шел только из Чечни, или заказчики были и в федеральном центре?

Я думаю, что из Чечни. Федеральный центр вряд ли здесь имеет к чему-то отношение. Это было не в интересах Путина, ему совершенно не нужно было убийство Немцова. Когда это произошло, у меня, и не только у меня, была версия, что это сделали люди из среднего звена спецслужб, «подлинные патриоты» России, которых действительно раздражал Немцов, и они решили его убить. Делаю такой вывод, потому что такая же история была с Чубайсом, которого хотели убить не сверху, а даже отставные работники спецслужб. В принципе, версия о том, что раздраженные Немцовым, отравленные войной чеченцы могли принять решение самостоятельно, что это был не уровень Кадырова, а более низкий уровень, мне она кажется достаточно обоснованной.

Что осталось от либеральной оппозиции после убийства Немцова?

Было много гипотез, что после Немцова либеральная оппозиция объединится. Мне совершенно не казалось ни в момент убийства, ни через несколько дней после убийства, что это спровоцирует какие-то изменения в стране и даже в либеральном лагере. Оппозиция почти незаметно, несмотря на то, что она достаточно активна, допустим, в интернете и с точки зрения каких-то интернет расследований, все это не имеет реальной поддержки.

Здесь две проблемы — отсутствие поддержки. Люди действительно поддерживают Путина. 80–85% одобрения действительно есть. Это абсолютно беспрецедентная популярность. В глазах даже продвинутых классов, даже тех, кто стоял на Болотной в 2011–2012 годах, Путин — достаточно эффективный лидер. Присоединение Крыма было поддержано некоторой частью либеральной общественности. Люди даже в регионах не хотят голосовать за либералов, потому что не видят в них власть. Людям в кризис нужна финансовая поддержка, любая другая власти, поэтому им проще проголосовать за власть, чтобы получить какие-то бенефиции.

Значит ли это, что от сентябрьских выборов в Думу ничего ожидать не приходится?

Плохо выступила оппозиция на региональных выборах. Ровно по этой причине люди боялись за них голосовать, понимая, что оппозиция проиграет, и какой смысл тогда за них голосовать — лучше проголосовать за тех, кто может что-то дать. На предстоящих парламентских выборах, я думаю, будет абсолютно та же ситуация. Мне кажется, что никакая либеральная партия ни в какой парламент не пройдет. Возможно, что пройдут по мажоритарным кругам отдельные независимые кандидаты. Здесь многое зависит от второй причины, по которой либералы проигрывают.

Либералы никак не могут между собой договориться больше десяти лет. Этому во многом мешает позиция партии «Яблоко», которая не готова ни с кем блокироваться. Она не блокировалась в свое время ни с «Демократическим выбором», ни с партией «Союз правых сил», не очень, по-моему, готова блокироваться с партией «РПР-ПАРНАС». Хотя, по каким-то округам они могут договориться, и, может быть, это позволит провести в парламент нескольких человек. Но сегодня в парламенте три человека голосуют против решения власти. Думаю, что в следующем парламенте вряд ли их будет больше.

Есть еще один момент — он называется Навальный. Это фигура, которая могла бы быть очень успешной электорально, для этого у него есть все, включая его правый популизм, но как только он показал, на что он был способен на выборах мэра Москвы, он немедленно был полностью блокирован властью, и сейчас эта фигура неэлекторальная, а значит — в принципе безопасная для ближайших выборов.

Ближайшие выборы покажут, что система остается той же, что и была и принципиально ничего не изменится. Могут поменяться лица в «Единой России», а могут показать какие-то неожиданно высокие результаты коммунисты или жириновцы — это будет частью протестного голосования, но это опять же ничего не изменит, потому что и те, и другие — это часть партии власти. Новая партия, которую готовят как партия предпринимателей во главе с Борисом Титовым — это абсолютно фейковая партия, которая, не думаю, что способна пройти в парламент, честно говоря. Так что принципиально ничего не изменится, просто будет подготовлена база для президентских выборов.

На ваш взгляд, есть ли какие-нибудь признаки слабости нынешней власти?

Есть небольшие признаки, связанные с тем, что очень медленно падает популярность институтов власти. Это первый признак. Второй признак — люди поняли, что кризис — это надолго. Несмотря на высокую адаптивность людей, они этой ситуацией, конечно же, недовольны. Увеличилось число людей, которые считают, что развитие идет в неправильном направлении. В то же самое время рейтинг Путина остается очень высоким, его прежде всего внешняя политика очень поддерживается, любые его начинания поддерживаются, его фразы произносятся людьми с точностью до запятой. Это говорит о том, что у него есть огромный потенциал поддержки, по крайней мере, до выборов 2018 года, а дальше — непонятно.

То есть на президентских выборах опять будет один кандидат?

У меня нет сомнений, что он будет избираться, поскольку система у нас персоналистская, и вопросы решаются в ручном режиме, институтов нет, кроме него, у него есть еще ощущение миссии в том смысле, что без него все развалится. Может, он побаивается, что развалится сам в результате того, что уйдет на покой, и тут же будет преследоваться какими-то оппонентами, но он не готов уходить, не готов быть кем-то, кроме как президентом. Премьер-министром он был — ему не понравилось.

RFI

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 февраля 2016 > № 1658492 Андрей Колесников


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 февраля 2016 > № 1658513 Андрей Колесников, Максим Поляков

Истерический патриотизм превращает Россию в архаичное воинственное государство

Андрей Колесников, Максим Поляков

Квазивойна — органичная почва для объединения вокруг воюющего лидера

— Во время своего выступления вы сказали, что война стала благодатной почвой для патриотизма. Почему, по вашему мнению, это произошло?

— Это самое естественное, что может объединить людей, к сожалению. Так устроена человеческая природа, и не только русского народа. Все эти патриотические порывы образца Первой мировой войны очень похожи на то, что происходит сегодня с той лишь разницей, что сейчас на войну никто не идет в буквальном смысле слова. Нет массовой мобилизации, и люди не признают, что мы ведем какую-либо войну. Война с Турцией — это не война, потому что она торговая. Война с Сирией — не война, потому что она не является наземной операцией. Война на Донбассе — не война, потому что там воевали либо добровольцы, либо «заблудившиеся» солдаты. Война в Крыму — это не война, потому что это самоопределение народа, высказанное на референдуме. И вообще, там не было жертв, не было военных операций. Но тем не менее даже квазивойна — органичная почва для объединения, консолидации вокруг воюющего лидера.

— А разве патриотические настроения — это плохо?

— Истерически нагнетаемый патриотизм плох для страны, потому что она теряет свойства современного государства. Современные демократии не воюют в том смысле, как мы привыкли понимать войну. Есть понятия «новая война», «гибридная война», которые включают боевые действия с участием полиции, каких-то отрядов, подчиняющихся полевым командирам, элементы информационной войны, где много акторов, где трудно предсказывать и управлять событиями. Как это было на Донбассе. Можно было справедливо обвинять Путина в том, что он должен повлиять на повстанцев, но в то же время у этих самых повстанцев слишком много центров принятия решений, центров силы. И это не поддается полному контролю даже со стороны Путина. Это плохо тем, что мы становимся архаичным государством, воинственным в том смысле, в каком понималось государство в XIX веке и середине XX века. Это несовременно, это очень плохо для экономики, для благосостояния людей, для мозгов людей, которые начинают мыслить категориями XIX века. Это не тот патриотизм, которые сплачивает нацию. Он на самом деле разъединяет людей. Та самая консолидация, о которой твердит президент, на самом деле разделила нацию на тех, кто хочет быть в мейнстриме, чтобы их в том числе не трогали, и тех, кто не хочет быть в мейнстриме. А это тоже граждане, тоже народ. Это тоже источник власти, как сказано в Конституции. И если даже мы считаем, что действительно 85% «за», а 15% «против», эти 15% имеют значение.

— По просьбе Московского Центра Карнеги социологи из «Левада-центра» проводили исследование о том, как люди воспринимают последние события. Поясните логику ответов людей, особенно тех 85%, которые и говорили, что события на Донбассе — это не война. В чем логика таких ответов?

— Это было не количественное, а качественное исследование — фокус-группы, с помощью которых мы выясняли отношение граждан к войне и террору. Логика большинства респондентов в том, что все, вообще все плохое устроил Запад, и прежде всего Соединенные Штаты. Потому что Европа здесь имеет подчиненное значение. А Запад хочет с нами воевать, хочет нас разделить и ослабить. А зачем — на этот вопрос ответа у людей нет. Например, ответ на этот вопрос есть у Патрушева, который в недавнем интервью «Московскому Комсомольцу» сказал: «Чтобы захватить ресурсы России». Этот ответ мне кажется нелепым, несовременным и нелогичным. Но люди даже не затрудняют себя объяснениями, зачем это в принципе нужно Соединенным Штатам. «Они устроили все это, они используют или военные, или квазивоенные цели, чтобы нас окружить, давить на нас» [поясняли опрошенные], от чего у нас рождается ощущение осажденной крепости и почти стокгольмский синдром по отношению к командиру крепости. «Они не желают нам добра, а мы защищаемся. Наши войны не наступательные, а оборонительные. И это справедливо, потому что не мы атакуем, а нас атакуют. Они превентивные, потому что есть угроза международного терроризма, и мы должны на дальних подступах к России уничтожить международных террористов. И наши войны триумфальные, потому что мы везде побеждаем». Ощущение, что мы победили на Донбассе, существует, судя по всему. Хотя это парадоксальное мышление: мы там не участвуем в боевых действиях, но, с другой стороны, это наша война. Строго говоря, мы показали, что народ Восточной Украины за нас. Мы триумфально побеждаем в Крыму, мы триумфально побеждаем в Сирии, потому что мы освобождаем территорию и мы очень эффективны. Мы триумфальны в отношениях с Турцией, потому что мы и без них проживем в торгово-экономическом смысле. Вот такая логика.

Средний класс ждет подачек от государства

— Вы в одном из своих выступлений сказали, что политический режим в России сейчас не думает о будущем. А думает ли о будущем население?

— Средний класс, да и беднейшие слои не думают о будущем, потому что они думают о выживании — здесь и сейчас. Выживание свое все социальные слои связывают с руководством страны. Поэтому социальное недовольство не конвертируется ни в социальный протест, ни в политический — и беднейшие слои, и средний класс ждут подачек от государства. И даже протест дальнобойщиков — это протест не против Путина, это протест за Путина, чтобы он помог исправить ситуацию: он, собственно, и скорректировал законодательство, что еще от него хотеть?

Протест не становится общероссийским, потому что его не подхватывают остальные слои — профессиональные и социальные. Так происходит со всеми группами. Они все атомизированы сейчас. Ни у кого нет единой позиции. Средний класс консолидировано не выступает. Продвинутые слои среднего класса, которые предъявляют спрос на демократию, совместно не выступают, как это было в 2011–2012 годах.

Во-первых, они напуганы. Во-вторых, они занимаются решением своих частных проблем, выживанием. Многие из них, я уверен, нашли оправдание своей более пассивной позиции после 2012 года тем, что Путин присоединил Крым. Я думаю, что очень многие, кто был на площадях в 2012 году — я не могу подтвердить это социологически, это мое допущение — поддержали Крым. Тем самым Путин их купил. Поэтому средний класс сейчас в дурном состоянии. В социально-экономическом плане низший средний класс проваливается в бедность, перестает быть средним классом. Средний средний класс проваливается в низший средний класс. Верхний средний класс уменьшается в размере, во всяком случае, вряд ли он становится богаче, чем был. И эта проблема влечет за собой снижение потребительского спроса, ведет за собой падение розничной торговли и по цепочке все неприятности, связанные с тем, что на выходе мы имеем стагнацию экономики

— У меня есть пример, иллюстрирующий вашу мысль. В начале года на трассе Оренбург — Омск случилась ужасная ситуация, когда люди застряли в снежных заторах, просидели в машинах несколько часов. И один из тех, кто был тогда в машине, написал письмо Путину и попросил его разобраться. Почему у людей не возникает прямой связи с тем, что виноват в том числе и президент, который выстроил такую схему работы, при которой эта трагедия произошла?

— Люди не видят эту связь, ее нет. Они не связывают социально-экономические проблемы с политическими решениями. Эта связь не появляется, потому что есть эффект колеи, такое представление о том, что царь хороший, а бояре плохие. Это почти в каждом социальном протесте видно сейчас. Но это не единственное объяснение, конечно.

Люди видели неэффективность политических протестов. Они видели, что политические протесты ведут или в тюрьму, или ни к чему не приводят. Поэтому они хотят решать свои вопросы с помощью верховной власти. Развивается патерналистское восприятие всех возможных решений проблем. А проблемы не решаются никем. Остается только высшая власть, вот к ней и апеллируют. Это свидетельствует о полном отсутствии институтов в стране. Не работает ни один институт. Некому помочь человеку. Соответственно, остается апеллировать к единственному работающему институту под названием «президент Путин».

Это даже не институт президента, это институт «президент Путин». Это человек-институт.

— Но ведь у Путина стратегических задач настолько много, что на решение мелких задач, например ситуации человека, который застрял в снегу, у него не хватает времени, сил и возможностей. Вручную невозможно решить все такие проблемы.

— Это лотерея. А вдруг получится? Или это акт отчаяния. Человек сканирует ситуацию и не видит ни одного института. Региональным властям он не доверяет, парламент — вообще бог знает что это такое. Есть сильный лидер, есть вертикаль, на которую нанизано все что можно, а на вершине сидит Путин. Зачем писать в разные инстанции, если решение принимает один институт.

Инерции от присоединения Крыма хватит до конца срока Путина

— Вы говорили, что в России на данный момент недооценили эффект Крыма. Там нет туризма, нет экономики. Но до сих пор сохраняется сильный идеологический эффект. Почему этот эффект не спадает, а люди в своем большинстве по-прежнему говорят, что готовы все вместе заплатить за это решение?

— Это загадка. Можно выдвигать гипотезы. У меня она есть. Я считаю, что это не русский национализм — то, что люди чувствуют по отношению к Крыму. Это имперское чувство. Люди получили важнейший символический кусок империи назад. В этот символ напихано много семантики: это и счастливое детство, это и тепло, это и «Артек», и история литературы, история страны, история удачных противостояний с другими нациями. Главное — это общее чувство, что это наше. И это «наше» — важное. И мне кажется, что сам Путин, когда это затевал, вряд ли сам мог понимать, до какой степени эмоционально сильный был эффект для народа. Он угадал почти интуитивно с этой кнопкой в российском сознании. С одной стороны, эффект должен выдыхаться, так как время прошло. С другой стороны, эта константа настолько прочная, что люди с благодарностью до сих пор относятся к Путину за это территориальное приобретение, которое тоже многих удерживает от социального недовольства.

— А сколько, по вашему мнению, этот эффект еще продлится?

— С одной стороны, такой прогноз был бы недобросовестным, потому что гадать здесь невозможно. Все равно не угадаешь. С другой стороны, можно сказать, что этой инерции точно хватит до конца президентского срока. Инерции поддержки первого лица, инерции терпения в связи с кризисом. Хотя сложно предсказать, как он будет развиваться. Экономисты сходятся на том, что он будет медленно-депрессивным, а не одномоментно катастрофичным. Медленная депрессия — тоже плохо и, может быть, даже хуже, чем одномоментная катастрофа, но инерции того же резервного фонда должно хватить до выборов. Перед выборами будет истерия с еще большей накачкой патриотических чувств. Что они к выборам придумают, сложно сказать, — какую Турцию или Сирию они придумают, чтобы мы мобилизовались вокруг президента. Это очень опасный момент со всех точек зрения. Я думаю, что в 2018 мы проголосуем за Путина как следующего президента России. У него будет тяжелейший, дай бог, последний срок. Потому что экономика лучше не станет. Даже если поднимется цена на нефть, структура экономики не изменится.

Стимулов для развития малого и среднего бизнеса не будет. Будет опять проедание ресурсов. Просто для более успешного проедания понадобится более высокая цена на нефть. Чтобы мы жили так же, как в нулевые годы, понадобится цена на нефть 120–160 долларов за баррель. Повтора не будет роста среднего класса. Эта экономическая депрессия одновременно означает политическую депрессию, ментальную депрессию, национальную депрессию, падение производительности труда. Это надолго.

— А как максимально безболезненно пережить этот период?

— Социологи изучали стратегии поведения людей в 2015 году. Сначала был обвал декабря 2014 года, а в первые три месяца 2015 года люди стали искать вторую работу, старались переквалифицироваться. Это была активная фаза. Потом они поняли, что ничего сделать нельзя, что это все серьезно и дольше, чем они думали. А затем началось ожидание. Оно длилось все лето. Лето прошло, и, как говорят специалисты по социальным вопросам, начался «социальный год». Люди обнаруживают, что денег нет, а кризис продолжается. В октябре-ноябре люди стали отвечать социологам, что кризис продлится более двух лет. Они признали, что кризис есть не только у соседа, но и у них. Но они продолжают ждать, потому что не знают, что делать. Стратегия выживания у всех разная: Москва — одно, Сыктывкар — другое, Новосибирск — третье, Камчатка — четвертое. И у нас уже не четыре России по Зубаревич [экономист Наталья Зубаревич делит российские регионы на четыре слоя в зависимости от достатка], а 24 России. Россия дробится. Получается так, что мы входим в режим депрессивного ожидания.

Что касается продвинутых классов, они не могут выбирать опцию политического протеста, потому что это опасно. Когда страна не приемлет никакой дестабилизации, а появление человека в Костроме от ПАРНАСа [в сентябре 2015 года в Костроме от Демократической коалиции на выборах в местный парламент баллотировался Илья Яшин] вызывает отторжение — зачем ты воду мутишь, мы сейчас проголосуем за «Единую Россию», и нам что-то обломится — продвинутым классам не понятно, как себя вести. В экономическом смысле они встраиваются в стратегию выживания. В политическом смысле они находятся на кухнях или в клубах, если в каких-то городах это позволяется. Многие начинают заниматься гражданским активизмом, что тоже затруднительно в этих политических условиях. На самом деле это выжидание и подготовка к чему-то.

— Надо быть реалистами и понимать, что ближайшие год-полтора экономическая ситуация сильно не изменится. Для того, чтобы компенсировать потери в экономике, когда люди ничего достойного не видят в своих кошельках, нужно объяснять, ради чего они терпят лишения. Поэтому ставки должны повышаться, чтобы она могла перекрыть то, что они уже съели. Вы ожидаете, что режим в 2016–2017 годах выберет новую жертву — страну, группу людей, придумает что-то еще?

— На мой взгляд, взгляд умеренно пессимистический, путинские элиты действительно должны повышать ставки и продолжать линейку «Крым — Донбасс — Турция — Сирия». Где ее продолжать, я не очень понимаю. Они этого тоже не понимают. Они могут пойти по пути борьбы с пятой колонной и усилению репрессий, по пути дальнейшего поиска врагов и предъявления этих врагов внутренней голосующей аудитории. Альтернатива — демократизация и ослабление экономического пресса. Я уверен, на это никто не пойдет. Не будет этого. Поэтому базовый сценарий — примерно с таким же уровнем репрессий и, может быть, их усилением. Сценарий дальнейшего поиска врага в лице Запада и пятой колонны здесь, новой войны или квазивойны логичен, потому что предъявить нечего.

Чувство великой державы предъявили, а главная заслуга Путина, согласно социологическим опросам, — это Крым. Все время нужно замещать отсутствие продуктов в холодильнике чем-то. Я думаю, что все политические раздумья будут посвящены именно этому в преддверии выборов. В отсутствие других инструментов мобилизации электората возникает угроза усиления репрессий.

— Хотят ли россияне реальной войны?

— Судя по фокус-группам — не хотят. Они не оценивают происходящее как войну. Люди не готовы к реальным жертвам, люди не готовы воевать, не готовы к массовому кровопролитию, не хотят второго Афганистана.

С количественными исследованиями сложнее. Как было с Сирией? Сначала люди говорили до начала бомбардировок Сирии в сентябре о том, что надо помогать политически, а военное участие поддерживали слабо. Как только начались бомбардировки, процент поддерживающих военную операцию резко вырос. Наверное, переключается массовое сознание, и есть риск того, что люди захотят войны. На фоне кризиса происходит маргинализация, у многих появляются более воинственные настроения. Это моменты опасные и мало предсказуемые.

С другой стороны, как развивались события с Донбассом? Сначала все видят эту войну и не считают, что там наши погибают. И одобряют ее. Но дальше начинается момент осознания того, что наши там есть и они гибнут. Если бы у людей напрямую спрашивали о том, готовы ли они, чтобы там гибли наши мальчики, то они сказали бы нет. Да, готовы скрывать потери, потому что не хотят дестабилизировать общую ситуацию. Но едва ли готовы посылать туда своих детей. Но я бы не взялся предсказывать, какое будет общественное мнение, если начнется война государства с государством.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 12 февраля 2016 > № 1658513 Андрей Колесников, Максим Поляков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 9 февраля 2016 > № 1641732 Андрей Колесников

Надо больше стабильности

Андрей Колесников о ненависти к переменам как национальной скрепе

Бывает перманентная революция, о которой толковал Троцкий (Бронштейн). А бывает перманентная стабилизация. Тут для прояснения деталей необходима предыстория.

Известно, что Л.И. Брежнев очень любил стабильность. Он называл ее «стАбильность». А когда началась косыгинская реформа, Леонид Ильич, по воспоминаниям одного из ближайших представителей его интеллектуальной обслуги Вадима Загладина, сказал, что в детали влезать не будет, но главное, «чтобы не рассыпалось все». Идеи Брежнева (ничего не трогать) живут и побеждают — он самый популярный из исторических лидеров. Самый непопулярный — Михаил Горбачев. Недавний опрос показал, как говорят социологи «Левада-центра», «негативно-нейтральное» отношение к Борису Ельцину.

Лидеры, затевавшие реформы, — Хрущев, Горбачев, Ельцин — непопулярны. Лидеры, реформы сворачивавшие или предпочитавшие стагнацию, — Сталин, Брежнев, Путин — не побоюсь этого слова, любимы народом.

Почему? А почему Фирс из «Вишневого сада» называл отмену крепостного права «несчастьем»?

Это историко-культурный ген ненависти к переменам. Матрица русской неизменяемости. Кто поймает это настроение лучше всех — тот и народный любимец.

Как там в старом анекдоте: Ленин доказал, что кухарка может управлять государством, Сталин — что государством может управлять один человек, Брежнев — что государством и вовсе можно не управлять.

Брежнев в Завидове учил Киссинджера, недавно посетившего Ново-Огарево, стрелять по кабанам. Был демократичен — в том же Завидове товарищ Черненко К.У. выполнял его разовые поручения: когда у спичрайтеров товарищей Загладина В.В. и Бовина А.Е. закончилась живительная влага, генеральный послал его на кухню за пол-литрой: «Костя, сбегай, у ребят водка кончилась».

На выходе — 56% положительного отношения к Брежневу. Это по замерам «Левада-центра» 2013 года. До Крыма и патриотического подъема. Сейчас все было бы еще лучше. Идут ноздря в ноздрю со Сталиным.

Ценность стабильности универсальна. Эпохи охранителей и контрреформаторов в российской истории оборачиваются перманентной стабилизацией.

Усилия политиков, говорят 53% респондентов «Левада-центра», должны быть направлены на стабилизацию экономической и политической жизни. 16 лет беспощадной битвы за стабильность оказалось мало.

На что жаловались трудящиеся в предпоследний, 1990 год советской власти? На «неустойчивость жизни» — 84%. Но тогда был самый непопулярный (в результате) лидер всех времен и народов СССР и постсоветского пространства — Михаил Горбачев. Человек, давший свободу. Такое не прощается. А сейчас, после более 16 лет правления (включая два пребывания на посту премьер-министра) Путина, жалуется на ту же самую «неустойчивость жизни» 81% населения. Почти столько же, сколько и четверть века назад. Это по данным ВЦИОМа, а он врать не станет...

Значит, не исчерпан еще потенциал борьбы за стабильность.

Перефразируя название доклада М.С. Горбачева на октябрьском 1987 года пленуме ЦК, можно сказать: «Эволюция продолжается!»

16 лет перманентной стабилизации не до конца удовлетворили граждан. По свидетельству профессора Высшей школы экономики Натальи Тихоновой, «условно благополучное население (с доходом не менее двух прожиточных минимумов на человека) составляет всего четверть населения страны, а все остальные находятся в разной степени бедности или уязвимости». По данным ведущего сотрудника «Левада-центра» Натальи Бондаренко, люди не просят у правительства «удочку», чтобы выживать самостоятельно. Популярны более архаичные модели — госконтроль, господдержка, госвмешательство.

Госцены, фиксированный доллар, двое из пяти — за отмену хождения иностранной валюты.

Лучше ничего не менять. Точнее, так: сначала назад, к государственному социализму, а затем ничего не менять.

Все реформы в России всегда выглядели как эксперимент. Причем постфактум этот эксперимент объявлялся неудачным. Хрущевские эксперименты — он же «волюнтаризм». Косыгинские реформы — «эксперимент на 43 предприятиях 17 отраслей народного хозяйства». Гайдаровские реформы, построившие основы рыночной экономики и государственных институтов России, — «лихие 90-е». Медведевская анклавная модернизация — «Сколково», островок свободы, ныне обложенный уголовными делами.

Вспомним временное нездоровое оживление либерал-лоялистов после присоединения Крыма: а давайте здесь учредим самую свободную в мире экономическую с зону с англо-саксонским правом! Это после «русской»-то «весны»! Если так выглядит путь к счастью, почему бы тогда зоной (в хорошем смысле) англо-саксонского права не сделать всю Россию? Чтобы потом объявить эксперимент неудачным.

Все реформы в России делаются по одному сценарию.

Примерно так, как Николай I занимался освобождением крестьян: в декабре 1826 года царь поручает секретному комитету заняться крестьянским вопросом; в апреле 1827-го он передает в комитет одобренную им записку Михаила Сперанского о необходимости запрета продавать крепостных без земли — предполагалось, что это будет первый паллиативный шаг к постепенному освобождению крестьян; в августе того же года начинается подробное обсуждение этой реформы; новый закон должен быть готов к декабрю, но... откладывается до 1830 года; после этого государь посылает проект брату Константину, а тот предлагает отдать проект «на суд времени». В течение царствования Николая собиралось 11 комитетов по крестьянскому вопросу и все — безрезультатно.

Вечный русский цикл «реформа — стагнация — контрреформа» можно было бы изобразить проще, не трехтактно, а однотактно — перманентная стабилизация. Которая заканчивается примерно так, как это описано Брежневым в его дневнике. Формула стабилизации от 20 июля 1977 года (мы уже близки к идеалу): «Бритье. Плавал в море 1 ч. 10 м., затем в бассейне. Ходил на пирс. Забили козла. Обед. Отдых. Разослать по Политбюро материал о транспортной ракете Челомея. Об операции по разоблачению шпионской деятельности посольских работников США. Разослал в круговую группе товарищей. Согласен с проектом постановления и награждениями лиц, проводивших эту операцию».

Что еще надо, чтобы встретить старость?

Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 9 февраля 2016 > № 1641732 Андрей Колесников


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter