Всего новостей: 2577977, выбрано 6 за 0.060 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Павленко Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиАрмия, полициявсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 5 марта 2016 > № 1676550 Сергей Павленко

Можно резать: как спасти бюджет от кризиса

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Сокращение расходов российского бюджета даже на 25% не вызовет потрясений

Обсуждение антикризисных мер должно было стать основной темой 2016 года. Влияние такого обсуждения на экономическую политику (и тем более на экономическую реальность) пока не очевидно, но ведь и отчаиваться не нужно.

Уже стали общим местом рассуждения о том, что от собственно экономической политики тренд развития российской экономики не зависит. Причины этого тоже объявлены — высокая зависимость от динамики мировых цен на сырье (при полной независимости этой динамики от России), определяющее влияние на экономику политических факторов, таких как отсутствие гарантий прав собственности и набор институтов, сотрудники которых эту собственность готовы радостно экспроприировать. Ну и санкции вкупе с «самосанкциями».

Экономисты, близкие к власти, считают, что российские власти не сделали в 2014–2015 годах серьезных ошибок. Эти выводы рождают некоторое облегчение, но тут же и озабоченность: если признанные верными действия не привели к оздоровлению, то какие еще неошибочные меры нужны? Может ли это быть тот же набор мер, но реализуемый с большей энергией и масштабностью?

В этом отношении интересной является идея сокращения расходов федерального бюджета.

Попытки — в основном в форме разговоров — сократить расходы бюджета происходили начиная с 2008 года. Естественно, никакого значимого влияния на макрофинансы это не оказало. Более того, такие попытки по сути противоречили общей концепции антикризисной программы образца 2008 года — увеличить расходы домохозяйств за счет увеличения пенсий и заработной платы, смягчить ограничения на потребительское кредитование. В тех обстоятельствах сокращение расходов рассматривалось скорее как элемент программы повышения эффективности бюджетного процесса. То есть гипотеза «в эффективно работающей государственной машине не нужно будет столько госслужащих» легким движением руки трансформировалась в постулат «сокращение численности занятых является признаком роста эффективности» (а отсюда уже недалеко и до «является способом»).

Весной 2014 года сокращение бюджетных расходов на 10% стало обсуждаться как мера по обеспечению сбалансированности федерального бюджета. Естественно, возникла тема избирательности сокращения тех или иных направлений. Позиция Минфина была в принципе единственно верной: пускай министерства сами внутри себя разбираются, что там им нужнее, и в соответствии с внутренними приоритетами распределяют тяжесть секвестра. Главное, чтобы в целом выходила требуемая сумма.

Была озвучена и альтернативная точка зрения: существуют некие общественно значимые приоритеты, которые хорошо известны депутатам Госдумы, руководителям надзорных организаций и примкнувшим к ним ученым-финансистам. И именно этот триумвират заявил о готовности определять пропорции сокращения бюджетных статей.

Конечно, цивилизованный лоббизм — это хорошо. Но в период кризиса вопрос о власти (а монополия на бюджет — это наряду с монополией на насилие и есть власть как таковая) становится основным, отодвигая на второй план текущую лоббистскую суету.

Однако в январе 2015 года стало уже не до деталей. Секвестр объявлен одной из важнейших стабилизационных мер (вторая — приватизация, но тут смеяться даже неприлично). И оказалось, что картина даже и неплохая — сокращение расходов бюджета на 10% (по мнению финансовых властей) практически полностью решает проблему сбалансированности бюджета при текущих ценах на нефть.

Исходя из представлений автора этой колонки о состоянии бюджетного процесса, сокращение расходов и на 25% вполне реалистично. Для федеральных целевых программ этот показатель может быть даже выше — до 30%. Реальной экономике намного хуже не станет. Если же сокращения будут не одномоментны, а, скажем, произойдут в течение двух лет, то никакой особой напряженности они не вызовут.

Так что у экономических властей есть не только программа, но и работающий инструмент. Как минимум на ближайшие полтора года у властей есть ответ на вопрос «что делать?». Правда, такое решение не оставляет поля для маневра. Сбалансированный бюджет не позволит финансировать изменение структуры российской экономики — процесс пойдет сам по себе, за счет преимущественно частных инвестиций. В принципе это тоже неплохо, но только в случае притока значимых объемов иностранных инвестиций. Пока что такой приток блокируется политическими рисками и страновыми ограничениями. И поэтому без политических решений возможный экономический рост будет, скорее всего, не впечатляющим.

В общем, если кто-то из читателей Forbes «ожидал кровопролитиев», то, как обычно, все пошло не так.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 5 марта 2016 > № 1676550 Сергей Павленко


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 февраля 2016 > № 1642582 Сергей Павленко

Не умереть стоя: что спасет российскую экономику

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Текущая экономическая политика не может быть ничем иным, кроме как комплексом тактических антикризисных мер

Многие читатели Forbes убеждены, что экономические власти в Российской Федерации вместо «стратегии развития» реализуют «тактику выживания». И что так дальше нельзя.

На наш взгляд, альтернатива «или тактически выживать, или стратегически развиваться» ложная. Те, кто считает ее реальной, видимо, не вполне учитывают размер и структуру российской экономики, ее место в мире и, самое главное, мощь происходящих в мировой экономике сдвигов. Российская экономика в значительной своей части вовлечена в мировую торговлю. Поэтому ее состояние не в последнюю очередь определяется параметрами внешнеторгового оборота. Соответственно, ценовые колебания на мировых рынках оказывают на эти параметры существенное влияние.

При этом доля российской экономики в мировом ВВП незначительна и продолжает снижаться. Даже на сырьевых рынках, в том числе на рынках углеводородов, Россия не определяет объемных и ценовых трендов. В условиях относительно небольших колебаний рыночных показателей это не очень важно. В том случае, если цены и объемы спроса на российский экспорт растут (а на импорт — стабильны или снижаются), возникает даже ощущение «парения над рынками». Собственно, отсюда и возникали идеи «энергетического оружия» и «энергетической империи». Но когда колебания рынков переходят некоторую границу «безболезненной переносимости», наступает момент рефлексии.

Произошедшие сдвиги (и перспективная динамика) на рынках энергоносителей носят масштабный характер. Они дополняются аналогичными, хотя и меньшими по глубине изменениями на иных сырьевых рынках. Сила воздействия этих внешних шоков на российскую экономику велика. Частично внешние шоки могли бы быть смягчены внешним притоком капиталов, включая заимствования, но тут российским экономическим властям не повезло: политические страновые риски реализовались именно в самый неудачный момент. Поэтому «кавалерия не прискачет», внешние деньги не придут.

При таких масштабах шоков текущая экономическая политика не может быть ничем иным, кроме как комплексом тактических антикризисных мер. И если можно критиковать экономические власти, так скорее не за «отсутствие стратегического мышления», а за недостаточность и непоследовательность как раз экстренных тактических мер, за неспособность сопротивляться отраслевому и корпоративному лоббизму, от аграрного до инновационного, за недостаточную жесткость мер бюджетной экономии.

И это не вопрос года или полутора. С учетом перспективы сохранения высокого странового риска и приближающейся демографической ямы экономическая политика ближайших лет обречена на то, чтобы быть именно тактической.

Можно ли совмещать решение тактических задач и реализацию так называемых стратегий развития? Только в крайне ограниченном формате.

Финансовые ресурсы для этого ограниченны, радикальное изменение структуры бюджета (перераспределение средств с военных и полицейских расходов на образование и инфраструктуру) практически невозможно в силу политических ограничений. Рассуждения о быстром восстановлении доверия внутреннего инвестора за счет укрепления верховенства права перешли в область «паренья этакого», внешний инвестор будет блокирован страновыми рисками, перевешивающими все возможные нормы прибыли.

Естественно, скольжение вниз неприятно, хотя и лучше быстрого падения. Но попытка представить расширение инвестиций в «человеческий капитал» и инфраструктуру паллиативом «мелкому антикризисному шараханью» — это трата если не ресурсов, то времени.

Сейчас нужно переформатирование «тактики выживания» в программу приспособления к новым реальностям, переход экономического анализа к восприятию этой реальности как «новой нормальности».

Стабилизация российской экономики в рамках «новой нормальности» даже более важна, нежели попытки вернуть ее к докризисному состоянию. Сейчас такие попытки были бы бессмысленной тратой ресурсов.

И точно так же бессмысленной тратой ресурсов и времени стала бы попытка сейчас, до стабилизации экономики, начинать реализацию стратегий развития какой бы то ни было идеологической направленности. Призывы в стиле «не надо жить на коленях» в такой ситуации уже звучат как предложение умереть стоя.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 февраля 2016 > № 1642582 Сергей Павленко


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 ноября 2015 > № 1567489 Сергей Павленко

Инвесторы не придут: почему падение цен на нефть не заставит вкладывать в инновации

Сергей Павленко, экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Самым разумным было бы повременить с определением новых стратегических целей и написанием программ для достижения этих целей

Читатели Forbes должны помнить обоснования того, что нефть дешевле $100 за баррель просто невозможна. Жизнь показала, что эти обоснования немногого стоят. Сегодня уже другие (а иногда и те же самые) специалисты уверенно констатируют, что мировая экономика вступила в полосу низкого спроса на сырьевые товары и, как следствие, низких цен на энергоносители. Поскольку китайская экономика начинает «посадку», то и спрос на сырье должен снижаться не только в краткосрочной, но и в среднесрочной перспективе. Ведь в рамках такой логики в случае среднесрочного спада должна сворачиваться не только инвестиционная, но и потребительская активность в Китае. В рамках той же логики при снижении цен на нефть должна упасть инвестиционная привлекательность российского сырьевого сектора, что повлечет перераспределение инвестиций в сектор производства высокотехнологичных, инновационных товаров и услуг.

Стоит добавить, что высвобождающиеся в результате «посадки» китайской экономики инвестиционные ресурсы должны пойти (естественно, в рамках описываемой логики) в несырьевой сектор российской экономики. То есть краткосрочной задачей правительства является удержание более-менее приличных социально-экономических показателей до начала инвестиционного бума, а среднесрочной — недопущение перегрева экономики при росте несырьевого сектора. Словом, все будет хорошо, потому что сейчас все плохо.

Такая логика, безусловно, имеет право на существование. Хотя бы потому, что радует — а очень мало логических построений приносят радость в последнее время. Проблема, однако, в том, что как в самой схеме действия этого механизма экономического роста, так и за ее пределами есть детали, существенно изменяющие картинку.

Начнем с Китая. Пока не вполне ясно, как, собственно говоря, произойдет приостановка экономического роста? Будет ли при этом существенно изменяться структура китайского экспорта? Какова будет скорость таких изменений, их социальные последствия? Если на бирже можно зарабатывать не только на росте, но и на падении, почему это не может быть верным и для китайской экономики?

Есть еще и фактор Индии. Сопоставимая по размерам экономика, в которой для быстрого роста есть много предпосылок: более благоприятная по сравнению с китайской демографическая структура, не меньшая по размерам диаспора в развитых странах, готовая перенести компетенции в национальную экономику, и много чего еще. Не хватает двух вещей — стремления народа к обогащению и готовности власти провести реформы, освобождающие пространство для деловой инициативы масс. Однако и то и другое вполне возможно, и тогда рост Индии будет компенсировать китайское торможение и подогревать спрос на сырье, сталь и удобрения. Есть также и Африка, которая изготовилась к экономическому росту. Если индийский и африканский рост совпадут по времени, проблема китайской стагнации вообще уйдет из повестки дня. Так же как и проблема падения спроса на сырье.

С другой стороны, не факт, что из-за падения темпов роста Китая в мире появится много свободного капитала. И тем более неочевидно, что этот капитал будет (хоть отчасти) инвестирован в Россию. Если начнут расти Индия и Африка, они и предъявят спрос на инвестиции. Если нет, тогда предстоит оценить последствия общего спада деловой активности. Ведь известно, что в таких случаях капитал как раз с развивающихся рынков и уходит. В российском же случае это дополняется опасениями инвесторов относительно предсказуемости общей страновой ситуации.

И совсем с другой стороны. До сих пор неясно, как в условиях падения мирового спроса на сырье поведут себя цены на продовольствие. Динамика изменения цен на сырье и продовольствие в XXI веке демонстрирует, что корреляция между ними не является тесной. Но если продовольствие станет более выгодным объектом инвестиций, неочевидно, что ожидаемый переток капитала из энергетического и иного непродовольственного сырьевого сектора пойдет именно в высокотехнологичный сектор. В российских условиях скорее возникнет стремление инвестировать в агропром.

Ну и напоследок. Нефтяные цены в очередной раз продемонстрировали, что они в целом определяются глобальными экономическими трендами, но корреляция является тесной только на длинных (десятилетних) временных рядах. В краткосрочной перспективе цены подвержены сильным колебаниям. Собственно, это и представляет сейчас главную опасность как для российской экономики, так и для системы принятия стратегических решений. Для формулировки пользующейся доверием инвесторов стратегии отсутствуют базовые условия: предсказуемость мировых экономических трендов и доверие к российским институтам и властям. Сейчас самым разумным было бы повременить с определением новых стратегических целей и написанием программ для достижения этих целей.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 ноября 2015 > № 1567489 Сергей Павленко


Россия. ДФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 апреля 2014 > № 1048620 Сергей Павленко

Яйцо в ларце: почему развивать Кавказ проще, чем Дальний Восток

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Планы развития восточных окраин России далеки от реальных условий жизни там, а грандиозный проект развития региона обойдется гораздо дороже аналогичной программы на Кавказе

В последнее время в Москве стало модным прирастать не только Сибирью, но и Дальним Востоком. Якобы именно там то самое яйцо в ларце — будущее благосостояние России. Похоже, предполагается начать грандиозный национальный проект развития, не закончив предыдущего — проекта развития Северного Кавказа. Но Дальний Восток — это даже не второй Кавказ. Это обойдется дороже. Да, дальневосточники не танцуют на Манежной — у них нет национальных танцев. На этом отличия заканчиваются.

Сейчас собственно Дальний Восток, то есть то, что расположено к востоку от Байкала, является классической транзитной зоной. Добываемые в Сибири полезные ископаемые, а также уральская и сибирская металлопродукция провозятся по Транссибу, грузятся в дальневосточных портах и перевозятся местными пароходствами потребителям в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

РЖД является самым крупным работодателем и налогоплательщиком Дальнего Востока. Если добавить порты и пароходства — вот, собственно, и почти все легальное производство.

Экономика Северного Кавказа диверсифицирована гораздо больше.

Дотации из бюджета, направляемые на Дальний Восток, уже сейчас превосходят дотации для Северного Кавказа. Стимулирование развития заведомо увеличит денежные потоки. Но на что пойдут эти средства?

Да, есть проект создания металлургического кластера в Амурской области. Проект базируется на двух допущениях — что электроэнергия новых ГЭС (которые еще надо построить) будет дешевой и что Китай по-прежнему будет предъявлять растущий спрос на металл. И то и другое неочевидно, но планы строительства ГЭС вступили в стадию реализации, как и планы строительства второго БАМа. С проектами добычи полезных ископаемых в зоне БАМа та же история — они, скорее всего, не будут рентабельны при замедлении роста в Китае.

Что касается Кавказа, то ориентация на развитие там туризма — ошибка. А вот инвестиции в развитие агропромышленного сектора и инфраструктуры хранения и транспортировки могут дать быстрые и значимые результаты. Как минимум за счет импортозамещения.

Любые планы развития Дальнего Востока (хоть через инфраструктуру, хоть через развитие местного мелкого и среднего бизнеса) упираются в отсутствие резервов местной рабочей силы. За пределами двух с половиной крупных городов и нескольких узловых станций немногочисленное население живет охотой, рыбалкой, собирательством и получением пенсий.

Новые проекты потребуют импорта в регион рабочей силы, которая заведомо будет сильно отличаться от местных жителей.

На Кавказе рабочие руки пока в избытке, а в случае успеха можно рассчитывать на возвращение мигрантов.

Теперь о нелегальном. В этом смысле Дальний Восток — регион с развитой экономикой, базирующейся на нелегальном экспорте леса и рыбы (были еще японские подержанные машины, но с ними, в общем, покончили). Контролирующие эти сектора группы как-то язык не поворачивается назвать преступными — настолько органично они интегрируют все значимые элиты региона. Отстаивание контроля над этими секторами до недавнего времени было смыслом активности местных элит. Вряд ли они готовы отказаться от него даже в обмен на федеральные деньги — поскольку увидели на примере Владивостока, что вслед за деньгами появляются и «федеральные игроки». Конечно, самым простым проектом развития была бы легализация теневого сектора. Но не очевидно, что она может произойти быстро и без сопротивления — ведь в этом случае элиминируются теневые доходы местных силовиков и таможенников.

Что касается элит Северного Кавказа, то они-то готовы к легализации теневой экономики — в отличие от Дальнего Востока на Кавказе соотношение прибыли и рисков таково, что позволяет обсуждать такой сценарий. Но самое главное, не только элиты, но и общество там понимает, что нужно менять практически все. Может быть, они не в полной мере готовы к переменам, но они хотят их.

На Дальнем Востоке консенсус заключается в том, что Москва должна дать побольше денег и не лезть в местные дела. Любая попытка контроля со стороны центра за расходованием средств встретит яростное сопротивление. И поэтому максимум, на что можно рассчитывать, — на нечто вроде «количественного расширения совокупных бюджетов локальных элит», а в результате что вырастет, то и вырастет.

Россия. ДФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 апреля 2014 > № 1048620 Сергей Павленко


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 6 февраля 2014 > № 1009891 Сергей Павленко

Бой с тенью: почему России не стоит надеяться на новый виток роста экономики

Сергей Павленко, экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора 25

Власть пытается дожить до возобновления глобального экономического роста. Почему это не сработает?

Российские власти во второй половине 2013 года в очередной раз занялись безнадежным делом — борьбой с неформальной экономикой. Один из резонов очевиден — необходимость нарастить объемы налоговых поступлений. Логика проста: раз поступления налога на прибыль резко сокращаются (и начинается сокращение поступлений НДС), необходимо расширить базу налогообложения за счет экономических операций, осуществляемых вне формального сектора.

Все это напоминает ситуацию 1997 года. Как и тогда, используются рекомендации Всемирного банка (давно доказавшие свое полное безумие) вроде борьбы с оборотом наличности путем принудительного перевода платежей в безналичную форму (проект закона уже в Госдуме), повышения акцизов на все (в процессе реализации) и тому подобных мер. Но есть два отличия.

Во-первых, борьба с неформальными экономическими практиками прикрывается лозунгами «борьбы с терроризмом», «борьбы с коррупцией» и — свежее веяние — «борьбы с недостойными банками». Все лозунги хороши сами по себе и даже пользуются поддержкой международной финансовой и спецслужбистской общественности. Но это скорее признак того, что идея просто отжать побольше налогов уже не очень продается.

Во-вторых, в отличие от 1997 года не предполагается ни сокращения госсектора, ни сокращения госрасходов. Это означает, что налогов отжать придется больше ровно на величину «несокращения расходов». И это плохой признак.

Есть и еще одно отличие. В 1997 году экономические агенты считали, что дни режима сочтены, поэтому он может издавать какие угодно законы и регулятивы: через полгода-год все изменится. Сейчас таких иллюзий нет. Поэтому есть готовность начинать договариваться. Примерно так после кризиса 1998 года, в начале 2000-х, бизнес и власть заключали контракт «налоги в обмен на высокий экономический рост». То есть бизнес переходил из неформального сектора в формальный, начинал платить налоги, но при этом спокойно участвовал в дележе плодов экономического роста. Неочевидно, что в условиях спада или даже стагнации этот контракт был бы реализован, но повезло с динамикой цен на нефть.

Сегодня проблема не в способности бизнеса выйти из тени. Проблема в том, что бизнес не понимает, в чем состоит стратегия власти.

Если стратегия в том, чтобы согласиться как с данностью с невысокими темпами экономического роста, то тогда надо предлагать бизнесу систему стимулов легализации — примерно так, как предлагается система стимулов по «деофшоризации». Почему же предлагаются только карательные меры?

Если же стратегия в том, что нужно искусственно подтолкнуть экономический рост (за счет ли процентной ставки, курсовой политики или массированных госинвестиций), то тогда в чем смысл разрушать сегодня то, что завтра может быть легализовано?

Единственный ответ: власти реализуют иную стратегию. Да, они не могут согласиться с перспективой низких темпов роста в горизонте 5–8 лет. Но и не рискуют накачивать экономику деньгами — в том числе и потому, что это обессмысливается массированным бегством капитала.

Судя по всему, избрана стратегия «как-то протянуть до начала нового витка роста мировой экономики». Это вполне разумная политика как с точки зрения минимизации политических рисков, так и с точки зрения сугубо бюрократической. Элементы стратегии ускоренного роста, как и стратегии приспособления к низким темпам, могут реализовываться по отдельности — и даже компоноваться в какую-то замысловатую «национальную стратегию».

Но это не сработает. Если предполагается прожить период ожидания за счет конфискации средств неформальной экономики, то вряд ли потом можно будет рассчитывать на быстрый экономический рост. Некому и незачем будет расти. Просто потому, что рождаемость новых бизнесменов уже отстает от смертности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 6 февраля 2014 > № 1009891 Сергей Павленко


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 июня 2013 > № 851769 Сергей Павленко

СУД БЕЗ ДЕЛА

Сергей Павленко, Экономист-математик. Работал руководителем Центра экономических реформ при правительстве, руководителем секретариата вице-премьера. С 2004 по 2012 год - руководитель Федеральной службы финансово-бюджетного надзора

Почему сейчас не надо проводить реформу полиции.

Вопрос о реформе полиции вновь оказался на повестке дня. Ответов на вопрос, зачем ее делать, много, но один из главных - иногда скрытый, иногда открыто декларируемый - "уменьшение силового давления на бизнес". Проще говоря, сторонники этой идеи уверены, что реформы полиции облегчат жизнь предпринимателям. Уверен, что это ошибка, - будет ровно наоборот.

Активно обсуждаются два проекта реформ - рабочей группы при министре внутренних дел и Института проблем правоприменения при Европейском университете, но нельзя забывать и о большом количестве ранее выдвигавшихся предложений. При всех нюансах цель сводится к формуле "должна появиться квалифицированная и неподкупная полиция, обеспечивающая полное соблюдение законов всеми гражданами (включая бизнесменов)". Но эти изменения только усложнят жизнь бизнеса.

Первое правило любой реформы в России: реформировать институты нужно только в том случае, если без этого совсем невозможно обойтись. Второе: реформы без позитивного результата контрпродуктивны. В случае с обсуждаемыми проектами неплохо было бы помнить, что реформировать нужно не полицию как таковую, а систему правоприменения. При всей важности полиции в российской системе правоприменения не она ее ключевая часть, и реформа полиции как таковая систему не изменит. Специфической и, возможно, главной проблемой российского бизнеса является невыполнение договоров. Обеспечение условий полного выполнения контрактов - а именно это является одной из главных задач государства - невозможно по целому ряду причин. Низкий уровень квалификации и общей эффективности полиции является не единственным и даже не основным фактором. Обеспечить хоть какое-то улучшение ситуации в этой части просто невозможно без реформы судебной системы (а ее нет и не предвидится) и повышения эффективности системы обеспечения исполнения судебных решений - то есть реформы Службы судебных приставов (также не предвидится, если не считать безумия с запретом на выезд для неплательщиков административных штрафов). По моей оценке, значительная часть уголовных дел в отношении бизнесменов открывается по заявлениям других бизнесменов. Поскольку квалификация сотрудников МВД невысока, заявители-бизнесмены обычно снабжают их документами и юридическими выводами. Да и тут особо не напрягаются, поскольку суды действуют в рамках обвинительного уклона и на качество доказательной базы пристального внимания не обращают.

Предположим, что у нас завелась эффективная полиция. Это означает, что обвинительных заключений в суды поступать будет больше, притом более высокого качества. Заказчик-то никуда не делся. Это означает не то, что обвинительных приговоров будет выноситься больше, чем сейчас (куда уж больше), но объявить их неправомерными будет гораздо труднее. Посадить можно будет больше людей, но вот взыскать материальный ущерб - нет, это уже не полиция, а ФССП. Но главное, что это означает переход полиции от роли исполнителя заказа к роли исключительно самостоятельного субъекта правоприменения. Как самостоятельный субъект правоприменения полиция порой действует и сейчас, только вот эти действия в бизнес-сообществе популярностью не пользуются. Из сферы налоговых правонарушений полиция в основном вытеснена Налоговой службой, но схема никуда не делась: правонарушения налогового, таможенного законодательства служат основой для формирования уголовных дел, в том числе и по сопряженным статьям УК типа "лжепредпринимательства". Повышение эффективности действий полиции в этой части приведет к резкому росту количества открытых и доведенных до суда уголовных дел (ну и далее до обвинительного приговора).

Уже сейчас в "транзакционных издержках" бизнеса полиция находится уж точно не на первом месте. Да, полиция может посадить в тюрьму, но денег на нее тратится явно меньше, чем на многие внешне вполне безобидные гражданские надзорные органы вроде антимонопольной службы. Бизнесу сначала надо решать проблему судов и гуманизации мест отбытия наказания, а уж потом поддерживать реформы полиции. То есть на первое место должны выйти реформа судебной системы и системы исполнения судебных решений. Иначе нехорошо может получиться - реформу провели, а результат окажется прямо противоположным заявленному. Не в первый раз такое, конечно, но утомляет.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 июня 2013 > № 851769 Сергей Павленко


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter