Всего новостей: 2601216, выбрано 6 за 0.006 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Минасян Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Минасян Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Россия. Сирия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 ноября 2015 > № 1582321 Сергей Минасян

Сирийский гамбит Москвы

Риски и перспективы первой «заморской» операции России

Сергей Минасян - доктор политических наук, заместитель директора Института Кавказа (г. Ереван).

Резюме Важнейшей особенностью сирийской кампании стала стратегическая внезапность и сохранение Россией военно-политической инициативы в глобальном измерении. Во второй раз за два года Кремль застал всех врасплох.

Российская операция в Сирии стала важнейшим мировым событием с серьезными последствиями как в региональном, так и в глобальном измерении. Кампания только разворачивается, и чтобы оценить ее динамику и перспективы, важно понять контекст «сирийского гамбита» Москвы и ключевые военно-политические аспекты.

Региональный контекст и политические предпосылки

Ключевую роль в принятии российским властями решения о военном вовлечении в сирийский конфликт, по всей видимости, сыграли события весны 2015 г., когда после потери Идлиба на севере страны и ряда других районов позиции режима Асада катастрофически пошатнулись.Неудачи не только деморализовали военную машину и иррегулярные группировки лоялистов, но и вызвали волнения в руководстве многочисленных и конкурирующих сирийских спецслужб. Падение Пальмиры с демонстративным разрушением ее исторических памятников символизировало победу исламистов на фоне продолжающегося падения духа сирийской армии и силовых структур.

К сентябрю 2015 г. насущно стоял вопрос действий на упреждение. Москве необходимо было предпринять что-то до того, как международная коалиция и ее региональные союзники, в первую очередь Турция, решатся на создание бесполетной зоны над Сирией. Как предполагали в Москве, появление там даже сравнительно ограниченной зоны рано или поздно привело бы к воздушным ударам с предсказуемым исходом, как это было в Ираке и Ливии.

Турецкий фактор играл важную роль в эскалации сирийского кризиса. Анкара – один из наиболее непримиримых противников Асада, турецко-сирийская граница является основным путем снабжения умеренной оппозиции, а демпинговая контрабанда нефти через турецкую территорию – важный источник финансирования ИГ. С июля 2015 г. турки приступили к собственной воздушной кампании в Сирии под лозунгами борьбы с терроризмом, однако наносили удары в основном не по исламистам, а по отрядам курдских ополченцев.

После того как Россия начала операцию, выяснилось, что амбиции и неоосманские иллюзии Анкары в сирийском конфликте не вполне соответствуют ее возможностям. Попытки Москвы договориться с Анкарой о взаимодействии оказались бесплодными. В результате Турции пришлось терпеть переброску российских вооружений и снаряжения в Сирию через собственные черноморские проливы, будучи ограниченной положениями Конвенции Монтрё, а также отказаться от идеи создания бесполетной зоны. Залеты на турецкую территорию российских истребителей, начавших боевые вылеты на севере Сирии, вызвали еще более нервную реакцию в Анкаре. Свое недовольство она продемонстрировала «случайным» нарушением в начале октября 2015 г. турецкими военными вертолетами границ Армении, охраняемых российскими пограничниками.

Отсутствие договоренностей с Турцией Москва компенсировала ситуационным региональным военным альянсом с Ираном и Ираком. Непосредственно перед началом российской операции в Багдаде был создан четырехсторонний координационный центр, ответственный за сбор и анализ текущей военной информации, и даже, по всей видимости, совместное оперативное планирование. Учитывая очевидную зависимость центрального иракского правительства от США, участие Багдада было для Москвы принципиальным.

Символическим подтверждением намерений сторон стал удар по целям на севере Ирака и Сирии российских крылатых ракет 3М14 «Калибр», выпущенных 7 октября 2015 г. с кораблей российской Каспийской флотилии. Политический смысл запуска российских аналогов американских «Томагавков», пролетевших над территориями Ирана и Ирака, заключался в демонстрации общности целей этих стран и России. Другим косвенным итогом запуска ракет именно из юго-западной акватории внутреннего Каспийского моря стало недвусмысленное предупреждение о недопустимости дальнейшей эскалации военно-политической ситуации в том числе и на Кавказе.

Другому важному военно-политическому игроку в регионе – Израилю – приходится выбирать между плохим и худшим – сохранением поддерживаемого Ираном и ливанской «Хезболлой» режима Асада и победой радикальных исламистов. Москве, кажется, удалось обеспечить относительный нейтралитет Тель-Авива. В рамках переговоров между Путиным и Нетаньяху в Москве состоялась также встреча главы израильского Генштаба с российским коллегой, они обсудили координацию военной деятельности. Одно из основных условий израильской стороны – современное российское вооружение не должно попасть в руки шиитской «Хезболлы». Москва, видимо, это гарантировала.

Очевидно, что в отличие от Израиля Соединенные Штаты, их европейские союзники, а также арабские монархии отрицательно отнесутся к любым шагам, направленным на спасение режима Асада. В случае успеха российской операции позиции Вашингтона на Ближнем Востоке могут быть поставлены под сомнение, но пока он выжидает, оценивая масштабы и последствия неожиданного предприятия России. В Америке не скрывают надежд, что «стратегическое терпение» США позволит России глубже завязнуть в сирийском кризисе с возрастающими для Москвы потерями.

Однако арабские монархии (как и Турция) не могут даже в краткосрочной перспективе игнорировать действия Москвы. Они способны существенно усилить поддержку сирийских оппозиционеров, вплоть до открытых поставок самых современных видов оружия, которые в состоянии повлиять на ход противостояния.

Гражданская война в Сирии и международная коалиция

Гражданская война в Сирии идет уже несколько лет. Результаты ее как с политической, так и с гуманитарной точек зрения катастрофичны для страны, ее государственности и населения.

Сирийская война и авиационная кампания США и многонациональной коалиции против «Исламского государства» с первого взгляда являются некими «клонами» предыдущих конфликтов в Ираке, Афганистане и Ливии. Однако есть две отличительные черты.

Во-первых, более четкие и усиливающиеся признаки «войны по доверенности» (proxy-war), как в классических региональных конфликтах сверхдержав периода холодной войны. Масштабы и состав участников противостояния сравнимы с украинским конфликтом.

Во-вторых, большая насыщенность боевой техникой, а также значительная численность противостоящих сил. Правительственные войска и поддерживающие их иррегулярные отряды использовали в боях сотни, если не тысячи единиц бронетехники, артиллерийских систем, десятки самолетов и боевых вертолетов.

В свою очередь, десятки тысяч сирийских оппозиционеров и исламистов к осени 2015 г. уже обладали сотнями единиц легких пикапов и внедорожников, оснащенных пулеметами, малокалиберными орудиями и минометами, а также современными противотанковыми ракетными комплексами (ПТРК). В некоторых отрядах оппозиции и в частях ИГ имелось небольшое количество бронетехники и даже тяжелой артиллерии, захваченной в боях. Ни в Ливии, ни даже в постсаддамовском Ираке (до 2013 г.) противостояния регулярных и проправительственных сил с инсургентами не приобретали таких масштабов.

До начала гражданской войны Сирия обладала одним из крупнейших танковых арсеналов не только на Ближнем Востоке, но и в мире. Одних только танков Т-72 (сирийская армия явилась первой, кто использовал их в боях в долине Бекаа в 1982 г.) различных модификаций насчитывалось порядка 1700–1800 единиц. Всего же численность танков, с учетом находящихся на хранении Т-54/55 и Т-62 ранних модификаций, доходила до 4500 единиц. Плюс к этому – тысячи единиц БМП, БТР, другой легкой бронетехники. Ракетно-артиллерийский парк насчитывал тысячи единиц ствольной артиллерии, в том числе – сотни 122-мм 2С1 и 152-мм 2С3 самоходных гаубиц. Дамаск располагал также существенным арсеналом тактических и оперативно-тактических ракет советского производства или их иранских и северокорейских клонов, претендуя по уровню боеспособности чуть ли не на статус региональной военной сверхдержавы. Хотя на Большом Ближнем Востоке к началу XXI века вряд ли можно было кого-то удивить наличием оперативно-тактических ракет «Скад» и тактических «Точка-У», ракетный потенциал Сирии отличался большим количеством не только пусковых установок, но и ракет к ним.

Однако все это в прошлом. Значительная часть бронетанкового парка, равно как артиллерии, утрачена в тяжелых боях, вышла из строя или действует на пределе эксплуатационных возможностей. Существенные потери понесли также ПВО и боевая авиация. Причем не столько в результате противодействия несуществующей у ИГ или оппозиционеров боевой авиации или действий их слабой ПВО (в основном состоящей из ПЗРК и малокалиберных 23-мм автоматических пушек ЗУ-23 на джипах и пикапах). Большинство потерь ВВС Сирии связано с захватом авиабаз в северных и восточных районах страны, а также возросшей уязвимостью взлетно-посадочных полос и стоянок к обстрелам с земли минометами и пускам ПЗРК по взлетающим/садящимся самолетам и вертолетам. Только в танках и легкой бронетехнике общие боевые и эксплуатационные потери составили порядка 60–70% от довоенной численности.

Особых возможностей восполнить потери в военной технике и вооружении у сирийской армии после начала гражданской войны не было. Поступало преимущественно стрелковое и легкое вооружение, боеприпасы, запасные части, а также некоторое количество устаревшей техники с российских военных складов. Исключение составляли поставки из России современных противокорабельных ракет, а также зенитных ракетно-пушечных комплексов (ЗРПК) «Панцирь», которыми, как предполагается, и был сбит в июне 2012 г. в районе Латакии турецкий разведывательный самолет RF-4E Phantom. Существенные поступления российских вооружений в Сирию (в том числе – современных образцов) возобновились лишь перед самым началом военной кампании осенью 2015 года.

Сирийская армия понесла серьезные потери в личном составе. По различным оценкам, численность правительственной армии сократилась более чем в два раза по сравнению с довоенным периодом. В результате утраты значительной части территории (к сентябрю 2015 г. верные Башару Асаду силы контролировали менее четверти страны) существенно сузилась мобилизационная база комплектования силовых структур. Этому также способствовала все большая «секторизация» конфликта: усиление ожесточенности противостояния между суннитским большинством и алавитским меньшинством. Хронический недостаток людских ресурсов – одна из серьезнейших проблем для режима Асада. Компенсировать ее кроме как за счет внешних источников (ливанская «Хезболла», шиитская милиция из Ирака, иранские «добровольцы» и бойцы КСИР, а также прибывающие при поддержке Ирана отряды шиитов из Афганистана и Пакистана) сирийские власти, видимо, уже неспособны.

С другой стороны, средневековая жестокость исламистов сделала союзниками режима небольшие отряды ополчения из числа этноконфессиональных меньшинств. Таковыми, например, являются отряды ополчения армян в Алеппо и в приграничном Кесабе, или друзов из прилегающих к границам Израиля и Ливана южных районов страны, до последнего времени пытавшихся сохранять относительный нейтралитет в борьбе между преимущественно алавито-баасистскими силами и джихадо-салафитскими и умеренно-исламистскими группировками. Серьезной роли в военном балансе внутрисирийского противостояния они не играют, но решать некоторые локальные военные задачи, а также поддерживать стабильность на местах могут.

Гражданское противостояние в Сирии не ограничивается боевыми действиями асадовских лоялистов против ИГ, «Джабхат ан-Нусры», других разношерстых группировок радикальных исламистов, а также умеренных оппозиционеров. Одним из наиболее драматических и кровавых эпизодов стали бои в курдонаселенном городе Кобани (Айн-эль-Араб) на сирийско-турецкой границе с сентября 2014 г. по февраль 2015 года. Выдержав несколько атак исламистов, захвативших значительную часть осажденного города, курды лишь при активной поддержке союзной авиации смогли очистить город и его окрестности. Сирийские курды, имеющие значительный опыт вооруженной борьбы, пользуются поддержкой США, что вызывает резкое неприятие Турции. Тем не менее к середине октября 2015 г. появилась информация о возможном альянсе курдских отрядов народной самообороны (YPG) с прозападными оппозиционерами для наступления на столицу ИГ – Ар-Ракку, при поддержке авиации США и их союзников. Уже в начале ноября с помощью американской авиации курдам удалось занять город Синджар на севере Ирака, перерезав дорогу, связывающую Ракку с Мосулом: масштабы «прокси-войны» с элементами иррегулярной «гибридной войны» расширяются.

Военный потенциал оппозиции и исламистов по мере разрастания гражданского конфликта формировался различными способами. Иногда это могли быть небольшие отряды в несколько сотен или даже десятков бойцов, оснащенных преимущественно легким и стрелковым вооружением, минометами, мобильными РСЗО и малокалиберными автоматическими пушками и пулеметами на базе легких пикапов и джипов. Они контролируют один-два городка или поселения или же парочку кварталов в Алеппо. Группировки могли сливаться в более крупные альянсы, зачастую при содействии внешних спонсоров или в связи с изменением военно-политической конъюнктуры, однако с легкостью вновь распадались на мелкие отряды.

К примеру, если в 2011–2012 гг. многие неисламистские группировки формировались под знаменами децентрализованной Свободной сирийской армии, то по мере разрастания конфликта и возникновения новых группировок оппозиционные силы становились более раздробленными и разобщенными. Создавались и активизировались радикальные суннитские и джихадистские группировки (до гражданской войны не представленные в Сирии ни политически, ни институционально, маргинализированные и находящие в глубоком подполье), нацеленные не только на свержение Асада, но и на установление исламистского режима, такие как «Джабхат ан-Нусра», «Ахрар аш-Шам», «Лива ат-Таухид», «Сукур аш-Шам», увеличилось число иностранных боевиков.

Если группировка пользовалась поддержкой внешних игроков (Соединенных Штатов, Турции, Иордании, арабских монархий Персидского залива), то ее арсенал не ограничивался только трофейными вооружениями. Он мог включать и более современные виды оружия как западного, так и китайского производства, переданные Турцией и арабскими странами. Например, у наиболее удачливых группировок имелись ПТРК TOW-2 американского производства, китайские ПТРК H-9 и ПЗРК FN-5, современные средства связи.

Методы действий оппозиционеров и ИГ также менялись по мере развития конфликта. На начальном этапе большое влияние имели джихадисты и иностранные боевики из Ирака, научившие сирийцев использовать террористов-смертников, подрывы зданий и автомобилей, самодельные взрывные устройства. По признанию «Джабхат ан-Нусра», именно от иракских джихадистов начиная с 2012 г. ее боевики переняли опыт использования бомб и смертников. Постепенно от чисто террористических действий перешли к партизанским и полурегулярным способам ведения борьбы. Боевики начали действовать по единому замыслу, комбинируя применение мобильных отрядов на легких бронеавтомобилях и оснащенных крупнокалиберными пулеметами и автоматическими пушками пикапах с использованием гусеничной бронетехники, реактивной и ствольной артиллерии. От небольших отрядов в несколько десятков человек, зачастую объединенных по региональному или родственно-племенному признаку, некоторые группировки выросли до крупных многотысячных объединений со смешанным комплектованием, включая добровольцев из различных мусульманских стран, с налаженной системой связи, управления, снабжения, рекрутирования новых бойцов.

К осени 2015 г. ИГ удалось сформировать разветвленные структуры, насчитывающие, по различным оценкам, многие десятки тысяч человек, вооруженных не только легким и стрелковым оружием, но и минометами и гранатометами. Только после стремительного захвата Мосула в руки исламистов попали около 2300 бронеавтомобилей и большое количество легкого и стрелкового оружия. Имелась также и бронетехника, в том числе танки. У иракской армии отбили американские танки М1А1М «Абрамс» (правда, достоверной информации об их использовании исламистами в боях не было: скорее всего, они были уничтожены последующими ударами авиации США и их союзников), не говоря уже о десятках танков Т-54 и Т-55 советского производства и их китайских аналогов. Артиллерийское вооружение в основном включало легкие РСЗО (преимущественно 107-мм китайские и турецкие клоны советской 16-ствольной РПУ-14), однако захвачены также несколько 122-мм РСЗО БМ-21 «Град». Исламистам удалось даже применять в боях трофейную тяжелую артиллерию, например, 155-мм американские гаубицы М198 при осаде Эрбиля – которые и стали летом 2014 г. первыми целями американской авиации в начавшейся операции «Непоколебимая решимость».

Сетецентричная структура джихадистских группировок, в первую очередь таких крупных, как ИГ и «Джабхат ан-Нусра», а также децентрализованная система командования существенно затрудняют и до бесконечности продлевают любого рода вооруженную борьбу с ними. Например, потери, понесенные одной из группировок ИГ, существенно не сказываются на способности исламистов продолжать активные и успешные боевые действия.

Важным элементом гражданской войны в Сирии и Ираке стала продолжающаяся второй год военно-воздушная операция «Непоколебимая решимость». По официальным данным Пентагона, с августа 2014 г. по 6 октября 2015 г. ВВС и палубная авиация ВМС США и их союзники совершили около 57 843 боевых и вспомогательных вылетов, нанеся 7323 удара. При этом свыше 2622 ударов нанесено по позициям боевиков на территории Сирии. В результате иракским правительственным войскам и курдскому ополчению (пешмерге) удалось несколько ослабить наступательный порыв ИГ в Ираке. Однако авиаудары коалиции не сломили боевой натиск исламистов, уже в мае 2015 г. захвативших большую часть провинции Анбар, а также ее центр – город Эр-Рамади. Бои за этот город, равно как и ряд населенных пунктов северного Ирака, активно велись правительственными войсками, поддерживающим их курдским и шиитским ополчением, а также отрядами иранских КСИР и после начала российской военной кампании в Сирии.

По данным Центрального командования армии США (CENTCOM), к 8 октября 2015 г. авиация многонациональных сил уничтожила 126 танков, 354 бронеавтомобиля, 561 базовый лагерь, по 4 тыс. зданий и огневых позиций исламистов, 232 объекта нефтяной инфраструктуры – всего поражена 13 781 цель. Несмотря на большую интенсивность боевых вылетов, существенно снизить активность исламистов не удалось, хотя к лету 2015 г. иракские правительственные войска и курдская пешмерга в целом стабилизировали фронт в Ираке. Воздушная поддержка коалиции была критически важна особенно в боях иракских и сирийских курдских ополчений с исламистами в районе Эрбиля, Киркука и Кобани. Наряду с этим ход операции «Непоколебимая решимость» продемонстрировал существенное техническое преимущество многонациональной коалиции (по сравнению с последующей российской военной кампанией). Большая часть вылетов осуществлялась с использованием управляемого и высокоточного оружия, более эффективных систем связи, управления, разведки и целеуказания. При этом, в лучших традициях ближневосточных войн последней четверти века, кроме авиации активно использовались также КРМБ «Томагавк» ВМС США.

С лета 2014 г. активизировались действия иракской авиации, чему во многом способствовали поставки из России современных (но хорошо знакомых иракским летчикам по опыту эксплуатации предыдущих модификаций) боевых самолетов и вертолетов. В Ирак прибыло до 15 штурмовиков Су-25, 12 ударных вертолетов Ми-35М, планируется поставить до 40 новейших ударных вертолетов Ми-28НЭ. В рамках масштабных оружейных контрактов на сумму до 4,2 млрд долларов в Ирак из России также поставляются многоцелевые истребители Су-30, тяжелые огнеметные системы ТОС-1А «Солнцепек», ЗРПК «Панцирь», ПЗРК «Игла» и другое ВВТ. Поставки российских вооружений (наряду с авиаударами многонациональной коалиции и помощью соседнего Ирана) позволили стабилизировать ситуацию на линии фронта после понесенных летом 2014 – весной 2015 гг. тяжелых поражений и создать благоприятную основу для военно-политического взаимодействия Ирака с Россией.

Особенности развертывания сирийской кампании России

Российская кампания в Сирии беспрецедентна как по масштабам, так и по методам технической реализации. Именно поэтому возникают сомнения в успехе заявленных (или предполагаемых) целей.

Принято считать, что это первая военная кампания России за пределами постсоветского пространства после развала СССР. Если не считать конфликты на территории бывшего Союза, военная активность России за ее границами за последние четверть века имела достаточно ограниченный и специфический характер – от миротворческих операций до борьбы с морским пиратством. Сирийская кампания пока преимущественно ограничивается использованием боевых самолетов и вертолетов российских ВКС. В последний раз советские/российские летчики участвовали в боях на Ближнем Востоке в начале 1970-х годов. Речь идет о так называемой «Войне на истощение» между Египтом и Израилем, когда советские летчики и зенитчики были дислоцированы в районе Синайского канала для содействия египтянам в отражении ударов израильской авиации (операция «Кавказ»).

Участие военспецов и регулярных частей Советской армии на стороне Сирии в боевых действиях в долине Бекаа в 1982 г. имело более локальный характер. В конфликте ограниченное участие приняли лишь военные советники, преимущественно – зенитчики. В 1983–1984 гг. в ходе операции «Кавказ-2» в Сирию были переброшены два советских зенитно-ракетных полка, оснащенных новейшими на тот момент зенитно-ракетными комплексами дальнего действия С-200. Однако они лишь обеспечивали противовоздушную оборону Сирии после разгрома израильтянами сирийской ПВО летом 1982 года.

Таким образом, нынешняя сирийская кампания – первое за почти 40 лет комбинированное (военно-морское и военно-воздушное) проецирование российской военной мощи за тысячи километров от границ России. При этом, хотя на начальной стадии в информационном поле выделялась военно-воздушная составляющая (в конце концов, боевые действия начались и продолжительное время велись лишь ВКС РФ), но и роль военно-морского флота была весьма значимой.

На начальном этапе т.н. «Сирийский экспресс» включал преимущественно масштабную транспортировку военной техники, боеприпасов, топлива, а также личного состава из черноморских портов в Сирию. Использовались как штатные суда Черноморского флота (в том числе десантные корабли и морские танкеры, а также вспомогательные суда), так и суда обеспечения из состава Северного и Балтийского флотов. Однако уже через две недели после начала военной операции (в середине октября 2015 г.), с ростом объемов снабжения группировки в Сирии, а также увеличением количества поставляемых Дамаску ВВТ, стали привлекаться также коммерческие суда, даже бывшие турецкие сухогрузы, зафрахтованные Россией.

Транспортировка военных грузов через черноморские проливы под пристальным наблюдением турецкой стороны прикрывалась боевыми кораблями оперативного соединения российского ВМФ на Средиземном море. По мере развертывания авиационной группировки и наземных частей обеспечения и охраны в районе Латакии туда также подошли основные корабельные силы оперативной группы ВМФ во главе с флагманом Черноморского флота гвардейским ракетным крейсером «Москва». Будучи оснащен морской версией ЗРК С-300 (С-300Ф «Риф»), крейсер способен обеспечить ПВО в районе Латакии и основного пункта базирования «экспедиционных сил» российской боевой авиации – аэродрома «Хмеймим» в период развертывания операции. С целью демонстрации намерений российские боевые корабли уже после начала воздушной операции провели учебные стрельбы, в том числе пуски зенитных ракет совместно с наземными средствами ПВО развертываемой группировки российских войск. Фактически тем самым заявлено создание Россией бесполетной зоны для боевой авиации третьих сторон над западными прибрежными районами Сирии.

Однако наиболее заметным участием ВМФ России в сирийской операции стал залп крылатыми ракетами 3М14 «Калибр» с кораблей Каспийской флотилии. Впрочем, как уже отмечалось, политическая и пропагандистская значимость пуска дорогостоящих крылатых ракет превышала его военную целесообразность. «В соответствии с очевидной военно-политической логикой, последующие пуски КРМБ были осуществлены уже из акватории Средиземного моря. 17 ноября 2015 г. осуществлен первый в истории российского ВМФ боевой пуск крылатых ракет с борта российской дизель-электрической подводной лодки «Ростов-на-Дону» Черноморского флота по целям в районе столицы ИГ – Ракки. Отметим, что кроме «Ростова-на-Дону» в боевой состав недавно сформированной 4-й отдельной бригады подводных лодок ЧФ на данный момент входят еще две (запланированы поставки еще трех субмарин данного типа) дизель-электрические подводные лодки проекта 636.6 «Варшавянка». Не исключено, что дальнейшие пуски КРМБ из акватории Восточного Средиземноморья могут быть осуществлены уже с борта надводных кораблей и даже атомных подводных лодок ВМФ России.

Немаловажно участие в сирийской операции (пока еще в качестве сил охранения) морской пехоты. На данном этапе она представлена в Сирии усиленной батальонной тактической группой из состава известной еще с прошлогодней крымской операции 810-й бригады морской пехоты Черноморского флота. С советских времен она неоднократно привлекалась к учениям 5-й оперативной эскадры ВМФ СССР в Средиземном море, в том числе с десантированием на побережье Сирии в районе Тартуса, и предполагается, что офицерский состав бригады хорошо знаком с нынешним местом боевой командировки. По всей видимости, со временем будет осуществляться плановая ротация частей 810-й бригады морскими пехотинцами из состава других флотов.

Воздушная составляющая сирийской кампании включает два взаимозависимых элемента: военно-транспортный и боевой. Военно-транспортная авиация осуществляла переброску (преимущественно самолетами Ил-76 и тяжелыми Ан-124 «Руслан») личного состава, ВВТ и иных военных грузов. Именно ВТА были доставлены в Сирию ударные вертолеты Ми-24П, многоцелевые вертолеты Ми-17 и Ми-8, ЗРПК «Панцирь» (для организации ПВО аэродрома «Хмеймим», порта Латакия и формируемой военно-морской базы Тартус), а также беспилотные летательные аппараты (БПЛА), активно используемые российской стороной для разведки и целеуказания. ВТА также была осуществлена переброска наземных комплексов РЭБ, РСЗО «Смерч» и ряда других реактивно-артиллерийских систем, призванных на начальном этапе усилить охрану пунктов базирования боевой авиации и флота, хотя в дальнейшем не исключено их использование для поддержки наступления правительственных войск. Полеты ВТА осуществлялись через воздушное пространство Ирана и Ирака на больших высотах, недоступных для ПЗРК и зенитной артиллерии оппозиционеров.

Также через воздушное пространство Ирана и Ирака к середине сентября 2015 г. на авиабазу «Хмеймим» прибыли боевые самолеты и вспомогательный самолет Ил-20, осуществляющий радиоэлектронную разведку, РЭБ и целеуказание. Сформированная 30 сентября 2015 г. Авиационная группа ВВС России в Сирии к началу операции насчитывала 12 бомбардировщиков Су-24М, 12 штурмовиков Су-25СМ, шесть бомбардировщиков Су-34 и четыре многоцелевых тяжелых истребителя Су-30СМ. Кроме этого, в группе имеется примерно 15 ударных вертолетов Ми-24П и многоцелевых Ми-17 и Ми-8 (предназначенных для транспортировки, а также поиска и спасения сбитых пилотов).

Сухопутный компонент российской операции пока ограничен частями, осуществляющими ПВО, охрану и обеспечение действий боевой авиации и пунктов снабжения. Помимо уже упомянутых морских пехотинцев, эти задачи осуществляются частями дислоцированной в Новороссийске 7-й десантно-штурмовой (горной) дивизии ВДВ, войск специального назначения, а также частей ПВО и ракетно-артиллерийских войск. Однако очевидно, что после объявленных планов развертывания на территории Сирии одновременно военно-морской, военно-воздушной и сухопутной российской военной базы ее наземный компонент будет неизбежно увеличиваться, даже если, как сказал Владимир Путин, участие российских войск в сухопутной операции не рассматривается.

Важнейшей особенностью сирийской кампании стала стратегическая внезапность и сохранение Россией военно-политической инициативы в глобальном измерении. Во второй раз за последние два года (после крымской операции и начала украинского кризиса) Кремлю удалось застать врасплох своих контрпартнеров в США, Европе и на Ближнем Востоке. Причем эта внезапность была достигнута не столько на техническом уровне (в век космической и электронной разведки скрыть столь масштабную переброску сил и средств армии и флота невозможно), а на уровне стратегической культуры и специфики процесса принятия решений.

Хотя это обстоятельство обеспечило благоприятные стартовые условия для начала военной операции, уже звучат мнения, что подобная стратегическая внезапность не что иное, как безрассудная игра на грани фола. Впрочем, станет ли авантюрой «сирийский гамбит» и превратится ли Сирия для Москвы во «второй Афганистан» или же станет триумфом, способным создать основу для выхода из украинского кризиса и формирования новых отношений с Западом – покажет динамика как военных, так и политических процессов. Боевые действия в Сирии (как российской авиации, так и, что немаловажно, сухопутного наступления Асада и его союзников) будут совмещаться с политическими процессами, влияя на их результаты, и наоборот.

Первые итоги и промежуточные перспективы

Россия попыталась использовать в сирийской кампании максимум разработок в сфере конвенциональных вооружений за постсоветский период. Многие виды ВВТ применялись впервые или же были представлены существенно модернизированными образцами.

Впервые в боевых условиях использовались тяжелые истребители Су-30СМ, впрочем, пока лишь прикрывая действия штурмовой и бомбардировочной авиации. Впервые зафиксированы фронтовые бомбардировщики Су-34. Хотя они уже применялись в августовской кампании против Грузии в 2008 г., но тогда лишь для радиоэлектронной борьбы по подавлению грузинской ПВО – поддержка действий бомбардировщиков Су-24 и штурмовиков Су-25. В Сирии Су-34 использовали новые высокоточные боеприпасы, в частности – семейства КАБ-500 со спутниковым наведением (российский аналог американских управляемых бомб JDAM), а также управляемые ракеты Х-25 и Х-29. Однако уже через две недели стало очевидно, что российская авиация испытывает проблемы с высокоточным и управляемым оружием. В репортажах из Сирии все чаще появлялись кадры, на которых не только Су-24М и Су-25СМ, но и современные Су-34 вылетали на задания, оснащенные не управляемыми боеприпасами, а свободнопадающими бомбами (например, ОФАБ-250/500 или РБК-500), по всей видимости, выпуска если не 1980-х, то 1990-х годов.

В первые недели операции российская авиационная группа осуществила рекордное число боевых вылетов почти на пределе технических возможностей (отчасти этому способствовала относительная близость целей – иногда порядка 100–200 км от аэродрома «Хмеймим»). Только за первый месяц боев, к началу ноября 2015 г. российская авиация совершила свыше 1 тыс. боевых вылетов. Достаточно высокой оказалась летная подготовка пилотов самолетов, а также экипажей, активно применявшихся для непосредственной поддержки сухопутных войск ударных вертолетов Ми-24П. Несмотря на опасность пусков ПЗРК и действий зенитной артиллерии, российские Су-25СМ и Су-24М, как и ударные вертолеты, с первых же дней активно использовалась на низких высотах. Тем не менее, за полтора месяца боевых действий, к середине ноября 2015 г. российская авиация, за исключением парочки упавших беспилотников, потерь не имела. Однако вполне возможно, что рано или поздно российский боевой вертолет или самолет будет сбит, что заставит авиацию подняться на высоты свыше 4 км, чтобы не стать целями современных типов ПЗРК. Последние, по всей видимости, вскоре появятся у сирийской оппозиции. Естественно, это снизит эффективность поддержки с воздуха, тем более что численность российской авиационной группы невелика (фактически смешанный авиационный полк).

Видимо, в ближайшее время Москве придется количественно и качественно усилить авиационную группировку в Сирии. Согласно сведениям космической разведки западных стран, авиабаза «Хмеймим» уже существенно расширяется. По неподтвержденным данным, для расширения возможностей непосредственной огневой поддержки в Сирию прибыли новейшие российские ударные вертолеты Ми-28Н. Впрочем, активизация воздушной операции необязательно должна подразумевать базирование самолетов непосредственно на аэродромах в Сирии. 17 ноября, на следующий день после саммита «Большой двадцатки» (видимо, аналогично пусками КРМБ из акватории Каспийского моря, для придания большого политического и пропагандистского эффекта действиям российской дипломатии в переговорном процессе с партнерами на Западе) для ударов по позициям исламистов, уже была привлечена российская стратегическая бомбардировочная авиация, действующая с авиационных баз на российской территории. Как и предсказывали некоторые военные эксперты, взлетевшие с аэродрома в Моздоке 12 сверхзвуковых бомбардировщиков Ту-23М3 нанесли удары (по всей видимости, с использованием свободнопадающих бомб) по целям в районе Ракки и Дер-эз-Зоре. В свою очередь, пять российских дальних стратегических бомбардировщиков Ту-95МС и шесть ракетоносцев Ту-160 нанесли удар уже крылатыми ракетами воздушного базирования по целям на территории Сирии. В дальнейшем не исключено также использование в качестве «баз подскока» иранских авиабаз (теоретически – даже российской авиационной базы Эребуни в Армении) для действий дополнительных фронтовых бомбардировщиков Су-24М и Су-34.

Впрочем, даже в первоначальном составе российская авиационная группа в состоянии осуществлять широкий спектр боевых задач, включая поражение систем управления, складов, объектов нефтегазовой инфраструктуры, уничтожение бронетанковой и ракетно-артиллерийской техники. Действия российской авиации также способствовали дроблению отрядов ИГ и оппозиционеров, усложняя подвоз подкреплений и снабжение боеприпасами.

Но главное будет решаться на земле и зависеть от сухопутного наступления правительственных войск и их союзников. Хотя в последнее время активизировалось участие иранцев (подразделений КСИР/«Кодс» и шиитской милиции) в сухопутных боях, тем не менее пока не ясно, решится ли Иран на кардинальное увеличение военного присутствия в Сирии, послав туда регулярные войска. Даже в нынешнем геополитическом контексте это был бы слишком решительный шаг, особенно учитывая, что, вопреки расхожему стереотипу, возможностей по существенному проецированию сухопутной военной мощи у Тегерана не так уж и много. Надо также учитывать, что среди алавитско-баасистской верхушки сторонников Асада давно нарастает недовольство засильем иранцев не только в силовых структурах, но и в самых различных ветвях управления и госструктур.

Пока темпы наступления сторонников Асада неудовлетворительны и далеки от ожидаемых. Сирийская армия медленно вгрызается в оборонительные позиции умеренной оппозиции и местных исламистов, неся потери в боевой технике и живой силе. Особенно тяжелый урон армии Асада наносит использование повстанцами современных противотанковых ракетных комплексов. Потери в бронетехнике столь существенны, что некоторые эксперты даже отмечают, что успешное применение повстанцами ПТРК в горно-пустынной местности и в условиях плотной городской застройки может сыграть такую же роль, как использование афганскими моджахедами ПЗРК «Стингер» против советской авиации. После начала российской операции саудовцы приняли решение поставить оппозиционерам дополнительно 500 ПТРК Tow-2, и очевидно, что в скором времени это скажется на ходе наземных боев.

То, что гражданские войны и асимметричные конфликты выиграть одной авиацией невозможно, – аксиома. За последние десятилетия все примеры хотя бы частичных успехов применения авиации как против повстанцев и иррегулярных отрядов, так и против правительственных сил сопрягались с активностью на земле. Можно провести аналогии с действиями Северного альянса в афганской кампании 2001–2002 гг., операций США и их союзников против Саддама Хусейна в 1991 г. и в 2003 г., гражданской войной в Ливии в 2011 году. На фоне пока еще достаточно скромных успехов начавшегося сухопутного наступления спорны перспективы успешной реализации сторонниками Асада полноценной воздушно-наземной операции.

В случае провала сухопутного наступления лоялистов России, по всей видимости, придется или сворачивать сирийскую кампанию (что представляется весьма сомнительным с учетом политических издержек для Кремля) или же существенно увеличить вовлеченность. В этом случае уже не удастся ограничиться усилением воздушной компоненты, тем более что в ближайшие месяцы погодные условия могут ухудшиться, создав проблемы для активного применения авиации.

Не исключено, что на следующем этапе Москва будет вынуждена, кроме прямых поставок сирийской армии все новых систем вооружения (к примеру, тяжелые российские огнеметные системы ТОС-1А «Солнцепек» уже активно используются войсками Асада) перейти к использованию в сухопутных боях ракетно-артиллерийских систем уже с российскими экипажами. Это могут быть тяжелые РСЗО «Смерч» и «Торнадо», оперативно-тактические ракетные комплексы «Точка-У», крупнокалиберные самоходные артиллерийские системы «Мста-С» и другие виды ракетно-артиллерийского вооружения. Будет увеличено число военных советников, возможно также участие в боях элитных частей спецназа, ВДВ и морской пехоты.

Это не будет еще полномасштабным вовлечением российской армии в сухопутную операцию, но станет шагом в данном направлении. Хотя на самом высоком уровне говорилось о невозможности сухопутной операции, это не означает, что такой исход полностью исключен. Начиная в 1965 г. воздушную операцию Rolling Thunder против Северного Вьетнама, США также не предполагали, что отправят в Индокитай более чем полумиллионный контингент морских пехотинцев и сухопутных войск.

Впрочем, пока еще в запасе остается вариант активизации и согласования дипломатических усилий вовлеченных в конфликт игроков, включая политический диалог между оппозиционерами, спонсируемыми Соединенными Штатами, Турцией и арабскими монархиями, и Асадом, с последующей выработкой согласованных усилий против ИГ. Попытки диалога с Москвой по этому вопросу США и их союзниками уже предпринимались и дают некоторые надежды на координацию усилий. Теракты в Париже, похоже, привели к серьезному переосмыслению подходов к ситуации на Ближнем Востоке и действиям Москвы и проасадовских сил в Сирии не только у французского руководства. Встреча «Большой двадцатки» в середине ноября 2015 г. стала, по всей видимости, индикатором возможного изменения подходов западных стран и их ближневосточных союзников к действиям России в регионе. Как минимум – в вопросе если не совместной, то – хотя скоординированной борьбы с ИГ.

Тем не менее, надеяться на скорое полное уничтожение ИГ и салафитско-джихадских отрядов в Сирии и Ираке не стоит. Этноконфессиональные основы конфликта не должны скрываться под удобными идеологическими штампами: не упрощая межсекториальный характер внутрисирийского и внутрииракского противостояния, следует признать, что фактически основа ИГ – это фрустрированное по всем статьям за последние десятилетия суннитское население Ирака и Сирии, равно как в свое время основу движения «Талибан» составляли «сердитые и недовольные» пуштуны. Поэтому вооруженная борьба с радикальными исламистами без четких дипломатических перспектив на дорогостоящее и долговременное постконфликтное урегулирование с участием всего международного сообщества – тщетная задача не на годы или даже десятилетия, а на целое поколение вперед.

Заключение

Если по итогам сирийской кампании будет достигнута линия Аллепо-Дамаск и закрыта граница с Турцией, то к «ужасу и изумлению» всего мира Россия продемонстрирует способность проецировать военную мощь за пределами постсоветского пространства. Будет создана постоянная сухопутная, военно-воздушная и военно-морская база в Сирии, закрепляющая российское военное присутствие в регионе. В этом случае, как, по всей видимости, и рассчитывают в Москве, любое постконфликтное урегулирование в сирийском и иракском вопросах, будет невозможно без учета интересов России.

Если «сирийский гамбит» не имел для российского руководства самодостаточной цели, и предпринимался лишь для того, чтобы отвлечь внимание от Украины (или заставить Запад согласиться на новый формат отношений с Россией), то эта цель уже отчасти реализована, (не без помощи исламистов, устроивших масштабные теракты в Париже). Впрочем, если в ближайшее время не удастся скоординировать действия с западными партнерами по нахождению политического урегулирования внутрисирийской проблемы с одновременной концентрацией вооруженной борьбы с ИГ, сирийская кампания Москвы может серьезно затянуться в военно-политическом плане и привести ко все увеличивающимся политическим и военным издержкам. Тем самым «сирийский гамбит» Москвы вполне может превратиться в банальный военно-политический «цугцванг». Исключить это способно достижение Россией с США и их региональными союзниками компромиссного соглашения по политическому урегулированию, включая сохранение Асада у власти на переходный период с последующим формированием в Сирии новых коалиционных властей.

Однако возможно ли это – покажет дальнейшее развитие военно-политических процессов в сирийском конфликте и вокруг него.

Россия. Сирия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 ноября 2015 > № 1582321 Сергей Минасян


Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230713 Сергей Минасян

Последняя постсоветская война

Военно-политическое измерение украинского конфликта

Сергей Минасян - доктор политических наук, заместитель директора Института Кавказа (г. Ереван).

Резюме Украинский кризис напоминает войны позднего европейского феодализма с их частными армиями из разномастных ландскнехтов, наемников и отставных военных самой различной этнической, идеологической и социальной принадлежности

Профессиональным военным, историкам, конфликтологам, специалистам по международным отношениям еще предстоит детально проанализировать обстоятельства украинского кризиса. Однако уже сейчас можно выявить его важнейшие военно-политические и военно-технические особенности и влияние на аналогичные вооруженные конфликты, особенно на постсоветском пространстве.

Война, «гибридная» во всем?

«Вполне благополучное государство за считанные месяцы и даже дни может превратиться в арену ожесточенной вооруженной борьбы, стать жертвой иностранной интервенции, погрузиться в пучину хаоса, гуманитарной катастрофы и гражданской войны». Это выдержка из научного доклада начальника Генерального штаба ВС России генерала армии Валерия Герасимова на собрании Академии военных наук в феврале 2013 года. Фактически еще за год до операции в Крыму и последующих событий главный российский военачальник почти пророчески представил то, что случилось на Украине.

Генерал Герасимов отметил особенности будущих вооруженных конфликтов, напрямую перекликающиеся с событиями в Крыму и на юго-востоке Украины. «Акцент используемых методов противоборства смещается в сторону широкого применения политических, экономических, информационных, гуманитарных и других невоенных мер, реализуемых с задействованием протестного потенциала населения. Все это дополняется военными мерами скрытого характера, в том числе реализацией мероприятий информационного противоборства и действиями сил специальных операций. К открытому применению силы зачастую под видом миротворческой деятельности и кризисного реагирования переходят только на каком-то этапе, в основном для достижения окончательного успеха в конфликте». Чем не сюжет из новейшей истории постсоветского пространства или процессов на Ближнем Востоке?

Доклад начальника российского Генштаба вплоть до начала операции в Крыму привлек внимание лишь немногих военных экспертов. Но после известных событий он стал широко цитироваться, особенно в западной печати, выступая удобным аргументом, позволяющим причислить украинский кризис к так называемым «гибридным войнам», сочетающим политические, экономические, информационно-пропагандистские (формально невоенные) меры с дозированными и/или скрытными действиями военного характера. Военная составляющая «гибридных войн» преимущественно реализуется силами специального назначения и элитными подразделениями или же, наоборот, иррегулярными, «квазигосударственными» или частными вооруженными формированиями.

При этом надо подчеркнуть, что концепция «гибридной» («нелинейной», «асимметричной», «неконвенциональной») войны – не изобретение генерала Герасимова или исключительно российская военная разработка. Концепция «гибридных войн» в последние годы достаточно активно разрабатывалась и на Западе, просто именно России удалось апробировать ее в таких масштабах.

Впрочем, вряд ли можно предполагать, что российский Генштаб реально готовил взятие Крыма, а тем более последующие события на юго-востоке Украины еще в феврале 2013 года. Даже если в недрах его Главного оперативного управления конвертик с надписью «Крым» лежал по соседству с планом реагирования на возобновление боевых действий в Карабахе или на гипотетический кризис в Арктике. Такова специфика работы военных профессионалов. Если они хорошо знают свое дело, то пытаются приспособиться к новым видам и формам войн и вооруженных конфликтов на самых различных театрах военных действий. Однако обычно генералы готовятся к прошедшей войне. Но это в лучшем случае – в худшем лишь к парадам и бюджетным баталиям.

К примеру, готовься почти четверть века украинские генералы хотя бы к прошедшим войнам (чему их учили еще в советских военных училищах и академиях), то они все равно не нашли ответа на «гибридные» или асимметричные операции в Крыму или осаде Славянска весной 2014 года. Но к широкомасштабной «антитеррористической операции» (или гражданской войне, в зависимости от политических пристрастий) против пророссийских ополченцев ЛНР/ДНР украинская армия была бы готова намного лучше. Ведь примерно с конца июня, возобновившись после инаугурации Порошенко, АТО по своему характеру фактически приобрела характер классических боевых действий, т.е. того, чему хотя бы в теории учили нынешних украинских генералов или полковников в советских или уже «незалежных» военных училищах.

Украинский кризис как исключительно «гибридную войну» корректно рассматривать применительно лишь к первому этапу его военной фазы: операции в Крыму и действиям Стрелкова-Гиркина в апреле-июне на Донбассе. Далее масштабы стали другими. «Гибридная война» комбинировалась с почти рутинными войсковыми операциями и существенным даже по мировым меркам использованием бронетехники и артиллерии, хотя и с относительно небольшим вовлечением авиации.

Одна из особенностей украинского конфликта – его беспрецедентно быстрая эскалация. Буквально за несколько недель операция специального назначения российских войск в Крыму переросла, через акции гражданского неповиновения на юго-востоке Украине, в локальную полурегулярную операцию на северо-западе Донбасса (осада Славянска и окрестностей). Затем вооруженный конфликт вылился в масштабные бои между регулярной украинской армией и полупартизанскими отрядами ДНР/ЛНР. Наконец, уже в середине августа произошло практически нескрываемое вовлечение регулярных российских войск, которые силами нескольких мотострелковых и воздушно-десантных батальонных тактических групп окружили южную группировку украинских войск в Донбассе с катастрофическими для ВСУ последствиями (Иловайский котел). А это уже что-то большее, чем «гибридная война».

Во многом украинский кризис повторял специфические и концептуальные особенности развития предыдущих постсоветских конфликтов 1990-х и 2000-х годов. Однако, учитывая масштабное военно-техническое вовлечение российской армии, он стал событием глобального значения и фактически поводом для начала новой (или «квази») холодной войны.

Кадры с мест сражений на полях Луганска или городских боев в Донбассе создают ощущение машины времени, напоминая о «позднесоветских» и «раннепостсоветских» политических процессах конца 1980-х – начала 1990-х годов. Спустя четверть века на Украине по обе стороны линии фронта вновь появляется знакомый по большинству постсоветских этнополитических конфликтов образ боевика-добровольца, зачастую сочетавшего высокую степень идеологизированной и националистической мотивации с не вполне чистой личной биографией и нескрываемыми бизнес-интересами. Феномен днепропетровского губернатора Игоря Коломойского, которому приписывают укомплектование и содержание нескольких украинских добровольческих батальонов, или российского олигарха Константина Малофеева, фактически оплатившего апрельский рейд Стрелкова-Гиркина на Славянск, являются лишь наиболее яркими примерами.

Более того, украинский кризис чем-то напоминает войны позднеевропейского феодализма с их частными армиями из разномастных ландскнехтов, наемников и отставных военных самой различной этнической, идеологической и социальной принадлежности. Как и тогда, военная логика конфликта порой подменяется соображениями иного, в первую очередь политического, а также репутационного и пропагандистского порядка, превращаясь в некую «асфальтную войну» за дороги и города или кабинетные игры на картах. Таковым, к примеру, было стремление украинских войск в июне-июле взять Донбасс и Луганск в огромные клещи вдоль российско-украинской границы, чтобы прервать снабжение ополченцев оружием и припасами из России. Эта операция была инициирована не столько украинским Генштабом, понимавшим военные и ресурсные ограничения армии для реализации столь масштабной операции, сколько политическим видением нового руководства страны. Ее результатом стало двойное окружение украинских войск вдоль границ с Россией и образование так называемого «Южного котла» в районе Амвросиевки. Тем самым украинцы повторили ошибку грузин в августе 2008 г., когда военная целесообразность обхода Цхинвали и стремительного прорыва на север с целью блокады Рокского туннеля были принесены в жертву политическим соображениям и желаниям Михаила Саакашвили быстрее водрузить грузинский флаг в столице Южной Осетии.

В условиях отсутствия сплошной линии фронта и четкой идентификации не/лояльности местного населения для конфликтующих сторон важнее становилось уже не столько разгромить противника, сколько поднять знамя в том или ином «ключевом» населенном пункте. Обычно это происходило после долгой и кровопролитной осады, например, Славянска, или штурма Луганска и Иловайска, или же продолжительных попыток пророссийского ополчения овладеть Донецким аэропортом. А затем участники АТО нередко были вынуждены покинуть занятый пункт, чтобы не оказаться в окружении, как это случилось под Иловайском в конце августа.

«Позднефеодальная» стилистика, когда наиболее боеспособными силами являются иррегулярные добровольческие формирования романтиков-националистов или частные отряды олигархов или криминальных авторитетов, не является спецификой украинского конфликта. На постсоветском пространстве у Гиркина, Коломойского и Малофеева были предшественники. Например, известный грузинский криминальный авторитет Джаба Иоселиани. Со своей военизированной структурой «Мхедриони» – важнейшим актором гражданской войны в Грузии в 1991–1992 гг. и грузино-абхазского конфликта 1992–1993 гг. – он был едва ли не главной политической фигурой Грузии начала 1990-х гг., пока Эдуард Шеварднадзе постепенно не прибрал к рукам все нити управления страной. Аналогичный пример – бывший премьер-министр Азербайджана Сурет Гусейнов. До карабахского конфликта он служил директором фабрики по обработке шерсти, а с началом боевых действий на свои средства сформировал мотострелковый полк и даже стал командиром корпуса на начальном этапе войны в Карабахе.

Впрочем, важное отличие украинского кризиса – то, что первоначально этнополитическая компонента в нем не превалировала, хотя уже весной 2014 г. налицо было идейное и идеологическое противостояние антироссийски настроенных жителей западной и центральной Украины и русскоязычных жителей Донбасса. Евромайдан стал благоприятной почвой для зарождения на Востоке повстанческого движения скорее в политическом и идеологическом смысле, а не в этнокультурном. Основными факторами оказались фрагментация государства и силовых структур, насильственная смена режима, чувство страха и фрустрация от потери выходцами с Востока традиционных рычагов в Киеве и во всей Украине, депрессивные социальные условия. Одновременно по схожим причинам шло формирование вооруженных добровольческих отрядов и на стороне новой украинской власти (преимущественно из-за паралича прежних силовых структур), и укомплектование ими батальонов Национальной гвардии.

«Гибридной войной» (или асимметричным конфликтом, смотря какую терминологию предпочитают использовать исследователи) кризис на Украине явился не только и не столько в силу комбинации скрытых форм ведения боевых действий – вовлечения спецназа или элитных подразделений ВС РФ при поддержке добровольцев и иррегулярных подразделений из лояльного местного населения и бывших сотрудников силовых структур, которые противостояли украинским добровольческим батальонам и регулярной украинской армии. Динамика развития конфликта с самого начала демонстрировала как ресурсную, так и статусную асимметрию участников и вовлеченных сторон: Запад и Украина против России, обвиняющие друг друга в нелегитимности новое центральное правительство и власти ДНР/ЛНР, и т.д. Статусно-ресурсная асимметрия – это вообще одна из особенностей практически всех постсоветских конфликтов.

Ну и наконец, если рассматривать украинский кризис в военно-политических категориях глобального масштаба (равно как в устоявшемся широком общественном восприятии), то это скорее уже не «гибридная», а так называемая proxy или периферийная война (другое употребляемое название – «война по доверенности») между геополитическими центрами. В этом смысле украинский кризис в лучших традициях холодной войны является полем глобального противоборства ядерных сверхдержав – России и США. С учетом фактора взаимного ядерного сдерживания, не позволяющего двум державам столкнуться в прямом военном противоборстве, нынешний конфликт имеет все основания войти в историю как очередная периферийная война, подобно войнам в Корее, Вьетнаме, Афганистане и на Ближнем Востоке. Впрочем, надо также учесть, что в случае с украинским кризисом мотивация России для вовлечения в конфликт существенно больше, чем Соединенных Штатов и стран ЕС, так как Украина воспринимается Москвой как сфера жизненно важных интересов.

Военно-техническая составляющая

По характеру и методам силового противоборства украинский конфликт был «гибридным» как концептуально, так и в чисто военной и военно-технической сферах. Достижения военно-технической мысли последних двух десятилетий – беспилотники, цифровые системы связи, целеуказания и контроля, современные компактные противотанковые и зенитные ракетные комплексы соседствовали с громоздкими бронетанковыми и механизированными подразделениями, плотно насыщенными артиллерией самого различного назначения и калибров (как во время противостояния ОВД и НАТО конца 1980-х гг.).

Это вполне объяснимо: на момент распада Советского Союза Украина с дислоцированными на ее территории стратегическими вооружениями обладала третьим в мире ядерным (после Соединенных Штатов и России) и четвертым конвенциональным военном потенциалом (после США, России и Китая). В составе трех бывших советских военных округов на Украине насчитывалось около 6500 танков, десятки тысяч БМП, БТР, артиллерийских систем, 1100 боевых самолетов. Даже через двадцать лет, после массовой распродажи Украиной по всему миру своей военной техники, ее количество все еще впечатляло. На начало 2014 г. в войсках было около 700 единиц выпускавшихся на Харьковском танковом заводе и по этой причине выбранных в качестве основного танка украинской армии Т-64 различных моделей и десяток новых «постсоветских» Т-84У «Оплот» (а также законсервированных на базах хранения порядка 2500 Т-64, Т-80, Т-72 и танков старых моделей), свыше 2500 БМП и БТР и свыше 2000 артиллерийских систем (почти столько же хранилось на складах). По сравнению со многими постсоветскими конфликтами стороны были лучше оснащены бронетехникой и артиллерией.

С украинской стороны в боях принимала участие преимущественно военная техника и вооружение (ВВТ) в лучшем случае выпуска начала 1990-х гг., существенную часть которых составляла техника бывших соединений Советской Армии в Восточной Европе, после распада ОВД частично выведенная на Украину. Например, такого рода базой хранения был Артемовск в Донецкой области, куда в начале 1990-х гг. была передислоцирована развернутая мотострелковая дивизия из Венгрии, насчитывающая свыше 220 танков и сотни единиц БМП, БТР и артиллерийских систем. Однако в боях на стороне украинской армии принимали участие раритетные БРДМ-2, БТР-60ПБ, артиллерийские системы Д-30 и Д-20 и иная техника 1960-х и даже 1950-х годов.

Небольшое исключение составляла разработанная или произведенная на предприятиях украинского ВПК уже в постсоветское время военная техника (БТР-3 и БТР-4, танки Т-64БМ «Булат» и Т-84У «Оплот», некоторые виды стрелкового вооружения, противотанковых ракетных установок и гранатометов), являвшаяся модернизацией советских предшественников. Лишь к концу лета на вооружении украинской армии и отрядов Национальной гвардии наряду с импровизированными бронеавтомобилями собственного производства появились современные беспилотники, системы связи, радиоэлектронной борьбы (РЭБ) и целеуказания, а также легкое и стрелковое оружие западного производства.

В начальный период конфликта ополченцы также были вооружены в основном оружием советского производства из военных гарнизонов украинской армии на юго-востоке или поставленным с российских военных складов. Примечательно, что вплоть до середины лета из России по очевидным причинам поставлялось вооружение и военная техника преимущественно тех образцов, которые имелись у украинской армии (например, давно снятые с вооружения российской армии и находящиеся на складах Т-64 – основные танки украинской армии). Однако по мере эскалации конфликта у ополченцев появляются новые образцы современного российского вооружения, например, противотанковые и зенитные установки, гранатометы, бронетехника. С учетом последующего вовлечения армейских подразделений впервые в боевых действиях на Украине были использованы модернизированные российские танки Т-72Б3 и даже Т-90С, реактивные системы залпового огня «Смерч» и «Торнадо-Г», БТР-82А и «Тигр», некоторые другие виды ВВТ.

Защита и мобильность бронетехники советского производства (как и ее модернизированных аналогов), предназначенной для ведения массовых боевых действий в условиях противостояния НАТО и ОВД на центральноевропейском театре, оказались недостаточно эффективными в условиях применения современных противотанковых боеприпасов. По предварительным оценкам, потери бронетехники с украинской стороны составили свыше 100 танков и 200 БМП, БТР и других боевых бронированных машин (ББМ), а также около 80 артиллерийских орудий и РСЗО. Примерно две трети составили безвозвратные потери ВВТ. Не менее серьезными были потери бронетехники и артиллерии у ополченцев и поддерживающих их российских войск.

На этом фоне для украинской стороны серьезную значимость приобретали вопросы логистики и снабжения, особенно ремонт и восстановление военной техники. Несмотря на доставшиеся еще с советских времен крупнейшие производственные мощности по ремонту и производству практически всех видов военной техники, состояние ВПК Украины на начало 2014 г. ненамного отличалось от состояния украинской армии. Лишь к моменту заключения осеннего перемирия украинский ВПК оказался в состоянии не только проводить ремонт и восстановление, но и выпускать мелкими партиями новые образцы ВВТ. У ополченцев была только одна сложность в снабжении – политическая. Частота и объем поставок из так называемого «Военторга» полностью зависели от политических подходов Москвы к развитию ситуации на юго-востоке. Однако когда ВВТ на Донбасс поставлялось, то уже в объемах, вполне достаточных для противодействия украинской армии и отрядам Национальной гвардии.

По уровню использования авиации украинский кризис хотя и превосходил большинство постсоветских конфликтов (в частности абхазский, карабахский, приднестровский), но существенно уступал операции НАТО в Косово в 1999 г. и действиям российской авиации в двух чеченских войнах и августовском конфликте 2008 г. с Грузией. В первую очередь это объяснялось низким уровнем боеготовности и технического состояния украинских ВВС, а также значительными потерями украинской авиации. К началу 2014 г. в строевом составе украинских ВВС насчитывалось 170–180 боевых самолетов (примерно столько же находилось на складах и на консервации). ВВС Украины включали около 80 истребителей МиГ-29 (при этом 46 МиГ-29 базировались в Крыму, были захвачены российскими войсками в марте и впоследствии возвращены в разукомплектованном состоянии), и только четверть из них оставалась в рабочем состоянии. Из примерно 24 истребителей-перехватчиков Су-27 только несколько машин могли подняться в воздух. Аналогичная ситуация и с насчитывающими до 36 машин бомбардировщиками Су-24. Штурмовая авиация была в несколько лучшем состоянии, располагая примерно двумя десятками боеспособных самолетов Су-25. Однако именно Су-25, активно применявшиеся против наземных целей, и понесли наибольшие потери: сбито или потеряно в результате аварий семь или восемь штурмовиков. ВВС Украины потеряли также как минимум один или два бомбардировщика Су-24, два истребителя МиГ-29, один истребитель Су-27, один разведывательный самолет Ан-30, один военно-транспортный Ан-26, а также сбитый над Луганским аэропортом военно-транспортный самолет Ил-76 с десантниками на борту.

Начиная с боев под Славянском, с конца апреля – начала мая было сбито до восьми ударных вертолетов Ми-24 различных моделей и примерно такое же число транспортно-десантных Ми-8. Плотная насыщенность ополченцев ПЗРК и малокалиберными зенитно-артиллерийскими системами привела к большим потерям среди армейской авиации Украины. Во второй половине лета украинские Ми-24 уже почти не принимали участия в боевых действиях, подтвердив высокую уязвимость вертолетов данного семейства в локальных конфликтах. Например, из 12 вертолетов Ми-35М (последняя модификация Ми-24), поставленных с октября 2013 г. Россией в Ирак, уже к октябрю 2014 г. боевиками т.н. Исламского государства с использованием ПЗРК было сбито две машины.

Украинский кризис, как и другие локальные конфликты последних десятилетий, доказывает ограниченную эффективность боевой авиации (даже если она имеет абсолютное превосходство в воздухе) против полурегулярных отрядов, оснащенных переносными зенитно-ракетными комплексами (ПЗРК) и зенитной артиллерией. Одним из наглядных примеров была операция Израиля в Ливане летом 2006 года. Сильнейшие на всем Ближнем Востоке израильские ВВС, располагающие современными боевыми самолетами с системами высокоточного оружия (ВТО), так и не смогли сломить сопротивление бойцов ливанской «Хезболла», оснащенных ПЗРК. Однако в ходе боев на юго-востоке Украины в середине июля 2014 г. на вооружении ополченцев появились уже не только ПЗРК, но и зенитные комплексы ближней («Стрела-10», «Оса») и даже средней дальности (известные по истории с малайзийским «Боингом» ЗРК «Бук-М1»).

В отличие от операций авиации США и стран НАТО на Ближнем Востоке и Балканах, в ходе украинского кризиса практически не использовалось высокотехнологическое оружие (ВТО), почти отсутствующее у ВСУ и лишь в небольших количествах имеющееся у российской армии. В предыдущих случаях имело место противостояние высокотехнологичных армий с технически отсталым и политически изолированным противником, и т.н. «дистанционная война» с использованием ВТО достаточно быстро и эффективно достигала своей цели. Однако на юго-востоке Украины сталкивались находящиеся примерно на одинаковом технологичном уровне противники, военные организации которых отличались лишь размерами, степенью боеготовности и боеспособности имеющегося у них вооружения, что не позволяет говорить о «дистанционной» или «бесконтактной» войне.

Даже эффективность использования украинской стороной тактических ракетных комплексов «Точка-У», с достаточно высокой точностью и дальностью стрельбы до 120 км, эксперты оценивают неоднозначно. Опыт применения ракетных комплексов «Точка-У» российской армией в Чечне и против Грузии в августе 2008 г., а также в ходе гражданской войны в Йемене, или же оперативно-тактических систем «Скад» (с большей дальностью, но худшей точностью стрельбы) на Ближнем Востоке показывает, что эти ракетные системы остаются скорее военно-политическим средством сдерживания, а не реальным инструментом «дистанционной войны».

В украинском конфликте подтвердилась значимость традиционной артиллерии (особенно самоходной) и реактивных систем залпового огня (РСЗО), выступавших в качестве основного средства огневого поражения. Наибольшие потери стороны понесли именно от действия артиллерии. Особенно эффективно она действовала в ходе огневых налетов на находящиеся на марше колонны боевой техники или полевые лагеря противника. Новым словом для постсоветских конфликтов стало активное использование для наведения и корректировки артиллерийского огня современных цифровых систем разведки и целеуказания, а также беспилотных летательных аппаратов в режиме реального времени. Высокую эффективность продемонстрировали крупнокалиберные системы залпового огня «Смерч» и «Ураган», равно как уже давно ставшие одним из символов локальных конфликтов на постсоветском пространстве 122-мм РСЗО «Град».

Военно-стратегические последствия

Несмотря на сравнительную скоротечность боевых действий на юго-востоке Украины, потери в личном составе были очень серьезными. По различным оценкам, военнослужащие регулярной армии, бойцы ополчения и иррегулярных вооруженных формирований потеряли десятки тысяч людей убитыми, ранеными и пропавшими без вести. В результате как минимум для украинской армии серьезной проблемой стало восполнение личного состава, усугубляющееся практически полным отсутствием подготовленных резервистов и системы организационно-мобилизационных мероприятий.

Украинский кризис подтвердил тенденцию продолжающейся профессионализации военного дела, а также значимость уровня боевой и физической подготовки. Усложнение ВВТ требует большей вовлеченности военных специалистов, что не может быть компенсировано контингентом военнослужащих-призывников. С другой стороны, усиление мощи, точности и дальности стрельбы легкого и стрелкового оружия дает возможность даже небольшим подразделениям войск специального назначения (особенно если они хорошо оснащены и мотивированы) решать боевые задачи, которые ранее ставились перед более крупными войсковыми соединениями. Повышается значимость легких и мобильных частей специального назначения, особенно в так называемых конфликтах низкой интенсивности. Естественно, что, как и в любой «гибридной войне», очень важную роль в Крыму и в боях на Донбассе (с российской стороны) сыграли отряды специального назначения и элитные подразделения постоянной готовности.

С другой стороны, украинский кризис (как и российско-грузинская война 2008 г.) продемонстрировал, насколько важно в современных локальных войнах, в условиях их скоротечности и динамики эскалации, правильное соотношение регулярных частей постоянной готовности и массового призыва резервистов и военнообязанных. Эта задача являлась одной из наиболее сложных для украинского руководства, и ее так и не удалось решить вплоть до заключения перемирия, несмотря на несколько «волн» мобилизационного призыва. Тенденция типичная для нынешнего этапа развития военного дела. Как отмечал в уже упомянутом докладе начальник российского Генштаба, меняющийся характер современной вооруженной борьбы принуждает стороны в случае начала конфликта опираться именно на «созданные в мирное время группировки сил и средств постоянной готовности».

При этом получают новое значение сухопутные войска, более адаптированные как для использования в конфликтах малой интенсивности и локальных войнах, так и в широкомасштабных «классических войнах» с массовым использованием бронетехники и артиллерии. Украинский кризис вынудил признать это даже американцев, традиционно делающих ставку на высокотехнологичную и эффективную при использовании высокоточного оружия боевую, а в последнее время – уже и беспилотную авиацию. Военная фаза украинского кризиса еще не успела завершиться, а на европейский контингент в ходе совместных натовских учений уже вернулись американские танки «Абрамс», за пару лет до этого выведенные из Германии после расформирования последнего «тяжелого» соединения американской армии, дислоцированного в Европе.

Из других военно-стратегических уроков следует отметить достижение российскими войсками фактора стратегической внезапности в Крыму. Военные историки еще долго будут спорить, что явилось более важным для успеха крымской операции: развал украинской армии в отсутствие военных реформ в постсоветский период или эффективность последней («сердюковской») военной реформы в России. Однако очевидно, что ключевым элементом успеха стала именно стратегическая внезапность, причем достигнутая не столько за счет слаженности и скрытности действий по переброске мобильных элитных подразделений в Крым. В век спутников и электронной разведки столь масштабную переброску войск специального назначения и ВДВ, иногда за тысячи километров из Сибири в Крым, нельзя было скрыть даже под предлогом крупномасштабных учений. Внезапность была достигнута на уровне стратегического мышления как вероятного противника (в данном случае – новых властей Украины), так и внешних акторов, которые могли бы хотя бы теоретически помешать осуществлению этой операции. Российское военно-политическое руководство добилось «шокового» эффекта, ибо до самого последнего момента никто не мог поверить, что Москва осуществит в Крыму то, что она осуществила.

Глобальные масштабы украинского кризиса высветили актуальность информационного, психологического и пропагандистского измерения вооруженной борьбы. Значимость информационно-пропагандистских войн, в том числе киберопераций как составного элемента вооруженного противостояния, уже давно не подвергается сомнению. Украинский кризис не стал новым этапом развития информационно-пропагандистских войн и по своей значимости не был столь важен, как война в Персидском заливе 1991 г., названная «войной CNN». С другой стороны, информационное сопровождение не имело столь негативного психологического влияния на ход боевых действий, как в свое время кадры погибших американских спецназовцев на улицах Могадишо, которые привели к прекращению операции США в Сомали в 1993 году. В целом украинский кризис фиксирует тенденцию увеличения роли информационно-пропагандистских войн по мере развития и усложнения коммуникационных и цифровых технологий.

Иногда, впрочем, в ходе украинского кризиса создавалось впечатление, что информационная война становится самоцелью, попыткой создать пропагандистский эффект в отрыве от реальных военных и военно-политических целей. Это приводило к тяжелым последствиям, например, уже отмеченные попытки перекрытия украинскими войсками границы с Россией и занятия ключевых городов, или же осада ополченцами Донецкого и Луганского аэропортов. С другой стороны, удачно проведенные операции всегда сопровождались своеобразным информационным мультипликатором, как это происходило с действиями Стрелкова-Гиркина в Славянске.

Украинский кризис ознаменовал возврат интереса к «старой доброй» политике сдерживания в контексте противостояния России и США. Причем речь идет о возвращении не только традиционного взаимного ядерного сдерживания, но и конвенционального (с помощью обычных вооружений), в котором будет расти значимость высокоточного оружия. Интерес к феномену сдерживания, даже ядерного, с глобального переходит уже и на региональный уровень. Например, противостояние с Россией стимулировало на Украине активную дискуссию по поводу возврата к обладанию ядерным оружием.

Меняется сама терминология военно-стратегического дискурса. По мере ренессанса НАТО и противостояния с Россией в Брюсселе все активнее используются термины и концепции, заставляющие вспомнить о холодной войне. Например, высказываются идеи возврата альянса к новой политике «гибкого сдерживания» (как реакции на российскую «гибридную войну» на постсоветском пространстве) или проводятся аналогии с концепцией «передового базирования», которыми сопровождаются учения США и их союзников на территории новых восточноевропейских членов альянса.

Наконец, одним из специфических итогов украинского кризиса может стать уход Украины с рынка вооружений постсоветского пространства. Весь постсоветский период Украина была одним из основных поставщиков оружия странам Южного Кавказа (особенно Азербайджану и Грузии). Киев поставил Баку и Тбилиси сотни танков, БМП, БТР, артиллерийских систем (включая крупнокалиберные РСЗО «Смерч» и тактические ракетные комплексы «Точка-У»), десятки боевых самолетов (в том числе истребители МиГ-29 и штурмовики Су-25) и ударных вертолетов Ми-24, большие объемы стрелкового вооружения и боеприпасов. Фактически Украина четверть века занималась распродажей оружия, которое должно было пригодиться ей в боевых действиях на юго-востоке собственной страны. Летом 2014 г. появилась информация о возможной продаже уже Грузией шести штурмовиков Су-25 Украине. Впрочем, на постсоветском рынке вооружений и так происходит перераспределение экспортеров. Например, в оружейном импорте Азербайджана Украину все более заменяет Россия (по расчетам СИПРИ, если в 2007–2011 гг. Россия занимала 55%, а Украина – 34% объема ВТС Азербайджана, то к 2013 г. доля России превысила 80%).

* * *

Украинский кризис позволил апробировать новые и оценить релевантность имеющихся методов и форм вооруженной борьбы. В нем сочетались подходы, типичные для конфликтов на постсоветском пространстве более четверти века назад, с принципиально новыми и современными военно-политическими или военно-техническими элементами. В военно-стратегической и военно-технической сферах украинский кризис не знаменовал собой революцию, а скорее демонстрировал эволюцию способов и методов вооруженной борьбы последних десятилетий, тем самым частично реанимировав некоторые военно-стратегические концепции времен холодной войны.

Наряду с этим в концептуальном плане украинский кризис стал также едва ли не последним постсоветским вооруженным конфликтом. После Украины любые будущие войны на пространстве бывшего СССР будут уже другими.

Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230713 Сергей Минасян


Армения. Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110708 Сергей Минасян

«Финляндизация» постсоветского пространства

Станет ли Армения примером для других?

Резюме: Армения, пойдя на самоограничение, обеспечила себе минимизацию рисков. Однако является ли «финляндизация» примером для других постсоветских стран, зависит уже не только от их собственного выбора.

Украинский кризис создал новую политическую ситуацию, которая подвела черту не только под постсоветской историей, но, возможно, и под всей мировой политикой после холодной войны. Армении, как и остальным бывшим союзным республикам, придется переформатировать взаимоотношения с ведущими геополитическими акторами. По мере возвращения геополитики на постсоветское пространство не исключено, что новые (точнее, хорошо забытые) концепции и подходыRealpolitik также станут более востребованными.

Крымский прецедент и Армения: выбор без выбора

Армения, как и все ее соседи по постсоветскому пространству, оказалась абсолютно не готова к стремительным событиям. В первую очередь это отразилось в официальной позиции Армении, вернее – ?долгом отсутствии таковой. В разных регионах Украины проживает свыше 100 тыс. этнических армян и граждан Армении (по неофициальным данным – порядка 300 тыс.), оказавшихся по разные стороны конфликта. Немалая армянская община, примерно 12–15 тыс. человек, столетиями населяет Крым. Порядка 2 млн насчитывает армянская диаспора России. Соответственно, любой публичный фальстарт, преждевременная демонстрация позиции Еревана создали бы угрозу этническим армянам и гражданам Армении. Поэтому лишь после почти месячного молчания, 19 марта, 2014 г. Серж Саргсян поддержал референдум в Крыму в ходе телефонного разговора с Владимиром Путиным.

27 марта на заседании Генеральной Ассамблеи ООН Армения проголосовала против резолюции, поддерживающей территориальную целостность Украины и признающей незаконным референдум в Крыму. Армения оказалась одной из 11 стран, высказавшихся против. «За» проголосовали 100 государств – членов ООН, воздержались – 58. Еще 24 страны не приняли участие в голосование и тем самым также не поддержали направленную против России резолюцию.

Реакция политических сил Армении на голосование в ООН в целом оказалась скорее позитивной, чем негативной. Позицию официального Еревана поддержало даже большинство оппозиционных парламентских партий. При этом консолидация власти и оппозиции в Армении не была связана с отношением к самой Украине. Правда, стоит учесть, что еще со времен карабахской войны первой половины 1990-х гг. Киев является одним из ключевых поставщиков вооружений Баку. Более того, в качестве члена ГУАМ и фактического союзника Азербайджана Украина активно поддерживала антиармянские резолюции по Карабаху при голосованиях в Генассамблее ООН в 2008 и 2012 годах. Однако нынешний подход не обусловлен старыми обидами – в конце концов, исторически и культурно Армения и Украина всегда были очень близки. Так что, как говорится, ничего личного.

Прозападное студенчество и активисты НПО восприняли голосование негативно, поскольку сочли, что Армения фактически выступила в ГА ООН против западных стран и на стороне России. Армянские властные структуры и политические силы объясняли свое решение тем, что текст резолюции содержал положения, которые могли бы негативно повлиять на позицию Еревана в карабахском вопросе. В частности, пункт о том, что референдум в Крыму неправомочен и «не был санкционирован Украиной». Исходя из этого, власти Армении сознательно приняли политическое решение поддержать Россию, а не воздержаться или вообще не принять участие в голосовании.

В данном случае прослеживается связь с референдумом о независимости, который прошел в 1991 г. в Нагорном Карабахе, а также с Мадридскими принципами, которые являются единственным переговорным документом по конфликтному урегулированию. Напомним, что в Мадридских принципах, разработанных странами – сопредседателями Минской группы ОБСЕ (США, Францией и Россией), проведение референдума в Нагорном Карабахе рассматривается как ключевой механизм урегулирования конфликта и международно-правовой легитимации окончательного статуса.

Развитие событий в Крыму окончательно лишило сакральности идею нерушимости постсоветских границ. Это, в свою очередь, результат глубокого кризиса международного права, которое не смогло адаптироваться к переменам после окончания холодной войны. Очевидно, что после Крыма как минимум на постсоветском пространстве принцип самоопределения будет приоритет над схоластической идеей неприкосновенности прежних административных, а ныне межгосударственных границ. Соответственно, еще один прецедент на постсоветском пространстве, вне зависимости от реакции на него части мирового сообщества, может быть включен в дипломатический и политический арсенал армянской стороны.

Открыто выступая военно-стратегическим партнером России в ходе голосования в ООН по крымскому референдуму (равно как и в ПАСЕ в апреле), Армения рассчитывает на более предметную политическую поддержку Москвы и в карабахском конфликте, и по другим вопросам. В этой связи примечательна резкая реакция Москвы в конце марта на трагедию на севере Сирии, где исламские боевики, поддерживаемые Турцией, атаковали населенный армянами поселок Кесаб. Это повлекло за собой массовую депортацию небольшой общины потомков армянских беженцев из Турции, предки которых подверглись геноциду в годы Первой мировой войны.

В новых условиях Армении будет намного сложнее сохранять внешнеполитический баланс между Западом и Россией, не вызывая приступов ревности со всех сторон. Иными словами, проводить политику сбалансированного «комплиментаризма», визитную карточку армянской дипломатии в постсоветский период. Некоторые круги в Армении, как и в остальных постсоветских странах, опасаются, что дальнейшее усиление Москвы и ужесточение ее соперничества с Западом создадут проблемы для независимости и угрозу потери суверенитета соседей России. Соответственно, Армения также нуждается в балансирующем вовлечении ЕС и США, но не в той степени, чтобы опять столкнуться с угрозой небезопасного геополитического выбора.

Маловероятно, что в обозримом будущем Европейский союз сможет предложить Армении гарантии безопасности, соизмеримые с российскими, на карабахском направлении и в отношениях с Турцией. Но если взаимоотношения Еревана с Евросоюзом перейдут от попыток внести в них элемент геополитического противоборства в сферу чисто технических мер по углублению экономического и политического взаимодействия, Армении, возможно, удастся совместить евроинтеграцию и военно-стратегическое партнерство с Россией.

Армения в любом случае не захочет превращаться в площадку геополитического противостояния, подобно Украине, Грузии, Молдавии и отчасти Азербайджану. В отличие от остальных стран – участниц программы «Восточного партнерства», ценой для Армении грозит стать не только утрата неких территорий, а геополитическая и гуманитарная катастрофа и даже потеря государственности. После присоединения к России Крыма Армения остается единственным членом «Восточного партнерства» (за исключением Белоруссии, участвующей в этой программе лишь формально), полностью контролирующим свою территорию.

В ходе «пятидневной войны» в августе 2008 г. Армении удалось сохранить нейтралитет между ключевым военно-политическим союзником – Россией и исторически близким соседом и важнейшим коммуникационным партнером – Грузией. Однако во время украинского кризиса у Москвы, кроме прямого давления, есть аргументы иного рода, а у Армении существенно сужены возможности для маневра. Тем более что по масштабам и возможным последствиям для взаимоотношений России с Западом кризис вокруг Украины абсолютно несопоставим с российско-грузинским столкновением. Грозит ли откат к новой холодной войне, покажут ближайшие события, однако процесс будет иметь далеко идущие последствия, а Россия и Запад продолжат ужесточать борьбу за сферы влияния на постсоветском пространстве, в том числе и на Южном Кавказе.

Если речь идет о возвращении к холодной войне (как минимум на постсоветском пространстве и прилегающих регионах), пусть и в ее размытой форме, то участникам процесса придется соответствующим образом реагировать. В том числе брать на вооружение политические подходы и концепции, которые доказали свою эффективность в классический период биполярного противостояния. Одним из таких подходов может быть «финляндизация» внешней политики некоторых постсоветских стран, что наиболее четко проявляется на примере Армении.

«Финляндизация» Армении: пример или исключение?

Весной 2014 г. фактическая «финляндизация» Армении стала очевидной. Корни подобного подхода уходят в период обретения независимости, а название он получил в бытность главой МИД Вардана Осканяна (1998–2008 гг.) – комплиментаризм. Еще в разгар карабахской войны Ереван, используя уникальную внешнеполитическую конъюнктуру, получал оружие и военную технику от России, деньги на развитие экономики – от американцев, продовольствие и гуманитарную помощь – от европейцев (вплоть до марта 1993 г. даже через территорию Турции), а топливо для воюющей армии – из Ирана. Впоследствии Армения превратила комплиментаризм в отточенную технику «сидения одновременно на нескольких стульях». Причем это позволяло когда-то уравновешивать влияние Москвы, а когда-то сдерживать США или европейцев, например, на некоторых этапах карабахского переговорного процесса.

Армянская внешняя политика концептуально имела много общего с курсом послевоенной Финляндии. «Линия Паасикиви – Кекконена» эффективно использовалась официальным Хельсинки с 1950-х гг. вплоть до распада коммунистического блока и СССР, позволив путем балансирования между НАТО и ОВД не только сохранить независимость и суверенитет, но и получить значительные экономические дивиденды. При этом Финляндия, избежавшая и «советизации», и втягивания в противостояние антагонистических блоков, сыграла особую роль в европейской политике во многом благодаря доверительным отношениям одновременно с СССР/ОВД и странами Североатлантического блока. Именно в Хельсинки в 1973–1975 гг. проходил переговорный процесс и был принят Заключительный акт СБСЕ, ставший символом разрядки между СССР и Западом и кодифицировавший принципы действующего международного права.

«Финляндизация» не означает математически выверенного или зеркального баланса между внешнеполитическими партнерами. Наоборот, в зависимости от политической целесообразности она подразумевает демонстрацию пристрастий и поддержку одного из полюсов в тот или иной период. Именно так и поступила Армения в разгар украинского кризиса. Но концептуально ничего нового не произошло.

Любопытно, что 10 апреля 2014 г., в тот день, когда делегация Армении в ПАСЕ проголосовала против резолюции об ограничении полномочий российской делегации, Комитет по внешним отношениям Сената США принял резолюцию о геноциде армян в Османской империи, призвав президента проводить соответствующую политику в отношении Армении и Турции. Главным застрельщиком проармянской резолюции выступал председатель профильного сенатского комитета Роберт Менендес, один из наиболее критически настроенных по отношению к России сенаторов.

«Финляндизация» – не самый идеальный и выгодный способ внешнеполитического позиционирования, но как минимум – наиболее безопасный. Как и Финляндии в годы холодной войны, вынужденной под давлением СССР отказаться от участия в «Плане Маршалла», Армении придется периодически больше считаться с мнением Москвы и сталкиваться с более резкой реакцией США и ЕС.

Может ли «финляндизация» Армении быть воспринята другими постсоветскими странами в качестве примера или модели внешнеполитического поведения или же это некое особое исключение? Как уже отмечалось, однолинейность внешней политики в разные периоды постсоветской истории принималась на вооружение балтийскими странами, Азербайджаном (в первой половине 1990-х гг.), Грузией, Украиной (при Ющенко и после Януковича), Молдавией. Пророссийский настрой был заметен вплоть до начала 2000-х гг. у ряда центральноазиатских стран и Белоруссии. Однако сейчас в чистом виде он сохранился только у трех из четырех существующих де-факто государств постсоветского пространства (Приднестровье, Абхазия, Южная Осетия) кроме Карабаха, а также у Белоруссии, поскольку Запад не принимает режим Лукашенко. Другим типом внешней политики служила «многовекторность», во многом схожая с комплиментаризмом Армении и содержащая элементы «финляндизации». С конца 1990-х гг. такая политика в целом была присуща Украине (кроме периода Ющенко и после Евромайдана), Азербайджану и ряду центральноазиатских стран.

Азербайджан (особенно при Абульфазе Эльчибее и в начальный период правления Гейдара Алиева до середины 1990-х гг.) придерживался исключительно прозападной ориентации с упором на Турцию. Лишь попытка членства в ОДКБ (1994–1999 гг.) и одновременное начало реализации нефтяных проектов с участием западных компаний заставило Баку уравновесить эту тенденцию.

Западное влияние в Центральной Азии было минимальным, ресурсы Турции и Ирана, пытающихся активно действовать в регионе, – незначительными, а Китай вызывал слишком большую настороженность и страх, чтобы рассматриваться как надежный внешнеполитический партнер. Только из-за аморфности российской внешней политики в 1990-е гг. Центральная Азия не оказалась практически безальтернативно ориентированной на Москву. Даже сам термин «многовекторность» (особенно в случае с Казахстаном) возник как эвфемизм, призванный завуалировать отстраненность от России. Диверсификация происходила скорее под влиянием событий 11 сентября 2001 г. и начала операции США и их союзников в Афганистане, нежели в результате осознанного внешнеполитического выбора. Поэтому после завершения вывода американских войск из Афганистана параметры многовекторности в Центральной Азии могут измениться, и странам региона будет сложнее сохранять такой подход. Так что элементы «финляндизации» в случае с Азербайджаном и Центральной Азией вполне применимы, хотя и с особой восточной спецификой.

Вплоть до кризиса 2014 г. концептуально наиболее похожей на Армению модели (даже принимая во внимание разницу в размерах и географическом положении) придерживалась как раз Украина.

Существенным преимуществом комплиментаризма Армении является наличие многочисленных диаспор в России, Америке и европейских странах, а также достаточно влиятельных общин в Иране и ряде стран Ближнего Востока. Этот фактор позволяет Еревану изнутри корректировать политику перечисленных государств применительно к Армении и региону, а они, в свою очередь, могут влиять на подходы Еревана через каналы армянской диаспоры.

Наличие традиционных украинских общин в ряде восточноевропейских стран, в США и Канаде, с одной стороны, и многослойная субэтническая и «семейная» интеграция между населением России и Украины – с другой, долго способствовали балансу украинской внешней политики. Региональная разорванность Украины на запад, центр и юго-восток, казалось, даже фиксировала «многовекторность» в качестве безальтернативной модели. Наконец, исторические корни такой политики (на Украине примерно с XVII столетия, а в Армении – как минимум с XIX века) должны были выработать не только практику внешнеполитического поведения, но и закрепить стойкую традицию ее восприятия в обществах и политических элитах.

Однако в период с осени 2013 г. по весну 2014 гг. Ереван и Киев, оказавшись в схожей ситуации из-за перспективы подписания соглашения об ассоциации с Евросоюзом, пошли разными путями. Армения в сентябре 2013 г. отказалась парафировать экономическую часть документа и выразила готовность войти в создаваемый Россией Таможенный союз. Ереван заявил, что согласен на политическую часть, на что Брюссель ответил отказом. Как известно, правительство Виктора Януковича также отказалось от подписания в конце ноября 2013 г., что спровоцировало острый политический кризис. Власть, сменившая свергнутого Януковича, спешно приняла политическую часть соглашения и, как утверждается, готовится присоединиться к экономической.

Украина, как и Армения, почти весь постсоветский период стремилась не делать окончательного выбора. Когда же усилиями новых элит, пришедших к власти в конце февраля 2014 г., значительная часть политического класса и общественности Украины не избежала искушения определиться, это превратило страну в поле глобального геополитического противоборства. Горькая ирония истории заключалась в том, что не было услышано мнение таких жестких практиков или теоретиков политического реализма, как Генри Киссинджер, Збигнев Бжезинский или Джон Миршаймер, которые десятилетия назад стремились перетянуть Финляндию на сторону Запада, а ныне призывали к сдержанности и проецированию «финляндизации» на Украину. Предупреждения «рыцарей холодной войны» оказались невостребованными именно в тот момент, когда, казалось бы, сама логика и практика того времени вернулись в Европу и Евразию.

Армения, пойдя на добровольное самоограничение, обеспечила себе минимизацию рисков и потерь. Однако является ли «финляндизация» по-армянски примером для других постсоветских стран, зависит уже не только от их собственного выбора. Теперь почти все определят итоги украинского кризиса и степень адекватности оценки новых геополитических реалий национальными элитами.

Сергей Минасян - доктор политических наук, заместитель директора Института Кавказа (г. Ереван).

Армения. Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110708 Сергей Минасян


Армения. Россия > Внешэкономсвязи, политика > regnum.ru, 29 июня 2013 > № 840921 Сергей Минасян

ОБЩЕСТВАМ РОССИИ И АРМЕНИИ НЕОБХОДИМО ОСВОБОДИТЬСЯ ОТ ФОБИЙ В ОТНОШЕНИЯХ ДРУГ С ДРУГОМ - ИНТЕРВЬЮ С ЭКСПЕРТОМ

Начавшись с темы российской-азербайджанской последней оружейной сделки, наша беседа с политологом, замдиректора института "Кавказ" Сергеем Минасяном очень скоро перешла к психологическому восприятию общества Армении политических отношений с Россией. К числу фобий он отнес и общественное восприятие информации об указанной оружейной сделке, и тему выбора Еревана между европейской и евразийской интеграцией, и отношение к членству в ОДКБ. Политолог поделился также своим мнением относительно того, на кого и почему работает статус-кво в карабахском конфликте, какова вероятность возобновления боевых действий в Карабахе и кто может стать альтернативным для Армении стратегическим союзником вместо России .

ИА REGNUM: Начало поставок крупной партии российских вооружений в Азербайджан вызвало в Армении неоднозначные оценки. Сделка оценивается в сумму до миллиарда долларов США, что немало. Какова ваша оценка происходящего ?

Россия не спонсирует, а продает по рыночным ценам вооружение и военную технику, которую Азербайджан, в принципе, был готов покупать в любом случае. То есть, в этом случае первичным является возможность и стремление Азербайджана приобретать оружие и военную технику. С этой точки зрения - все логично, хотя моральные оценки могут быть различными, что, впрочем, не так и важно с практической точки зрения. Когда, может быть вполне оправданно, встает вопрос, а насколько продажа оружия Азербайджану оправданна с моральной точки зрения и соответствует ли она соображениям о стратегическом союзничестве с Арменией, то можно отметить, что в мировой истории известны десятки случаев, когда разыгрывались подобные комбинации. Например, практически весь период холодной войны США продавали и даже передавали бесплатно оружие и Турции, и Греции в соотношении 7 к 10-и. Были и другие примеры, Египет и Израиль, например. Несмотря на свои, мягко говоря, сложные взаимоотношения с Израилем, Египет, тем не менее, насколько я знаю, был первой страной на Ближнем Востоке, получившей американские танки М1 "Абрамс". Израилю они поставлены не были, хотя частично это обусловлено тем, что у этой страны были собственные разработки танков "Меркава". Но факт остается фактом - Египет был первым ближневосточным государством, получившим новейшие на то время американские танки. После Кэмп-Дэвидских соглашений американцы пытались играть роль брокера не только в арабо-израильском мирном процессе, во взаимоотношениях между его двумя важнейшими игроками (Израилем и Египтом), но в том числе и в вопросе военных поставок.

Так что это не является каким-то "ноу-хау" Москвы. На самом деле, такая динамика наблюдается уже около 20 лет; то же самое было и в начале 90-х, затем неоднократно повторялось в течение 2000-ых. Более того, некоторые из последних анонсированных поставок, о которых было заявлено недавно, были в реальности осуществлены еще в прошлом году. Если поставки по Т-90С, БМП-3, некоторых других видов вооружений еще только начинаются, то ряд систем вооружения, например, 152-мм самоходные гаубицы "Мста-С" были поставлены еще в прошлом году, также как и переносные зенитно-ракетные комплексы "Игла". Эти поставки были отражены в прошлогоднем открытом отчете России по конвенциональным вооружениям. А нынешний информационный повод связан с желанием Ильхама Алиева побыстрее приобрести дорогие игрушки, чтобы продемонстрировать их на военном параде в предвыборном году.

Так что, в принципе, информационный повод имеет во многом общественное звучание в Армении, хотя понять это можно. Обыкновенному гражданину не свойственно оценивать подобные события с точки зрения политической целесообразности или двух-трехходовых военно-стратегических комбинаций. А что в реальности важно для Армении? Для Армении важно то, что Россия действительно, - как она это делала с начала 90-х, как она это делает сейчас, - в определенной степени все это компенсирует поставками военной техники и вооружения Армении. Если военно-технический баланс между продающим свои энергетические ресурсы Азербайджаном и Арменией, у которой таких возможностей нет, сохраняется, и в условиях, когда официально объявленный военный бюджет Азербайджана приближается к бюджету всей Армении, и военные действия не возобновляются, то это происходит, естественно, не столько за счет боевого духа карабахских или армянских солдат, а в том числе за счет количественных параметров, которые обеспечивались и обеспечиваются преимущественно российской стороной.

Я бы не хотел перегружать наш разговор большим количеством цифр, это бессмысленно. Те, кому эти цифры действительно нужны, то хотя бы в общих чертах представление о них имеют. Но поверьте, этот баланс, даже после выполнения указанного контракта (а это произойдет в ближайшие 2-3 года) сохранится. А имеющаяся сегодня информация совершенно не значит, что все 94 танка Т-90С, о которых было объявлено, уже находятся в Азербайджане. Это контракты, на выполнение которых уйдет достаточно много времени, и российская сторона, естественно, не будет очень торопиться в этом вопросе. Еще стоит вопрос комплектующих, вопрос снабжения артиллерийских и других систем вооружения снарядами, ракетами и так далее. То есть российская сторона, как она это очень часто делала, спешить в этом вопросе особо не будет.

Это также дает России возможность иметь некоторые рычаги влияния на военно-техническую политику Азербайджана, и это тоже факт. Не поймите меня превратно, я никого не собираюсь обелять. Моя работа лишь заключается в том, чтобы анализировать военно-политическую ситуацию в регионе. Самое сложное, чего зачастую не вполне удается некоторым "коллегам по цеху", это избегать политизированных или идеологических оценок любой ситуации. Лично я не даю качественной оценки происходящему, просто никакой концептуальной разницы между тем, что Россия делала несколько лет тому назад и тем, что она делает сегодня, я не вижу. В 2011 году Россия поставила Азербайджану комплекс С-300 ПМУ-2 "Фаворит", который был продемонстрирован во время военного парада 26 июня 2011 года. А Армении Россия к этому времени поставила соответствующее количество мобильных зенитно-ракетных комплексов С-300 ПС. До этого в Армении мобильных комплексов не было, но были "полустационарные" системы С-300 ПТ, о чем армянская сторона также предпочитала не говорить.

Также в этот же период Армении был поставлен тактический ракетный комплекс "Точка-У". Все эти вооружения, в свою очередь, были продемонстрированы Арменией во время военного парада 21 сентября того же 2011 года. Военные специалисты понимают, о чем идет речь. Особого серьезного скачка не произошло. Другое дело, что каждый раз, когда гонка вооружений в очередной раз закручивается, как спираль, это вызывает общую напряженность. Однако те, кто периодически выступают с критикой в адрес России, пусть объяснят мне следующее: во-первых, как можно остановить Азербайджан в гонке вооружений, во-вторых, если Россия такой уж плохой союзник, то почему она и нам не продает оружие по рыночной цене, а передает на льготных основаниях?! Россия такая, какая она есть - со своими плюсами и минусами, и к этому, как мне казалось, все должны были уже давно привыкнуть, как ее друзья, так и ее враги. Я почему-то не знаю другого реального или потенциального военно-политического союзника для Армении, который готов предоставлять Армении оружие и военную технику бесплатно или очень дешево, причем в достаточных количествах.

ИА REGNUM: В контексте этой информации стали также звучать мнения, мол Россия и ОДКБ не будут готовы выполнить свои обязательства перед Арменией, даже если будет прямая агрессия против нее, не говоря уже о Нагорном Карабахе, который не является международно-признанной территорией .

Ну, во-первых, с военно-стратегической точки зрения я не очень-то верю в то, что с учетом нынешнего уровня милитаризации региона и других аналогичных стратегических соображений инициированные Азербайджаном боевые действия могут быть ограничены только зоной вокруг Нагорного Карабаха, и что Баку не будет вынужден просто из чисто военной целесообразности отказаться от искушения нанести удары по территории Армении. В конце концов, в Баку ведь просто не смогут переварить того факта, что по нефтяным терминалам и другим целям в глубине Азербайджана карабахскими силами наносятся ответные ракетные удары, и при этом в Ереване спокойно пьют кофе. Даже учитывая политические последствия любого рода азербайджанской реакции, включающей удар по территории Армении. Если же где то и кто-то из любителей острых ощущений хочет уверить себя в том, что Россия и ОДКБ, имея четкие гарантии обязательства безопасности перед Арменией, при этом не отреагируют соответствующим образом, то это их суверенное право, помноженное на цену реализации их желаний. Как говорится, бойтесь своих желаний, они могут исполниться. Просто хотел бы одновременно напомнить два примера, когда Россия, не имея никаких формальных правовых обязательств, отреагировала соответствующим образом в аналогичных ситуациях, хотя ее оппоненты пытались и себя и всех остальных убедить в отсутствии у нее политической воли на такое реагирование: это Абхазия и Южная Осетия августа 2008-го и Сирия последних двух лет...

ИА REGNUM: Известно ваше мнение, согласно которому, Азербайджан своими действиями, по сути, параллельно стимулирует техническую модернизацию и перевооружение ВС Армении .

Азербайджан за последние десятилетия своей военной риторикой и гонкой вооружений на самом деле добился двух вещей. Кроме уже указанного вами существенного военно-технического перевооружения армянской армии также и того, о чем многие в Армении, как и в Азербайджане, да и во всем мире уже забыли, но что было актуально еще в начале 2000-ых. Если тогда зачастую сопредседатели, некоторые мои зарубежные коллеги, различные эксперты и даже кое-кто в самой Армении говорили о необходимости пойти на односторонние уступки вдоль нынешней границы Нагорного Карабаха, мотивируя это тем, что Азербайджан усиливается и может начать военные действия, то сегодня эта тема закрыта. За десять лет воинственной риторики нынешнего президента Азербайджана какие-либо диспуты на тему односторонних уступок со стороны армян попросту исчезли. Нереалистичные требования нынешнего военно-политического руководства Азербайджана привели к тому, что данный фактор перестал быть релевантным. Все более чем отчетливо понимают, что если какие-то возможности в урегулировании вопроса и есть (а их сейчас мало, потому, что статус-кво сейчас силен, как никогда), то они могут быть реализованы только после того, как военная риторика Баку сократится, угроза войны уменьшиться. Но как она может уменьшиться, если спираль гонки вооружений продолжает накручиваться? Хотя, возможно, что у Азербайджана есть еще пара лет в запасе, в течение которых он сможет использовать свои нефтяные доходы для наращивания гонки вооружений.

REGNUM: "Пара лет азербайджанским энергоносителям" - известная в проармянских кругах оценка еще со времен 80-х годов прошлого века. Между тем, эта пара лет растянулась на 30 с лишним, и сегодня звучат оценки о том, что запасов нефти и газа хватит Азербайджану еще на полвека .

А что значат эти 50-60 лет? Хоть я и не являюсь экспертом в сфере энергетики, но считаю, что газа и нефти в Азербайджане не убудет, во всяком случае, в обозримом будущем. Нефть в Азербайджане будет всегда. Дело в другом: а каковы промышленные запасы страны? Каковы запасы, которые могут обеспечить выполнение бюджета всего Азербайджана за счет исключительно нефти и газа, как это делается сейчас в стране, где порядка 90% доходов идут с продажи энергоресурсов?

10 лет тому назад "Газпром" тоже говорил, что вся европейская энергосистема будет в его руках. За десять лет произошла сланцевая революция. США из практически чистого импортера превращается в экспортера газа, а скоро пойдет и сланцевая нефть, что революционно изменит всю энергетическую картину в мире. Я не знаю, что будет через три, четыре года, через 5 лет. К сожалению, я также не знаю ни одного человека в регионе и за его пределами, который мог бы дать исчерпывающие ответы на накопившиеся у нас с вами вопросы по нефти и газу, которые не были бы политизированными и отражали бы энергетическую реальность нашего региона.

ИА REGNUM: Возвращаясь к теме по поставкам российского оружия Азербайджану, хотелось бы спросить вот что: есть такая вещь, как Договор об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ). Азербайджан присоединился к этому договору, но не соблюдает его. Многие эксперты упрекают Москву в том, что она фактически оказывает содействие Баку в нарушении международного договора, имеющего юридическую силу .

Начнем с того, что сама Россия уже достаточно давно заморозила свое участие в ДОВСЕ. Она не соблюдает положения этого договора, а Баку их не соблюдал еще раньше, кстати, отчасти ссылаясь при этом на то, что Ереван также не соблюдает ДОВСЕ. Но тут надо принять во внимание один нюанс: Армения полностью соблюдает положения ДОВСЕ, если говорить о ее международно признанной территории. Ну, а Нагорный Карабах - это ведь не Армения, а, как минимум, государственное образование, международно-правовой статус которой еще окончательно не определен со стороны международного сообщества. Главная проблема ДОВСЕ, таким образом, упирается в то, что этот документ по факту мертв. Даже если он будет реанимирован, то произойдет это не в очень обозримом будущем. Причина в том, что ДОВСЕ, по сути, является неким атавизмом, пережитком Холодной войны. А попытка его реабилитации, Адаптированный ДОВСЕ, так и не вступил в силу, Россия из него вышла, исходя из своих собственных соображений, и предлагает новый Договор о европейской безопасности, который не принимается западными партнерами. Возможно, через некоторое время Россия, страны ЕС и другие государства Европы вернутся к этому вопросу, но на данный момент ДОВСЕ невозможно рассматривать как какой-то гарант невозобновления боевых действий или механизм контроля над военной деятельностью в Закавказье.

В реальности мир и стабильность, как минимум в зоне карабахского конфликта, обеспечиваются исключительно двумя элементами. Первый - сохраняющийся военно-технический баланс, который существует несмотря ни на что. Россия передает Армении военную технику и вооружение не только потому, что она является союзником - как двусторонним, так и в рамках ОДКБ, и в этом случае у нее есть по отношению к Армении определенные обязательства, - но также потому, что не хочет быть вовлеченной в военный конфликт в Нагорном Карабахе в случае его возобновления. Это - головная боль, которая не входит в сферу интересов ни России, ни какой-либо другой страны мира, даже Азербайджана. Тем не менее, Россия делает то, что ей не очень уж тяжело дается - на льготных основаниях передает Армении компенсирующие вооружения, учитывая те огромные запасы, которые ей достались еще со времен Советского Союза и инерционно восполнялись в последующие десятилетия.

Второй элемент - один из немногих консенсусов, который существует в международном сообществе, у стран-сопредседателей Минской группы и всех остальных акторов, в том числе Турции и Ирана - это позиция международного сообщества по сохранению нынешнего статус-кво. Статус-кво настолько стабилен во многом потому, что нынешняя ситуация является меньшим из зол и удовлетворяет всех остальных внешних игроков. Последние не хотят прилагать каких-то особых усилий и тратить свой политический капитал на то, чтобы изменить этот статус-кво, потому что непонятно, в какую сторону ситуация может измениться в случае нарушения баланса. И эти страны, в случае необходимости, могут одним кивком или движением пальца наказать ту из конфликтующих сторон, которая в одностороннем порядке попытается что-то изменить. Так что эти два фактора играют свою роль, несмотря на накаляющуюся время от времени ситуацию, связанную с передачей оружия той или иной стороне.

ИА REGNUM: Существует точка зрения, согласно которой решение нагорно-карабахского конфликта и вовсе никому не нужно. Ее сторонники утверждают, что горячая точка в регионе - рычаг давления для внешних игроков и источник дивидендов для сторон конфликта. Ваше мнение ?

Проблема в терминах. Решить-то наверное и хотят, но каждый желает это сделать по-своему. Компромиссных решений, о которых написано в учебниках по политологии первого курса, для карабахского конфликта в реальности не существует. Более того, такого решения не существует ни для одного из серьезных этнополитических конфликтов такого рода, в процессе развития которых имел место период военных действий. Посмотрите на Северный Кипр, Кашмир и другие подобные конфликты. Но решение возможно при условии капитуляции одной из сторон. Решение возможно, если это пример Косово или Сербской Краины. Отчасти такого рода решение может быть возможным, если речь об Абхазии и Южной Осетии, но и это при условии, что их независимость будет признана остальными государствами, а грузинская политическая элита полностью смирится с потерей этих территорий. Однако этого не произошло, а может и не произойти вовсе.

Кроме того, могут появиться новые факторы, которые повлияют на исход событий. Примеров такого рода ожесточенных конфликтов, которые были бы решены за счет взаимоприемлемых компромиссов, принятых всеми сторонами, я, как историк-международник, к сожалению, привести не могу. Могу привести примеры многих десятков конфликтов, которые не дошли до стадии, где в результате вооруженного конфликта сотни тысяч людей потеряли дома, а десятки тысяч - жизни. Решить такие конфликты оказалось возможным в результате превентивных мер и шагов. Подобные противостояния укладываются в схемы учебников по политологии. Но конфликты, прошедшие военную стадию, требуют значительно больше времени для их трансформации. В данном случае, скажем, через n-ное количество лет могут измениться внешние условия. К примеру, изменением условий можно назвать реальную перспективу для Армении и Азербайджана вступить в некое крупное интеграционное объединение, если это будет сулить серьезные социальные и экономические дивиденды. Тогда общества двух стран сами без каких-то посредников постараются максимально быстро решить вопрос с учетом интересов друг друга.

ИА REGNUM: В свое время, помнится, в воздухе витала идея о некой закавказской интеграции .

Ресурсы нашего региона не позволяют выделить регион Закавказья в отдельный геополитический субъект, ибо этих ресурсов нет. Нужен внешний экономический маркер с несравненно большими экономическими ресурсами.

ИА REGNUM: Когда говорят о внешних игроках, так или иначе участвующих в процессе урегулирования нагорно-карабахского конфликта, нередко упоминают Иран и Турцию. Вторая периодически затрагивает эту тему уже несколько лет, намекая на свое возможное приобщение к процессу, а Иран активен на этом фронте где-то год. Между тем, эти региональные державы как стояли особняком, так и стоят по сей день. Существует ли вероятность вовлечения Тегерана и Анкары в процесс ?

Турция и Иран стояли и стоят особняком, потому что ни сил не хватало, ни "большие дяденьки" не пускали. С Турцией все более или менее ясно: она, конечно, хотела бы быть вовлеченной. Большой мыльный пузырь турецкой внешней политики, который сейчас с треском лопается на фоне внутренних событий, время от времени поглядывал в сторону карабахского процесса. Но ребята не рассчитали силы...

С Ираном дело обстоит несколько иначе. Даже дискуссия о возможности своего вовлечения в процесс мирного урегулирования нагорно-карабахского конфликта в Тегеране отчасти рассматривалась как некий ресурс для попытки вырваться из международной изоляции. При всем этом не нужно забывать, что, в отличие от Турции, Иран действительно имеет некий багаж по части миротворческой деятельности в зоне нагорно-карабахского конфликта в 1990-х гг. В отличие от Турции, Иран непосредственно географически соприкасается с Нагорным Карабахом, и у него действительно есть определенные возможности если даже не быть вовлеченным, то оказывать влияние на ситуацию и на сами стороны конфликта. Впрочем, Иран по понятным причинам больше всех остальных внешних акторов (а может и самих конфликтующих сторон) заинтересован в сохранении действующего статус-кво. Тегеран устраивает, в первую очередь, буферное положение Нагорного Карабаха, что очевидно.

Что касается Турции, здесь, повторяюсь, абсолютно ясно, что внешняя политика этой страны включает в себя существенный элемент риторики. Анкара все время пыталась играть какую-то роль в урегулировании, но также все это время было ясно, что никто ее туда не пустит. То облегчение, с которым вздохнула Европа, реакция Старого Света на внутриполитические события в Турции последних недель говорят о том, что в Европе не очень-то были рады попыткам Анкары выйти за те рамки ее политического существования, в которых она существовала, скажем, в годы холодной войны. Если со стороны России искреннее желание не пустить Турцию в процесс урегулирования нагорно-карабахского конфликта было очевидным и вполне объяснимым, и Франции - тоже, то ЕС и США демонстрировали пусть и не столь явное, но также достаточно настороженное отношение к вопросу, будучи не очень рады этой перспективе. Я уже не говорю о том, что две из трех конфликтующих сторон ну уж очень сильно не хотят какого-либо вовлечения Турции в процесс, имея вполне конкретный негативный исторический опыт соприкосновения с ней.

ИА REGNUM: В союзниках у Азербайджана числятся Турция, Израиль - страны с достаточно развитым ВПК, у которых Азербайджан может закупать вооружение. Если допустить, что Россия откажется от поставок оружия в Азербайджан, может ли Баку начать пополнять свой арсенал продукцией израильского производства или западного образца, закупать натовское вооружение у Турции ?

США с их партнерами по НАТО, за исключением самой Турции, поддерживают неформальное эмбарго на поставки наступательных, серьезных вооружений в зону нагорно-карабахского конфликта, в первую очередь Азербайджану, и этому есть множество подтверждений - это раз. Во-вторых, Израиль продает то, что у него есть - вооружение, которое, в принципе, отчасти может быть использовано против Карабаха, но в основном направлено против Ирана. Россия поставляет Азербайджану то вооружение, которое более выгодно и нужно Баку применительно к условиям карабахского конфликта, так уж получилось. Более того, даже у Турции нет возможности поставлять вооружение в таких объемах, как России. К слову, к российскому оружию на постсоветском пространстве просто привыкли и предпочитают всему остальному.

Также не нужно забывать о существующей, видимо, надежде политиков в Баку, что такая концепция может в конечном итоге несколько негативно повлиять на армяно-российские отношения, даже если Баку за это придется переплатить. На уровне общественного восприятия в Армении это сказалось, что было несложно предвидеть. Впрочем, восприятие внутри Армении всего, что связано с российско-азербайджанской тематикой, да и вообще параноидальное восприятие любых внешних вызовов, в том числе положительных, - отдельная тема на долгие часы разговора. Например, информация о поставках в Армению оперативно-тактических ракетных комплексов (ОТРК) "Искандер-М" и систем залпового огня "Торнадо-Г" у части общественности Армении вызывало положительную реакцию, у другой, как бы странно это не звучало, отрицательную. А Азербайджан не может, да и не особо хочет "вырываться" из сложившейся ситуации.

Кроме того, я более чем не уверен, что даже при таких поставках вооружений Азербайджан действительно готов и намеревается начать войну. Гонка вооружений и воинственная риторика - это тот политический ресурс, который они используют, и будут использовать. Ставки в карабахском конфликте настолько высоки, что существующий в Азербайджане внутренний и внешний статус-кво, который, дай Бог, сохранится после октября текущего года, делает существующую ситуацию более или менее удовлетворительной для Азербайджана. Все-таки Азербайджан в контексте попыток силового решения этнополитического конфликта - это не Грузия "золотого периода" Саакашвили. История с тем, как президент Михаил Саакашвили начал войну, а после этого с ним практически ничего не случилось, он остался у власти, поскольку картина конфликта рисовалась черным и белым - Запад vs Россия, в случае с Азербайджаном не повторится. Этого не будет, и это знают все, в том числе в Баку.

ИА REGNUM: С ваших слов можно сделать вывод, что в краткосрочной перспективе гонка вооружений, милитаристская риторика и прочие региональные инициативы нынешнего руководства Азербайджана к серьезным изменениям не приведут ?

В целом, да. Хотя, наверно, для общественности было бы полезнее несколько раскрыть скобки, объяснить как, что и зачем, но это займет слишком много времени. Проблема в том и заключается, что быстрого, легкого решения нагорно-карабахского конфликта - ни военного, ни политического, ни какого-либо другого - не существует. Статус-кво - цена, которую платят армяне, азербайджанцы и мировое сообщество, чтобы не допустить еще большего ухудшения ситуации. Все призывы к ликвидации статус-кво исходят либо из незнания ситуации, либо попыток умышленной политизированной спекуляции на этой почве. Ведь когда кто-то в пределах региона или за его пределами утверждает, что все плохо, и надо с этим что-то делать, поспорить с этим априори невозможно. Но тогда встает вопрос о том, кто даст гарантии, что попытка добиться быстрого прогресса не обернется боком и не приведет к возникновению еще худшей ситуации? Ответов на это нет, никто не хочет брать на себя ответственность за это.

ИА REGNUM: Вы согласны с утверждением о том, что в данном случае время играет на руку армянской стороне ?

Да. Это хрестоматийно в случае со всеми де-факто государственными образованиями.

ИА REGNUM: На этот счет существуют разные точки зрения .

Да, и я знаю все эти точки зрения, а также плюсы и минусы, в них отраженные. Разговор на долгие часы... Ну, внешне вроде все якобы понятно - Азербайджан продаст всю нефть в мире, которая у него якобы есть, и на это закупит все вооружение в мире, а Россия нас якобы рано или поздно кинет - это раз. Дальше - из Армении все вскоре уедут, в стране останется 200 тыс. человек, которые не встанут на защиту своей границы. А вот еще: весь мир против нас, все хотят быстро решить этот конфликт, потому что, к примеру, в Иране сейчас начнется переворот или что-то там еще - и так далее, и тому подобное.

Есть и противоположная точка зрения: а) и армяне, и азербайджанцы привыкают к существующему положению дел, и изменить это будет почти невозможно, как минимум политическим путем; б) войну не так легко начать, и особенно войну, которая в первые же дни унесет не тысячи, а десятки тысяч жизней с обеих сторон, соответственно, военная риторика - это просто риторика, а не реальная перспектива. Ну и так далее... Но, так как вы спрашиваете мое мнение, то я, с учетом этих и многих других факторов еще раз очень кратко отвечу, что да, время работает на армянскую сторону. А подтверждением этого является тот простой факт, что это азербайджанское правительство и общественность всеми способами пытаются изменить нынешнюю реальность. Выводы делайте сами.

ИА REGNUM: Мы вскользь затронули этот вопрос, но попрошу вас раскрыть тему поподробнее. Есть Россия - основной стратегический союзник. Есть Армения, общество которой гневится по поводу некоторых действий России, таких как поставки вооружений недружественной стране, повышение цен на газ и прочее. Но есть ли альтернатива России в роли основного союзника Армении ?

Очень часто люди не замечают вещи, которые настолько очевидны, что о них вроде бы бессмысленно говорить. Как я уже сказал, почему-то в мире нет другой страны, которая готова почему-то обеспечивать безопасность Армении, поставлять ей военную технику, инвестировать в проекты и предприятия, в которых больше никто не заинтересован. Естественно, у этого также есть другие объяснения, которые очень не понравятся моим российским коллегам. В отличие от всех тех людей, которые обижаются, кричат и впадают в истерику по поводу тех или иных действий Москвы (да и Еревана), если я это пытаюсь анализировать при помощи категорий иного рода, это не значит, что я встаю на защиту интересов той или иной стороны. В отличие от многих этих людей, в реальности я знаю о России гораздо больше плохого, о чем они и не подозревают (да и хорошего тоже). К слову, я "даже" бываю в России достаточно часто, общаюсь со своими российскими коллегами из экспертного сообщества, знаком с нынешними, а также грядущими проблемами, вызовами, ей брошенными. Но кроме России в мире не существует страны, которая совершает описанные чуть выше действия. Такое положение дел еще долго будет реальностью для нашего региона. У Армении, впрочем, в силу различных факторов, в том числе, к счастью, отсутствия общей границы, есть возможность быть просто союзником России, а не противником или вассалом, не быть использованной третьими силами, что в потенциале таит в себе достаточно опасные перспективы. Следовательно, ситуация в плане безопасности для Армении "достаточно неизбежная". Посмотрим, как будет.

Но один нюанс всегда меня удивлял - это буря в стакане воды, которая поднимается в Армении в связи с этим и прочими вопросами. Например, когда в стране обсуждается якобы имеющее место противопоставление т.н. европейского и евразийского путей интеграции. Эта тема искусственно выдумана армянской общественностью и общественно-политической ареной. Странно на фоне того, что ведь в реальности Армения, в отличие от многих других постсоветских стран, имеет возможность выбора, пусть даже теоретическую: одно из двух, или оба почти одновременно, и пр. Некоторые же, как Таджикистан, просто хотят, чтобы их вообще взяли хоть куда-нибудь, хоть в Евразийский союз, да хоть в Европейский почтовый союз, к примеру. Но для меня вообще поразительна реакция армянской общественности - люди боятся всего внешних изменений, которые меняют их консервативное представление об обычном для них порядке вещей, причем, сама суть вопроса зачастую попросту отходит на второй план.

ИА REGNUM: В этом контексте эксперты часто ссылаются на отношения с Европейским Союзом, программу "Восточного партнерства", а если более конкретно - запланированный на ноябрь 2013 года Вильнюсский саммит, где с высокой долей вероятности будет парафировано Ассоциативное соглашение Армения-ЕС. Считается, что сближение Армении с Евросоюзом отдаляет Ереван от Москвы. Иными словами, согласно этой точке зрения, именно сближение с ЕС отрывает Армению от России .

Это разные вещи. Я не представляю, как может Ереван отдалиться от Москвы в военно-политическом плане, пока на территории Армении присутствует российская военная база, пока сохраняется текущий двусторонний формат военно-политического сотрудничества и пока Армения является членом ОДКБ. Мне также непонятна и кажется, как минимум, результатом незнания или комплексов реакция некоторых российских кругов на "Восточное партнерство" и процесс Ассоциации. Да, в экономическом плане Ассоциированное членство может дать определенные преференции через некоторое время, исчисляемое не месяцами, а годами. В конце концов, мы пытаемся иметь такие же экономические и гуманитарные контакты, которые были бы желанны для самой России, будь у нее для этого соответствующая возможность. Что касается "зонтика безопасности", то Евросоюз не готов, да и не хочет предоставлять нам то, что предлагает Россия, а Армения, полагаю, не лишится благоразумия и не станет менять железные танки на какие-то красивые бумажки. Все имеет свою цену.

Я об этом всем говорил еще года два назад и вынужден повторять по сей день: не вижу никакой проблемы в том, чтобы Армения имела возможность в каком-то формате сотрудничать с Евразийском союзом, будучи в то же время Ассоциированным членом ЕС и вхожей в европейскую зону свободной торговли. Когда я говорю о "каком-то формате участия в Евразийском союзе", я имею в виду именно некий формат. Полноценное участие Армении в Евразийском экономическом союзе само по себе невозможно в силу многих причин, основанных, в том числе, на географических факторах и соображениях экономической целесообразности для самой России. Как будто между Арменией и т.н. ЕЭС нет Грузии и Азербайджана. Когда, например, говорят о возможном эксклавном статусе Армении в Евразийском союзе, как правило, приводят в пример Калининградскую область. Между Россией и Калининградской областью расположены страны ЕС, а не две страны, одна из которых враждебна Армении, вторая - России. Вот пусть мне, положим, неграмотному человеку, объяснят, как можно России иметь взаимовыгодный таможенный союз с Арменией в таких условиях?

Хотя, в принципе, это, наверное, теоретически и возможно, но только если Россия возьмется после этого субсидировать всю армянскую экономику. Но Россия, конечно, не готова к этому. Никто не станет этого делать из-за каких-то призрачных идей в условиях существования гораздо более прагматичных, реалистичных форматов сотрудничества в рамках ОДКБ, двусторонних связей в военно-политической, гуманитарной культурной сферах, и даже нынешнего формата экономического взаимодействия Армении и России. Это сотрудничество никто не отменял, никто не собирается сводить его к нулю, а о существующих на этот счет в Москве и Ереване фобиях нужно постараться забыть. Людям следует говорить, что такое возможно. Политика хоть и бывает черно-белой, но очень редко, в основном она состоит из многих оттенков, компонентов, аспектов, нюансов и ходов. Иногда реальная политика выливается в формы, противоречащие формальной логике, но от этого она не перестает быть реальной и действующей.

К примеру, многоходовка военного баланса, когда Россия продает Азербайджану вооружения по рыночным ценам, а Армении передает хоть и немного устаревшую, а иногда и достаточно свежую технику, - вещь, которая, на первый взгляд, противоречит всяким моральным принципам и формальной логике, но ведь она работает в разных формах уже 20 лет. Ведь на самом деле ничего особенного не случилось, да и не случится.

Беседу вел Эмиль Бабаян

Армения. Россия > Внешэкономсвязи, политика > regnum.ru, 29 июня 2013 > № 840921 Сергей Минасян


Армения. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 декабря 2012 > № 735499 Сергей Минасян

Дареному танку в дуло не смотрят

Содержание важнее формы: зачем Армении ОДКБ?

Резюме: Ереван мог бы проявить больший интерес к проблемам безопасности в Центральной Азии, если бы хоть отчасти был уверен в симметричности и пропорциональности действий центральноазиатских союзников в карабахском конфликте.

15 октября 2012 г. начальник оперативного управления Генерального штаба Вооруженных сил Армении генерал-майор Артак Давтян выступил на пресс-конференции, посвященной итогам крупнейших за историю страны стратегических командно-штабных учений, прошедших одновременно с масштабными маневрами карабахской армии в Нагорном Карабахе. По словам армянского генерала, были смоделированы превентивные ракетные удары по военной и экономической инфраструктуре условного противника, а в учениях в Нагорном Карабахе с участием почти 45 тыс. военнослужащих впервые применены недавно поступившие на вооружение современные противотанковые ракетные комплексы (ПТРК). Также прорабатывалась возможность обеспечения противовоздушной обороны группировки карабахских войск с помощью дислоцированных в приграничной с Нагорным Карабахом Сюникской области Армении мобильных зенитно-ракетных комплексов С-300ПС армянской армии.

Давтян также доложил о результатах маневров Коллективных сил оперативного реагирования (КСОР) ОДКБ «Взаимодействие-2012», впервые проведенных на территории Армении в середине сентября. В них приняли участие элитные части быстрого реагирования из всех стран организации. По замыслу предполагалось привлечение КСОР для оказания незамедлительной военной помощи подвергшемуся агрессии участнику ОДКБ с быстрой переброской на его территорию мобильных подразделений союзников. Как нетрудно догадаться, членство Армении оценивается военно-политическим руководством страны в первую очередь в контексте обеспечения региональных интересов и противодействия актуальным угрозам национальной безопасности.

Основной стимул и приоритет

Армения – единственное государство ОДКБ, которое может быть напрямую вовлечено в межгосударственный военный конфликт. Центральноазиатские союзники сталкиваются с угрозами преимущественно внутреннего свойства, которые связаны с обеспечением политической стабильности и сохранением существующих режимов, а также борьбой с трансграничными экстремистскими и террористическими организациями. Белоруссия также видит в ОДКБ военно-политическую опору нынешней власти, а представить вероятность агрессии с применением обычных вооружений против ядерной сверхдержавы России практически невозможно. В расчетах Москвы ОДКБ рассматривается скорее как механизм проецирования военно-политического влияния и присутствия на постсоветском пространстве, а не как непосредственный элемент обеспечения национальной безопасности.

Таким образом, Армения – фактически единственный член ОДКБ, приоритеты которого в сфере национальной безопасности укладываются в рамки задач традиционного военно-политического блока. Ереван рассматривает эту структуру как военно-политический ресурс в контексте главной проблемы постсоветского развития страны – карабахского конфликта.

Именно карабахский конфликт и связанные с ним региональные проблемы стали первым поводом для апробации военно-политического потенциала еще только формирующейся организации. Первый в «предыстории» ОДКБ пример парирования внешних угроз был продемонстрирован практически сразу же после заключения Договора о коллективной безопасности (ДКБ). В мае 1992 г. именно жесткая реакция командования Объединенных вооруженных сил СНГ (прообраза будущего Объединенного штаба ОДКБ) предотвратила попытку Турции вмешаться в карабахское противостояние.

В настоящее время данный конфликт фактически остается единственным на Южном Кавказе, имеющим определенный потенциал «разморозки». В результате он служит главным стимулом, обуславливающим членство Армении в ОДКБ и усиливающим заинтересованность Еревана в превращении альянса в действенный и эффективный военно-политический блок.

На фоне продолжающихся мирных переговоров в рамках Минской группы ОБСЕ Азербайджан, который не желает смириться с сохраняющейся уже второе десятилетие политической реальностью, перманентно угрожает возобновить боевые действия. Хотя из-за сложной комбинации военно-политического баланса и позиции международного сообщества конфликт заморожен, гонка вооружений в регионе свидетельствует о возможности его возобновления. Баку опирается на значительные доходы от продажи энергоресурсов. Противостоящая ему непризнанная Нагорно-Карабахская Республика получает безусловное содействие Армении, которая, в свою очередь, использует фактор членства в ОДКБ и двусторонние союзнические отношения с Россией для сохранения качественного и количественного военного баланса в зоне конфликта, а также рассчитывает на помощь союзников в случае угрозы ее безопасности.

При этом членство в ОДКБ важно для Армении не только как возможность приобретения и модернизации на льготной основе современных типов вооружения и военной техники (к примеру, тех же самых ЗРК С-300, ПТРК, бронетехники и других ВВТ). В расчетах Еревана не меньшую значимость имеют преимущества, предоставляемые военно-политическим потенциалом ОДКБ. Ввиду накопления сторонами значительного количества ВВТ вероятные боевые действия, как это было в ходе военной фазы карабахского конфликта вплоть до заключения перемирия в мае 1994 г., способны перекинуться на границы между Арменией и Азербайджаном. Более того, в Баку заявляют, что азербайджанская армия готова к нанесению ракетно-артиллерийских ударов не только по Нагорному Карабаху, но и по Армении.

Хотя этот шаг может повлечь серьезные политические последствия, с чисто военной точки зрения Баку действительно может быть заинтересован в распространении боевых действий на Армению. Это позволит азербайджанской армии, к примеру, создать угрозу коммуникациям в тылу карабахских войск, затруднить их снабжение и обеспечение вооружением, боеприпасами и топливом, а также сорвать возможную переброску воинских частей из Армении на помощь карабахцам, тем самым более эффективно использовать численное превосходство Азербайджана.

Более того, если Баку, осознавая политические последствия в виде вынужденного вовлечения России и ОДКБ, откажется от подобных действий, ситуацией в полной мере могут воспользоваться уже армянские стороны. К примеру, в случае возобновления войны Ереван может принять решение о передаче Нагорному Карабаху некоторых дальнобойных ракетно-артиллерийских систем для нанесения ударов по критически важным военным целям и объектам промышленной и энергетической инфраструктуры. В таком случае мишени в глубине территории Азербайджана могут быть подвергнуты практически «безнаказанным» ракетным ударам с территории Нагорного Карабаха, в то время как самому Баку придется воздержаться под угрозой политических последствий от ответных атак по аналогичным стратегическим целям в Армении. Сам Нагорный Карабах неизбежно подвергнется обстрелам, и это обстоятельство не будет являться сдерживающим фактором для армянских сторон.

Достаточно четкой демонстрацией того, что армянские стороны всерьез рассматривают подобный сценарий, стал военный парад 9 мая 2012 г. в Степанакерте по случаю двадцатой годовщины создания Армии обороны НКР и освобождения стратегически важного карабахского города Шуши. Впервые во время парада карабахских войск были показаны находящиеся еще с 1990-х гг. на вооружении Армении модернизированные оперативно-тактические ракетные комплексы 9К72 «Эльбрус» (Scud-B по натовской классификации) с дальностью стрельбы в 300 км и крупнокалиберные 283-мм реактивные системы залпового огня WM-80 «Тайфун» с дальнобойностью свыше 120 километров. Ереван и Степанакерт продемонстрировали, что в рамках политики конвенционального сдерживания (т.е. сдерживания с помощью обычных вооружений) ракетно-артиллерийским ударам подвергнутся не только стратегически важные военные цели. Под прикрытием «зонтика ОДКБ» с территории Нагорного Карабаха в первую очередь будут поражены объекты энергетической инфраструктуры Азербайджана, имеющие критическое значение.

Учитывая, что Армения также официально выступает гарантом безопасности Нагорного Карабаха, очевидно, что инициирование Азербайджаном боевых действий почти неизбежно приведет к их распространению и на международно признанную территорию Республики Армения. Это автоматически сделает необходимым оказание помощи ОДКБ в соответствии с положениями статей 4 и 6 Договора о коллективной безопасности от 15 мая 1992 года. Устав ОДКБ (статья 3) также позиционирует ее как организацию, ответственную за международную и региональную безопасность на постсоветском пространстве, уже по определению вовлекая ее в сохранение мира и стабильности в зоне карабахского конфликта. Наконец, в соответствии со статьей 2 ДКБ союзники обязуются в случае возникновения «угрозы международному миру и безопасности государств… незамедлительно приводить в действие механизм совместных консультаций с целью координации своих позиций и принятия мер для устранения возникшей угрозы». Отказ от принятия адекватных «мер для устранения возникшей угрозы» стране-союзнику – Армении повлечет необратимые последствия для данного военно-политического блока.

Для Еревана намного важнее политическое содержание многосторонних и двусторонних (армяно-российских) гарантий безопасности. Членство в ОДКБ, равно как и заинтересованность Армении в дислокации на ее территории на льготных основаниях 102-й российской военной базы, обусловлены в первую очередь карабахским конфликтом. Турецкий фактор также играет роль, но для сдерживания Анкары достаточно находящихся на армяно-турецкой границе российских пограничников: представить ситуацию, когда член НАТО Турция непосредственно вторгается на территорию члена ОДКБ и военного союзника России, весьма затруднительно.

В результате Азербайджан оказывается в военно-политическом цугцванге, эффективно сдерживающем возобновление войны. Прямое вовлечение ОДКБ (или даже одной России) делает возможный исход боевых действий в Нагорном Карабахе более чем предсказуемым. В свою очередь, начало войны в Карабахе без распространения на территорию Республики Армения (чтобы не было повода к вступлению в силу механизмов ОДКБ и двусторонних армяно-российских обязательств) противоречит военной логике и создаст Баку невыгодные военно-стратегические условия. Тем более что и в этой ситуации Москва будет активно оказывать своему союзнику помощь для сохранения военного паритета и снабжать Армению всем необходимым до тех пор, пока во взаимодействии с другими сопредседателями МГ ОБСЕ боевые действия не будут прекращены.

Проблема аморфности и перспективы развития ОДКБ

С точки зрения Еревана, основная проблема во взаимоотношениях с ОДКБ заключается в аморфности ее структур и алгоритма функционирования. На Южном Кавказе это фактически сводит ОДКБ к двустороннему формату, снижая способность полноценно реагировать на актуальные региональные вызовы и угрозы. Примечательно, что интересы Армении, в отличие от некоторых других членов блока, практически совпадают с подходами России. Армения как единственное государство-участник, сталкивающееся с прямыми военными угрозами, наверное, является самым мотивированным и удобным для Москвы партнером.

Давно уже стало привычным утверждение, что ОДКБ – это не одна, а фактически три региональные структуры, формально объединенные благодаря России под одним военно-политическим «зонтиком». В двустороннем формате организация функционирует не только на Южном Кавказе. Он логически увязывается с тенденцией создания подсистем безопасности (или регионов коллективной безопасности) в рамках общей структуры ОДКБ. Это продиктовано тем, что государства ОДКБ, за исключением России, не рассматривают многие вызовы или угрозы в других регионах как непосредственно касающиеся их собственной безопасности и жизненно важных интересов.

Для Армении данная ситуация сколь очевидна, столь и нежелательна. Однако, если «главный союзник» придает важность унификации ОДКБ и тем более готов брать на себя политическое и экономическое бремя совмещения подходов и интересов стран из трех разных постсоветских регионов с совершенно различными приоритетами в сфере безопасности, то Армения поддерживает этот подход Москвы. Впрочем, и руководство ОДКБ зачастую также отвечает любезностью. Заявления генерального секретаря ОДКБ Николая Бордюжи по проблемам региональной безопасности на Южном Кавказе и относительно карабахского конфликта обычно звучат жестче и предметнее, чем аналогичная реакция российского МИДа, как, к примеру, во время скандала с экстрадицией в Азербайджан Рамиля Сафарова в сентябре 2012 года.

В Ереване не питают иллюзий, что в случае форс-мажора на Южном Кавказе военно-морские силы Казахстана появятся на рейде Баку или киргизские мотострелки высадятся в горах Карабаха. Не исключено, что Ереван мог бы проявить больший интерес к проблемам безопасности в Центральной Азии (уровень подготовки частей быстрого реагирования и миротворческих контингентов армянской армии это позволяет), если бы хоть отчасти был уверен в симметричности и пропорциональности действий центральноазиатских союзников в карабахском конфликте. Поэтому возможность содействия ОДКБ в решении проблем региональной безопасности на Южном Кавказе Ереван вынужден рассматривать преимущественно в двустороннем армяно-российском формате.

Соответственно, в контексте дальнейшего развития ОДКБ приоритетными для Армении остаются меры по повышению эффективности механизма принятия политических решений и оперативного реагирования в кризисных и форс-мажорных ситуациях. Речь идет о выработке алгоритма принятия решений о применении сил/средств быстрого и оперативного реагирования практически в инерционном режиме. Армения также придает особую важность превентивным действиям политического характера, направленным на недопущение обострения конфликтной ситуации в регионе. В частности, это касается учета интересов союзников в проведении внешней политики на Южном Кавказе, на международной арене, голосованиях в различных международных и региональных организациях, с проведением постоянных консультаций и согласований.

Как представляется Еревану, неотложные меры должны касаться в первую очередь развития потенциала КСОР. Особенности актуальных региональных угроз на Южном Кавказе, а также современные скоротечные методы ведения боевых действий требуют быстрого вмешательства и реагирования. К примеру, для повышения оперативности КСОР представляется целесообразным заблаговременное складирование на постоянной основе на территории стран-участниц необходимого количества ВВТ. Это позволит в случае необходимости в максимально короткие сроки перебросить по воздуху личный состав, оснащенный лишь легким и стрелковым вооружением, с последующим использованием имеющихся уже на местах тяжелых вооружений, военной техники и имущества. Это тем более актуально применительно к подсистеме региональной безопасности ОДКБ на Южном Кавказе в силу географических и геополитических особенностей и весьма специфических взаимоотношений Армении и России с некоторыми из государств региона.

Ереван также заинтересован в том, чтобы союзники более ответственно учитывали его интересы, осуществляя военно-техническое сотрудничество с другими странами Южного Кавказа. Здесь претензии адресованы преимущественно России, хотя на нынешнем этапе закупки Азербайджаном российского оружия уже не так сильно нервируют Армению. Важно то, что Россия, существенно зарабатывая на продажах оружия Азербайджану, не забывает о поддержании военно-технического баланса в регионе. Москва не заинтересована в возобновлении боевых действий в Нагорном Карабахе и вовлечении в них. Прямое участие России в конфликте немедленно приведет к разрыву с Баку, в том числе в энергетической сфере. С другой стороны, очевидно, что невыполнение двусторонних и многосторонних обязательств по оказанию непосредственной и действенной военной помощи Армении лишит Москву репутации надежного партнера, дискредитирует дальнейшее функционирование ОДКБ и приведет к потере единственного военно-политического союзника на Южном Кавказе.

Поэтому Россия способствует сохранению статус-кво в Нагорном Карабахе и поддерживает военный баланс между сторонами. Азербайджан, естественно, может продолжать раскручивать гонку вооружений, однако в результате вышеуказанной схемы он будет вынужден также одновременно оплачивать качественное и количественное перевооружение армянской армии. Ведь фактически Азербайджану приходится вести гонку вооружений, тратя на это миллиарды нефтедолларов, не с Арменией, а с Россией – в настоящее время главным экспортером вооружений для Баку. Армения адекватно воспринимает данную ситуацию: «Дареному танку в дуло не смотрят».

В 2012 г. произошло, наверное, больше событий, чем за весь предыдущий период существования ОДКБ, которые могут снизить аморфность ее военной составляющей. По результатам достигнутых соглашений предполагается, что КСОР, Коллективные силы быстрого развертывания (КСБР) и Миротворческие силы (МС) вскоре будут подчинены единому командованию в рамках Коллективных сил (КБ) ОДКБ. При этом предусмотрена штатная должность начальника Объединенного штаба ОДКБ на постоянной основе, которую возглавит представитель России. Также предполагается, что ОДКБ получат единые системы управления, боевой подготовки и материально-технического обеспечения, а российская сторона окажет помощь в существенном перевооружении союзников. Готовится и соглашение о создании объединенных/единых систем ПВО России с Казахстаном, Белоруссией и Арменией.

Существенное развитие произошло и в военно-политической сфере. К примеру, повышению эффективности ОДКБ может содействовать приостановление в конце июня 2012 г. членства Узбекистана, в очередной раз решившего покинуть блок. По оценкам Еревана, это приведет не к снижению, а, наоборот, к повышению управляемости и возможностей оперативного реагирования на возникающие вызовы даже на Южном Кавказе. Не секрет, что Ташкент фактически саботировал многие инициативы ОДКБ, особенно в вопросе кризисного реагирования, это в свое время заставило выработать (во многом по инициативе Москвы и Еревана) механизм принятия решений по использованию структур ОДКБ в условиях отсутствия консенсуса. Кроме этого, основанная на идее «тюркской солидарности» позиция Узбекистана в карабахском конфликте была, мягко говоря, не созвучна с позицией Армении – ее военно-политического союзника, перед которым у Ташкента существовали формальные взаимные обязательства в сфере обороны и безопасности.

* * *

Государства вступают в военно-политические союзы, если те эффективно обеспечивают их национальную безопасность, в том числе в случае агрессии со стороны третьих стран. Для Армении в условиях сохраняющегося карабахского конфликта важна готовность стран – членов ОДКБ в полной мере соблюсти союзнические обязательства. Неоказание действенной и незамедлительной помощи союзнику, вовлеченному в межгосударственный военный конфликт, дискредитирует ОДКБ как военно-политический фактор на постсоветском пространстве и повлечет необратимые последствия для ее дальнейшей судьбы.

При этом Еревану очевидно, что в настоящее время это технически и политически мало реализуемая опция со стороны союзников в Центральной Азии и Белоруссии. Остается Россия, что фактически делает присутствие ОДКБ на Южном Кавказе формальным, сводя его почти исключительно к двустороннему армяно-российскому сотрудничеству. Однако, как известно, размер имеет значение даже в политике, и российского потенциала в принципе достаточно для удовлетворения потребностей Армении во внешнем военно-политическом ресурсе обеспечения безопасности. Москва проводит сбалансированную и во многом созвучную с подходами Еревана региональную политику, примером чего является ответственная позиция по сохранению военно-технического баланса в зоне карабахского конфликта, что является одним из наиболее эффективных методов сдерживания и невозобновления боевых действий.

В результате ОДКБ для Армении фактически является внешней оболочкой, в которой скрываются главные составляющие участия и интереса Еревана – двустороннее военно-политическое сотрудничество и военные гарантии со стороны России.

Сергей Минасян - д.н., директор Отдела политических исследований Института Кавказа, Ереван.

Армения. Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 декабря 2012 > № 735499 Сергей Минасян


Азербайджан. Армения > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2012 > № 735584 Сергей Минасян

Поиск стабильности в карабахском конфликте

Между конвенциональным «устрашением» и политическим сдерживанием

Резюме: Теория сдерживания эффективно реализуется в карабахском конфликте уже в течение почти двух десятилетий. Его главной и единственной целью, с точки зрения армянских сторон, является сохранение стабильности и хрупкого мира в зоне конфликта.

Политическая наука напоминает постоянное возвращение к изобретению велосипеда. Зачастую для понимания актуальных проблем современности применяются теоретические концепции и подходы из другого исторического периода и другой политической реальности. Не исключение и карабахский конфликт, на который с определенной степенью допущения вполне могут быть спроецированы теории, выработанные еще в эпоху биполярного противостояния двух ядерных сверхдержав для сохранения стратегической стабильности и глобального мира. Данная статья – попытка применить инструментарий военно-стратегических концепций к локальному этнополитическому конфликту с активным вовлечением влиятельных внешних акторов.

Внешние и внутренние параметры не/уникального конфликта

Две последние встречи президентов Армении и Азербайджана, прошедшие 24 июня 2011 г. в Казани и 23 января 2012 г. в Сочи при посредничестве Дмитрия Медведева, не принесли никаких результатов. Несмотря на активную подготовительную работу посредников из Минской группы ОБСЕ, в Казани Баку отверг предложения российского президента по принятию Основных принципов урегулирования, а в Сочи три президента приняли лишь достаточно формальное заявление. Стороны сказали о готовности ускорить принятие этих самых Принципов и рассмотрение механизма снижения напряженности на линии соприкосновения, а также налаживания гуманитарных и общественных контактов. Казанская и сочинская встречи в очередной раз наглядно показала, что достижение компромиссного урегулирования пока крайне затруднительно. Стороны демонстрируют диаметральные подходы. Тот максимум уступок, на которые гипотетически способна любая из конфликтующих сторон, абсолютно не удовлетворяет минимальных ожиданий политических элит и/или общественности противостоящей стороны.

Внешние факторы также не работают. Предлагаемые международными посредниками в составе Минской группы ОБСЕ Мадридские принципы по урегулированию карабахского конфликта не устраивают ни армянскую, ни азербайджанскую стороны. И та и другая считают, что в случае их принятия пойдут на неоправданные уступки, которые общественность не воспримет. Хотя надо признать, что интересам Армении Мадридские принципы соответствуют несколько больше, чем Азербайджана, т.к. подразумевают фактическую международную легитимацию независимого статуса Нагорного Карабаха вместе с сухопутным коридором, соединяющим его с Арменией. Однако из переговорного формата исключена главная конфликтующая сторона – непризнанная Нагорно-Карабахская Республика, с которой Баку отказывается общаться, переводя переговоры в двусторонний формат лишь с участием Армении и Азербайджана, что также не способствует успеху переговорного процесса.

Международное сообщество, конечно, не в восторге от отсутствия прогресса, однако сам факт проведения переговоров – явление положительное, поскольку оправдывает многолетнюю деятельность Минской группы и содействует сохранению хрупкого перемирия. За эти два сложных десятилетия у посредников практически утвердилось мнение, что в условиях неготовности конфликтующих сторон к взаимным компромиссам любое искусственное ускорение под прямым давлением внешних факторов не способно трансформировать или тем более окончательно урегулировать конфликт. Подстегивание решения извне лишь изменит формат противостояния и существующий баланс сил (скорее всего сделав ситуацию еще более неустойчивой и взрывоопасной), а не приведет к окончательному урегулированию.

Более того, на этом фоне согласование любого объема «второстепенных» деталей по ликвидации последствий конфликта (территории, гарантии безопасности, гуманитарные вопросы) не будет иметь практического смысла без договоренностей касательно основной проблемы и причины конфликта – будущего статуса Нагорного Карабаха. Или, иными словами, без четкого ответа на главный вопрос, кому же он принадлежит: Азербайджану, Армении или же самим карабахцам? Ведь в условиях практически нулевого уровня доверия никаких точек соприкосновения по этому вопросу нет, да и не предвидится.

Ситуация напоминает другие этнополитические очаги, тем более что по множеству параметров карабахский конфликт не является чем-то исключительным. Возникает справедливый вопрос, а как же с вовлеченностью мирового сообщества? Ведь удалось же в свое время погасить (удовлетворив хотя бы одну из конфликтующих сторон) балканские конфликты либо стабилизировать ситуацию в Южном Судане или Восточном Тиморе.

Однако особенность карабахского конфликта в том и состоит, что международное сообщество и ведущие страны-посредники в последний раз предпринимали попытку «всерьез» разрешить конфликт 10 лет назад – в 2001 г. в Ки-Уэсте. При этом качественное различие между результатами встречи в американском Ки-Уэсте и многосерийными инициативами российского президента Медведева, последняя из которых была обозначена в Сочи, практически отсутствует. Может быть, потому, что в глазах внешних акторов конфликт не кажется настолько серьезным и опасным, как аналогичные мировые конфликты? Ведь Карабах, в отличие от Балкан, не находится в центре европейского континента, а по сравнению, например, с Южным Суданом, к счастью, не стал очагом столь серьезной гуманитарной катастрофы.

Как бы то ни было, ресурсы и готовность поддерживать перемирие в Карабахе у международного сообщества есть, а желания что-то кардинально менять, и тем более силой принуждать стороны к урегулированию – нет и в скором будущем не ожидается. Во всяком случае, за все последнее десятилетие, кроме периодических громких заявлений лидеров стран-сопредседателей и стандартных резолюций, принимаемых на различных международных площадках, вспомнить нечего. По всей видимости, мировое сообщество не хочет вовлекаться в кажущееся малоперспективным и требующее приложения серьезного политического капитала урегулирование, вынуждено смириться и поддерживать существующий статус-кво. В конце концов, если уж приводить примеры эффективности международного вовлечения в разрешение аналогичных затянувшихся этнополитических конфликтов, то скорее припоминаются различные сюжеты из бесконечного арабо-израильского урегулирования, а не относительно более удачный «косовский прецедент».

Статус-кво и стабильность: два синонима одной неизбежности?

Статус-кво является одним из ключевых и наиболее используемых терминов, применяемых экспертами и политическими деятелями при оценке ситуации вокруг карабахского конфликта. Более чем естественно, что статус-кво оценивается ими исключительно в соответствии с их политическими пристрастиями. Однако главная характеристика статус-кво вне зависимости от его политизированных оценок в том, что в обозримой перспективе он попросту неизбежен и безальтернативен. Поскольку лишь отражает сложный внешний и внутренний военный, политический, экономический и иного рода баланс сил. Ничего лучшего ни международное сообщество, ни сами конфликтующие стороны с их неготовностью к взаимным уступкам (и неспособностью существенно изменить баланс сил) предложить не могут.

Таким образом, складывается впечатление, что вне зависимости от желания внешних акторов нынешняя ситуация вокруг карабахского конфликта их устраивает. О жизнестойкости статус-кво также свидетельствуют два десятилетия его сохранения, что немаловажно. В значительной степени он приемлем и для Еревана и Степанакерта, хотя бы в силу того, что сам Нагорный Карабах (и еще кое-что в придачу) давно находятся под армянским контролем. Лишь Азербайджан, проигравший в войне 1990-х гг. и желающий вернуть Карабах любыми способами, далек от того, чтобы смириться с сохраняющейся уже второе десятилетие политической реальностью, и стремится изменить ее.

Для этого у Баку сейчас есть лишь одна возможность – угрожать возобновлением боевых действий, разгоняя милитаризацию и региональную гонку вооружений, публично демонстрировать постоянное повышение военного бюджета, основываясь на доходах, получаемых от продажи энергоресурсов, инициировать перманентные перестрелки на линии фронта. Хотя многие эксперты утверждают, что военная риторика Азербайджана – лишь масштабный блеф, призванный заставить армянские стороны пойти на односторонние уступки, другие всерьез не исключают возобновления войны в Карабахе. Азербайджанские лидеры при всякой возможности напоминают о миллиардных цифрах военных расходов, о масштабных закупках новых вооружений и военной техники, угрожая чуть ли не на следующий день возобновить боевые действия. Однако Баку не может реализовать угрозы уже почти десятилетие. Это говорит или о сохраняющемся военно-техническом балансе, или о наличии серьезных внешнеполитических ограничений. Скорее всего, и того и другого: сложная комбинация военных и политических факторов не позволяет президенту Ильхаму Алиеву решиться на новую вооруженную акцию.

При невозможности достижения компромисса в среднесрочной перспективе и перманентной опасности новой эскалации важнейшей задачей карабахского урегулирования становится сохранение стабильности вокруг спорной территории. Тем самым понятия статус-кво и сохранение стабильности становятся синонимами и характеристиками перспектив дальнейшего развития событий вокруг карабахского конфликта.

Стратегическая стабильность была ключевой целью лидеров США и СССР все полвека жесткого противостояния двух ядерных сверхдержав, фактически предотвратившей самоубийственную войну между ними. Сверхдержавы практиковали политику взаимного сдерживания в двух ее взаимодополняющих формах – политического сдерживания и военного «устрашения». И тут следует вернуться к тому, с чего начиналась эта статья, коснувшись некоторых теорий периода холодной войны.

Теория сдерживания и опыт холодной войны

Согласно военно-стратегическим теориям того времени, подтвержденным многолетним опытом сохранения международной и региональной безопасности, под «сдерживанием» понимается предотвращение нежелательных военно-политических действий одной стороны в отношении другой (обычно уступающей количественно по своему силовому потенциалу) с помощью угрозы причинения ей неприемлемого ущерба. Сдерживание предусматривает совокупность военных, политических, экономических, дипломатических, психологических и иных мер, направленных на убеждение потенциального агрессора в невозможности достижения им целей военными методами. В мировой политологической литературе это понятие передается с помощью двух слов – containment и deterrence, которые имеют различный политический и военно-стратегический смысл. В СССР при использовании механизмов сдерживания в военно-стратегическом планировании в силу ряда специфических особенностей эта разница не была столь четко выражена в научной сфере, создав некоторую путаницу в русскоязычной терминологии.

Термин deterrence (который правильнее переводить как «устрашение»), получивший распространение с начала 1960-х гг. и вошедший в практику стратегического планирования США при министре обороны Роберте Макнамаре, подразумевает сдерживание противника путем устрашения, неотвратимости возмездия и нанесения непоправимого ущерба. В период холодной войны и биполярного противостояния речь шла о сдерживающем потенциале ядерного оружия. В данном же случае имеется в виду сдерживание обычными (конвенциональными) вооружениями. В военно-теоретических трудах последнего времени такой вид сдерживания принято называть «неядерным» или «конвенциональным». Как отмечают военные эксперты, неядерное сдерживание стало возможным и эффективным лишь недавно. Наряду с повышением точности и поражающей мощи обычных вооружений технологическое развитие многих государств достигло такого уровня, когда разрушение отдельных элементов инфраструктуры, коммуникаций, систем управления может привести к катастрофическим последствиям, способным отбросить государство в его развитии назад на многие годы.

В свою очередь, термин containment (авторство которого приписывается классику американской политической науки и дипломатии Джорджу Кеннану) использовался для обозначения политико-экономических средств противодействия противнику в реализации его внешней политики, как, например, сдерживание Советского Союза и предотвращение распространения коммунистической идеологии. Применительно к тематике нашей работы данное понятие предполагает совокупность мер политического и дипломатического характера, направленных на сохранение стабильности и недопущение возобновления боевых действий в зоне карабахского конфликта с вовлечением третьих стран и великих держав. Именно оценка сдерживающей позиции внешних акторов позволяет причислять их к системе политического сдерживания.

Любые исторические или теоретические аналогии условны, так что не следует искать зеркального совпадения с карабахским конфликтом. Важно лишь концептуальное сходство, способствующее лучшему пониманию современных региональных процессов, используя «большой» опыт сохранения стабильности.

Конвенциональное сдерживание и военно-технические ограничения

Как и при планировании американскими и советскими стратегами ядерного сдерживания, основными целями сдерживания конвенционального являются не столько вооруженные силы и военные объекты противника, сколько инфраструктурные и промышленные предприятия, а также военно-политическое руководство. Ведь сдерживание или «устрашение» – категория в первую очередь политическая, а не военно-техническая. Смыслом «устрашения» путем «сдерживания» является недопущение реализации противником политического акта (в полном соответствии с хрестоматийным определением Клаузевица) – начала военных действий.

По результатам боевых действий 1990-х гг. карабахские войска вышли на удобные географические границы с господствующими высотами, которые намного легче оборонять (особенно после того, как они были оснащены эшелонированной линией фортификационных укреплений), поэтому у армянских сторон нет никаких рациональных причин первыми начинать вооруженные действия. Так как угрозы их возобновления раздаются исключительно со стороны официального Баку, политика устрашения – метод армянских сторон, стремящихся путем повышения «цены войны» сдержать начало новых боевых действий в Карабахе. Очевидно, что в случае с Азербайджаном приоритетными целями армянского сдерживания являются в первую очередь объекты промышленной добычи и переработки энергоресурсов, пути их транспортировки и сопутствующая инфраструктура.

При анализе военного потенциала сторон карабахского конфликта следует соответственно рассматривать в первую очередь те виды вооружений и военной техники (ВВТ), которые могут иметь практическое значение в качестве силовых «инструментов» сдерживания. То есть тех, что способны наносить эффективные удары по чувствительным объектам в глубине территории противника (уничтожение которых или нанесение им серьезного урона может оказаться критическим и удержать от развязывания боевых действий). С учетом слабости военно-воздушных сил конфликтующих сторон и относительной эффективности их ПВО «дистанционным оружием сдерживания» в первую очередь являются тактические и оперативно-тактические ракетные комплексы, а также крупнокалиберные реактивные системы залпового огня (РСЗО).

Несмотря на имеющийся арсенал дальнобойных ракет, Азербайджан более уязвим с военно-технической точки зрения ввиду возможности ответного удара по ключевым энергетическим и промышленным объектам. Армянские силы способны нанести существенный урон промышленным, инфраструктурным и коммуникационным объектам в глубине территории Азербайджана, что в долгосрочной перспективе негативно скажется на его экономическом и политическом развитии. На вооружении армянской армии находятся крупнокалиберные РСЗО WM-80 (восемь пусковых установок 273-мм РСЗО WM-80 китайского производства с максимальной дальностью стрельбы, в зависимости от типа ракеты, от 80 до 120 км были закуплены в конце 1990-х и в начале 2000-х гг.; впоследствии в СМИ появлялась информация о закупках модернизированных ракет с увеличенной дальностью стрельбы), а также оперативно-тактические ракетные комплексы 9К72 «Эльбрус», или Scud-B по натовской классификации. (В том числе восемь пусковых установок 9П117М и как минимум 32 ракеты Р-17, переданных Армении из состава 176-й ракетной бригады 7-й гвардейской армии в рамках раздела советского военного имущества в середине 1990-х гг.; ракеты Р-17 имеют дальность стрельбы до 300 км при круговом вероятном отклонении при стрельбе на большую дальность до 0,6 км.) С военно-политической точки зрения возможности ответного удара Азербайджана по целям в глубине армянской территории ограничены, поскольку вероятно вовлечение России и ОДКБ в обеспечение безопасности Армении (об этом подробнее ниже).

Весной 2011 г. появилась информация о том, что на вооружение армянской армии поступили новые крупнокалиберные 300-мм РСЗО «Смерч». Это существенно повышает потенциал сдерживания Армении, т.к. долгое время основным аргументом Азербайджана в угрозах возобновить военные действия являлось наличие у него именно данного типа РСЗО (в 2004–2005 гг. Баку закупил на Украине 12 ПУ РСЗО 9А52 «Смерч» с дальностью стрельбы, в зависимости от типа ракеты, от 70 до 90 км), а также отчасти тактических ракет «Точка-У» с дальностью стрельбы до 120 км. Наличие данных систем, как надеялись в Баку, позволяло бы вести «дистанционные» боевые действия, не штурмуя эшелонированную линию фортификаций карабахских войск и не неся при этом тяжелых потерь. Однако с появлением на вооружении армянских войск РСЗО «Смерч» и возможностью в перспективе приобретения Ереваном новых ракетных систем дальнего радиуса действия у Азербайджана уже не будет подобного преимущества. (Например, в конце августа 2011 г. появилась информация о закупке Арменией в Молдавии 11 пусковых установок 220-мм РСЗО 9К57 «Ураган», а в ходе военного парада по случаю 20-летия независимости Армении 21 сентября 2011 г. продемонстрировано не менее четырех пусковых установок тактических ракетных комплексов 9К79-1 «Точка-У».)

Поэтому теперь перед азербайджанским военно-политическим руководством встает серьезный выбор. Баку может начать полномасштабные боевые действия, что приведет к активному использованию всеми конфликтующими сторонами тяжелой артиллерии, РСЗО, тактических и оперативно-тактических ракет. Но это однозначно повлечет за собой огромные людские и материальные потери, уничтожит всю энергетическую и коммуникационную инфраструктуру Азербайджана без каких-либо гарантий на быструю победу или блицкриг. Особенно с учетом того, что боевые действия будут исчисляться днями и даже не неделями: мировое сообщество большего просто не допустит.

Другой опцией для Азербайджана может стать отказ от использования крупнокалиберных РСЗО и тактических ракет в надежде, что и армянские стороны поступят аналогичным образом в случае возобновления боевых действий, что представляется более чем маловероятным. Но даже если допустить подобную возможность, Азербайджану придется ограничиться лишь лобовыми прорывами фортификационных линий, укрепляемых уже второе десятилетие с использованием господствующих высот, которые находятся преимущественно под контролем карабахских войск. Но в таком случае сами фортификационные линии, лобовой прорыв которых в стиле Сталинградской битвы возможен лишь ценой тяжелых потерь для азербайджанской армии (исчисляемых даже не тысячами, а десятками тысяч солдатских жизней), уже выступают не менее действенными и эффективными факторами сдерживания. Тут надо учитывать и то немаловажное обстоятельство, что конвенциональное сдерживание включает в себя не только нанесение неприемлемого ущерба вероятному противнику. Военно-стратегической науке известно «сдерживание путем лишения», т.е. эффект сдерживания, срабатывающий вследствие осознания вероятным инициатором начала войны невозможности достижения скорой и убедительной победы.

Очевидно, что Азербайджану с военной точки зрения очень трудно сделать выбор между этими двумя альтернативами. Цена войны будет слишком высокой, а ее перспективы неопределенными. Поэтому, как представляется, у военно-политического руководства остается лишь одна возможность, которую оно и пытается благоразумно использовать – нагнетать региональную гонку вооружений, надеясь экономически и политически истощить Армению и Нагорный Карабах.

Однако в отличие от Азербайджана Армения имеет возможность поддерживать паритетную асимметричную гонку вооружений за счет безвозмездных и льготных поставок оружия своим военно-политическим союзником – Россией, а также в силу преференций своего членства в ОДКБ. То, что Азербайджан покупает, Армения зачастую получает почти бесплатно, увеличивая свой военно-технический потенциал сдерживания.

Таким образом, асимметричная гонка вооружений в зоне карабахского конфликта повышает порог и снижает вероятность начала боевых действий. Это, конечно, не дает полной гарантии невозобновления войны, но создает серьезные ограничители. Пока одна из сторон военного конфликта не удовлетворена его итогами, перманентная опасность возобновления войны и попыток реванша будут сохраняться. Но стабильность в зоне карабахского конфликта обеспечивает уже новый создающийся баланс – его можно назвать «балансом угроз» (по терминологии Стивена Уолта), – который вынуждает как можно дольше сохранять хрупкий и нестабильный мир.

Политическое сдерживание и внешние ограничения возобновления войны

Уже отмечалось, что вовлеченности или же давления мирового сообщества недостаточно для достижения серьезного соглашения. Вместе с тем, невысокая вероятность «внешнего урегулирования» сохраняется лишь в нынешней ситуации относительного перемирия. В случае возобновления боевых действий в зоне конфликта вполне возможно, что, сочтя ситуацию опасной для региональной безопасности или способной вызвать тяжелые гуманитарные последствия, международное сообщество отреагирует в форме «классического» принуждения к миру, несмотря на все технические и институциональные ограничения. Напрашивается аналогия с действиями международных коалиционных сил под эгидой США в 1991 г. в Кувейте или стран НАТО в 1999 г. в Косово, а также с односторонним вовлечением России в боевые действия в Южной Осетии в августе 2008 г. и т.д.

Как бы то ни было, внешняя вовлеченность продолжает эффективно содействовать сохранению перемирия и недопущению возобновления боевых действий. Причем в самых различных комбинациях: от внешнего консенсуса о неприемлемости новой войны до ограничений, которые накладывает возможное политическое или военное вовлечение третьих стран. Естественно, что важнейшим элементом политического сдерживания является бескомпромиссная позиция международного сообщества, отвергающего саму возможность возобновления боевых действий. Нынешний переговорный формат Минской группы является более чем нетипичным примером тесного сотрудничества между державами, которые при этом одновременно находятся в состоянии фактического соперничества во многих регионах мира, и в особенности на постсоветском пространстве. Но при этом страны-сопредседатели (США, Франция, Россия) придерживаются как минимум единой позиции в вопросе недопущения новой войны в Карабахе. Следовательно, страна, которая ее инициирует, столкнется с резкой консолидированной реакцией ведущих мировых держав и весьма серьезными последствиями.

Другим элементом сохранения стабильности и политического сдерживания является возможность прямого вовлечения внешних акторов в случае возобновления конфликта. В настоящее время Армения – единственная страна на Южном Кавказе, которая имеет гарантии безопасности и предоставления прямой военной помощи от третьей страны (России) и военно-политического блока (ОДКБ). Хотя между Турцией и Азербайджаном также имеется договор о военной помощи, заключенный в августе 2010 г., его положения более чем расплывчаты и не содержат обязательств прямого вовлечения Анкары в боевые действия в случае начала Баку военных действий в Карабахе.

В августе 2010 г. в ходе государственного визита президента Дмитрия Медведева в Армению наряду с другими документами был подписан дополнительный Протокол № 5 к Договору 1995 г. о порядке функционирования российской военной базы в Армении. Согласно этому документу, расширилась географическая сфера ответственности 102-й РВБ, включающая уже всю территорию Армении (а не только периметр бывших границ СССР с Турцией и Ираном, как в прежней редакции), а также увеличилась длительность ее нахождения (вместо прежних 25 лет – на 49 лет). (Отчет ведется с 1997 г., т.е. после ратификации и вступления в силу Договора 1995 года. Тем самым срок нахождения российских войск на территории Армении продлевается до 2046 года.) Кроме того, в соответствии с протоколом, Россия взяла на себя обязательство обеспечивать вооруженные силы Армении современным и совместимым вооружением и военной техникой.

В Ереване подписание этого документа интерпретируют как гарантию безопасности и военной помощи со стороны России в случае войны с Азербайджаном. Формально двусторонние и многосторонние (в рамках ОДКБ) обязательства Москвы в сфере безопасности и взаимной обороны распространяются только на международно признанные границы Республики Армения, но не на территорию Нагорного Карабаха. Вместе с тем вполне вероятно, что в силу чрезвычайной милитаризации региона и радикальности позиций конфликтующих сторон боевые действия не ограничатся территорией Нагорного Карабаха и могут перекинуться по периметру протяженной границы между Арменией и Азербайджаном.

Очевидно, что Россия не хочет вовлечения в боевые действия вокруг Нагорного Карабаха, ведь в случае «разморозки» конфликта Москва окажется в трудном положении. Прямая военная помощь Армении со стороны России немедленно приведет к разрыву отношений с Азербайджаном, в том числе и в энергетической сфере. С другой стороны, невыполнение двусторонних и многосторонних обязательств по оказанию военной помощи Армении лишит Россию репутации надежного партнера, может дискредитировать ОДКБ как военно-политическую организацию, повлечь за собой вывод российской военной базы из Армении и потерю единственного военно-политического союзника на Южном Кавказе. Если Москва не окажет военного содействия, это поставит под угрозу дальнейшее армяно-российское стратегическое сотрудничество, лишив Ереван каких-либо стимулов к сохранению базы. Потеряв Армению, Москва утратит политическое влияние и рычаги воздействия на Азербайджан и на весь Южный Кавказ.

Поэтому неудивительно, что в ходе встречи с журналистами в мае 2011 г. тогдашний начальник главного оперативного управления российского Генштаба генерал-лейтенант Андрей Третьяк заявил, что в случае начала военных действий в Нагорном Карабахе Россия в полной мере выполнит свои обязательства перед Арменией в сфере взаимной обороны. В любом случае Россия более чем какой-то иной внешний актор заинтересована в поддержании военного баланса и невозобновлении боевых действий, тем самым сохраняя свое военно-политическое влияние в регионе, одновременно оказывая содействие Армении, замораживая карабахский конфликт и привязывая к себе Азербайджан.

При этом не надо забывать, что, несмотря на достаточно тесные армяно-российские отношения, Азербайджан (в отличие от той же Грузии, например) никогда не рассматривался как прозападное государство, которое заслуживает однозначной политической и иной поддержки США и европейских стран. Наоборот, Баку постоянно находится под огнем критики со стороны западных организаций и правительств в связи с ситуацией в сфере защиты прав человека и проблемами с демократическим развитием. В совокупности с фактором влиятельных лоббистских организаций армянской диаспоры в Америке и Европе это помогает официальному Еревану эффективно балансировать между военной опорой на Россию и ОДКБ, с одной стороны, и углублением сотрудничества в сфере безопасности и обороны с США и странами НАТО – с другой. Тем самым повышается уровень политического сдерживания в вопросе недопущения новой войны в Карабахе.

***

Фактически теория сдерживания эффективно реализуется в карабахском конфликте уже в течение почти двух десятилетий. Несмотря на угрозы возобновления войны, на сохраняющейся с мая 1994 г. линии соприкосновения сторон происходят лишь эпизодические обстрелы снайперов и рейды разведывательно-диверсионных групп с применением максимум крупнокалиберного стрелкового оружия и гранатометов. К счастью, пока обходится без обмена артиллерийскими ударами или действий крупных подразделений карабахских или азербайджанских войск. Вместе с тем, как и любая военно-стратегическая концепция, сдерживание не является механизмом окончательного урегулирования этнополитических конфликтов. Полноценное урегулирование возможно лишь на основе компромиссного подхода, пользующегося поддержкой всех конфликтующих сторон, а не под взаимными угрозами войны или под страхом ответного удара.

Главной и единственной целью конвенционального сдерживания, применяемого армянскими сторонами, и политического сдерживания, осуществляемого благодаря позициям международного сообщества и влиятельных внешних акторов, является сохранение стабильности и хрупкого мира в зоне карабахского конфликта. По всей видимости, нынешняя ситуация продлится еще достаточно долго. Однако то, что кажется невозможным сейчас, способно стать реальностью в среднесрочной перспективе, при соблюдении двух важнейших условий: 1) невозобновления боевых действий и 2) сохранения нынешнего переговорного формата, активной поддержке и давлении мирового сообщества. Это единственный путь для достижения долговременного компромисса, который будет возможен после деактуализации конфликта в общественных настроениях и при более благоприятных внешних условиях.

Сергей Минасян - д.н., директор Отдела политических исследований Института Кавказа, Ереван.

Азербайджан. Армения > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2012 > № 735584 Сергей Минасян


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter