Всего новостей: 2601216, выбрано 9 за 0.014 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Кортунов Андрей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Кортунов Андрей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
США. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > inosmi.ru, 31 августа 2018 > № 2719779 Андрей Кортунов

Wiener Zeitung (Австрия): «Каналы связи блокированы»

Политолог Андрей Кортунов выразил в интервью Wiener Zeitung озабоченность в связи с тем, что опасность военной конфронтации между Россией и Западом возрастает. Так, каналы связи между Россией и США на разных уровнях блокированы или заморожены. Но это еще не конец света, успокаивает он читателей. ЕС, который так важен для России, должен попытаться навести мосты.

Штефание Лихтенштайн (Stephanie Liechtenstein), Wiener Zeitung, Австрия

«Винер Цайтунг» (Wiener Zeitung): Отношения между Россией и Западом когда-то были лучше. В июне в статье для журнала «Нэшнл Интерест» (National Interest) вы даже выразили озабоченность, что с конца холодной войны опасность прямой военной конфронтации между США и Россией никогда не была так велика как теперь. Как вы пришли к такому выводу?

Андрей Кортунов: Я весьма озабочен тем, что сейчас каналы связи между Россией и США на разных уровнях блокированы или заморожены. Мы почти не видим коммуникации на уровне военных ведомств, спецслужб или дипломатов. Обе страны сократили штаты своих посольств. Проблема состоит в том, что чем меньше коммуникации, тем больше риск, прежде всего на военном уровне, совершить ошибку на основе неверной интерпретации ситуаций. В результате значительно повышается риск прямой военной конфронтации. Также быстрой эрозии подвергается сфера контроля над вооружениями и разоружением. Я считаю, что договор по ядерным системам средней дальности, предусматривавших уничтожение определенных типов ракет, утратил свою силу. Нам нужно бы продлить договор об уменьшении количества стратегического вооружения. Без этих договоров опасность военной конфронтации остается высокой. Я не хочу делать тут апокалиптические предсказания, конечно, пока это еще не конец света. Но риски постоянно возрастают.

— Какую роль, с вашей точки зрения, тут может сыграть Европейский союз?

— Европейский союз для России крайне важен. С одной стороны, как крупный торговый партнер, с другой стороны, как значимый источник инвестиций. В политике безопасности, я думаю, ЕС и Россия могли бы сотрудничать, прежде всего, в области мягкой безопасности. Так кооперация в сферах кибербезопасности, миграции или борьбы с терроризмом могла бы стать хорошей основой для эффективного диалога между ЕС и Россией.

— Австрия неоднократно предлагала свои услуги по наведению мостов между Россией и Западом. Могла бы Австрия как нейтральная страна помочь разрядить ситуацию?

В России — и тут я имею в виду как правительство, так и российское население — считают, что Австрия в принципе относится к нам дружественно. Это объясняют тем, что Австрия — не член НАТО и что эта страна заняла по отношению к России менее критическую позицию, чем другие страны ЕС. Однако мы отдаем себе отчет в том, что Австрия как член ЕС никогда не перейдет определенных красных линий. Я, например, не ожидаю, что Австрия будет бороться за отмену санкций ЕС против России, даже если части сегодняшнего австрийского правительства выступают за это. У меня в принципе сложилось впечатление, что существуют две группы среди стран ЕС. Одна из групп придерживается мнения, что главная цель ЕС — это наказать Путина. Цена для данной группа роли не играет. Но есть и вторая группа стран, желающих найти решение в отношениях с Россией, даже если им для этого придется пойти на компромисс, возможно не идеальный. Австрию я отношу к этой второй группе. Я считаю это очень важным, так как подобная политика предполагает не только большую гибкость, но в результате нее возникают и лучшие идеи, и креативные варианты решения проблем. Австрия может в настоящее время сыграть особую роль, прежде всего в качестве страны-председателя ЕС.

— Не могла ли эта мысль сыграть определенную роль в неожиданном визите президента Владимира Путина на свадьбу австрийского министра иностранных дел Карин Кнайсль?

— Думаю, что это было скорее импульсивным решением. Или президент Путин попытался показать публике свою человеческую сторону.

— Я бы хотела поговорить и о конфликте на востоке Украины. Потому что нынешняя напряженность между Россией и Западом ярче всего проявляется именно в этой проблеме.

— Мне нравится сравнивать этот конфликт с русской матрешкой, потому что он протекает на нескольких уровнях. Во-первых, в нем есть внутригосударственный уровень. Украина — разноплановая страна и поэтому там трудно выработать единое мнение. Потом там есть и украино-российский уровень. Россия активно вовлечена в конфликт, и она обладает средствами давления на него. Так называемые Донецкая и Луганская республики, возможно, не такие уж и марионетки, но без поддержки Москвы им не выжить. И наконец, есть уровень отношений между Россией и Западом, которые вы уже сами упомянули. Если отвлечься от этих разных уровней, то сейчас следует сфокусироваться на вещах, которые можно воплотить в жизнь. Прежде всего, я имею в виду необходимость работать над миротворческой миссией. Несмотря на то, что позиции Москвы и Киева еще далеки друг от друга, я думаю, что противоречия не неразрешимые. Сейчас, правда, не подходящее время. В 2019 году на Украине состоятся президентские и парламентские выборы. Из-за этого украинская сторона вряд ли пойдет на компромиссы или уступки. После выборов ей это будет сделать легче. Разрешите мне закончить эту мысль на позитивной ноте. И в Австрии до 1960 года существовал конфликт с Южным Тиролем. Но, в конце концов, Австрия и Италия пришли к соглашению. Это показывает, что если проявлено достаточно политической воли и предприняты усилия со всех сторон, то можно решить все проблемы.

Андрей Кортунов — директор Российского совета по международным делам (РСМД). 62-летний историк преподавал в университетах России и США, занимается преимущественно исследованиями международных отношений.

США. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > inosmi.ru, 31 августа 2018 > № 2719779 Андрей Кортунов


США. Евросоюз. Германия. РФ > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > redstar.ru, 18 июня 2018 > № 2673394 Андрей Кортунов

Выдержит ли евроатлантизм удары Трампа

Прагматизм 45-го хозяина Белого дома не мог не сказаться и на отношениях США со своими европейскими союзниками.

«Око за око». По такому принципу, считает всё больше представителей европейской элиты, их страны должны выстраивать далее отношения с США, которые, отстаивая собственные экономические интересы, возводят таможенные и пошлинные барьеры против своих союзников из Старого Света. О чём свидетельствуют эти настроения и к чему они могут привести? На эту тему наш обозреватель беседует с одним из ведущих российских специалистов по внешней политике США, генеральным директором Российского совета по международным делам Андреем КОРТУНОВЫМ.

– Андрей Вадимович, что-то неладно в «королевстве датском». В очередной раз это продемонстрировал июньский саммит «семёрки» в Канаде, на котором европейские лидеры обвинили Дональда Трампа в подрыве мирового порядка. А глава Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер ранее заявил, что США «больше не намерены сотрудничать» с другими государствами и отворачиваются от старых союзников «с такой яростью, которая не может не удивлять». Я что-то не помню подобного в отношениях США и Евросоюза…

– Ну почему же. Ситуация с политикой «Америка прежде всего», которую сегодня активно проводит Дональд Трамп, не уникальна. Большинство президентов США успешно продавливали американскую линию, когда интересы европейских союзников расходились с ней. Чтобы далеко не возвращаться в историю, достаточно вспомнить 2010 год. Тогда Германия и другие страны Старого Света выступили с требованием о полном выводе американского ядерного оружия с континента, считая его «пережитком «холодной войны» и одним из препятствий в проведении политики открытости и стабильности в Европе.

Естественно, это никак не укладывалось в геополитические планы США, в том числе в уже чётко обозначившуюся линию на противостояние с Россией. И администрация Барака Обамы, которого сегодня в Вашингтоне называют мягкотелым президентом, нажала на все рычаги и добилась принятия на лиссабонском саммите НАТО решения о сохранении в Европе ядерного потенциала как основного средства обеспечения безопасности стран – участниц альянса до тех пор, пока в мире существует подобное оружие.

Конечно же, приход в Белый дом Трампа с его прагматизмом и жёсткостью не мог не сказаться и на отношениях США с европейскими странами. Тем более что он стал открыто подходить к вопросам международной политики с позиции американской исключительности, что, естественно, не допускает даже возможности некого равноправия в ведении внешнеполитических дел. Особенно если Белый дом постоянно подчёркивает, что действует по формуле «Америка не просит, Америка требует». В том числе и в отношении своих ближайших союзников.

Трамп относится к безопасности как к услуге, которую США предлагают союзникам. Хотите приобрести услугу – платите деньги

– И это нашло своё выражение в требовании Дональда Трампа, которое он впервые озвучил ещё в ходе предвыборной кампании. Я имею в виду его призыв к союзникам по Североатлантическому альянсу выделять на совместные оборонные цели 2 процента ВВП. А сегодня уже речь идёт о 4 и более процентах. Естественно, это никак не устраивает европейскую элиту, у которой и так много проблем, требующих значительных капиталовложений…

– Тут дело не только в процентах национальных бюджетов, хотя цифры тоже важны. Меняется отношение США к своим международным обязательствам в сфере безопасности. Раньше Соединённые Штаты позиционировали себя в качестве единоличного лидера западного мира, главного гаранта безопасности союзников. И за это лидерство Вашингтон готов был платить более высоким уровнем военных расходов.

Сегодня Трамп относится к безопасности как к услуге, которую США предлагает союзникам. Хотите приобрести услугу – платите деньги. Или покупайте в нагрузку к безопасности наш дорогой газ. Лучше всех, кстати, это поняли поляки, которые недавно выразили желание «прикупить» военную базу США за 2 млрд долларов. Конечно, это уже совсем другой формат отношений.

– В Вашингтоне считают, что США обеспечивают Европе безопасность, а потому вправе ожидать от Евросоюза поддержки в американских действиях на международной арене. В частности, в выходе США из ядерной сделки с Ираном. Однако европейцы воспротивились тому. Что дальше?

– Европейцы в данном случае оказались в патовой ситуации или, вернее, в положении цугцванга. С одной стороны, они не могут капитулировать перед американцами и беспрекословно присоединиться к решению Трампа выйти из ядерной сделки с Тегераном. Тем более что с решением Трампа они категорически не согласны.

С другой стороны, если европейские компании будут нарушать американский режим санкций, то они сами могут стать объектами санкций со стороны Вашингтона. А это потери миллиардов или даже десятков миллиардов долларов.

Поэтому, скорее всего, европейцы будут лавировать, осторожно прощупывать американские позиции, ловчить, чтобы и Иран не потерять, и с Вашингтоном не поссориться окончательно. Получится ли найти «золотую середину»? У меня на этот счёт большие сомнения.

– А если вдруг Вашингтон примет решение о военных шагах в отношении Ирана, кто из союзников решится его поддержать?

– Давайте вспомним, много ли европейских стран последовали примеру США и перенесли свои посольства в Израиле из Тель-Авива в Иерусалим? А нанесение удара по Ирану – это ещё более авантюристический шаг, чреватый трудно предсказуемыми последствиями. У европейской элиты, разумеется, есть свой список претензий к иранскому руководству, но поддерживать американскую «дипломатию канонерок» – это уж слишком. Не по-европейски.

Может быть, несколько малых стран из Центральной Европы или кто-то из Балтийского региона и поддержит, но не более того. Здесь, кстати, надо учитывать и расхождения в экономических интересах США и Европы. Удар по Ирану – резкий взлёт мировых цен на нефть. Как минимум до 100 долларов за баррель, а может быть, до 150. Американцам с их сланцевой нефтью это выгодно, а для европейцев это большая экономическая проблема.

– Иранский вопрос далеко не единственная проблема, по которой расходятся интересы США и Европы. Трамп решил пересмотреть экономические отношения с Евросоюзом. В отличие от Обамы республиканец ориентируется на интересы собственных промышленников. Согласно его указу Соединённые Штаты с 1 июня начали взимать 25-процентную пошлину на продукцию из стали и 10-процентную – на изделия из алюминия. Параллельно начато публичное обсуждение мер по поддержке американского машиностроения. В Вашингтоне не боятся ответных мер? Или уверены, что долларом все проблемы решат в свою пользу?

– Доллар в этой ситуации – не единственный аргумент США. Есть ещё и такое понятие, как асимметричная экономическая взаимозависимость. Если сравнивать экономический потенциал США и Евросоюза, то они по общим размерам сопоставимы друг с другом. Но европейская экономика в гораздо большей степени ориентируется на внешние рынки, чем американская. И главный рынок для европейцев – Соединённые Штаты. То есть Евросоюз больше зависит от США, чем Америка от Европы.

Поэтому Трамп и ведёт себя так уверенно, если не сказать – нахально. А европейцы пока не рискуют ответить «симметрично» – их встречные ограничения для американского бизнеса носят по большей части символический характер.

– Наиболее сложные отношения складываются у США с Германией. Почему?

– Действительно, с Германией у Трампа много проблем. Именно Германия стала первой натовской страной, которой он предъявил требования по увеличению военных расходов. Есть также очень большой дефицит в американо-немецкой торговле, есть разногласия по Ирану, по Иерусалиму, по вопросам климата…

Но, как мне кажется, ещё важнее, что у нынешних лидеров США и Германии принципиально различные взгляды на мир. Вот уж где явный конфликт ценностей! Например, Трамп никогда не мог понять либерального подхода Ангелы Меркель к приёму беженцев и вынужденных переселенцев. Она открыла границы Германии для мигрантов, а он строит стену на границе с Мексикой. Меркель говорит, что Россию пока нельзя возвращать в «большую семёрку», а Трамп буквально на следующий день заявляет, что именно это и надо сделать.

Два лидера явно никакой симпатии друг к другу не испытывают. Нетрудно предсказать, что американское давление на Германию будет усиливаться – и в экономике, и в оборонной сфере, и в многосторонних организациях.

– В последнее время проявились противоречия и в отношениях между США и Великобританией, которые считаются самыми близкими союзниками. В чём причина такого рода взаимоотношений?

– Объективно в связи с выходом Великобритании из Европейского Союза значение американо-британского альянса повышается для обеих сторон. Но не в равной степени. Отколовшись от континентальной Европы, Лондон стал больше зависеть от Вашингтона, что хорошо понимают по обе стороны Атлантики. Поэтому у американцев в разговорах с британцами всё чаще появляются металлические нотки. Хотя англосаксонская солидарность по-прежнему существует – вспомним хотя бы, что после инцидента в Солсбери США выслали больше российских дипломатов, чем все европейские союзники Великобритании, вместе взятые.

Тем не менее британский премьер оказалась в трудном положении. У Терезы Мэй нет опыта Ангелы Меркель, харизмы и молодости Эммануэля Макрона, нахрапистости Дональда Трампа. Главная её задача – сохранить власть консерваторов в условиях глубокого раскола британского общества. Тереза Мэй примеряет на себя роль Маргарет Тэтчер и хочет казаться сильным лидером, жёстко отстаивающим интересы своей страны.

– А что вы можете сказать о расширении военного взаимодействия США с не входящими в Североатлантический союз двумя скандинавскими странами – со Швецией и Финляндией? Это что – стремление заполучить дополнительную помощь в Европе?

– В чём в чём, а уж в последовательности и в стратегическом мышлении нынешнее американское руководство заподозрить трудно. Трамп активно развивает военный потенциал США, вкладывает дополнительные средства в модернизацию вооружённых сил, повышение их мобильности, увеличивает закупки вооружений и так далее. При этом в качестве главной глобальной угрозы Америке в Белом доме видят растущий Китай. В противостоянии с Пекином ни Швеция, ни Финляндия не помощники.

Да и НАТО в целом вряд ли будет сильным игроком в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Там у Вашингтона другие друзья – Япония, Австралия. Ну, и если очень повезёт, – Индия. А европейцы ссориться с Китаем не хотят независимо от того, состоят они в НАТО или нет. Китай для Европы – прежде всего перспективный рынок, особенно важный в контексте усиления протекционизма в США.

Американское давление на Германию будет усиливаться – и в экономике, и в оборонной сфере, и в многосторонних организациях

– А какую позицию занимают натовские европейцы в отношении растущих американо-турецких противоречий?

– Турция сегодня – едва ли не главная головная боль для альянса. Нельзя не отметить, что у европейских стран с Турцией особые, очень сложные отношения. Во многих из них есть крупные турецкие диаспоры, к тому же политически весьма активные. Есть значительный объём торговли и инвестиций в Турцию. И, кроме того, у многих в Европе есть чувство вины перед Турцией – вроде как обещали членство в Евросоюзе, давали разно­образные авансы, а потом обманули.

Поэтому большинство европейских лидеров пытаются как-то смягчить американо-турецкие противоречия, найти компромисс и удержать Турцию в орбите «коллективного Запада». Но внутриполитические процессы в Турции объективно расширяют пропасть между Анкарой и Брюсселем. Думаю, что пока в Турции у власти находится Реджеп Эрдоган, такая тенденция сохранится.

– На днях английская «Таймс» написала, что Трамп угрожает будущему НАТО. Он, считает газета, уже создал проблемы для июльского саммита НАТО, ибо недоволен как экономией европейских союзников на обороне, так и европейской торговой политикой. И это в то время, когда НАТО предстоит продолжить расширяться. В приемной альянса Македония, которая является кандидатом номер один. Есть ещё Босния, Сербия. А дальше в числе желающих Украина, Грузия… Что вы можете сказать по этому поводу?

– Мне кажется, что почти любая организация так или иначе стремится к расширению. Расширение альянса рассматривается в натовских столицах как подтверждение его жизненности, успешности и притягательности для других стран. Именно поэтому, на мой взгляд, в НАТО затащили Черногорию. И могут затащить Македонию. Но Черногория или Македония – это всё-таки главным образом символическое приращение НАТО.

Получится ли с Сербией – не уверен. Особенно учитывая недавнюю историю агрессии НАТО против этой страны, о которой в Белграде не забыли. А уж Украина – это практически непосильная задача и неподъёмный груз в любой обозримой перспективе. Наверное, в НАТО были бы рады приветствовать среди членов Финляндию или Швецию, но ни в Хельсинки, ни в Стокгольме пока в альянс особо не рвутся.

Следует также отметить, что после окончания «холодной войны» в НАТО много говорили о необходимости коренной перестройки альянса, о придании ему нового смысла и новых возможностей. В том числе предполагалось, что НАТО будет заниматься кризисными ситуациями вне Европы, борьбой с терроризмом, киберугрозами, незаконной торговлей оружием и многими другими нетрадиционными аспектами безопасности. Реально перестроить НАТО под новую повестку дня не удалось, институциональная инерция оказалась сильнее. Особых успехов в новых для себя сферах альянс не добился.

Поэтому мой прогноз – НАТО может относительно быстро расшириться за счёт одной-двух небольших стран на Балканах, а каждый следующий шаг на пути расширения будет даваться со всё большим трудом. Да и сохранить единство среди старых членов становится труднее.

– Как известно, для мобилизации европейских стран на выступления на международной арене единым фронтом Вашингтон активно использует так называемый российский фактор. Насколько он сегодня действенен, учитывая рост противоречий между США и Евросоюзом?

– Конечно, мощная антироссийская пропаганда в Европе дала свои плоды – сегодня к России в большинстве европейских стран относятся как к противнику. Но для многих в Европе лучше иметь предсказуемого противника, чем непредсказуемого союзника. Поэтому германский канцлер и французский президент едут к Владимиру Путину, поэтому идут разговоры о смягчении санкций, поэтому в Брюсселе одёргивают самых радикальных сторонников конфронтации с Москвой. Так что нельзя сегодня однозначно сказать, что США сплачивают Запад на антироссийской основе. В чём-то сплачивают, а в чём-то и раскалывают.

Непредсказуемость Дональда Трампа подталкивает европейские страны к большей самостоятельности в оборонных вопросах

– И что же впереди? Возможно ли вообще скорое восстановление нормальных взаимоотношений между США и Европой?

– Здесь вопрос в том, что мы понимаем под нормальными отношениями. Многие в Европе считают, что нужно просто «перетерпеть» Трампа, и всё в итоге вернётся на свои места. Я думаю, что это заблуждение. Да, может измениться стиль политики США, могут появиться новые точки трансатлантического соприкосновения. Но в американо-европейских отношениях происходят необратимые изменения, начавшиеся задолго до Трампа.

Америка всё меньше готова брать на себя бремя лидерства, всё больше ориентируется на собственные ближайшие интересы. Расхождение интересов Европы и США – объективный процесс, а не результат чудачеств Дональда Трампа или козней Владимира Путина. Мир меняется, и прятаться за спиной американского союзника европейцам становится всё труднее. А значит, им пора уже самим решать свои проблемы – и в сфере политики, и в сфере безопасности, а не полагаться на США. Кстати, об этом уже заявила канцлер ФРГ Ангела Меркель, подчеркнув, что Европа «должна взять свою судьбу в свои руки».

– А как вы в этой связи относитесь к идее создания евроармии, которую сегодня усиленно проталкивают Германия и Франция? Насколько она реализуема?

– Разговоры о создании европейской армии идут уже очень долго, но в последнее время они получили дополнительные стимулы. Во-первых, из Евросоюза уходит Великобритания, которая традиционно блокировала любые попытки создать автономный от США и от НАТО военный потенциал Евросоюза. Во-вторых, непредсказуемость и ненадёжность Дональда Трампа подталкивают европейские страны к большей самостоятельности в оборонных вопросах. Кроме того, есть давление со стороны европейских оборонных предприятий, которые хотят активнее бороться с американскими конкурентами на мировых рынках вооружений, для чего нужно выйти на новый уровень координации усилий в этом секторе.

Пока наиболее значительным достижением стало соглашение большинства стран – членов ЕС о постоянном структурированном сотрудничестве (permanent structured cooperation, Pesco), принятое в конце прошлого года. Но процесс оборонной эмансипации Евросоюза идёт очень медленно, непоследовательно, с большими сложностями. В обозримом будущем никакие структуры ЕС не смогут стать реальной альтернативой НАТО.

Александр ФРОЛОВ

США. Евросоюз. Германия. РФ > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > redstar.ru, 18 июня 2018 > № 2673394 Андрей Кортунов


Украина. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 8 июня 2018 > № 2634778 Андрей Кортунов

Утешение историей

Андрей Кортунов

Порция оптимизма на мрачном фоне

Андрей Кортунов - Генеральный директор и член Президиума Российского Совета по Международным Делам

Резюме Только при единой и неделимой системе безопасности удастся снять проблему членства Украины в НАТО и избежать ее превращения в буфер между Россией и остальной Европой. Восстановление европейского единства и решение украинской проблемы нужно рассматривать как два параллельных процесса.

Десять лет назад, в ответ на попытку Михаила Саакашвили вооруженным путем восстановить контроль над Цхинвали, Россия применила военную силу против Грузии, а затем в одностороннем порядке признала независимость Абхазии и Южной Осетии. Тогда многие в Москве и в Тбилиси поторопились сделать вывод об окончательном и бесповоротном разрыве между двумя странами. После кризиса августа 2008 г. любые разговоры о возможности восстановления нормальных, тем более –

добрососедских отношений воспринимались в лучшем случае как романтические благоглупости, а в худшем – как откровенное издевательство. Утверждалось, что для преодоления самых разнообразных долгосрочных последствий кризиса – стратегических, политических, экономических и даже психологических – потребуются многие поколения.

Сегодня, десять лет спустя, вряд ли кто-то возьмется утверждать, что пессимисты целиком и во всем ошибались. Между Грузией и Россией до сих пор нет дипломатических отношений, разногласия по статусу Абхазии и Южной Осетии остаются непримиримыми. В Тбилиси по-прежнему рвутся в НАТО, а в Москве все так же воспринимают это стремление как угрозу безопасности России. И все же надо признать: за десятилетие российско-грузинский конфликт частично утратил свою остроту. Об этом говорят и цифры туристического потока из России в Грузию, и статистика двусторонней торговли, и восстановление транспортного сообщения, и данные опросов общественного мнения в обеих странах. Назвать «нормальными» отношения Москвы и Тбилиси язык не поворачивается – нанесенные друг другу обиды и взаимные претензии никуда не делись. Но и окончательного и бесповоротного разрыва не случилось – слишком велико значение таких фундаментальных факторов, как географическое соседство, длительная общая история, культурная близость и, наконец, банальная экономическая целесообразность.

Конечно, прямых параллелей между Грузией и Украиной проводить не стоит. Очень разные страны и общества, различные стартовые позиции и траектории формирования государственности, несравнимые особенности национальной идентичности. Вооруженные конфликты на Южном Кавказе и на востоке Украины так же несравнимы – ни по составу участников, ни по интенсивности, ни по продолжительности. Несопоставимы международные последствия двух кризисов. И все же в случае с Украиной, как и в случае с Грузией, остаются те детерминирующие факторы истории, географии, культурной антропологии, экономики, которые конфликтующим сторонам при всех усилиях вряд ли удастся зачеркнуть или свести на нет.

В данный момент эти фундаментальные факторы подавляются главным образом открытым конфликтом в Донбассе, постоянно нагнетающим напряжение и враждебность не только между Старой площадью и Банковой улицей, но и между российским и украинским обществами в целом. Однако конфликт в Донбассе при всей его остроте и трагизме все же не относится к числу принципиально неразрешимых проблем российско-украинских отношений (единственной такой проблемой на данный момент может считаться разве что статус Крыма). Москва не заинтересована в том, чтобы присоединить к себе Донбасс или формально признать независимость ДНР и ЛНР, Киев тем более не готов Донбасс отдать Москве, отказав ему в принадлежности к Украине. Существующие разногласия по статусу, по модальностям процесса воссоединения Востока с остальной частью страны, разумеется, нельзя недооценивать, но эти разногласия так или иначе преодолимы.

Тем более отсутствуют непреодолимые препятствия на пути договоренности об устойчивом и надежном прекращении боевых действий по линии разграничения – лишь бы была на то политическая воля сторон. А «заморозка» конфликта на востоке Украины, при всей ограниченности этого достижения, открыла бы окно возможностей для видимого и осязаемого, пусть небыстрого и очень скромного, прогресса в двусторонних отношениях. Хотя бы потому, что позволила бы вернуть в обеих странах легитимность политическим и общественным силам, выступающим за налаживание диалога и поиски компромисса.

Что же дальше? Заглядывая в будущее, хотелось бы надеяться, что «заморозка» не станет первым и последним достижением мирного процесса. Чтобы рассчитывать на большее, на протяжении ближайших нескольких лет все стороны многоуровневого конфликта (Россия, Украина и условный «совокупный Запад») должны изменить не только тактику или даже стратегию, но – и это гораздо сложнее – базовые представления о том, что привело их всех к этому тяжелейшему кризису и что постоянно подпитывает этот кризис. Способность к интроспекции – не самая распространенная добродетель политиков и государственных деятелей, но в данном случае без нее не обойтись ни в Москве, ни в Киеве, ни в Брюсселе.

Для России (и не только нынешней власти, но и значительной части общества) принципиально важно признать и принять субъектность украинского народа и украинской власти. То есть принять как данность тот далеко не для всех очевидный факт, что русские и украинцы – все-таки два разных, пусть даже исторически и культурно близких друг другу народа, а Украина не является и в обозримом будущем не окажется очередным «неудавшимся государством». За четыре года кризиса Украина не развалилась, ее экономика не рухнула, а т.н. «киевская хунта» не была ниспровергнута фантомными «здоровыми силами» пророссийской ориентации. Едва ли данная ситуация принципиально изменится в будущем; во всяком случае, нет никаких оснований рассчитывать на крутой поворот в украинской политике по итогам предстоящих парламентских выборов этого года или президентских 2019 года.

Стало быть, с Киевом надо строить отношения на тех же основах, как, например, с Варшавой, Братиславой или Бухарестом. Такой пересмотр установок в первую очередь отвечает интересам самой России, поскольку без него невозможно вывести украинскую тему за рамки российской внутренней политики.

Для Украины (в первую очередь для политической элиты, но также и для части украинского общества) столь же важным и не менее трудным было бы признание сохраняющегося регионального, социально-экономического, этно-конфессионального, культурно-лингвистического плюрализма в стране. Данный плюрализм – не результат злокозненных происков Кремля последних лет, а итог длительной, сложной и противоречивой истории той части Восточной Европы, которая существует сегодня в границах единого украинского государства. Конфликт с Россией, возможно, действительно в итоге привел к формированию украинской «политической нации», но он не мог отменить и не отменил складывавшееся столетиями разнообразие. А значит, нынешняя радикально-западническая, этно-националистическая политическая повестка нуждается в серьезной коррекции. Не потому, что этого хочет Москва, но потому, что это нужно самой Украине. Особенно при достижении стабильного перемирия в Донбассе. В условиях стабилизации ситуации на Востоке сохранение радикальной политической повестки окажется не только все более сложной задачей, но и будет создавать серьезные риски для украинской государственности как таковой.

Для Запада (главным образом ведущих стран Евросоюза, но и, насколько это возможно, также и Соединенных Штатов) важнейшей задачей было бы признание того, что масштабы и характер западной поддержки Киеву в будущем должны определяться не степенью враждебности киевского руководства к России, но последовательностью и прогрессом в социально-экономической и политической модернизации страны. Иными словами, после достижения стабильного перемирия в Донбассе Украина должна восприниматься в европейских столицах и в Вашингтоне как самостоятельное направление внешней политики, а не как удобный плацдарм в геополитическом противостоянии с Москвой. «Замораживание», а тем более полное прекращение конфликта на Востоке с неизбежностью приведет к тому, что на первый план будут все больше и больше выдвигаться социальные и экономические проблемы Украины. И если главной задачей рано или поздно станет не обеспечение безопасности Украины в узком смысле этого слова, а социально-экономическое возрождение страны, то в интересах Запада не препятствовать, а, напротив, активно содействовать российско-украинскому сотрудничеству. Без России, в одиночку, Западу будет очень трудно, если вообще возможно обеспечить украинское экономическое процветание.

Перечисленные выше изменения в базовых представлениях трех сторон украинского конфликта, несомненно, окажутся болезненными, уязвимыми для критики и сопряженными с политическими рисками. Изменения ментальности не произойдут быстро, и нынешняя логика конфронтации еще долго продолжит воздействовать на конкретные политические решения, принимаемые в Москве, в Киеве и в западных столицах.

Но, заглядывая в будущее, важно отметить, что ни для одной из сторон конфликта – ни для России, ни для Украины, ни для Запада – данные изменения не должны обязательно стать синонимом признания своего поражения, тем более – согласием на безоговорочную капитуляцию. Баланс взаимных действий здесь вполне возможен. Особенно если процесс адаптации окажется постепенным, разбитым на много параллельных конкретных шагов, не обязательно оформленных в виде каких-то судьбоносных документов типа Минских соглашений. Но главное здесь все-таки не формат. Главное – переосмысление сторонами своих долгосрочных интересов и восприятие изменений в своих подходах не как вынужденных уступок, а, напротив, как необходимых шагов в направлении реализации этих долгосрочных интересов.

Два обстоятельства могли бы ускорить движение в этом направлении.

Во-первых, синхронизация или хотя бы сближение циклов структурных экономических преобразований в России и на Украине. При всех многочисленных отличиях друг от друга наши страны больны общими постсоветскими болезнями. И если траектории социально-экономического развития России и Украины в ближайшие годы будут не расходиться, а сближаться, то появятся как дополнительные возможности для сотрудничества в двух странах, так и новые группы стейкхолдеров, заинтересованных в подобном сотрудничестве. Кстати, знаменитое германо-французское «национальное примирение» 60-х гг. прошлого века имело под собой именно эту основу. Хотя президент Шарль де Голль и канцлер Конрад Аденауэр сумели еще в начале 1963 г. договориться о расширении культурных, образовательных и политических контактов между двумя государствами, настоящее германо-французское сближение началось во второй половине десятилетия, когда немецким социал-демократам удалось сдвинуть экономическую модель ФРГ в направлении голлистского образца.

Во-вторых, важным катализатором будущей нормализации могло бы стать начало серьезного обсуждения перспектив выстраивания новой системы европейской безопасности. На Западе распространена точка зрения, что в Европе сегодня нужно двигаться от частного к общему – сначала урегулировать украинский кризис, восстановить доверие, и уж потом – возвращаться к общеевропейской повестке дня. Но, хотя европейское единство и не может быть воссоздано без решения украинской проблемы, сама украинская проблема не решится окончательно без воссоздания европейского единства. Концепция единой и неделимой европейской безопасности сегодня кажется утопией, но только при такой системе удастся снять проблему членства Украины в НАТО и вообще избежать превращения этой страны в буфер между Россией и остальной Европой. Следовательно, восстановление европейского единства и решение украинской проблемы нужно рассматривать как два параллельных, а не два последовательных процесса.

При всем драматизме произошедших за последние четыре года на востоке Европы событий не следует забывать, что четыре года – лишь мгновение в контексте многовековой восточноевропейской истории. За одно мгновение, конечно, можно наломать немало дров, но разрушительный потенциал человеческой глупости, самонадеянности и амбиций все же не беспределен.

Украина. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 8 июня 2018 > № 2634778 Андрей Кортунов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 апреля 2018 > № 2582056 Андрей Кортунов

Чего ты хочешь, Джон? К чему приведет противостояние России и США

Андрей Кортунов

За долгие годы – да что там годы, уже десятилетия! – работы с Соединенными Штатами у меня как-то незаметно сложился весьма обширный круг контактов в Вашингтоне. Положа руку на сердце, своими по-настоящему близкими друзьями я могу назвать только нескольких вашингтонцев, а вот хороших знакомых в столичных политических кругах появилось много – эксперты-международники из аналитических центров, журналисты, сотрудники Государственного департамента и других федеральных ведомств. Кто-то из них постарше меня, кто-то моложе, одни сделали блестящие карьеры, другие считаются неудачниками; среди моих знакомых есть «ястребы» и «голуби», демократы и республиканцы, гражданские и военные. Все вместе они составляют то, что мы в России привычно называем «вашингтонским истеблишментом» или даже «правящими кругами США». Вот к этому обобщенному вашингтонскому знакомому – назовем его, к примеру, Джоном – мне и хотелось бы сегодня обратиться

Дорогой Джон!

Пишу тебе с грустью, которую ты, вероятно, разделяешь. Отношения России и США продолжают ухудшаться день ото дня, и света в конце туннеля по-прежнему не видно. Очередные отчаянные попытки переломить негативный тренд в отношениях оказались бесплодными. Ясно, что нам всем предстоят еще более тяжелые времена. Возможно – очень надолго.

Похоже, ваше давление на Москву будет только усиливаться на широком фронте или даже одновременно на нескольких фронтах – экономическом, политическом, военно-техническом, информационном. Сотрудничество, если таковое все же сохранится, останется избирательным, тактическим и ситуативным. Ваш колоритный президент, практически в одиночку пытающийся как-то противостоять тебе и твоим коллегам, будет и дальше терпеть поражение за поражением – по крайней мере, на российском направлении. Как у вас принято говорить, Россия для Трампа – «токсичный актив».

Не хочу начинать спор о том, как мы дошли до жизни такой и какая сторона виновата больше, – спор этот можно вести бесконечно, и мы с тобой вряд ли придем к единому мнению. У меня к тебе, если позволишь, другой, более актуальный вопрос.

Джон, а чем все это, с твоей точки зрения, должно в итоге закончиться? Насколько я могу судить из Москвы, никакие тактические уступки Кремля положения уже не спасут и общий вектор политики США не поменяют. Стратегическое направление избрано всерьез и надолго. Прошлогодний закон о санкциях – четкий и недвусмысленный сигнал urbi et orbi. Если Владимир Путин слегка подвинется в Сирии, от него потребуют отказаться от партнерства с Ираном. Проявит больше гибкости в Донбассе – поставят со всей принципиальностью вопрос о Крыме.

На Владимира Путина вы отныне будете вешать всех собак, даже и не имеющих к нему непосредственного отношения. А Путин, как известно, очень не любит идти на уступки под давлением – внешним или внутренним. Значит, возможностей для какого-то устойчивого компромисса (ну, хотя бы по типу советско-американской разрядки 70-х годов прошлого века) не просматривается даже в среднесрочной перспективе.

И что же тогда вырисовывается на твоем интеллектуальном горизонте, Джон? Каким ты видишь предпочтительный эндшпиль нашей нынешней геополитической партии? Что, с твоей точки зрения, можно будет считать «окончательной» победой Соединенных Штатов в холодной войне XXI века?

Давай прикинем варианты эндшпиля. Остановимся лишь на нескольких, лежащих на поверхности.

Джон, ты, конечно, в курсе, что для многих в Вашингтоне самый предпочтительный вариант – повторение в России в том или ином формате сценария 1991 года. То есть вариант смены политического режима и сопутствующего пересмотра основ нынешней российской внешней политики. Об этом варианте не принято говорить и писать открыто, но мы-то с тобой давно научились понимать намеки и читать между строк.

Итак, смена режима в Москве. В 2024 году или хотя бы в 2030-м – лучше поздно, чем никогда. Не вдаваясь в оценку реалистичности этого сценария на фоне итогов только что состоявшихся президентских выборов, отмечу два обстоятельства. Вернее, напомню, поскольку ты, как эксперт по России, и так все это знаешь не хуже меня.

Во-первых, не слишком далекая от нас история СССР наглядно свидетельствует: усиление внешнего давления на Москву лишь укрепляет кремлевскую власть, а отнюдь не ослабляет ее. Помнишь наши долгие разговоры в Москве накануне перестройки, когда ты был стажером в Институте США и Канады АН СССР? Думаю, ты не станешь спорить: Советский Союз получил свою черную метку не в марте 1983 года, когда на стол Юрию Андропову легла информация о запуске Рональдом Рейганом Стратегической оборонной инициативы. Произошло это только через несколько лет, когда Михаил Горбачев с тем же Рональдом Рейганом общими усилиями лишили СССР образа внешнего врага, того образа, который десятилетиями цементировал советскую политическую и государственную систему.

Получается, что нынешняя американская политика лишь еще более отдаляет Вашингтон от и без того призрачной цели смены режима в Москве.

Во-вторых, предположим на секунду, что чудо все-таки произошло, и Россия повторила судьбу покойного Советского Союза. Джон, скажи честно, а ты бы взялся оценить региональные и глобальные риски, связанные со сменой режима в Москве? В том числе и риски непосредственно для американской безопасности и американских интересов?

Как мы с тобой хорошо помним, в 1991 году всему миру очень повезло, что смена режима в ядерной сверхдержаве прошла на удивление мирно и спокойно и ни один из популярных тогда апокалиптических сценариев не стал катастрофической реальностью. Оставим историкам вопрос о том, почему события 1991 года пошли по такому, а не по другому пути. Но совершенно не очевидно, что так будет и в следующий раз. Согласись, что нынешние российские силовики все же несколько отличаются от старой советской номенклатуры, и они едва ли добровольно согласятся на коллективное политическое харакири.

Пойдем дальше. Если смена политического режима в Москве относится к числу гипотетических вариантов, то вариант дальнейшего сближения России и Китая выглядит значительно более реальным. Джон, ты и твои коллеги уже десять лет неустанно твердите, что здание российско-китайского партнерства строится на шатких основаниях, что в этом партнерстве нарастают асимметрии, что потенциал сотрудничества практически исчерпан. Судя по всему, вам очень хочется, чтобы у России с Китаем ничего не получилось. Чувствуется, что российско-китайское сближение вас сильно тревожит.

Не буду иронизировать над вашими прогнозами неизбежности российско-китайского разрыва. Я хорошо понимаю вашу тревогу, хотя и не разделяю ее. Конечно, Джон, ты, как и я, в юные годы не мог пройти мимо работ Хэлфорда Маккиндера и его многочисленных эпигонов о «евразийском Хартленде». Кто контролирует «Хартленд», тот контролирует мир.

Впрочем, не надо быть Маккиндером или, допустим, Киссинджером, чтобы сделать банальное заключение: дальнейшая консолидация российско-китайского альянса привела бы именно к той геополитической конфигурации, которую Соединенные Штаты старались во что бы то ни стало предотвратить как минимум с начала ХХ века. А именно — к появлению в Евразии единого противостоящего Америке силового центра, располагающего к тому же превосходящей США ресурсной, демографической, а в перспективе — и экономической базой.

Будет ли тебя утешать то обстоятельство, что Москва в подобной комбинации, скорее всего, окажется младшим партнером Пекина? Согласись, что утешение – так себе, слабенькое утешение. Оно может устроить разве что патологических русофобов, к числу которых ты, конечно же, не относишься.

Другой возможный вариант выигрышного геополитического эндшпиля – успешная международная изоляция Москвы, последовательное вытеснение ее на обочину мировой политики и экономики, как можно более плотная технологическая и финансовая блокада, поэтапное превращение России в «страну-изгоя». По правде говоря, Джон, я не очень понимаю, как США могут этого добиться в современном глобальном и плюралистическом мире. Но, предположим, вы все-таки добьетесь этой практически недостижимой цели. И Россия в итоге окажется в положении «осажденной крепости», станет своего рода очень большой евразийской Северной Кореей. Я знаю, что некоторые твои коллеги считают этот вариант наилучшим практическим решением «российской проблемы».

Однако, Джон, задумывался ли ты о долгосрочных последствиях такого эндшпиля для системы мировой политики? Россия – все-таки не Северная Корея. Не Венесуэла и даже не Иран. Можно ли изолировать Москву и сохранить международный режим контроля над ядерными вооружениями? Разумеется, нет. А сохранить систему ООН? Тоже едва ли. Что вообще произойдет с базовыми принципами международного права?

Не хочу пугать тебя, Джон, но позволь высказать предположение: Россия никогда не станет просто еще одной «страной-изгоем». Если загнать Москву в угол, то она скорее окажется лидером нового глобального интернационала таких же «изгоев» – как государственных, так и негосударственных. Уж на такой интернационал ресурсов и возможностей у Москвы хватит с избытком. А количество «изгоев» в мире вряд ли будет сокращаться в обозримом будущем.

Вот уже несколько десятилетий, Джон, ты и твои коллеги пытаетесь совладать с Пхеньяном, и пока результаты этих попыток, мягко говоря, не слишком убедительны. Чего уж там говорить о стране, неизмеримо превосходящей Северную Корею по своим военным и геополитическим возможностям. Как полагаешь: не слишком ли высокую цену придется заплатить Вашингтону за попытки изолировать Москву?

Мы знакомы с тобой много лет, Джон. Ты знаешь, что меня трудно отнести к категории дежурных кремлевских пропагандистов. У меня очень много претензий к российской внешней политике, и я никогда не считал, что вся ответственность за нынешнее плачевное состояние дел в отношениях между Москвой и Вашингтоном лежит исключительно на американской стороне. Я вполне могу представить себе, каким сложным, упрямым, несговорчивым, раздражающим, неприятным, ненадежным, не внушающим доверия (здесь можешь добавить любой эпитет по своему вкусу) партнером выглядит Россия из Вашингтона.

Попутно замечу, что мне кажется неправильной и близорукой наблюдаемая сегодня в России демонизация вашингтонского истеблишмента – я лично знаю многих людей в этом истеблишменте, которых считаю не только профессионалами самой высокой пробы, не только безусловными патриотами Америки, но и последовательными сторонниками сотрудничества с Россией. И, поверь, мой список неприятных вопросов к московским экспертам и, особенно, к расплодившимся псевдоэкспертам намного длинней, чем список вопросов к тебе и к твоим коллегам.

Что же с нами всеми происходит, Джон? Когда мы в Москве и вы в Вашингтоне перешли тонкую грань, отделяющую экспертный анализ от политической пропаганды? Когда в нашей работе произошла подмена целей – от стремления решить проблему к стремлению нанести максимальный ущерб другой стороне? Когда мы утратили способность к стратегическому мышлению? И откуда у нас появилась такая нетерпимость к любой точке зрения, хоть чуть-чуть отличающейся от взглядов политического мейнстрима?

Я, конечно, не предлагаю тебе превратиться из Энакина Скайуокера в Дарта Вейдера, встав на «темную сторону Силы». Не призываю занять прокремлевские позиции, забыть о фундаментальных разногласиях между Вашингтоном и Москвой, механически перевернуть нынешнюю страницу в наших отношениях и начать писать новую главу. Не настаиваю на том, чтобы ты поступился своими морально-этическими принципами в оценке политики нынешнего российского руководства. Но позволь мне сослаться на Макса Вебера, труды которого ты, возможно, тоже читал в университете.

Размышляя о соотношении этики и политики, Вебер, как известно, разделил этику на два типа – этику убеждений и этику ответственности. Под этикой убеждений он понимал неотступное следование нравственным принципам, независимо от того, к каким результатам это приведет, не считаясь с возможными затратами и неизбежными жертвами. Этика ответственности, по Веберу, напротив, предполагает учет конкретной обстановки, ориентацию политики в первую очередь на ее последствия, внутреннюю ответственность политиков за те результаты своих действий, которые можно предвидеть, готовность предотвратить большее зло, в том числе и с помощью зла меньшего. Соотношение этики ответственности и этики убеждений в реальных действиях должен определять сам политик.

Сегодня в Вашингтоне, как, впрочем, и в Москве, полностью доминирует этика убеждений. Я даже не хочу поднимать вопрос о том, насколько эти убеждения адекватны современному состоянию мира. Но вот этика ответственности в обеих столицах остается в явном дефиците.

А ведь нам есть с кого брать пример. Наше поколение еще помнит блестящих интеллектуалов предыдущей эпохи – Джорджа Кеннана и Евгения Примакова, Уильяма Фулбрайта и Георгия Арбатова, Маршалла Шульмана и Анатолия Добрынина. И многих, многих других. Это были очень разные люди, но все они – каждый по-своему – не просто будили нашу фантазию и подстегивали наше воображение, они еще и учили нас этике ответственности. Эти люди мыслили эпохами и поколениями, а не избирательными циклами и бюрократическими разборками. Мы выросли на их книгах и статьях, на их теориях и гипотезах, соглашаясь с мэтрами или полемизируя с ними. Эти мэтры уже шагнули в историю – кто раньше, кто позже. Последние могикане из той блистательной когорты уходят на наших глазах.

Но ведь и мы уже далеко не мальчики и девочки, Джон. И нашему поколению остается все меньше и меньше времени. А какое интеллектуальное наследие мы с тобой оставим тем, кто придет после нас?

Впрочем, Джон, это все уже лирика и сантименты. Не хочу отвлекать тебя от важных размышлений о том, какие еще экономические санкции нужно срочно ввести против России, какие подразделения американской армии следует незамедлительно разместить на восточной границе Польши и как надежнее пресечь злонамеренные попытки Дональда Трампа начать, наконец, диалог с Владимиром Путиным. Не сомневаюсь, что на все вышеозначенные животрепещущие вопросы ты найдешь обоснованные и убедительные ответы.

Позволю себе в заключение этого непозволительно длинного письма напомнить тебе старую истину: «Бойтесь своих желаний – они могут исполниться». Как показывают многочисленные исторические примеры, эта истина применима не только к отдельным людям, но и к целым государствам.

Удачи нам всем!

С уважением,

Андрей Кортунов

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 апреля 2018 > № 2582056 Андрей Кортунов


Великобритания. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 марта 2018 > № 2539527 Андрей Кортунов

Что может сделать Британия в ответ на российскую атаку?

Лоренс Доддс (Laurence Dodds), Андрей Кортунов, The Telegraph UK, Великобритания

Британское правительство пришло к выводу, что «вполне вероятно, Россия несет ответственность за наглую попытку убийства невинных граждан на нашей земле». Это слова Терезы Мэй, которые она произнесла в понедельник в палате общин после того, как против Сергея Скрипаля и его дочери в Солсбери было применено нервно-паралитическое вещество.

Поскольку премьер-министр призвала натовских союзников Британии поддержать «обширные меры» наказания России за эту атаку, мы спросили генерального директора Российского совета по международным делам Андрея Кортунова, что может предпринять Лондон, и как на это может ответить Москва.

Кибернетическая война

Действия Британии. Премьер-министр в понедельник заявила, что произошедшее — это либо «прямое действие российского государства», либо Россия утратила контроль за своим «смертельно опасным нервно-паралитическим веществом, и оно попало в чужие руки». В Британии звучат предположения о том, что Лондон может прибегнуть к статье 51 Устава ООН, которая закрепляет право ответа на атаку в целях самообороны. Такие действия могут включать кибернетическую контратаку, и согласно поступающей информации, министры уже рассматривают этот вариант. Это может подразумевать нападение на российские компьютерные сети.

Ответ России. «Кибернетическая контратака» означает самые разнообразные действия со стороны Британии. Это может быть кибератака на один из кремлевских сайтов или на российские электронные СМИ, такие как RT или «Спутник», но такая мера будет не более чем досадной неприятностью. А более серьезные враждебные акции в киберпространстве (скажем, кибератака на отдельные объекты военной, городской или финансовой инфраструктуры) может спровоцировать целую серию мер возмездия со стороны Россия с неясными, но несомненно очень опасными последствиями для обеих стран.

Чемпионат мира по футболу

Действия Британии. С момента отравления постоянно идут разговоры о том, что Англия бойкотирует чемпионат мира по футболу, который пройдет в России и начнется в июне. Министр иностранных дел Борис Джонсон заявил, что участие Англии в полном объеме будет поставлено под сомнение, если выяснится, что в отравлении виновна Россия. Это означает, что на турнир в Россию не поедут чиновники и официальные представители. Но сейчас звучат призывы предпринять еще более решительные действия и сделать так, чтобы чемпионат бойкотировала английская сборная. Звучат призывы и к другим странам сделать то же самое.

Ответ России. Если на чемпионат мира не приедут одни только британские официальные лица, это вряд ли произведет сильное впечатление на российское руководство. Отсутствие в Москве английской сборной и британских фанатов будет более заметно, не говоря уже об общем бойкоте со стороны ведущих футбольных держав. С другой стороны, если бойкот состоится, Россия на долгое время получит возможность выступать не в своей весовой категории в мировом футболе. Правда, сейчас трудно себе представить, что российские футболисты добьются такого же успеха, как и хоккейная сборная России на Олимпийских играх в Пхенчхане.

Статья 5 устава НАТО

Действия Британии. Статья 5 гласит, что вооруженное нападение на одного и более членов альянса считается нападением на всех, и что все будут отвечать вместе. Мэй сказала в понедельник, что «преданность Британии принципу коллективной безопасности и обороны НАТО как никогда тверда перед лицом действий России». Между тем, генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг заявил, что он «находится в контакте с британскими властями по этому вопросу». Есть предположения, что Соединенное Королевство применит статью 5 о коллективном ответе НАТО. Однако министр жилищного строительства Доминик Раэб (Dominic Raab) заявил в понедельник, что Британия не пойдет таким путем.

Ответ России. Все, что сплачивает членов НАТО против России, должно вызывать обеспокоенность в Кремле. Однако нынешнее состояние отношений между Россией и НАТО настолько плачевно, что непонятно, как альянс может наказать сегодня Россию за ее предполагаемые действия. Реальность такова, что НАТО использовала большую часть своих рычагов давления на раннем этапе украинского кризиса в 2014 году, и сегодня Москва не питает особых надежд на будущее сотрудничество с Североатлантическим альянсом. С другой стороны, НАТО — это не та организация, которая может быстро принимать решения в трудной ситуации. Велики шансы на то, что первоначальный ответ НАТО будет носить в основном риторический характер.

Совместное заявление

Действия Британии. Британия может призвать своих ближайших союзников оказать давление на Москву в виде совместного заявления с международным осуждением ее действий. С таким заявлением могут выступить лидеры целого ряда стран, в том числе, французский президент Эммануэль Макрон и канцлер Германии Ангела Меркель, которые предупредят Россию, что не потерпят ее вопиющих действий. Однако важнейший вопрос заключается в том, поддержит ли такое заявление американский президент Дональд Трамп. Белый дом пока явно не хочет официально обвинять Россию в этом отравлении.

Ответ России. Россия пытается восстановить свои отношения с Парижем и Берлином. Например, Эммануэль Макрон планирует приехать в мае на Петербургский международный экономический форум. Кроме того, ожидается проведение российско-германского саммита сразу после того, как в Берлине приступит к работе новое правительство. Если Британия отговорит своих партнеров от этих планов, это станет серьезным ударом по российскому руководству. Что касается США, то, как мне кажется, первоначальные надежды России на грандиозную сделку с администрацией Трампа уже давно испарились. Да и на дружбу с самим Дональдом Трампом сегодня мало кто рассчитывает.

Выдворения

Действия Британии. Правительство может незамедлительно выдворить из Соединенного Королевства высокопоставленных российских дипломатов. Такое уже случалось: убийство бывшего шпиона Александра Литвиненко в 2006 году привело к серьезному ухудшению российско-британских отношений, и в июле 2007 года Британия и Россия выдворили по четыре дипломата.

Ответ России. Кремль готов к таким выдворениям. Соединенные Штаты и Россия играли в эту игру в прошлом году и добавили к ней новое измерение, закрыв дипломатические миссии и места для отдыха на своей территории. Вопрос в том, насколько значительным будет этот шаг, если высылкой дипломатов займется Британия. Например, выдворение российского посла в Лондоне станет очень сильным сигналом, поскольку даже США пока не решились на такой шаг.

Новые финансовые санкции

Действия Британии. Против связанных с Кремлем людей могут быть введены финансовые санкции, включая запреты на выдачу виз и замораживание счетов. Сейчас идут разговоры о новых жестких санкциях против российских чиновников, замешанных в коррупции и нарушении прав человека. После того, как на Украине в 2014 году был сбит самолет Малайзийских авиалиний МН17, Евросоюз и Соединенные Штаты ввели целую серию санкций, лишив Россию доступа к рынкам капитала, введя ограничения против нефтегазового сектора и против отдельных лиц. ЕС может ужесточить эти меры после атаки в Солсбери, чтобы усилить давление на Россию.

Ответ России. Санкции против отдельных лиц вряд ли напугают российское руководство. Не исключено, что они даже принесут пользу Кремлю, так как помогут в реализации сегодняшней государственной политики по возвращению в страну российских денег и российских компаний. Если российские денежные мешки придут к выводу, что Британия уже не является для них надежным убежищем, космополиты из числа российской экономической элиты будут вынуждены искать защиты у себя дома. Но если ЕС введет новые отраслевые санкции против России, влияющие на ее финансы, энергетику, цифровые технологии и так далее, то это будет уже совсем другое дело. Для Кремля это станет реальной проблемой.

Великобритания. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 марта 2018 > № 2539527 Андрей Кортунов


Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 августа 2017 > № 2288778 Андрей Кортунов

Гибридное сотрудничество. Как выйти из кризиса в отношениях России с ЕС

Андрей Кортунов

Новые отношения России с Евросоюзом могли бы строиться по принципу гибридного автомобиля, где роль двигателя внутреннего сгорания выполняет старая модель геополитического противостояния по линии Восток – Запад, то есть модель холодной войны, а роль нового – система глобальных, региональных и субрегиональных режимов, сохраняющих и расширяющих «общие пространства» между Россией и Европой

Еще полгода назад в России, да и не только у нас модой сезона были предсказания скорой и неизбежной революции в мировой политике. Симптомов грядущих катаклизмов находили немало. Решение Великобритании выйти из Евросоюза и победа внесистемного кандидата на президентских выборах в США. Невиданный за многие десятилетия подъем правого популизма и антиглобализма на Западе и миграционная волна, готовая поглотить Европу. Беспомощность международных организаций перед лицом множащихся региональных конфликтов и практически повсеместноe падение доверия населения к основным институтам власти.

Складывалось впечатление, что еще немного, еще один-два серьезных сбоя – и вся система мировой политики, к которой мы привыкли за последние четверть века, развалится, как карточный домик. Больше всего мрачных, даже апокалиптических пророчеств адресовалось будущему Европейского союза. В 2014–2016 годах ЕС втянулся в «идеальный шторм», демонстрируя пугающую хрупкость и очевидное моральное старение многих своих несущих конструкций – политических, финансово-экономических, институциональных и даже идеологических. На фоне погружающейся в пучину хаоса Европы и видимой обреченности «европейского проекта» российские трудности выглядели куда менее драматично.

Ожидание (а у кого-то и нетерпеливое предвкушение) неизбежного краха существующего миропорядка не могло не влиять и на российскую внешнюю политику, и на дискуссии об этой политике. Какой смысл вкладывать силы, энергию, политический капитал в трудные переговоры с лидерами, дни которых все равно сочтены? Разумно ли следовать принятым когда-то правилам игры, коль скоро в самом ближайшем будущем эти правила все равно будут сданы в архив истории? Стоит ли идти на уступки и нелегкие компромиссы, если уже завтра мы проснемся в новом постзападном мире? Не лучше ли занять выжидательную позицию, наблюдая со стороны эпический закат «старой эпохи» конца XX – начала XXI века?

Революция отменяется

При всех своих очевидных внутренних проблемах и ограничителях Россия обладала, казалось бы, одним неоспоримым преимуществом перед Евросоюзом – более значительным ресурсом времени. Российские болезни, пусть даже и очень серьезные, имеют хронический, а часто вообще латентный характер, вызревая в течение многих лет, если не десятилетий. Европейские заболевания в прошлом году перешли из хронической в острую стадию, и консилиумы международных экспертов заговорили об опасности летального исхода. Во всяком случае, в Кремле появились основания полагать, что в любом вероятном сценарии противостояния с Европой Москва сумеет переиграть Брюссель – за счет большего временного ресурса.

Однако события 2017 года позволяют сделать вывод, что закат «старой эпохи» как минимум откладывается. По крайней мере в Европе. Евроскептики-популисты потерпели поражение на выборах в Нидерландах и во Франции; они не имеют серьезных шансов и на ближайших выборах в Германии. Брекзит вообще привел к подъему популярности «европейской идеи», и вряд ли кто-то из двадцати семи остающихся членов ЕС в скором будущем последует за Великобританией на выход из Союза. Миграционный кризис, хотя и не разрешен полностью, уже не выглядит столь драматическим, каким казался в 2016 и особенно в 2015 году. Общая европейская валюта не рухнула, и ни одна страна не была исключена из зоны евро.

Уж если говорить об обострении ситуации на Западе, то за последние полгода такое обострение наблюдалось не в Европе, а на противоположном берегу Атлантики. Судя по всему, Соединенные Штаты вступают в самый глубокий политический кризис со времен Уотергейта. Более того, речь идет также о социальном кризисе, выходящем далеко за пределы вашингтонского политического истеблишмента и затрагивающем все американское общество. Надежды на Дональда Трампа как на сильного президента, способного восстановить пошатнувшееся единство американского народа, пока не оправдываются, а поляризация политических и социальных групп лишь углубляется. Соответственно, снижаются возможности Белого дома проводить сколько-нибудь последовательную внешнюю политику, не говоря уже о реализации какой-то долгосрочной стратегии.

Кажется, что Соединенные Штаты и Европа в нынешнем году следуют прямо противоположными курсами: Евросоюз начинает, пусть медленно и неуверенно, на ощупь реагировать на свои системные проблемы, а в США эти проблемы пока только нарастают. Но с точки зрения мировой политики несовместимые, казалось бы, процессы в Европе и Северной Америке отражают, в сущности, одну и ту же особенность текущего момента: мир постмодернизма в целом демонстрирует больше устойчивости к переменам, больше сопротивляемости факторам дестабилизации и больше жизнестойкости, чем это можно было бы предположить еще полгода назад.

Да, конечно, при Трампе в НАТО обострились споры о справедливом распределении бремени оборонных расходов. Но майский саммит НАТО в Брюсселе не стал катастрофой, и хоронить Североатлантический альянс как минимум преждевременно. Да, проект Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства приказал долго жить, но это не привело и едва ли приведет к ожесточенным торговым войнам между Европой и Северной Америкой. Да, Вашингтон вышел из Парижского соглашения по климату, но основная часть американского бизнеса, да и общества в целом продолжает следовать букве и духу этого соглашения.

Разумеется, кризис постмодернизма в международных отношениях никто не отменял, фундаментальные проблемы современной системы мировой политики в 2017 году никуда не делись, и эта система так или иначе все равно будет меняться. Но постмодернизм, как мы можем убедиться сегодня, обладает значительной силой инерции, и он еще долгое время будет вести оборонительные бои против наступающего неомодерна. А потому процесс перемен, скорее всего, примет форму длительной эволюции, а не быстрой революции, растянется на многие годы и десятилетия.

В этом процессе будут свои спады и подъемы, торможения и ускорения, но едва ли будущие историки, не говоря уже о современниках, смогут четко зафиксировать момент перехода мировой политики из одного качественного состояния в другое. А если уж говорить о прошедших восьми месяцах текущего года, то в эти месяцы доминировали скорее реставрационные, чем революционные тренды.

Ледниковый период

Что это значит для России? Прежде всего, не следует тешить себя иллюзиями, что наши проблемы в отношениях с Западом каким-то образом решатся за счет радикальных перемен на самом Западе и что главная задача Москвы – перетерпеть, переждать, пересидеть, пережить пусть крайне неприятный для нас, но непродолжительный период неблагоприятной мировой политической конъюнктуры. Гарантированного преимущества большего временного ресурса у Кремля нет. Российскому руководству придется рассчитывать свои силы для забега не на спринтерскую, а на марафонскую дистанцию, и далеко не факт, что оно подготовлено к этому забегу лучше, чем его оппоненты на Западе.

Потрясения последних двух-трех лет если не полностью сбили спесь с чванливых, самоуверенных и не слишком прозорливых евробюрократов и евростратегов, то, во всяком случае, заставили и тех и других спуститься с небес на землю. Во имя будущего «европейского проекта» в Брюсселе и европейских столицах идет настойчивый поиск новых траекторий развития Союза, обсуждаются варианты весьма принципиальных политических и экономических реформ, планы перестройки базовых европейских институтов. Можем ли мы, положа руку на сердце, заявить, что обсуждение будущего «российского проекта» ведется у нас с тем же накалом, широтой и интенсивностью?

Возможно, конечно, что в ЕС в скором времени евроскептики вновь пойдут в атаку, а в одной или двух европейских странах к власти придут пророссийски настроенные лидеры. Возможно, Трампу удастся одержать какую-то тактическую победу над американским deep state и минимизировать практическое применение нового пакета антироссийских санкций. Возможно, новый крупный вооруженный конфликт на Ближнем Востоке на время отвлечет внимание Запада от противостояния с Россией. Возможно, политическая нестабильность в мире приведет к резкому скачку цен на нефть. Но строить свою стратегию, рассчитывая на такие подарки судьбы, все равно что планировать семейный бюджет в надежде на крупный выигрыш в лотерее.

Кроме того, становится все более очевидным, что наладить стратегическое взаимодействие с администрацией Трампа, оставив «распадающуюся Европу» на обочине истории, не получится. Пока все складывается с точностью до наоборот.

С Соединенными Штатами, по всей видимости, в обозримом будущем Россия может рассчитывать в лучшем случае на тактическое взаимодействие по узкому кругу вопросов – Сирия, Северная Корея, Арктика, ядерное нераспространение. Если повезет, то этот список будет дополнен проблемами стратегической стабильности, борьбы с международным терроризмом и некоторыми другими. Но ни о каком совместном с американцами формировании нового миропорядка речь, конечно же, уже не идет. Устойчивость антироссийского консенсуса в Вашингтоне не подлежит сомнению; разрушить этот консенсус если и удастся, то очень и очень не скоро. То, что мы наблюдаем в российско-американских отношениях, не смена хорошей погоды на плохую, но фундаментальное изменение климата, своего рода новый ледниковый период.

А вот с Европой у России возможностей будет побольше. Чтобы справиться со своими многочисленными проблемами и недомоганиями, Евросоюзу так или иначе придется пересматривать многие из устоявшихся механизмов, процедур, приоритетов, а в какой-то части даже своих правил и принципов. Россия могла бы содействовать позитивной для себя трансформации ЕС, рассчитывая на постепенное расширение сфер сотрудничества – при условии достижения хотя бы минимального прогресса на центральном для российско-европейских отношений украинском направлении.

Старый двигатель

Если в 2017 году революция в мировой политике отменяется, то нужно искать практические решения в рамках существующей системы политических координат, отложив более грандиозные планы до лучших времен. Оптимальной и приемлемой для обеих сторон моделью взаимодействия между Россией и Европой, а в какой-то мере и с Западом в целом в сложившихся условиях представляется модель «гибридных отношений».

В современном политическом жаргоне понятие «гибридность» имеет негативный оттенок – мы говорим о «гибридных режимах» или о «гибридных войнах» как о явно малосимпатичных явлениях. Но ведь существует и такое понятие, как «гибридный автомобиль», использующий два или более источников энергии, чаще всего традиционный двигатель внутреннего сгорания и электрический аккумулятор. Гибридный автомобиль – более сложная конструкция, чем обычная машина, он дороже в производстве и эксплуатации. Тем не менее он обладает целым рядом неоспоримых преимуществ по сравнению с обычной машиной.

В нашем случае роль традиционного двигателя внутреннего сгорания должна выполнять старая модель геополитического противостояния по линии Восток – Запад, то есть модель холодной войны. Эта модель, разумеется, далека от идеала, она дорога и во многом архаична. Но при всех своих недостатках модель холодной войны обеспечивала удовлетворительный уровень стабильности и предсказуемости – как в Европе, так и во всем мире.

Она включала в себя многочисленные каналы политического взаимодействия сторон, контакты между военными, меры по снижению рисков и соглашения по контролю над вооружениями. Более того, модель холодной войны предполагала наличие взаимного уважения и даже доверия. Почему бы и не вернуться к проверенной временем практике управления противостоянием, используя для этих целей такие механизмы, как Совет Россия – НАТО, ОБСЕ, Совет Европы или новые ad hoc форматы вроде часто предлагаемой Группы России и НАТО по управлению кризисами (Russia – NATO Crisis Management Group)?

А в некоторых сферах и возвращаться к старой модели отношений не придется, поскольку мы от нее никуда и не уходили. Это относится, например, к российско-американскому взаимодействию в ядерной сфере. Два оставшихся столпа такого взаимодействия – Договоры РСМД и СНВ-3 – при всем их позитивном значении полностью соответствуют логике управляемого противостояния, ни в чем не выходя за рамки парадигмы холодной войны. Соответственно, сохранение и укрепление этих соглашений не требует какого-то исторического политического прорыва, односторонних уступок или перехода к принципиально новому формату отношений между Москвой и Вашингтоном.

Однако ремонт и повторный запуск старого двигателя внутреннего сгорания – модели холодной войны – представляется хотя и необходимым, но недостаточным условием для стабилизации отношений между Россией и Западом. У этого двигателя существует как минимум четыре принципиальных конструктивных ограничения.

Во-первых, модель холодной войны по своей природе статична. Она настроена на сохранение статус-кво, не предполагая способности к эволюции. Реформировать такую модель чрезвычайно трудно – неслучайно первая холодная война завершилась не упорядоченной трансформацией модели управляемого противостояния, а обвальным и хаотическим разрушением этой модели в конце 80-х годов прошлого века.

Во-вторых, холодная война имела своей основой наличие двух вертикально организованных военно-политических блоков, разделяющих Европу на сферы влияния Советского Союза и США. Сегодня раздел Европы на жестко очерченные сферы влияния в принципе невозможен; сама идея «сфер влияния» считается безнадежно архаичной и неприемлемой – по крайней мере на Западе. Да и Россия сегодня не Советский Союз на пике своего могущества; геополитический паритет между Москвой и «совокупным Западом» возможен разве что за счет создания российско-китайского военно-политического союза, в котором России вряд ли досталась бы роль ведущего партнера.

В-третьих, модель холодной войны конструировалась советскими и американскими лидерами в целях противостояния наиболее опасным угрозам ХХ века. Хотя многие из этих угроз по-прежнему существуют, нынешнее столетие дополнило их список новыми вызовами, исходящими в том числе от негосударственных участников мировой политики. Модель холодной войны мало что способна предложить в плане противодействия новому поколению угроз международной безопасности.

В-четвертых, модель холодной войны была относительно эффективной в условиях, когда две противостоящие друг другу системы были почти полностью изолированы друг от друга и разъединены несовместимыми идеологиями. Сегодня такой изоляции России от Запада более не существует – ни в экономическом, ни в политическом, ни в гуманитарном пространстве. И воссоздать ее не удастся, несмотря ни на какие предпринимаемые с обеих сторон усилия. Нынешняя информационная война между Россией и Западом выглядит как карикатура на идеологическую борьбу коммунизма и либеральной демократии середины прошлого века.

Новый двигатель

Все эти существенные ограничения старого двигателя внутреннего сгорания диктуют необходимость дополнить его новым электрическим мотором. В роли подобного мотора могла бы выступить система глобальных, региональных и субрегиональных режимов, сохраняющих и расширяющих «общие пространства» между Россией и Европой, между Евразией и Евро-Атлантикой.

Вероятно, сохранять и развивать такие режимы первоначально будет легче в политически наименее чувствительных сферах – в образовании, науке, культуре. Но вполне возможным представляется распространение модели режимов и на сферы нетрадиционных вызовов безопасности – таких, как международный терроризм, незаконный оборот наркотиков, трансграничная преступность, энергетическая безопасность и даже кибербезопасность. Модель режимов способна работать и на субрегиональном уровне – например, применительно к Балканам или к зоне Черного моря, она уже долгое время демонстрирует свою эффективность в Арктике.

Как представляется, в сложившихся условиях модель режимов могла бы эффективно дополнить старую модель холодной войны в отношениях между Россией и Западом. Если модель холодной войны по своей природе жесткая, требующая четкой кодификации достигнутых договоренностей, то модель режимов – гибкая, часто позволяющая обойтись без мучительных согласований технических деталей и избежать сложных и длительных ратификационных процедур.

Если модель холодной войны основана на наличии общепризнанной иерархии участников международных отношений, то модель режимов основана на горизонтальном взаимодействии заинтересованных сторон, в число которых могут войти не только большие и малые государства, но и негосударственные игроки – регионы и муниципалитеты, частные компании и институты гражданского общества, международные организации и трансграничные движения. Тем самым резко расширяется число потенциальных стейкхолдеров, заинтересованных в развитии сотрудничества, создается критическая масса для последующего прорыва.

Если модель холодной войны предполагает готовность сторон к «большим сделкам» типа Хельсинкского акта 1975 года и работает в основном по принципу от общего к частному, то модель режимов позволяет оперировать в условиях стратегической неопределенности, отсутствия «больших сделок» и работает больше от частного к общему. Ростки сотрудничества способны прорастать через асфальт конфронтации в любом месте, где этот асфальт дает хотя бы маленькую трещину.

Возникает вопрос: а как вообще можно совместить в едином гибридном формате две столь различные модели отношений между Россией и Западом? Принципиальная возможность такого совмещения вытекает из особенностей социальной организации России и Запада, которая сегодня радикально отлична от социальной организации середины прошлого века. В условиях высокого уровня социальной, профессиональной и культурной фрагментации современного общества, при наличии множественных групповых и индивидуальных идентичностей, с учетом крайне сложных механизмов взаимодействия вертикальных и горизонтальных, формальных и неформальных, базовых и ситуативных социальных связей каждая из моделей найдет свою целевую аудиторию, своих защитников, операторов и идеологов как в России, так и на Западе.

Легко предсказать, что соседство с конфронтационной логикой будет неизбежно ограничивать и деформировать логику сотрудничества. Две предлагаемые модели так или иначе будут сообщающимися сосудами, изолировать их друг от друга не представляется возможным. Но искусство внешней политики заключается, среди прочего, в умении играть шахматные партии на нескольких досках одновременно, вернее, играть одновременно и в шахматы, и в покер, и даже в экзотическую восточную игру го, а не только в привычные нам русские городки. Главное – разграничить сферы применения первой и второй модели, постепенно смещая баланс между ними от первой ко второй.

Полное вытеснение устаревшего двигателя внутреннего сгорания новым электрическим мотором произойдет, по всей видимости, еще не скоро. Скорее всего, не при жизни нынешнего поколения инженеров и конструкторов. Но гибридные автомобили – важный и, насколько можно судить, необходимый шаг в этом направлении. Работать над совершенствованием гибридных отношений между Россией и Западом представляется более разумным и перспективным делом, чем уповать на скорое наступление постзападного мира. Сто лет назад российские большевики тоже ожидали прихода со дня на день мировой пролетарской революции. Ну и что осталось от этих большевиков сегодня?

Публикация подготовлена в рамках проекта «Европейская безопасность», реализуемого при финансовой поддержке Министерства иностранных дел и по делам Содружества (Великобритания).

Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 августа 2017 > № 2288778 Андрей Кортунов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067884 Андрей Кортунов

От постмодернизма к неомодернизму, или Воспоминания о будущем

Андрей Кортунов - Генеральный директор и член Президиума Российского Совета по Международным Делам

Резюме В политической игре будущего наибольшие шансы на победу окажутся у тех, кто готов следовать по-прежнему актуальному совету Сократа: «Секрет перемен состоит в том, чтобы сосредоточиться на создании нового, а не на борьбе со старым».

Концепция постмодернизма пришла в международные отношения из французской философии 70–80-х гг. прошлого века. Тогда, на излете последнего великого подъема французского интеллектуального универсализма, усилиями Жака Деррида, Мишеля Фуко, Луи Альтюссера, Жака Лакана и других основоположников и оппонентов школы постструктурализма были сформулированы базовые характеристики постмодернизма как целостной социологической и исторической трактовки современного мира.

Из этих характеристик постиндустриального общества обычно выделяют четыре. Во-первых, агностицизм – истина условна, это не более чем общепринятое суждение, а не отражение объективной реальности. Во-вторых, прагматизм – единственной неоспоримой ценностью является успех, а успех измеряется исключительно материальными достижениями индивидуумов или групп. В-третьих, эклектизм – для достижения успеха личность и общество произвольно совмещают противоречащие друг другу принципы, стратегии, модели поведения. И, в-четвертых, анархо-демократизм – кумулятивный эффект агностицизма, прагматизма и эклектизма последовательно разрушает легитимность любой социальной и политической иерархии, противопоставляя ей тотально свободную «атомизированную» личность.

Наверное, многим перечисленные выше характеристики постмодернизма покажутся малопривлекательными и даже ущербными в сравнении с последовательным и прозрачным рационализмом классического модернизма. Собственно, многие основатели постмодернизма и рассматривали его как философию кризиса западного сознания. Тем не менее нельзя отрицать и сильные стороны концепции постмодернизма – в первую очередь ее инклюзивный характер, способность предложить некий «общий знаменатель» крайне сложному, неоднородному, разрозненному и противоречивому западному обществу конца XX – начала XXI века. Поэтому совсем неудивительно, что этот концептуальный подход нашел применение и в сфере международных отношений, где его объектом стало уже не западное общество, а крайне сложный, неоднородный, разрозненный и противоречивый мир в целом.

Недолгий век постмодернизма

Перекочевав из философии и социологии в практику международных отношений, четыре характеристики постмодернизма, разумеется, должны были модифицироваться. При этом, однако, на протяжении десятилетий после окончания холодной войны они не только отражали взгляды глобального политического истеблишмента на мир, но и сами отражались в конкретных внешнеполитических приоритетах и действиях великих держав, международных организаций и других игроков мировой политики. Хотя Билл Клинтон, Тони Блэр, Николя Саркози или Жозе Баррозу никогда не позиционировали себя в качестве «постмодернистов», парадигма постмодернизма легко угадывается в деятельности каждого из них.

Применительно к международным отношениям постмодернистский агностицизм приобрел вид правового релятивизма, когда базовые нормы международного права (суверенитет, невмешательство во внутренние дела других государств, отказ от использования военной силы и пр.) стали применяться выборочно, в зависимости от текущих политических потребностей и конкретных ситуаций. Возник, закрепился и постоянно расширялся разрыв между «легальностью» и «легитимностью» внешнеполитических акций. Причем внеправовой «легитимности» (основанной на «общепринятом суждении» от лица крайне аморфного «мирового общественного мнения») раз за разом отдавалось предпочтение перед формальной юридической «легальностью». За правовым релятивизмом по пятам следовал и моральный релятивизм (проявившийся, например, в готовности разграничить «плохой» и «хороший» терроризм в зависимости от соображений политической конъюнктуры).

Прагматизм трансформировался в экономический детерминизм, когда внешняя политика стала восприниматься как технический механизм по обслуживанию ближайших экономических интересов национальных или транснациональных бизнес-элит. Все другие интересы – от сохранения национальной культуры до защиты национальной безопасности – объявлялись досадными, хотя и неизбежными рудиментами ушедшей эпохи модернизма. Прагматизм также имел следствием повсеместный отказ от масштабных и долгосрочных политических проектов – например, от системных реформ ООН или от преобразования НАТО во всеобъемлющую евро-атлантическую организацию безопасности. Такие проекты, требующие очень значительных политических инвестиций и имеющие долгие «сроки окупаемости», с точки зрения узко понятого прагматизма были нерациональными и неактуальными. Гораздо более логичным выглядело географическое расширение существующих институтов при минимальных издержках и политических рисках.

Эклектизм проявился в многочисленных случаях использования двойных стандартов, в противоречивости и непоследовательности внешнеполитических нарративов, в широком распространении лицемерия, фигур умолчания и «политической корректности». Тактика все чаще доминирует над стратегией, а политическая риторика все больше расходится с политической практикой. Желание угодить многочисленным групповым интересам, сохранить хрупкий консенсус по основным вопросам международной жизни, минимизировать политические риски и потенциальные издержки практически исключало возможность крупных внешнеполитических прорывов. Эклектизм последовательно разрушал то, то еще оставалось от национальных идеологий («больших нарративов» или «больших смыслов») после глобального триумфа либерализма в конце 80-х – начале 90-х гг. прошлого века.

Наконец, анархо-демократизм проявил себя как минимум на двух уровнях. Внутри отдельных стран доминирующая роль государства в выработке и проведении внешней политики стала подвергаться ожесточенным нападкам со стороны многочисленных негосударственных игроков – большого бизнеса, общественных организаций, властей регионов и муниципалитетов, политических партий и религиозных движений. Серьезный вызов был брошен международным организациям – как региональным, так и глобальным. Начался процесс своеобразной «геополитической деконструкции»: жесткие структуры замещались подвижными тактическими союзами («коалициями желающих»), в которых каждый участник мог бы самостоятельно определить формат и уровень своей вовлеченности, не принимая каких бы то ни было жестких и долгосрочных обязательств.

Если как философско-социологическая конструкция постмодернизм отражал усталость западного общества от мобилизационной дисциплины и жесткого рационализма эпохи модернизма, то как явление мировой политики он означал утомление международного сообщества жесткой иерархией и дуализмом эпохи холодной войны. И там, и здесь имело место снижение требований к субъекту социального действия: в первом случае – к «атомизированному» индивиду, во втором – к национальному государству.

В этом снижении требований состояла как очевидная непосредственная привлекательность постмодернистских подходов, так и не менее очевидная их историческая ограниченность. Бесконечно долго подменять действие его имитацией, политику – риторикой, стратегию – тактикой, принципы – оппортунизмом, а трезвый анализ – «политической корректностью» пока не удавалось никому. Не удалось это и постмодернистам-политикам. Неизбежный закат постмодернизма в международной жизни был ускорен еще и тем прискорбным обстоятельством, что постмодернисты-политики, в отличие от постмодернистов-философов, оказались совсем не склонны к рефлексии, сомнениям и критическому осмыслению собственного опыта, а потому лишили себя возможности оперативно внести необходимые коррективы и новации в политическую практику, упустив «точку невозврата» в развитии международной системы.

Эпоха безраздельного господства постмодернизма в мировой политике – по крайней мере в той форме, в которой он сложился в конце прошлого века – оказалась исторически весьма недолгой. Можно спорить о том, когда именно начался ее закат. Одни наблюдатели полагают переломным 2016 г., а «точками невозврата» считают «Брекзит» и победу Дональда Трампа на выборах в США. Другие отодвигают конец эпохи постмодернизма на два-три года назад, связывая его с началом украинского кризиса и сопутствующим крахом планов строительства «Большой Европы». Третьи уходят еще дальше в прошлое, вспоминая об «арабском пробуждении» 2011 г. как о явлении не только регионального, но и глобального значения. Четвертые ссылаются на финансово-экономический кризис 2008–2009 гг., вернее – на неспособность и нежелание постмодернистской мировой элиты адекватно отреагировать на это потрясение, принести необходимые жертвы на алтарь общих интересов и вывести мировую валютно-финансовую систему на новый уровень управляемости.

Не вдаваясь в дискуссию о датировке, констатируем очевидное: во втором десятилетии XXI века начался ренессанс ряда важных параметров предшествующей постмодернизму эпохи. Но поскольку никакая реставрация не предполагает буквального возвращения ancien régime, то и в данном случае речь идет все-таки о новом этапе в развитии международной системы. Воспользовавшись термином, введенным российским исследователем Василием Кузнецовым в его анализе современной социально-политической динамики Ближнего Востока, позволительно заявить о начале неомодернистского периода в международных отношениях.

В архитектуре неомодернистский стиль отвергает вычурность и избыточную усложненность постмодернизма, стремится к большей простоте и ясности. Архитекторы-неомодернисты любят работать в брутальной и минималистской манере, избегая богато декорированных фасадов и предпочитая прямые плоскости и углы искривленному пространству и плавным закруглениям. В их конструкциях много металла и композитных материалов, оставляющих ощущение эмоциональной сдержанности и внутреннего напряжения. Некоторые параллели с этим архитектурным стилем явно просматриваются в международных конструкциях нынешних политиков-неомодернистов.

Неомодернизм как отрицание постмодернизма

На данный момент уже написано великое множество статей, докладов, эссе и книг, проведено огромное число конференций, симпозиумов и прочих коллективных мероприятий с целью объяснить неожиданные и почти невероятные победы неомодернистов последнего времени. Иногда эти победы незатейливо списываются на какие-то ситуативные причины: специфическое стечение политических обстоятельств, харизму отдельных лидеров, тактические ошибки и просчеты их противников и т. д. Нередко утверждается, что своими победами неомодернисты обязаны способности мобилизовать маргинальные слои, гипнотизировать массы, пробудить те самые темные глубины общественного подсознания, куда «нормальный» политик постмодерна даже не отваживается заглянуть. Не обходится и без конспирологии, причем нити неомодернистского заговора, как выясняется, тянутся прямо в Кремль, к глобальному кукловоду и начальнику всех неомодернистов Владимиру Путину.

Такие объяснения вольно или невольно уводят от главного – признания исчерпанности повестки дня самого постмодернизма, причем не только в глазах маргиналов, но и значительного сегмента самого что ни на есть среднего класса и даже части глобальной интеллектуальной элиты. Внешнеполитический постмодернизм выродился до тривиального стремления удержать статус-кво и в силу этого был обречен. Даже если бы на референдуме в Великобритании победили приверженцы Евросоюза, а Дональд Трамп потерпел поражение от Хиллари Клинтон, эти обстоятельства могли лишь отсрочить, но не отменить закат эпохи постмодернизма. Ведь и Дэвид Кэмерон, и Хиллари Клинтон даже не пытались предложить сколько-нибудь новую и увлекательную перспективу своим потенциальным сторонникам, а лишь пугали их катастрофическими последствиями «неправильного» голосования. Как справедливо замечал герой одного из рассказов О’Генри, «песок – неважная замена овсу», но кроме песка в арсенале постмодернистов не нашлось ничего.

Столь же ошибочным, на наш взгляд, является представление о существовании какого-то единого глобального фронта неомодернистов, наступающих на постмодернизм подобно гоплитам в македонской фаланге. Президент России Владимир Путин не шагает в одном строю с польским лидером Ярославом Качиньским, а Председатель КНР Си Цзиньпин не слишком близок к японскому премьеру Синдзо Абэ. Если следующим французским президентом станет Франсуа Фийон, то он едва ли окажется удобным партнером для Дональда Трампа. Да и у лидера французского «Национального фронта» Марин Ле Пен мало шансов стать лучшей подружкой британского премьера Терезы Мэй.

Речь идет не о создании международного политического альянса типа европейского Священного союза после наполеоновских войн, а о совпадении, пересечении или близости взглядов на мировую политику – на ее законы и движущие силы, стратегию и тактику переговоров, критерии и индикаторы внешнеполитических успехов, будущее мирового политического и экономического порядка – целого ряда крупных национальных лидеров и стоящих за ними политических сил.

Каждый из перечисленных руководителей в той или иной форме бросает вызов парадигме постмодернизма, дистанцируется от ее базовых характеристик, предлагая какой-то вариант неомодернистской повестки дня – для своей страны, своего региона, а то и для международного сообщества в целом. Штурм обветшавшей цитадели постмодернизма ведется с разных сторон и без общего плана, но между штурмующими много общего. Предвидя обвинения в схематизме и неправомерных обобщениях, все же возьмем на себя смелость выделить четыре базовых характеристики неомодернизма, противостоящие четырем еще недавно общепринятым постмодернистским установкам.

Во-первых, национализм. Все глашатаи новой эпохи неизменно акцентируют специфические национальные интересы своих стран в противовес глобальному универсализму постмодернистов. Весьма характерно, что в ходе избирательной кампании Дональд Трамп говорил не об «американском лидерстве», а о «величии Америки». Национализм больше, чем что-либо другое, объединяет западных и незападных лидеров неомодернизма. Если постмодернисты старательно разрушали стены по линии противостояния «свой – чужой», то неомодернисты не менее старательно эти стены восстанавливают (в том числе – как венгерский премьер Виктор Орбан, а также его израильский коллега Биньямин Нетаньяху – и в буквальном смысле слова). Национализм тесно связан с убежденностью: центральную роль в мировой политике играют государства. Постмодернистские попытки бросить вызов легитимности иерархии, представив государство в качестве всего лишь одного из игроков мировой политики, решительно отметаются как безответственные и несостоятельные.

Во-вторых, трансакционализм. Трансакционный подход к внешней политике уподобляет взаимодействие с партнерами и оппонентами на международной арене отношениям в бизнесе, когда каждый из участников переговоров старается выторговать для себя максимально выгодные условия будущей сделки. Абстрактные понятия вроде «общих ценностей», «интересов человечества», «мирового общественного мнения», хотя и могут использоваться, но не относятся к числу часто употребляемых, тем более не отражают приоритетов. Демонстративный трансакционализм стал закономерной реакцией на многочисленные двусмысленности, недосказанности, лицемерие и «политическую корректность» эпохи постмодернизма. Трансакционная риторика, иногда граничащая с цинизмом, вызывает сегодня куда больше доверия и поддержки у населения, чем высокопарные декларации в ретро-стиле постмодернизма.

В-третьих, холизм. Установка на холизм или, перефразируя Яна Смэтса, на «внешнюю политику целостности», отразила обнаружившуюся несостоятельность экономического детерминизма эпохи постмодернизма. История последних лет недвусмысленно показала, что внешняя политика из раболепной служанки экономики способна в одночасье превратиться в капризную госпожу последней. Примечательно, что политический триумф евроскептика Качиньского пришелся на момент беспрецедентных экономических успехов Польши, обусловленных как раз ее активным участием в европейской интеграции. Принцип холизма, парадоксально объединяющий Ярослава Качиньского и Владимира Путина, лишает экономику ее центрального места во внешнеполитических приоритетах, объявляя не менее важными такие понятия, как национальная безопасность, этнокультурная идентичность, государственный суверенитет.

В-четвертых, историзм. Если лидеры эпохи постмодернизма черпали вдохновение в фантазийных картинах глобального будущего человечества, то приходящие им на смену неомодернисты гораздо охотнее обращаются в поисках политических ориентиров к национальному прошлому. Отсюда – возрождение, казалось бы, давно забытых «больших нарративов», особенно заметное во Франции и в Японии (понятно, что в России, в Китае и в Индии «большие нарративы» не умирали даже в лучшие времена постмодернизма). Отсюда – решительный разрыв с постмодернистским универсализмом, повышенное внимание к национальным мифам и открытая или завуалированная заявка на исключительность. Если для постмодернистов термин «нормальная страна» имел вполне конкретное позитивное наполнение, то для неомодернистов он вообще лишен какого-либо содержания. Хотя в вопросах политической тактики большинство неомодернистов позиционируются как прагматики-трансакционалисты, в мировоззренческих вопросах они явно тяготеют к историческому романтизму, вызывая в памяти бессмертные романы Виктора Гюго и Вальтера Скотта.

Заслуживает внимание и еще одно, менее очевидное, отличие неомодернистов от постмодернистов. В эпоху постмодернизма главной разграничительной линией в мировой политике считался водораздел между демократией и авторитаризмом. Соответственно, наступление демократии и вытеснение авторитаризма на обочину формирующейся глобальной цивилизации воспринималось как основное содержание процесса мирового развития. Для большинства неомодернистов вопрос о демократии и авторитаризме уходит на второй план, уступая место куда более важному для них вопросу о границе между порядком и хаосом в международных отношениях. Если во втором десятилетии XXI века мир вступил в период хронической нестабильности, региональных и глобальных потрясений, резкого снижения уровня управляемости международной системы, то сохранение акцента на продвижение демократии представляется непозволительной роскошью. Ибо речь сегодня идет не столько о развитии, сколько о выживании, не столько о процветании, сколько о безопасности.

Отрицание отрицания?

Было бы как минимум преждевременно объявить о полной и окончательной победе неомодернизма над постмодернизмом. Отчаянное сопротивление новой парадигме продолжается, и ожесточенные арьергардные бои ведутся на нескольких фронтах одновременно. В Европе главным очагом сопротивления остается Германия, которая при канцлере Ангеле Меркель продолжает изо всех сил удерживать постмодернистский плацдарм в центре континента, год за годом теряя союзников и единомышленников. В Соединенных Штатах упорную войну ведут многочисленные отряды либерального истеблишмента, окопавшиеся в редакциях ведущих газет, в офисах вашингтонских аналитических центров и в коридорах американского Конгресса. Большинство малых стран повсюду в мире выступают против неомодернизма, поскольку предлагаемая им «новая реальность» в целом сокращает свободу маневра для небольших игроков, отказывая им в праве на политические и экономические бонусы в виде «позитивной дискриминации». Разумеется, к числу подпольщиков следует отнести и значительную часть лидеров большого бизнеса, бюрократию международных организаций и активистов транснационального гражданского общества, не готовых смириться с новой иерархией и новой идеологией мировой политики.

И все-таки, даже если на каком-то фронте наступление неомодернизма будет остановлено, а постмодернистское подполье частично преуспеет в попытках подорвать его изнутри, мир уже никогда не вернется к золотому веку постмодернизма. Эльфийские корабли один за другим бесшумно покидают Серые Гавани, последняя эльфийская принцесса, так и не успевшая стать законной королевой, печально вглядывается в уходящие в туманную даль берега навсегда покинутого Линдона, а над Средиземьем уже загорается заря новой эпохи.

Как долго продлится эта эпоха? Несколько лет или несколько десятилетий? И что придет ей на смену? Ответы на эти вопросы зависят в первую очередь от того, продемонстрирует ли неомодернизм способность к развитию, эволюции, той кропотливой и не всегда вдохновляющей «работе над ошибками», которой в свое время так и не удосужились всерьез заняться постмодернисты. Ведь нельзя не заметить, что четыре базовых символа веры неомодернизма столь же ненадежны, условны, внутренне противоречивы и уязвимы для критики оппонентов, сколь ненадежными, условными, противоречивыми и уязвимыми оказались четыре догмата постмодернизма.

В какой степени национализм способен выполнять функцию механизма долговременной социально-политической мобилизации в XXI веке? Ведь процессы глобализации продолжаются, а значит, происходит дальнейшее умножение индивидуальных и групповых идентичностей, нарастание трансграничных миграционных потоков, размывание столь важного для национализма культурно-антропологического единства. Реально ли сегодня позиционировать национальную идею в роли «большого смысла», восполняющего дефицит религиозного сознания, как это было в Европе сто-двести дет назад?

А трансакционизм? Разве не несет он на себе родовые пятна постмодернизма, ставя «конкретные» сиюминутные достижения выше «абстрактных» интересов завтрашнего дня? Разве, подобно постмодернизму, он не приносит стратегию в жертву тактике, общее в жертву частному? А как быть с настоятельной потребностью в долгосрочных и политически затратных проектах по восстановлению управляемости международной системы? Ведь нельзя же всерьез рассчитывать на то, что решением этой грандиозной задачи станет простая совокупность множества частных трансакционных сделок между разнообразными участниками мировой политики.

К внешнеполитическому холизму также есть немало вопросов. Холизм – это не только поиски равновесия между экономикой и политикой, между сотрудничеством и суверенитетом. Холизм основан на убеждении, что каждая страна имеет свою уникальную судьбу, а ее внешняя политика должна выполнять особую международную миссию. Поэтому задача национального лидера – не искать бухгалтерского баланса отдельных групповых интересов, но услышать рокот «барабанов судьбы», артикулировать национальную миссию и сплотить вокруг нее общество. Такая эпическая задача, быть может, под силу лидерам авторитарных режимов, где процесс принятия внешнеполитических решений запредельно централизован. Но как быть с демократическими обществами, где работают «сдержки и противовесы», где велика роль лоббистов и прессы, где любое крупное политическое решение так или иначе предполагает набор компромиссов и взаимных уступок?

Историзм тоже содержит в себе немало опасностей и ловушек. Перефразируя известное высказывание Герцена о западниках и славянофилах, можно сказать, что постмодернисты воспринимают мир как пророчество, а неомодернисты – как воспоминание. Пророчество на поверку оказалось кустарной поделкой самовлюбленных дилетантов, грубой и недолговечной. Однако и воспоминание вполне может обернуться наркотическими грезами, уводящими из реального мира. Более того, столкновение несовместимых «больших нарративов» способно привести к острым политическим конфликтам, достаточно сослаться на китайскую и японскую версии истории Второй мировой войны в Азии. Да и вообще – можно ли долго идти вперед с повернутой назад головой?

В более общем плане стоит заметить, что, как и в архитектуре, в международных отношениях неомодернизм идет по пути упрощения, целостности, минимализма, в известной мере – даже демонстративного антиинтеллектуализма, в то время как современное общество продолжает накапливать элементы сложности, нелинейности, амбивалентности, фрагментарности. Социально-культурные процессы, зафиксированные французским постструктурализмом сорок лет назад, никуда не делись; напротив, они приобрели новые масштабы и новую динамику. А потому нарастание напряженности между социальной базой и политической надстройкой в мире неомодернизма выглядит практически неизбежным.

Увидим ли мы убедительный реванш постмодернизма? Войдут ли в нашу лексику понятия «нео-постмодернизм» или «пост-неомодернизм»? Наверное, сегодня на эти вопросы никто не возьмется дать убедительных ответов. Скорее всего, мировое политическое и академическое сообщества так же прозевают упадок неомодернизма, как прозевали его подъем. Ясно одно – в политической игре будущего наибольшие шансы на победу окажутся у тех, кто готов следовать по-прежнему актуальному совету Сократа: «Секрет перемен состоит в том, чтобы сосредоточиться на создании нового, а не на борьбе со старым».

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067884 Андрей Кортунов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 3 октября 2016 > № 1926713 Андрей Кортунов

Занимательная мифология

Андрей Кортунов

К.и.н., генеральный директор и член Президиума РСМД, член РСМД

Полемический материал Алексея Фененко «Шесть мифов российско-американских отношений» ставит своей целью разоблачить характерные иллюзии и заблуждения отечественных экспертов относительно перспектив сотрудничества России с Соединенными Штатами. Корни данных иллюзий и заблуждений автор ищет в советской американистике 70-х гг. прошлого века. Хотя моя научная карьера началась только в 80-х гг., я все же без ложной скромности отношу себя именно к этому ордену советских обществоведов, более того — к его признанному авангарду в лице Института США и Канады АН СССР, под сенью которого и прошли мои молодые годы. Поэтому, заранее расписываясь в своей ангажированности и предвзятости, хотел бы, тем не менее, высказать несколько полемических суждений относительно заявленных Алексеем позиций.

1. Сравнение русского интеллигента с неким «средним американцем» едва ли корректно. В пару такому американцу годится столь же усредненный «рабочий с Уралвагонзавода», исправно потребляющий нехитрую продукцию российского ТВ и едва ли склонный к «самокопанию», тем более — к «самоистязанию». Уж если искать американскую компанию русскому интеллигенту, то ближе всего к нему в США стоит профессор общественных наук из крупного университета. А в профессорской среде найдутся в товарном ассортименте и рефлексия, и скепсис, и множество разнообразных комплексов, и, конечно же, сокрушительная критика внешней политики США. Могут сказать — этот ваш либеральный профессор из провинциального колледжа никакого влияния на внешнюю политику не оказывает. Но и советские жаркие споры на кухнях до поры до времени оставались лишь невинным упражнением в риторике. Важно то, что в США идет активная содержательная дискуссия по вопросам внешней политики. В России, к сожалению, сегодня такая дискуссия практически не ведется.

2. Утверждение о том, что отношения между Россией и США на протяжении всей истории были преимущественно враждебными, представляется полемическим преувеличением. Не будем забывать, что американцы на протяжении всей своей истории никогда не воевали с русскими. А вот с британцами, к примеру, воевали упорно, причем последние даже ухитрились в 1814 г. дотла сжечь Белый дом и Капитолий в Вашингтоне. Россия долгое время была слишком далека от Америки, чтобы вызывать там какие бы то ни было сильные эмоции — отрицательные или положительные. Устойчивые антироссийские стереотипы стали формироваться в США лишь в конце XIX в. на фоне подъема польской и еврейской иммиграции и распространения левых идей в Америке. Не буду приводить многочисленные примеры российско-американского сотрудничества в самых разных сферах; сошлюсь лишь на интереснейшее исследование этой темы Александром Тарсаидзе (А. Тарсаидзе. Цари и президенты. История забытой дружбы. М., Международные отношения, 2010). В общем картина отношений вырисовывается сложная, противоречивая, не располагающая к однозначным заключениям.

3. Можно сколько угодно спорить о том, считал ли Франклин Рузвельт военное партнерство с Кремлем стратегическим союзом или всего лишь тактическим альянсом. Но делать вывод о том, что антигитлеровская коалиция была для Рузвельта лишь «временной комбинацией», на основании специфической позиции США по Прибалтике — это явная натяжка. Если даже бегло просмотреть все то, что Рузвельт писал и говорил о послевоенном мироустройстве — об Объединенных Нациях, о Бреттон-Вудской системе, о послевоенной Европе и Германии, напрашивается вывод, что сотрудничество с СССР при Рузвельте рассматривалось в Белом доме именно как долгосрочная стратегия. Существует обширная база источников о двусторонних переговорах Франклина Рузвельта и Уинстона Черчилля относительно того, как вести дела со Сталиным; именно американский президент уговаривал британского премьера стараться учитывать советские интересы в послевоенном мире. Все стало меняться при Гарри Трумэне, но это, как говорится, уже совсем другая история.

4. Нравилась ли американцам «слабая Россия» при Ельцине или они считали ее все еще недостаточно слабой? Мне довелось общаться со многими высокопоставленными американскими дипломатами и политиками в начале 1990-х гг., не говоря уже об экспертах. И я могу с уверенностью сказать, что в эти годы главную угрозу своей безопасности американцы видели именно в слабости Москвы, а не в ее сохраняющейся силе. С их точки зрения, эта слабость могла повлечь за собой утечку ядерных технологий и компонентов ядерного оружия, спровоцировать нестабильность в различных регионах мира, создать множество проблем для Вашингтона. Вспомните, сколько голливудских фильмов на эти темы вышло тогда на экраны! Программа Нанна-Лугара имела своей целью отнюдь не насильственное ядерное разоружение России в момент ее максимальной слабости, а в первую очередь укрепление глобальной ядерной безопасности. Кстати, несколько лет раньше именно панический страх перед неуправляемым и нестабильным евразийским пространством предопределил отношение Вашингтона к центробежным процессам в Советском Союзе. Вопреки распространенным у нас сегодня представлениям, администрация Дж. Буша — старшего никогда не поддерживала распад СССР и даже пыталась — хотя крайне неуклюже и безуспешно — этот распад приостановить (почитайте хотя бы знаменитую Chicken Kiev речь Дж. Буша в начале августа 1991 г.).

5. Автор ссылается на отсутствие примеров недавнего партнерства между Россией и США, за исключением краткого взаимодействия двух стран в борьбе с режимом талибов в Афганистане в начале века. Трудно понять, что Алексей Фененко вкладывает в понятие «партнерства» (даже применительно к Афганистану он использует этот термин в снисходительных кавычках); вероятно, требования к партнерству как к форме взаимодействия у него исключительно высокие. Почему в категорию партнерства не попадает, скажем, успешное российско-американское сотрудничество по химическому оружию в Сирии или участие Москвы и Вашингтона в решении проблемы иранского ядерного досье? Почему бы не считать партнерством наше сотрудничество в Арктике или в космосе? А разве Соединенные Штаты не сыграли важной роли во вхождении России во Всемирную Торговую Организацию? Наконец, как бы автор оценил российско-американский Договор СНВ-III? Если это не партнерство двух стран, то что это?

6. История учит нас, что устойчивые враждебные (как, впрочем, и дружеские) отношения между государствами не возникают на пустом месте. Враждебность может быть основана на религиозных или идеологических противоречиях (христианская Европа — исламский Восток, мировая социалистическая система — западные либеральные демократии). Она может определяться конкуренцией за ресурсы или торговые пути (Генуя– Венеция в XII–XIV вв., англо-голландские войны XVII в.). Наконец, устойчивая враждебность может быть связана с нерешенными территориальными спорами (Эльзас и Лотарингия для франко-германских отношений XIX–XX вв.). Российско-американские отношения в настоящее время, к счастью, не обременены ни одной из этих предпосылок для постоянной враждебности. Алексей Фененко пишет: «Политика национальной безопасности США всегда строилась на противостоянии самому мощному государству Евразии». Совершенно справедливое суждение. Сегодня таким государством однозначно выступает Китай, который — в отличие от России — является очевидным конкурентном США во многих сферах. Логично ли Вашингтону в этих условиях упрямо стремиться к максимальному и долгосрочному ослаблению России? Ведь последовательное ослабление России будет неизбежно усиливать существующие асимметрии в российско-китайском сотрудничестве и превращать Москву в послушного вассала Пекина. Тем самым неизбежно укрепляя позиции Пекина в глобальном американо-китайском противостоянии. Ну, и что в итоге даст такое сомнительное достижение хитроумному и многоопытному Дяде Сэму?

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 3 октября 2016 > № 1926713 Андрей Кортунов


США > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 20 ноября 2015 > № 1554831 Андрей Кортунов

Политика США в меняющемся мире

Андрей Кортунов

Александр Фролов

Александр Фролов: Сегодня внешняя политика Соединенных Штатов Америки переживает непростое время. Мир вступает в новую эпоху, когда появляется много совершенно новых, в том числе нетрадиционных вызовов, с которыми руководству США приходится сталкиваться. Где-то Вашингтону удается встраиваться в происходящие процессы, в других случаях ситуация начинает развиваться не по его сценарию, и тогда основанная на ряде важных и незыблемых постулатов эта политика дает сбои.

Если говорить об американской политике, может быть, стоит начать не с нее, а с понятий более фундаментальных. А такая проблема, на мой взгляд, кроется в неравномерности развития государств. Очевидно, это в большой степени затрагивает и внешнюю политику Соединенных Штатов, которые вступают в новую для себя ситуацию в мире, вызванную появлением иных точек роста, влияния, размыванием ранее сложившихся центров, структур и понижением роли традиционных центров силы в мировых делах. И в Вашингтоне не могут не реагировать на это. Сейчас высокий экономический рост отмечается по периферии двух бывших мировых систем. А вот доля США в мировом ВВП снижается: в 2012 году составляла 16,5%, в 2013-м - 16,3%, в 2014 году - 16,1%. Это движение медленное, но вниз. Это - тренд, хотя к таким цифрам нужно относиться корректно. Ребенок растет быстро, взрослый - практически нет. Существуют какие-то пределы роста. Тот же самый Китай, который до недавнего времени демонстрировал чудеса роста, позиционировал себя в качестве мировой фабрики, также вступает в замедление: больше, чем требуется, товаров не произведешь. Сейчас наибольшие темпы роста демонстрируют не «драконы» Юго-Восточной Азии, а те страны, которые «провисали», например Монголия, Афганистан, некоторые африканские государства. А раз они обретают больший экономический вес, то неизбежно будут стремиться перевести его в политическое влияние на разных уровнях. Это объективность, и в США, как представляется, с трудом готовы мириться с нею. Отсюда могут возникать и всякие внешнеполитические перекосы, шарахания.

Андрей Кортунов: Как показывает мировая история, любая страна или группа стран, теряющих свои былые позиции в международной системе, относятся к этому весьма болезненно. Возникает стремление во что бы то ни стало удержать статус-кво, затормозить происходящие изменения, по возможности не делиться с новыми наступающими державами своими позициями и статусом. Именно это мы и наблюдаем сегодня. Ограничусь одним примером - происходящей сейчас борьбой за будущее международных финансовых институтов. Когда-то МВФ и МБРР создавались как западные структуры, в которых доминировали западные интересы и сложились западные традиции. Так, МБРР «по традиции» всегда возглавляет американец, а МВФ - европеец. Соединенные Штаты постоянно имели «блокирующий пакет» в обеих организациях. И сейчас, хотя соотношение сил в мировой экономике и финансах радикально изменилось в пользу незападных стран, США и их союзники всячески тормозят перестройку МВФ и МБРР, а вместе с ними - и перестройку всей международной валютно-финансовой системы. Но историческое развитие не остановить, и если история наталкивается на препятствия, то она всегда ищет и находит обходные пути. Китай, недовольный отсутствием прогресса в МВФ и МБРР, уже создает свои альтернативные финансовые структуры, тем самым вольно или невольно ослабляя основы западной Бреттон-Вудской системы. Ситуация для американцев неприятная, но неизбежная.

Однако, на мой взгляд, было бы неправильно драматизировать относительный упадок Соединенных Штатов - «запас прочности» американской экономики весьма велик. Посмотрите на статистику экономического роста США за последние пару лет - нам бы такие показатели! Американская экономика, при всех ее многочисленных проблемах, пока остается самой инновационной экономикой в мире. Наибольшее число изобретений регистрируется в США, а не в Китае или Индии. Соединенные Штаты адаптируются к новым реальностям, и подчас очень даже неплохо. Возьмем, например, всем нам хорошо известный «айфон». Он собирается преимущественно в Китае, но компоненты производятся также в Корее, Вьетнаме и во многих других странах. Но все-таки головная компания находится в Купертино (Калифорния) и основная прибыль идет туда. И практически вся та компьютерная техника, которая производится на Тайване или в Индонезии, работает на американских операционных системах. Так что списывать Соединенные Штаты как мирового лидера было бы по меньшей мере преждевременно.

А.Фролов: То, что процессы идут не так быстро, в общем, хорошо. Но тем не менее даже у самого развитого государства все равно должны быть какие-то заделы на будущее. В свое время Барак Обама, когда боролся за президентское кресло, обозначил два момента, благодаря которым Америка сможет в перспективе удерживать мировое лидерство. Это наука и образование. Без них невозможны ни технологические прорывы, ни сами новые технологии, о которых мы говорим. Сейчас сложно сказать, насколько именно на них делается упор в США. Это покажет время. С другой стороны, мы, естественно, не можем и не должны никому подсказывать стратегические направления развития. Но если выбор заделов не будет происходить, то лидерство самым естественным образом постепенно утратится. Военная сила, даже самая современная, сама по себе не решает проблемы лидерства, там действует много и иных факторов - состояние экономики, науки, приспособленность политической системы и т. д. Наука и образование - это важные компоненты развития государства, это своего рода инвестирование средств в будущее.

А.Кортунов: Я бы сказал, что вложение средств в образование и науку - это уже инвестирование не только в будущее, но и настоящее. Мировой рынок научно-образовательных услуг сегодня вполне сопоставим с мировым рынком вооружений, и для многих стран экспорт этих услуг - масштабный и прибыльный бизнес. В том числе и для США, которые остаются лидером на данном рынке. Это не только дополнительные десятки миллиардов долларов доходов, но еще и уникальный ресурс для внешней политики, та самая «мягкая сила», о которой сегодня так много говорят. Но, конечно, и там у американцев есть свои проблемы. В сфере образования США сталкиваются с растущей международной конкуренцией. И если раньше главными конкурентами были другие англоязычные страны - Великобритания, Канада, Австралия, Новая Зеландия, которые могли оказывать аналогичные образовательные услуги высокого качества за меньшие деньги, то теперь на образовательные рынки начинают выходить страны Юго-Восточной Азии, Персидского залива, Центральной Европы, Израиль, тот же Китай и многие другие. Все начинают предлагать образовательные программы на английском языке.

Если же оценивать университетскую инфраструктуру, то нередко она в Китае или где-нибудь в Малайзии даже лучше, нежели в Америке. И китайские ученые все больше возвращаются из Америки к себе домой, видя там для себя бóльшие возможности для профессионального и карьерного роста. Обама смотрит в правильном направлении, но США в этом вопросе уже перестают быть монополистами. В образовании у них тоже накопилось немало проблем, главная из которых - его дороговизна. Стоимость образования бывает такова, что оно становится не по карману даже американскому среднему классу. Я бы сказал, что долгосрочное лидерство США в этой сфере отнюдь не гарантировано, хотя до сих пор американские вузы находятся в первых строчках мировых образовательных рейтингов.

А.Фролов: Вернемся к внешней политике. Сегодня много говорят о теории хаоса, будто США в большей степени причастны к ситуации на Ближнем Востоке, арабским революциям, а теперь еще и заинтересованы в дестабилизации Европы вследствие того, что они сначала создали проблему (беженцев), а затем стали манипулировать ею. Однако здесь не все так просто. Вопрос в том, насколько дестабилизация Европы выгодна Соединенным Штатам? И не могу дать на него однозначный ответ. Да, может, кто-то и думает, что Европу надо «одернуть». Но, с другой стороны, европейские страны - это самые надежные союзники США, выходит, что, «дестабилизируя ситуацию» в Европе, американцы тем самым размывают союзнические связи. Мой опыт изучения американской внешней политики говорит о том, что в американском истеблишменте могут действовать разнонаправленные силы. Так бывало и раньше, достаточно вспомнить пресловутую комбинацию Иран-контрас середины 1980-х годов. Можно предположить, что какие-то силы внутри страны готовы реализовывать сценарии по дестабилизации, но в целом такие сценарии не отвечают интересам американского общества. Иными словами, как представляется, правящий класс США состоит из двух пластов руководителей - прагматиков и идеологов. Прагматики готовы к компромиссам, к бизнес-схемам в политике, в то время как идеологи (к ним можно отнести и многих неоконов) следуют некой идеологической линии. Ведь в самом деле, тормозя развитие союзной Европы, США не могут затормозить развитие несоюзных им и конкурентных Китая, Индии, Бразилии и т. д.

А.Кортунов: К анализу внешней политики - в том числе и американской - можно подходить с двух сторон. Есть позитивистский подход, в соответствии с которым внешняя политика государства - это всего лишь общий знаменатель многочисленных групповых интересов: секторов экономики, регионов, социальных и этнических групп и т. д. То есть внешняя политика - некий усредненный вектор, примиряющий и объединяющий все эти групповые интересы. В таком случае задача руководства страны состоит в том, чтобы отрегулировать и зафиксировать очень сложный деликатный баланс разнонаправленных групповых интересов. Чтобы все группы были в той или иной мере представлены и все интересы нашли свое отражение.

Позитивистскому подходу противостоит холистический подход, утверждающий, что национальные интересы не сводятся к среднему арифметическому от групповых интересов. Сторонники этого подхода утверждают, что у каждой страны - и прежде всего великих держав - есть своя уникальная миссия, своя историческая судьба, свое предназначение. И задача руководства - не создавать баланс между разными групповыми интересами, а открыть и обосновать эту миссию, следовать своему предначертанию, и, самое важное, привить такое холистическое понимание национальных интересов всему обществу.

Конечно, демократические государства, имеющие сильные институты, располагающие системой сдержек и противовесов, тяготеют к позитивизму во внешней политике. И тем не менее от холистических элементов никуда не деться, что мы и видим на множестве примеров, включающих и Соединенные Штаты. Хотя, разумеется, нужно различать декларативный уровень американской политики и ее «операциональный» уровень. Одно дело - выступления в Конгрессе США или даже пресс-конференции президентов и совсем другое - повседневные решения, принимаемые чиновниками Государственного департамента. Если партия (неважно какая - Республиканская или Демократическая) находится в оппозиции, то ей легче говорить о высоких ценностях и принципах внешней политики, а если она эту политику ведет из Белого дома, то очень часто ценности и принципы уходят на задний план. И тут, естественно, оппозиция начинает разговор о цинизме и двуличии правящей администрации.

Но, конечно, из всего этого не следует делать вывод, что идеологи всегда в оппозиции, и, попав во власть, они становятся прагматиками. Иногда в самом Белом доме продолжается жесткая подковерная борьба идеологов и технократов, причем технократам победа отнюдь не гарантирована. По моему убеждению, решение об интервенции в Ираке в 2003 году Дж.Бушу-младшему навязали именно идеологи типа Ричарда Чейни и Дональда Рамсфелда, а вот прагматики в лице Колина Пауэлла потерпели поражение. И сегодня в администрации Обамы идеологи снова берут верх над прагматиками.

Кроме того, надо учитывать, что Америка - страна до сих пор очень провинциальная. Американцы в целом мало интересуются внешней политикой и плохо ориентируются в ее тонкостях. Поэтому идеологам часто бывает легче навязать свою точку зрения обществу: картинка, которую они транслируют, понятна и доходчива. В мире есть «хорошие парни» и «плохие парни», самые хорошие - США и их союзники, самые плохие - все те, кто с Америкой не согласен и упорно не принимает американское лидерство. Ну, а технократам сложнее - приходится говорить о необходимости компромиссов, о том, что «плохие парни» тоже могут иметь свои законные интересы, что США, вообще-то, должны приспосабливаться к меняющемуся миру, а не наоборот и т. д.

А.Фролов: Нас в свое время учили, что внешняя политика - это продолжение внутренней. Но в области внутренней политики наблюдаются весьма странные явления. Последнее время не могу отделаться от такой мысли, что в США как бы копируют не очень удачный советский опыт. Наши мысли объявляются самыми правильными, и они не подлежат никакой ревизии. Для американской внутренней политики это тоже, кстати, характерно. Например, можно думать о неких своего рода разнарядках, когда на должность нужно выбрать человека с такими-то и такими данными. Вот в США президентом стал афроамериканец, теперь, очевидно, настает очередь женщины быть президентом (такого в истории еще не было) и можно предположить, следующим кандидатом вполне может стать испаноязычный гражданин США. Это, наверное, и неплохо, больший акцент он может сделать на укреплении связей и позиций на латиноамериканском направлении. При этом как бы на второй план отодвигаются личные качества кандидата, его политический опыт, воля, умение вести государственные дела. Ведь не только набор советников определяет эффективность управления, но и личные качества первого лица. Нет ли в этой ситуации, если выразиться поздней советской терминологией, некоторого налета «застоя»?

А.Кортунов: У нас бытует точка зрения, что где-то в небоскребах Манхэттена или в особняках Калифорнии день и ночь работает некий супертайный масонский орден, закрытый клуб миллиардеров или иная секретная структура, принимающая судьбоносные для Америки решения, а публичное руководство США их лишь реализует. И Барак Обама, например, - всего лишь марионетка в руках у законспирированных реальных хозяев. Не могу согласиться с такой точкой зрения - по крайней мере по двум причинам. Во-первых, если бы такой мозговой центр где-то в подвалах Уолл-стрита разрабатывал и принимал решения, планировал внешнеполитические акции и общую стратегию на десятки лет вперед, то откуда бы взялись столь многочисленные нестыковки, упущения, а то и просто явные ошибки и провалы в американской политике?

Во-вторых, учитывая то, как работает американская система, такого рода деятельность вряд ли удалось бы надолго удержать в секрете. Очень скоро нашелся бы какой-нибудь Джулиан Ассанж или Эдвард Сноуден, готовый во что бы то ни стало «спалить контору».

А.Фролов: Да, такого рода разоблачений не наблюдалось, никто из «обиженных» или «принципиальных» об этом нам не поведал. Сейчас вспоминаю книгу Кермита Рузвельта «Иран: контрпереворот» о свержении М.Моссадыка в Иране. Так там исход дела очень долго колебался на весах, и все решила настойчивость американцев, с огромным трудом сумевших склонить на свою сторону одного колебавшегося генерала, иначе все могло развернуться совсем не в ту сторону. Как так все можно спланировать, особенно если это касается умонастроений людей, особенно если на перспективу?

А.Кортунов: Во внешней политике - как и в политике вообще - всегда приходится рисковать. Минимизировать риски можно, но только в определенных пределах. И чем шире горизонт планирования, тем легче минимизировать риски. Но так уж устроена политическая система США (к счастью или к сожалению - это как посмотреть), что она не позволяет роскоши долгосрочного планирования. Внешняя политика Соединенных Штатов не может планироваться и реализовываться вне зависимости от внутриполитических циклов. А циклы эти короткие - четыре, максимум - восемь лет.

С другой стороны, удобство американской системы правления состоит в том, что всегда можно «отмежеваться» от своих недавних предшественников. И в этом ее отличие от советской системы во главе с Политбюро ЦК КПСС, оперировавшей более длинными циклами. В США новый президент всегда может сказать, что все, кто сидел тут до меня, были малокомпетентными, плохо информированными и непрофессиональными людьми и я за их действия никакой ответственности не несу.

А.Фролов: Как показывает афганский опыт, практика Политбюро состояла в принятии коллективистских решений, также растворявших ответственность каждого из его членов, но проблема заключалась в том, что состав Политбюро обновлялся крайне медленно.

А.Кортунов: А у американцев обновления происходят постоянно. Так, война в Ираке - это очевидная ошибка администрации Дж.Буша-младшего, причем еще и сопряженная с обманом общественности, когда на трибуну ООН пришлось подниматься Колину Пауэллу с известной пробиркой в руках. Но вот пришли демократы и сказали Америке и всему миру, что, дескать, наши предшественники все вам наврали и вообще ввязались не в ту войну, но мы-то тут совершенно не причем, мы - их оппоненты. Это в какой-то степени выгодно Соединенным Штатам: политическая система позволяет обнулить внешнеполитические долги, отмежеваться от действий предшественников. Но, с другой стороны, в этом есть и слабость системы, поскольку при таком подходе говорить о долгосрочном планировании довольно трудно. Да и о доверии к американской политике - тоже.

Сторонники теории заговоров правы в том смысле, что существуют долгосрочные интересы США, которые не меняются в зависимости от того, кто конкретно находится у власти в Белом доме. Но даже эти интересы корректируются. Возьмем хотя бы многолетние утверждения о том, что для США критически важно контролировать Ближний Восток, потому что там нефть и газ, транспортные коммуникации, Израиль и т. д. А что мы наблюдаем сейчас? В США происходит энергетическая сланцевая революция, Америка становится энергетически независимой. Кто мог это предвидеть десять лет назад? Ближний Восток уже и не так нужен как источник углеводородов. С другой стороны, в Америке наблюдается некая усталость от Ирака, Афганистана, гражданской войны в Сирии, есть раздражение в отношении Египта и в отношении нынешнего руководства Израиля тоже. И уже пошли серьезные разговоры о перспективе «ухода» с Ближнего Востока. И как на это реагировать традиционным союзникам США в регионе?

А.Фролов: Думаю, что многие профессионалы, да и просто близкие к внешней политике американцы, видят некую бессмысленность в ближневосточной политике Обамы. Есть ощущение, не знают, что делать. Знает только сенатор Маккейн: в ответ на российские авиаудары по позициям сирийской армии. Отсюда, видимо, возник и состоявшийся недавно разговор между министрами обороны США и России. Надо, наверное, советоваться.

А.Кортунов: Если не бессмысленность, то хаотичность и непоследовательность в ближневосточной политике США более чем очевидны. Один известный и весьма показательный пример. Больше 30 лет Египтом правил Хосни Мубарак, верный союзник США, которого они любили, ласкали, поддерживали в военном и экономическом отношении. И вот начинается «арабская весна». Что делают американцы? Они тут же сдают своего союзника, пытаются договориться с «братьями-мусульманами» исходя из того, что те пришли всерьез и надолго. Американцы рискнули, сделав ставку на «братьев-мусульман». И в итоге проиграли, потому что египетские военные «братьев» прогнали, а Обаме его разворот к исламистам не простили. Может быть, когда-нибудь «братья-мусульмане» вновь придут к власти в Каире, но Обамы в Белом доме тогда уже точно не будет. А на данный момент тот политический капитал, который США создавали в Египте в течение последних десятилетий, оказывается изрядно подмоченным. Ну кто же будет доверять партнерам, которые ведут себя таким образом? Нельзя, конечно, сказать, что в Америке не разрабатывается никаких долгосрочных планов в отношении региона, концептуальных построений типа «Большого Ближнего Востока», но это по большей части теоретические концепции, слабо связанные с текущими реалиями политической обстановки.

А.Фролов: Концепцию для ее воплощения еще нужно перевести в форму плана. В свое время многие американские эксперты не без довольства утверждали, что они (США) своей политикой вынудили Советский Союз на непомерные военные расходы, которые в конечном итоге его подорвали. Очевидно, утверждать подобным образом не совсем корректно, поскольку Советский Союз погубили не военные расходы, а, помимо них, целый ряд иных факторов, включая неэффективность экономики, отсутствие ясных мотивационных начал и т. д. К тому же СССР на военные расходы не вынуждали, а он сам на них сознательно шел, опять же по ряду известных причин. Но если следовать той американской логике, то сегодня США перехватили пальму первенства в военных расходах, которые превосходят военные расходы десяти следующих за ними по этому показателю государств, в то время как эффективность военной мощи, взять хотя бы борьбу с ИГИЛ, все больше ставится под сомнение. Военная мощь США не способна сдвигать с места иранскую ядерную программу или северокорейскую. Нелепо выглядели оправдания влиятельного генерала, когда подготовленные США на Ближнем Востоке специалисты широким шагом вместе с вооружением ушли к противнику, в результате чего сотни миллионов долларов вылетели в трубу. Сейчас усиливает свои военные позиции Китай, и США будут вынуждены реагировать на это. Китай на 20% увеличит военный бюджет, США тоже? Это непрекращающееся соперничество со всеми в мире неизбежно начнет сказываться на экономике и внутренней жизни, даже если можно подпечатывать доллары.

А.Кортунов: Военные расходы - это всегда напряжение. Хотя, с другой стороны, американцы более эффективно, нежели Советский Союз, использовали в свое время результаты сокращения вооружений, конверсии, перевода военных технологий в гражданские сферы. Это намного облегчило им жизнь и продолжает работать на американское лидерство и сегодня. Но все же непроизводительные военные расходы являются тяжелым бременем даже для такой страны, как США.

Когда заговариваешь с американцами о военной силе, они не преминут похвастать: вот у нас колоссальный оборонный бюджет, самая современная техника, военные союзы и базы по всему миру, поэтому мы - самые могучие. Но слово «могучий» происходит от слова «могу». Кто более могучий - та держава, у которой больше военный бюджет, больше ракет и авианосцев? Или все-таки та, которая в своей политике добивается тех целей, которые она перед собой ставит? И вот в этом американская логика начинает ломаться. Если главное - способность государства достигать своих целей, то можно ли считать США могучим государством?

Да, Америка - великая держава, да, у нее много современной военной техники, огромный военный бюджет, хорошо подготовленные военные… И что? Если взглянуть на результаты последних военных операций в Ираке, в Афганистане, против ИГИЛ, то естественным образом возникает вопрос: неужели вы считаете это победами США? Неужели это цели, которые вы перед собой ставили?

Нам могут возразить, что это, мол, не вина военных, они свое дело сделали. Возможно, это и так. Но какой смысл наращивать военную мощь, если ее нельзя конвертировать в могущество государства? Если политики раз за разом оказываются бессильными использовать во благо своей страны ее военные «победы»? У меня лично есть большие сомнения относительно эффективности современного военного потенциала США. А перенапряжение в американской экономике чувствуется. Мы видим его уже в статистике госдолга, сократить который в Вашингтоне пытаются много лет, но пока без особых успехов.

А.Фролов: У меня, в частности, имеется своя концепция развития или, если можно так еще говорить, учитывая Украину и Грузию, разрастания блока НАТО. Увеличивая число участников, Североатлантический альянс вбирает в себя государства с весьма разной идеологией, усиливая тем самым свою разновекторность. Союз делается все более расплывчатым, цели его начинают множиться и также расплываться. Он давно уже вышел за рамки изначально очерченной зоны ответственности, шагает в Азию, Африку и теперь, судя по всему, в какой-то мере пытается подменить собой Совет Безопасности ООН по всему миру, включая даже Южную Америку. Но эта замена невозможна! Региональная организация не может подменить всемирную. Ведь кого ни возьми - Азию, Африку, ту же самую Южную Америку, - там НАТО однозначно будет восприниматься пришлой чужеродной силой. Хорошо, подвернулась Россия, можно напугать всех Россией и привлечь к какому-то единству. Хотя, если внимательно вдуматься, никто в Брюсселе не сможет вразумительно объяснить, зачем России, скажем, Балтия. При Б.Обаме (начато еще его предшественниками) США не ввязываются в конфликты где бы то ни было без поддержки союзников по НАТО. Вопрос возникает один: вы пришли издалека, какое право вы имеете устанавливать у нас свои порядки?

А.Кортунов: К сожалению, это относится не только к НАТО. Сейчас мы стали свидетелями общего кризиса международных институтов. Можно сказать - системного кризиса. Наглядная иллюстрация - хроника украинского кризиса, когда большинство европейских институтов безопасности фактически самоустранились от попыток его урегулирования, и пришлось создавать совершенно новый переговорный механизм - «нормандский формат». Применительно к НАТО можно утверждать, что определенное размывание альянса происходит. Симптом этого - многочисленные действия США не через механизмы НАТО, а через создаваемые американцами, как говорится, ad hoc коалиции. Эта тенденция понятна, потому что чем больше стран входит в альянс, тем больше разнятся их приоритеты, тем сложнее согласовывать интересы, тем медленнее проходят решения. А современные кризисы разворачиваются стремительно, и любое промедление в принятии решений может стоить очень дорого.

Кстати, еще один симптом неблагополучия в Североатлантическом альянсе - настойчивое желание ряда стран Центральной Европы получить постоянное американское военное присутствие на своей территории. О чем говорит такое желание? Да о том, что эти страны не полностью доверяют НАТО, а если точнее - статье 5 Североатлантического договора. Напомню, эта статья гласит, что вооруженное нападение на одну или несколько стран-участниц будет рассматриваться как нападение на них всех, и если такое произойдет, каждая страна в порядке осуществления права на индивидуальную или коллективную оборону поможет жертве агрессии, в том числе с применением вооруженной силы. Если прибалты или поляки - члены НАТО, то какие еще дополнительные гарантии им нужны? Какая разница, есть на их территории американские военные или нет? Ведь одинаковая защита обеспечивается всем членам союза. Следовательно, прибалты и поляки не верят 5-й статье Договора и думают, что если что-то произойдет, то американские военные окажутся своего рода заложниками ситуации и США будут вынуждены вмешаться. Мне кажется, что для НАТО это не очень хороший сигнал.

Согласен с мнением, что НАТО как организации неожиданно подфартило с украинским кризисом. Живо себе представляю, как натовские чиновники и генералы достали из шкафов запылившиеся сценарии большой войны в Европе, наставления, повесили на стены кабинетов выцветшие карты времен холодной войны. Вторая холодная война для натовских стратегов - что-то знакомое и понятное. К тому же сулящее дополнительные бюджеты. А вот что касается новых вызовов для Европы и Америки, то тут НАТО похвастаться особенно нечем. Что дальше делать с Афганистаном? Как менять тактику в борьбе с ИГИЛ? Может ли НАТО помочь Европе справиться с миграционным кризисом? Убедительных ответов на эти вопросы пока не слышно.

Тем не менее я не склонен полагать, что если НАТО окончательно развалится, то для России это будет хорошо. Почему? Да потому что если есть НАТО со сложившимися механизмами, процедурами и традициями, то все они оказывают сдерживающее воздействие на горячие головы в генеральных штабах и политическом руководстве стран-членов. Прежде чем что-то сделать, нужно пройти сложные процедуры согласования, утверждения и т. д. В ходе завязавшихся дискуссий, вероятно, что-то удастся скорректировать, отложить или вообще отменить. Если же НАТО исчезнет, то каждый член альянса - в том числе и Соединенные Штаты - будет действовать, как ему заблагорассудится.

Что же касается темы взаимодействия НАТО и СБ ООН, то, думаю, практическое сотрудничество на обозримую перспективу будет крайне ограниченным. Едва ли руководство НАТО готово поставить организацию под контроль Совбеза ООН. А тот никогда не даст НАТО карт-бланша на проведение операций, которые обслуживали бы исключительно интересы США и их союзников.

А.Фролов: Это одна сторона дела. Другая заключается, как некоторым представляется, в понижении степени взаимного доверия. Примером служат последние разоблачения того, что Агентство национальной безопасности прослушивало лидеров государств - важнейших союзников США по НАТО. Это что, недоверие к ним как к политическим фигурам? Или же подозрения в том, что они что-то могут сделать за спиной Вашингтона? В своей книге «Вызов» относительно балканского кризиса В.С.Черномырдин писал, как он приехал к Ж.Шираку и тот спросил у него, что США намерены делать. Черномырдин удивился: это же ваши союзники, а вы у меня спрашиваете, что они намерены делать! Выходит по Оруэллу: Вашингтон тратит огромные ресурсы, чтобы двигать демократию, чтобы люди могли думать и говорить, как хотят, а потом - не меньшие средства, чтобы узнать, что же они все-таки думают. В этой связи можно только догадываться о том, насколько находятся «под колпаком» руководители малых стран - членов НАТО. Но можно предположить, что вовсе нет, поскольку их функция - выполнять указания. А что касается старых союзников, то ведь еще в советское время Москва соблюдала неписаное правило: за союзниками не шпионить. В Вашингтоне, похоже, презрели этот принцип.

А.Кортунов: Такая проблема, конечно же, существует, и корни ее опять же в особенностях американской политической культуры. Для США, как и для некоторых других великих держав, очень непросто наладить равноправные отношения с союзниками, уступающими американцам по мощи и влиянию. Традиционно, хороший союзник для американцев - этот тот союзник, который безоговорочно признает американское лидерство, во всем соглашается с «генеральной линией» США и действует в соответствии со всеми теми указаниями, которые ему выдаются Вашингтоном. Вспомним, как обострились американо-французские отношения в 60-х годах прошлого века, когда генерал де Голль посмел заявить о желании Франции проводить самостоятельный внешнеполитический курс. Но это было в условиях холодной войны, и тогда большинство американских союзников так или иначе мирились с проявлением имперского высокомерия Вашингтона. А теперь наступил XXI век, и союзники начинают настаивать на своих правах. И не только французы, но и итальянцы, немцы и другие. Обама, кстати, уловил эти новые настроения и попытался изменить стиль атлантического диалога. Но, как мы видим, от плохих привычек отделаться не так-то легко.

А.Фролов: На самом деле в свое время важно было появление книги о разумной достаточности, как ростка здравого смысла в бессмысленном, практически симметричном соревновательстве. Сейчас нередко приходится задаваться вопросом, а не актуализируется ли эта тема? Что имеется в виду? Как мы выяснили, военные расходы, самая современная военная техника часто оказываются неспособными дать необходимый результат. Десять лет войны США в Афганистане (а это, скорее всего, была именно война, пусть какая-то гибридная, не в таких масштабах, как ранее) дали практически нулевой вариант. Движение «Талибан» не сокрушено, оно действует. ИГИЛ ведет военные действия. И если даже допустить, что и те и другие потерпят поражение, посеянные зерна останутся в головах людей. Может быть, американцам следует задуматься о разумной достаточности?

А.Кортунов: Об этом, как мне кажется, должны думать политики во всем мире. У Обамы были некоторые идеи на этот счет. Например, он неоднократно предлагал сосредоточиться на ядерном разоружении. И российско-американский Договор СНВ-3 - это и его заслуга тоже. Как и соглашение по иранскому ядерному досье. Но при этом Обама не прекратил программы модернизации американского ядерного арсенала, не отказался от строительства систем ПРО, не заставил Конгресс ратифицировать Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ) и т. д. Мы уже говорили об американском военном бюджете. Стоит добавить, что США остаются и крупнейшим экспортером оружия в мире. В общем, в американской риторике на эту тему есть изрядная доля лицемерия.

А.Фролов: Два момента касательно политики на региональных направлениях. Недавно посмотрел опросы общественного мнения относительно роли США. Оказалось, что одной из самых антиамериканских стран является… Египет - страна, фактически союзник США на Ближнем Востоке, а примерно 80% египтян отрицательно оценивают политику Вашингтона. И это при том, что США оказывали огромную помощь этой стране, астрономически несопоставимую с тем, что они оказали Украине. Возникает вопрос: или в США сознательно игнорируют те процессы, которые происходят на Ближнем Востоке, или же там сидят люди, которые не хотят изучать ситуацию в арабском, мусульманском мире? Или же в Вашингтоне знают, что такой-то режим (Мубарака) все равно не удержать и вследствие этого лучше встроиться в революционный процесс. Ставка на свержение тех людей, которые им не нравятся, не только не зарождает демократии, но означает хаос. Могу перечислить все арабские страны, где происходили революции, - ни в одной из них не установлено демократическое правление в евро-американском понимании этого слова. Сегодня, например, ситуация в Сирии показывает, что проведенные в этой стране выборы, признанные Западом незаконными, на самом деле имели под собой реальную основу: большинство населения этой страны - за Асада, которому приходится воевать на несколько фронтов. Имею в виду американское экспертное сообщество, в котором много знающих и грамотных людей. Может, к ним не прислушиваются?

А.Кортунов: В этой связи вспоминается процесс принятия решения по Ираку в 2003 году. Тогда американское руководство пыталось использовать экспертное сообщество для просчета возможных последствий военной операции против Саддама Хусейна. Но поскольку Президенту Дж.Бушу очень хотелось покончить с Хусейном, то подбор экспертов был таков, что они изложили исключительно то, что администрация хотела от них услышать. Тогда в дискуссиях была очень активна иракская диаспора США - люди либерального толка, сбежавшие из Ирака из-за преследований Хусейна. Они, конечно же, уверяли Белый дом, что как только коалиция свергнет тирана, то иракский народ сразу же примет демократию, что он к ней практически готов. Это к тому, что американское экспертное сообщество велико, разношерстно, нередко политически ангажировано и очень часто эксперты опираются на свой личный субъективный опыт. Экспертов, конечно же, следует привлекать, но они не способны подстраховать от ошибок. Вернее, никакой отбор экспертов не даст гарантий, что самые важные мнения будут услышаны.

Приведу пример, который прямо касается России. Большинство американских экспертов, с которыми мне приходилось в последнее время обсуждать вопросы российской политики на Ближнем Востоке, сводили цели Москвы к трем пунктам. Во-первых, любой ценой спасти Башара Асада. Во-вторых, максимально ослабить позиции США в регионе. В-третьих, поддержать шиитов в их противостоянии с суннитами. Но ведь это же не просто упрощение, но явное искажение российской политики! Не нынешнего сирийского лидера стремится сохранить Россия; она стремится сохранить сирийскую государственность, не допустить повторения в этой стране иракского или ливийского сценариев. И как совместить приписываемые Москве попытки вытеснить США из региона с постоянными нашими призывами к российско-американскому сотрудничеству, с позитивным опытом взаимодействия двух стран по иранскому ядерному досье и химическому оружию в Сирии? А уж про Россию как врага суннитов вообще смешно говорить, если вспомнить, что большинство российских мусульман исповедуют как раз ислам суннитского толка? И стал бы лидер суннитского Египта трижды в год ездить в Москву, если бы Россия занимала антисуннитские позиции? Понятно, что такие «экспертные» суждения вряд ли помогут Соединенным Штатам выстроить рациональную политику в регионе Ближнего Востока.

Если говорить о доминирующем мнении американского экспертного сообщества по вопросам Ближнего Востока сегодня, то оно таково: оттуда надо уходить. Потому, что былой потребности в арабской нефти уже нет, демократии на Ближнем Востоке не построишь - несколько раз уже обожглись, проблемы региона - всерьез и надолго, и Соединенным Штатам надо потихоньку свое присутствие там сворачивать.

А.Фролов: Уйти так просто нельзя, нужно хоть что-то, да оставить. Пока мало чего. Много говорят и небезосновательно, что Вашингтон проигрывает идеологическую битву другим идеологиям, в частности идеологии исламистов - очень простой и доступной для местного населения. Идеи либеральной демократии, особенно по следам революций, себя явно дискредитировали, и исправить ситуацию сложно, по крайней мере в ближайшей перспективе.

А.Кортунов: Хочу сказать, что привлекательность либеральной демократии падает не только на Ближнем Востоке. В России мы наблюдаем аналогичную картину. Даже в Европе на либеральную демократию идет наступление со стороны правых политических партий. Думается, в западном мире на рубеже веков произошла некая абсолютизация идеи демократии своего, западного типа в ущерб иным вариантам социально-политического развития. Вот в арабском мире, например, очень сильна идея справедливости, но само понятие справедливости лежит вне правового поля, это вопрос нашего восприятия окружающей действительности. Легитимность власти тоже далеко не всегда обеспечивается наличием формальных демократических процедур западного типа. На Западе часто говорят об Иране как о теократическом авторитарном режиме, но ведь любому наблюдателю ясно, что в Иране существует своя система политического представительства, там тоже идет сложный процесс учета региональных интересов, интересов социальных групп и этнических меньшинств, иначе механизм власти просто не мог бы работать. А как определить политическую систему в Египте? В Турции? Либеральная демократия, кстати, тоже меняется, и наличие конкурирующих политических систем должно пойти ей в конечном счете на пользу.

А.Фролов: Относительно политики на тихоокеанском направлении. В Вашингтоне планируется перебазировать силы с атлантического направления на тихоокеанское в соотношении 45 к 55%. Но ситуация там несколько отличается от Евро-Атлантики. В Европе - союзники, на Тихом океане есть друзья, но не союзники, масштабы огромны, возможность контролировать ситуацию невелика, к тому же Китай, действуя с позиции медленной силы, наращивает там свои мускулы, там России нет, нет повода сплачивать страны против кого-то. Похоже, Обама не знает, как действовать на этом, теперь уже стратегически важном направлении, но не может не действовать, поскольку регион очень важный и динамично развивающийся. Но в отличие от Европы, где хоть какие-то, но существуют механизмы регулирования проблем безопасности, в ТОЗ таких механизмов попросту нет. Кто-то вообще заинтересован в создании оных, в Вашингтоне вообще стремятся к этому?

А.Кортунов: Америка, разумеется, заинтересована в создании новых институтов, установлении общих правил и режимов в этом огромном регионе. Но так, чтобы даже в условиях меняющегося соотношения сил американское лидерство не было бы поставлено под вопрос. Недавняя иллюстрация - строительство Транстихоокеанского партнерства (ТТП). Это строительство с самого начала было одним из приоритетов администрации Обамы. США хотели бы все это пространство соединить едиными правилами, стандартами, процедурами, которые облегчали бы торговлю, стимулировали инвестиционную активность, помогали защищать окружающую среду и т. д. Хотя эту идею изначально сформулировали не США, а Новая Зеландия и Сингапур, понятно, что в ее основе были, прежде всего, американские интересы. В Пекине сказали: у нас свои интересы, почему мы должны играть по вашим правилам? Поэтому Китай сейчас строит свои интеграционные структуры в Азии параллельно с проектами Соединенных Штатов. И, наверное, самая большая опасность для данного региона - это формирование там сначала экономической, а затем и политической биполярности. То есть возникает опасность раскола огромного Азиатско-Тихоокеанского региона на некий континентальный азиатский центр, вбирающий в себя государства Южной и Центральной Азии, и противостоящую центру периферийную структуру, в которую, помимо Соединенных Штатов и их союзников, войдут те страны АТР, которые особенно опасаются дальнейшего подъема КНР. Последствия такого раскола предвидеть сложно, но очевидно, что стабильности и предсказуемости в регионе он не добавит.

А.Фролов: И наконец, поговорим о перспективах американо-российских отношений. Плохо верится в какие-то прорывы, по Крыму мы вряд ли сойдемся, хотя американцам нужно понять, что для России Украина - это все равно, что для Соединенных Штатов - Канада. Представляю, как они себя повели, если бы Россия стала поддерживать силы в Канаде, нацеленные на выход страны, скажем, из НАТО. Но идеология идеологией, а насколько в наших отношениях могут возобладать прагматические начала, ведь именно они могут позволять нам сотрудничать по целому ряду третьих проблем?

А.Кортунов: Если говорить об Украине как таковой, то степень американской заинтересованности в разрешении кризиса нередко переоценивается. Украина - это все-таки главным образом европейская проблема. Европейские страны испытывают и будут испытывать на себе главные негативные последствия кризиса в виде разрушения инфраструктуры, транспортных артерий, в виде новых потоков беженцев, подъема трансграничной преступности, долгосрочных проблем с Россией и т. д. Огромная «черная дыра» в центре Европы будет требовать постоянного внимания, отвлекать ресурсы от других проблем. От Америки Украина далеко. Вот если бы гражданская война велась в той же Канаде или Мексике, то для американцев это было бы жизненно важной проблемой. Пока же США - осознанно или неосознанно - с помощью Украины решают другие свои задачи. Например, задачу восстановления и укрепления НАТО, о которой мы уже говорили. Они давно пытались убедить европейцев в необходимости увеличения военных расходов, укрепления дисциплины. До Украины это было трудно, сегодня - куда проще. Кроме того, у американцев появляется потенциальная возможность открыть Европу для американских энергоресурсов, потеснив на этих рынках «Газпром» и российские нефтяные компании.

Однако не думается, что американцы намерены постоянно нагнетать ситуацию на Украине, провоцировать дальнейшую эскалацию, чтобы превратить Донбасс для России во второй Афганистан. Приоритетом для США, по крайней мере для этой администрации, Украина точно уже не будет, тем более что Соединенные Штаты не входят в «нормандский процесс». У них есть собственный трек в украинском кризисе в виде значительного влияния Вашингтона на нынешнее украинское руководство. Этот трек - гарантия того, что европейцы не пойдут на слишком большие уступки Москве, а у киевской власти будет возможность апеллировать напрямую к Вашингтону в случае нового обострения ситуации на Юго-Востоке.

Что же касается других регионов, то сегодня уже есть некая сложившаяся модель отношений. В важных для США регионах они сотрудничают с Россией, не расширяя взаимодействия сверх текущей необходимости. США признали вклад России в решение проблемы иранской ядерной программы, они его оценили, но это не привело к изменению позиции США по той же Украине или даже по Сирии. Взаимодействуем мы с американцами и по Северной Корее. А вот касательно ИГИЛ интересы вроде бы совпадают, а желания серьезно сотрудничать нет, поскольку существуют принципиальные расхождения относительно роли в этом нынешней власти в Дамаске. Думаю, что взаимодействие наше будет очень избирательно, а вот прорывы маловероятны. США хотели бы изменить российскую политику, но сделать это невозможно, не меняя политического режима в Кремле.

А.Фролов: Если взять внешний аспект, то итог его президентства, скорее, будет со знаком минус. Поддержка революций на Ближнем Востоке мало что дала. И, наверное, прав однопартиец и бывший Президент США Дж.Картер, недавно заявивший, что Обама испортил отношения со всеми странами, с кем мог, - с Россией, Китаем, Великобританией. Можно сказать, даже с Израилем. В самом деле: перезагрузка с Россией обернулась усилением конфронтационных начал, в отношениях с Китаем возникла подозрительность относительно намерений друг друга, на Ближнем Востоке происходит то, что сами американцы не могут понять. Разве что удалось оторвать от России Украину - это, наверное, самое большое достижение, но опять же непонятно, во что это в конечном итоге выльется.

Две вещи принципиальны. Одним из самых больших недостатков российско-американских отношений является отсутствие постоянного диалога (помимо официального Лавров - Керри). Свернуты экономические связи, не работает межправительственная комиссия. Диалог многое дает в плане поиска выхода из сложных ситуаций. Второе касается региональных проблем. Новые проблемы, и это естественно, мало кто знает, как решать, с какого конца к ним подойти. И только взявшись за них коллективно, начинаешь ощущать варианты их решения. Так и применительно к Сирии, где обозначаются позитивные моменты, начались консультации дипломатов и военных двух стран, США отказываются от требования немедленной отставки Б.Асада, достигнута договоренность о координации действий авиации двух стран. Патриарх американской дипломатии Г.Киссинджер высказался за необходимость поиска путей взаимопонимания с Москвой. Это, безусловно, положительные моменты, позволяющие надеяться на установление диалога.

Тем не менее длительный опыт взаимоотношений США и России говорит в пользу того, что они начинают кардинально меняться только со сменой администраций. Можно предположить, что новая вашингтонская администрация постарается списать все неуды во внешней политике на своих предшественников, обнулить результат и только после ее прихода возможны какие-то реальные и ощутимые подвижки в российско-американских отношениях. Нам с Соединенными Штатами, кстати, соседним государством, партнером (об этом почему-то многие забывают), еще долго предстоит жить вместе и взаимодействовать по широкому кругу международных проблем.

США > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 20 ноября 2015 > № 1554831 Андрей Кортунов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter