Всего новостей: 2579266, выбрано 6 за 0.013 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Фирсов Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкиЭкологияСМИ, ИТМедицинавсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 16 июля 2018 > № 2680070 Алексей Фирсов

Акулы госкапитализма. Как меняется государственный бизнес

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

В государственном секторе есть компании, которые ориентированы на «министерский» стиль управления, а есть группа компаний, которая дрейфует к частным формам ведения бизнеса, ориентируясь на рыночные практики. Тон задают руководители — управленческий стиль лидеров проецируется на всю корпоративную культуру, от кадрового подбора и базовых ценностей до операционных практик и внешней стилистики

В экономических дискуссиях регулярно указывают на избыточное присутствие государства в российской экономике. Консолидация нефтяного и банковского секторов, сохранение госконтроля за крупнейшими инфраструктурными компаниями, высокий уровень регулирования выглядят солидным подтверждением этой гипотезы. Следующим стандартным моментом выступает общая критика бизнеса с госучастием: компании инертны, слабо подвержены инновациям, не имеют сфокусированной ориентации на эффективности и при этом регулярно отвлекают средства на непрофильные функции.

Бывают ситуации, когда подобные упреки можно услышать от менеджеров самих госкомпаний. Глава «Роснано» Анатолий Чубайс периодически (последний раз — пару недель назад) говорит о слабой конкуренции в бизнесе как ключевом риске для инновационной экономики XXI века. Между тем такие сильные обобщения лишают картину четкости: в ней теряется внутренняя сложность объекта описания, плохо заметны культурные разрывы, которые возникают между разными типами госструктур.

Возможна такая базовая разделительная линия: в госсекторе есть группа компаний, которая в большей степени ориентирована на «министерский» стиль управления, а есть группа, которая дрейфует к частным формам ведения бизнеса, ориентируясь на чисто рыночные практики. Каждый из этих сегментов по-разному выстраивает свою ценностную платформу, понимание «игрового» пространства, методы достижения целей и, поскольку в разной степени чувствует свою зависимость от основного акционера, отношение к возможной приватизации. Причем, отраслевой принцип далеко не всегда является определяющим. В нефтяной отрасли эксперты могут противопоставлять «Роснефть» (министерский вектор) и «Газпром нефть» (большее использование «частных» инструментов), в банковской — ВТБ и «Сбербанк», в транспортной — РЖД и «Аэрофлот».

Возможно даже появление различных субкультур внутри одной корпорации: скажем, корпоративная среда «Газпрома» и подконтрольной ему «Газпром нефти» имеют существенные различия, об этом говорит целый ряд экспертов. Материнская компания кажется явным продолжением государственных институтов; мало кто сомневается, что «Газпром» — инструмент политики, иногда с приставкой «гео». А его «нефтяное крыло» культивирует чисто рыночные подходы и стремится устанавливать тренды в ряде модных направлений, например, в индустриальной цифровизации. Такие же противоположные субкультуры мы увидим внутри корпорации «Ростех».

Как лидеры формируют корпоративную культуру

Для большинства опрошенных экспертов первым фактором, задающим различия в типах этих компаний, являются фигуры их лидеров — а это создает неустойчивость для всей ситуации, зависимость ее от субъективного фактора. Пестрота корпоративных типов определяется сложной мозаичностью управленческой панели. Александр Дюков, пришедший руководить «Газпром нефтью» из частного, хотя и массивного «Cибура», развивает корпоративную среду, существенно отличную от той, которую формирует у себя чистый государственник Игорь Сечин, вышедший из верхнего уровня госаппарата. Каждый из них, подобно саквояжу, переносит свой прошлый опыт на новую позицию.

Сечину симпатичны люди-функции внутри жестко завинченной иерархичной конструкции, его коллега больше ориентирован на инициативу и внутреннюю мобильность сотрудников. Известны случаи, когда рыночный по своей сути руководитель пытается менять среду, однако входит в сильный диссонанс со сложившейся системой и теряет позиции. Это привело к известной драме Дмитрия Страшнова, когда тот руководил «Почтой России».

Но предыдущий опыт не играет фатальной роли, далеко не все руководители госкомпаний рыночного тренда имеют в своей биографии серьезную школу частного бизнеса. При этом они могут оказаться мобильнее и конкурентнее, чем предприниматели «ближнего кремлевского круга», формально представляющие частный капитал. Многое зависит от базовых ценностных установок. В одном из интервью Герман Греф рассказывал: «Есть такое понятие — индекс дистанции власти. Чем он выше, тем больше изменяются инструменты менеджмента.

В нашей стране большое препятствие сегодня — это наличие очень мощной вертикальной культуры, культуры доминирования и подчинения. Поэтому у нас хорошо получаются подвиги. Но когда речь идет о поиске путей, по которым еще никто не ходил, эта история не работает». Близость к власти гораздо больше мотивирует к созданию такой культуры, чем рыночная среда.

На основе «индекса власти» было бы интересно построить шкалу для государственного и окологосударственного бизнеса. Она может служить основой для дальнейшей типологизации культур в госсекторе и прогнозов их поведения. Например, в левом, «министерском» крыле этого рейтинга окажутся монополисты («Росатом», «Газпром», РЖД), компании, которые находятся под сильным давлением оборонного заказа («Ростех» за исключением некоторых дочек), «Роснефть» и так далее; в правом — «Сбербанк», институты развития, «Газпром нефть», еще ряд участников. Разумеется, многое диктуется средой, амбициями, фактором рыночной конкуренции. «Аэрофлот» более склонен к поведению частного игрока, чем РЖД, поскольку находится в более жестких конкурентных условиях. Компании, нацеленные на внешнюю быструю экспансию, отличаются по духу от компаний, которые ищут ресурсы развития внутри себя.

Различные подходы руководителей неизбежно будут проецироваться на всю корпоративную культуру, от кадрового подбора и базовых ценностей, до операционных практик и внешней стилистики. Возрастают отличия во внутренних процедурах, закупках, характере и мотивации персонала, в алгоритмах принятия решений. А это может создавать заметные несоответствия между акционерной принадлежностью и характером бизнеса.

Внутренняя, по своей сути, уже полностью рыночная среда упирается в родовые особенности государственного управления, например, в процедуры согласований стратегических решений, ограничения в мобильности и рыночной маневренности, медленные решения Советов директоров. Особенно это чувствуется в структурах, для которых быстрые трансформации являются решающим условием сохранения позиций в конкурентной борьбе. И, конечно, бизнес будет стремиться к снижению риска регресса корпоративной среды в случае смены управляющего.

Команды с более рыночной ментальностью будут подталкивать корпоративную политику в сторону сокращения акционерного участия государства вплоть до приватизации, то есть к соответствию формы и содержания. Для продажи крупного пакета акций редко бывает объективно подходящее или неподходящее момент: всегда можно объяснить, что нужно еще подождать, или что ждать ни в коем случае нельзя. Оценка ситуации часто зависит от выбранной модели интерпретации, которую часто предлагает сам менеджмент. Понятно отсюда что, к примеру, команда «Сбербанка» готова двигаться в эту сторону, чувствовать себя здесь вполне комфортно, а для других бизнесов увеличение дистанции с государством означает сокращение административных возможностей. Дальше в таких случаях возникает комплекс сложных взаимодействий разной степени эффективности с высшими инстанциями. Чубайс, например, уже несколько лет бьется над задачей приватизации управляющей компании в структуре «Роснано», но, похоже, увяз в процессе. У Грефа лоббистских возможностей может оказаться больше, хотя и актив гораздо сложнее.

По всей видимости, отмеченный принцип деления внутри госсектора не является единственным и методологически совершенным. Но он позволяет вести работу по типологизации корпоративных культур и прогнозированию поведения команд. А без такой работы приходится иметь дело с мутным и нерасчлененным понятийным смешением. В конечном счете здесь можно искать ответ на вопрос: какой бизнес нужен самому государству, в какой момент активы подлежат трансформации или переходу к другой сущности и в рамках каких моделей. Государство еще нигде, кажется, не описывало тип корпоративной культуры, который хотело бы видеть в своих компаниях. И поэтому понятие «государственный сектор» часто оказывается дискредитированным.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 16 июля 2018 > № 2680070 Алексей Фирсов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 мая 2018 > № 2613182 Алексей Фирсов

Гости с севера. Чьи интересы представляют новые министры

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Владимир Якушев изначально оценивался как креатура Сергея Собянина, а теперь, с учетом московской реновации, тандем столичного мэра с новым главой Минстроя выглядит еще более оправданным. А Дмитрия Кобылкина принято относить к «группе Тимченко». Но все несколько сложнее

При всей тусклости коллективного образа нового правительства и отсутствии в нем фигур, которые отвечают общественному запросу на перемены, в составе кабинета министров появились фигуры, характерные для сдвига кадровой политики власти. «Рекрутинг» региональных руководителей, имеющих на персональном счету реальные результаты, а не только общую лояльность (Владимир Мединский), личную дружбу с президентом (Виталий Мутко) или родословную (Дмитрий Патрушев), говорит о поиске «новой функциональности» — призыве чиновников, которые могут вносить некоторую подвижность в застывшую систему управления. Иными словами, совмещать лояльность и адаптированность к государственному аппарату с возможностью его постепенного развития.

Через такие назначения система управления пытается маневрировать между двумя моментами собственной осознанности: пониманием необходимости развития и желанием сохранить неизменными базовые элементы своей конструкции. Наиболее явной демонстрацией этого тренда стал переход в правительство руководителей сразу двух субъектов Федерации тюменской «матрешки». Губернатор Тюменской области Владимир Якушев назначен главой Минстроя, губернатор Ямало-Ненецкого автономного округа Дмитрий Кобылкин — главой Минприроды. Если рассматривать эти факты в отдельности, они не вызывают серьезного удивления: за каждым из новых министров есть достаточно весомый личный бэкграунд и внушительные группы поддержки, объясняющие их перемещение. Интересен приход сразу двух фигур.

В принципе объяснений тоже два. Первое: Тюменская область как ресурсно обеспеченный регион-донор дает большие возможности для создания точек и целых направлений роста, которые демонстрируют эффективность глав субъектов. Даже если проекты реализуют коммерческие компании, губернаторы ассоциативно связаны с ними, в том числе за счет инфраструктурной и нормативной поддержки инвестиций. Второе: интеграция в пространство региона интересов нескольких федеральных групп — от остаточного присутствия столичного мэра Сергея Собянина, который был губернатором Тюменской области, до Якушева, до владельцев или управляющих крупнейшими нефтяными, газовыми и нефтехимическими компаниями страны. В России есть небольшое количество регионов, где нельзя быть просто губернатором без участия в федеральной повестке, и Тюменская область входит в этот короткий список.

Экспертный опрос, проведенный в обоих субъектах, демонстрирует реально высокий авторитет их бывших лидеров. У Кобылкина он основан на развитии ряда инфраструктурных и сырьевых проектов. За последние годы Ямал, благодаря активности «Газпром нефти» и «Новатэка», стал плацдармом освоения российской Арктики. В частности, разработка Новопортовского месторождения и строительство терминала «Ворота Арктики» сформировали образ нефтяного крыла «Газпрома» как «северного первопроходца» — организатора одного из самых сложных нефтяных проектов в мире. «Новатэк», в свою очередь, собрал пул инвесторов, включая китайских партнеров и французскую Total, для строительства на севере Ямала завода по производству сжиженного природного газа (общий объем инвестиций — в районе $25 млрд) и морского порта Сабетта. Умение поддерживать проекты, объединяющие производство и инфраструктурные решения, стало серьезным аргументом в пользу главы Ямала, особенно в период, когда, по признанию специалистов, «легкой нефти уже не будет».

В Тюменской области любят сравнивать административный стиль Кобылкина и Натальи Комаровой, губернатора соседнего Ханты-Мансийского округа, которая, по слухам, также рассматривалась на должность главы Минприроды. Оба губернатора были назначены почти одновременно, но в отличие от Комаровой Кобылкин не стал противопоставлять себя местным элитам и проводить активных кадровых «зачисток», то есть проявил способность договариваться и находить компромиссы. В значительной мере он сумел преодолеть имидж «человека «Новатэка» (компании, с которой устойчиво ассоциировался вначале) и выстроить ровные отношения с другими крупными игроками региональной экономики — «Газпромом» и «Роснефтью». В области управленческого стиля Кобылкин расценивается как более проектный и системный руководитель, чем импульсивная и упрямая Комарова.

Для Якушева, который в новом правительстве, помимо прочего, должен будет оправдывать своей работой существование надстройки в виде Виталия Мутко, ключевым аргументом стали реальные успехи в строительстве. Тюменская область, если не считать Москву и Петербург, является лидером по темпам ввода жилья. Как рассказывают местные девелоперы, за последние годы ситуация с получением разрешительных документов и прозрачностью процедур существенно улучшилась; при этом Якушев, подобно Кобылкину в его сырьевой сфере, не выглядит креатурой местного строительного лобби. Разумеется, тюменский юг не дает таких преимуществ, как север, с точки зрения крупных индустриальных проектов, но в Тобольске, в трехстах километрах от Тюмени, «Сибур» ведет строительство одного из крупнейших в мире нефтехимических комбинатов.

В московской политологической среде давно принято «закреплять» министров и губернаторов за неформальными кураторами и встраивать их в группы влияния ближнего окружения президента. Такая модель нам кажется упрощенной и все менее релевантной в текущих условиях, хотя она и позволяет структурно упорядочить существующие команды. В действительности работают, скорее, облачные модели с большим количеством сильных и слабых пересекающихся взаимодействий. Связка Собянин — Якушев кажется очевидной. Тюменский губернатор изначально оценивался как креатура Собянина, а теперь, с учетом московской реновации, тандем столичного мэра с главой Минстроя выглядит еще более оправданным. Но региональные наблюдатели говорят, что Якушев при этом не поддержал ряд собянинских инициатив в регионе после отъезда того в Москву и называть фаворитом московского градоначальника было бы неточно. В любом случае Якушеву придется в гораздо большей степени ориентироваться на Мутко — своего непосредственного куратора.

Экспертная идея встроить Кобылкина через «Новатэк» в некую «группу Тимченко» (Геннадий Тимченко F 5 — второй по значению акционер компании после Леонида Михельсона F 3) также выглядит, скорее, публицистической. Что такое «группа Тимченко» — это вообще большая загадка, поскольку предприниматель держится особняком в кремлевском пасьянсе. Известно о его дружеских отношениях с Сергеем Шойгу и некоторыми предпринимателями «путинского призыва», о взаимодействиях с рядом губернаторов и других связях, но эти линии не образуют устойчивой группы с единым центром. Возможно, ошибочна сама предпосылка конвертировать дружеские отношения с президентом в наличие четко очерченных секторов влияния. Тимченко, помимо собственного бизнеса, скорее выполняет или выполнял инструментальные задачи типа контроля за экспортом российской нефти в прошлом. Поэтому фигура Кобылкина является скорее равноудаленной и поэтому равно комфортной для всех вершин треугольника — Миллера, Сечина и Михельсона с Тимченко.

При этом, с учетом партнерских отношений между самими Якушевым и Кобылкиным, можно построить такое облако взаимодействий в новом правительстве, в которое войдут новые и прежние министры, мэр столицы, главы крупных сырьевых компаний. Внутри этого облака (как и подобных, и пересекающихся между собой облаков) уже существует и возникнет ряд формальных и неформальных связей, которые в условиях относительной стабильности позволят системе поддерживать ресурс жизни. Сложно при этом сказать, насколько продолжится превращение Тюменской области в кадровый ресурс федерального центра. По крайней мере активной миграции в Москву команд бывших губернаторов опрошенные эксперты не ждут.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 мая 2018 > № 2613182 Алексей Фирсов


Россия. СФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 26 марта 2018 > № 2544793 Алексей Фирсов

Пожар в системе. Социальные последствия трагедии в Кемерове

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Дистанция между населением и государством станет все более драматичной. Государство все больше будет восприниматься как внешняя, почти обезличенная и недружественная сила, не способная защитить своих граждан, но обладающая репрессивным ресурсом и высокими декларативными амбициями

Кемеровская трагедия повергла страну в эмоциональный парализующий шок. Продолжив и вызвав в актуальной памяти ряд предыдущих массовых катастроф, она получит долгосрочные социальные последствия. Эти тренды в общественных настроениях не охватят, конечно, все население страны, но получат отчетливое, ярко выраженное звучание.

Огромные пластиковые ангары под названием «торгово-развлекательные центры» еще долго будут под подозрением, а их посещение будет долго вызывать устойчивые ассоциации с событиями в Кемерово. Этот вид бизнеса скомпрометирован.

Дистанция между населением и государством станет все более драматичной. Государство все больше будет восприниматься как внешняя, почти обезличенная и недружественная сила, не способная защитить своих граждан, но обладающая репрессивным ресурсом и высокими декларативными амбициями. Россию еще больше станет охватывать волна жесткой критики истеблишмента, которая стала общим местом в современном мире.

Получит подтверждение чувство глубокой нравственной и управленческой коррозии, лежащей в основании системы, которую невозможно ликвидировать отдельными кадровыми замещениями. Усилится разрыв между публичной риторикой и реальными процессами внутри общества.

Публичная картинка победы Владимира Путина в президентской кампании будет вытеснена из общественного поля через хронологическую связь с трагедией. На дальнейший образ президента существенно повлияет форма его реакции на это событие.

Продолжится формирование накопленного эффекта от череды подобных по эмоциональным эффектам историй. Не факт, что именно в этот раз, но еще один или два подобных случая суммарно вызовут последствия, сопоставимые с колоссальной имиджевой катастрофой, которая получит необратимое влияние на ментальное здоровье нации и будущее всей общественной системы.

В комбинации с нарастающим внешним давлением трагедия будет определять отношение к стране как к крайне специфичному политическому пространству. При этом государство будет признаваться недееспособным в работе по снижения репутационного урона. Иными словами, часть социально активного населения будет скрыто (не обязательно при внешних декларациях) стесняться принадлежности к России, что создаст сложный психологический комплекс.

Снизится имиджевый эффект от военных технологических разработок по принципу: зачем нам разящее всех оружие, если нет возможности защищать людей внутри государства.

Очевидно, произойдет, вернее, уже произошла имиджевая катастрофа для региональных властей и чиновников, связанных с пожаром, в первую очередь, для губернатора Амана Тулеева и руководства МЧС.

Повысится уровень социального пессимизма, не столько за счет самой трагедии, сколько за счет ощущения невозможности изменений и отсутствия у государства инструментов канализации настроений в прямое позитивное или даже протестное действие.

Те слои населения, которые имеют возможности выезда за рубеж на постоянное место жительства, постараются этим воспользоваться. Причем ключевым аргументом для них станет следующее соображение: «Мы делаем это даже не для себя, а для своих детей».

Россия. СФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 26 марта 2018 > № 2544793 Алексей Фирсов


Россия. ЮФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 июля 2017 > № 2252072 Алексей Фирсов

Судья и психоанализ. Портрет уходящей недели

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Почему людей больше раздражает не Сечин со своей яхтой, а свадьба в семье местного чиновника

Ключевая проблема, которая лежит в основании нынешней модели общества, — это колоссальные социальные диспропорции, нарушение интуитивно понимаемого принципа социальной справедливости. Даже такой популярный сюжет как коррупция приобретает свою значимость именно как причина этих диспропорций; сама по себе коррупция мало кого бы трогала в России ввиду своей тотальности. Но она становится способом для объяснений парадоксов окружающей жизни.

Сюжеты, подобные свадьбе дочери судьи Елены Хахалевой, плохи тем, что они активируют скрытые социальные обиды, дают им символическое выражение, как во фрейдизме сон служит символом скрытых в человеке комплексов. Но, в отличие от психоанализа, никакой внятной терапии государственная идеология сегодня предложить не может, предпочитая просто вытеснять проблему. Ведет это, как известно, к острым неврозам.

Конечно, можно успокаивать себя тем, что техника блокировки социальных неврозов становится все более изощренной: мощные психотропные вещества, хорошо обученные санитары, дозированная картина мира не позволят пациентам буйствовать в палате. Но здесь, возможно, купируются только старые, классические риски. Одновременно со средствами контроля прогресс производит и способы их обойти или использовать в деструктивных целях.

Политолог Глеб Кузнецов описывает нам явление «краснодарской свадьбы» через призму распространенного в регионах социального цинизма:

«Так называемый простой человек в любом субъекте федерации постоянно сталкивается с условной Хахалевой: местечковыми олигархами — судебными, административными, из бизнеса или политики. Показная роскошь региональных элит вызывает огромный отклик и большое возмущение — это истории из обычной жизни. Наши элиты не понимают, в каком мире они живут, они, в отличие от Запада, не научились жить изолированно. Семейные кланы, сочетающие экономические возможности, присутствие в политике и в судебной власти, — обычное дело в западном мире, но там люди научились жить своей жизнью, не выставляя ее напоказ. Наша элита не ощущает, что не надо показывать себя обществу, что надо контролировать показное потребление. Раздражает людей не условный Сечин со своей супругой и яхтой, а местный чиновник, с которым в своей жизни взаимодействует каждый человек. Сечин — это сказка, а Хахалева — соцреализм».

Особенность подобных резонансов состоит в том, что они, создавая информационную волну, достигают гораздо реального результата по дискредитации сложившегося порядка вещей, чем осознанные усилия оппозиции. Тусклые дебаты Алексея Навального и Игоря Стрелкова вызвали в целом скепсис и снисходительное пожимание плечами. Судья Елена Хахалева, вернее, волна ее имени, сделали гораздо больше для поддержки общественного разочарования в элитах.

Хотя на это дело можно смотреть ровнее и спокойней, как это делает Александра Архипова, культуролог из РАНХиГС:

«Сейчас свадьба — это обряд перехода, в котором человек резко меняет свой социальный статус. Кроме того — это завязывание отношений одной группы людей с другой. Это значимый повод показать, что с группой выгодно иметь дело: есть смысл заключать контракты, торговать, вступать в военные союзы. Поэтому должны быть продемонстрированы все богатства. Свадьба — яркий пример феномена «демонстративного потребления». На нее тратится заведомо больше денег, чем группа имеет. Краснодарская история на самом деле следуют традициям российских свадеб — это тип купеческого демонстративного поведения, что очень распространено на юге России.

Хорошая свадьба «по понятиям» никогда не будет играться соизмеримо с доходами родителей жениха и невесты; я знаю ситуацию, когда люди занимали денег на свадьбу, а потом всю жизнь отдавали. Проблема в том, что традиция демонстративных праздников умирает. Современная свадьба в городских кругах столицы — это сдержанное мероприятие ровно по доходам. Поэтому любая богатая свадьба воспринимается как демонстративное поведение не для своих: посмотрите, какие мы богатые, какие вы бедные. И это вызывает сильную социальную вражду».

Россия. ЮФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 июля 2017 > № 2252072 Алексей Фирсов


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 мая 2017 > № 2191787 Алексей Фирсов

Идеология потребителя: как торговля влияет на политическую стабильность

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Консюмеристская модель общества выгодна политической системе, потому что создает понятные инструменты управления социальной средой. Что делать оппозиции в симбиозе потребления и власти?

Резонансная идея запретить крупным торговым сетям работу в выходные дни натолкнулась на ожидаемое неприятие населения. Замер ВЦИОМ, сделанный для экспертного центра «Платформа» по программе изучения потребительских стереотипов граждан, так описывает отношение к этой инициативе: 15 % опрошенных ее поддерживают, 82 % настроены негативно. При этом 68 % респондентов указывают, что такая инициатива создаст личные неудобства, а 39 % прогнозируют рост цен в небольших магазинах за счет снижения конкуренции.

Напомним, что обоснований у подобного запрета было несколько. Одно из них сформулировал сенатор Лисовский, и по своему существу оно апеллировало к поддержке малого бизнеса и сельхозрынков; по мысли сенатора, они получили бы в этом случае конкурентные преференции. Второй аргумент, выдвинутый митрополитом Илларионом, больше касался духовных аспектов: людям по воскресеньям пристойней молиться и заниматься внутренним развитием, чем торговать или совершать покупки.

Оба этих подхода не учитывают, что за последние десятилетия продуктовый шопинг перестал быть простым этапом в пищевой цепочке населения. Как и торговля не является примитивным посредником между заводом и холодильником. Сформирована «вселенная» потребления, внутри которой люди не просто утоляют голод и не только расширяют линейку вкусовых ощущений. Для них это момент реального выбора, мучительных сомнений и обретения себя; выбор между двумя видами соусов заставляет их рефлексировать не меньше, чем на избирательном участке, — в этом выборе консьюмерист обретает свободу. Он, возможно, потому так легко и отдает право выбора в политике, что ему есть куда этот выбор сублимировать.

Шопинг — это инструмент обретения индивидуальности и социальной маркировки. Как философски заметил мне во время экспертного опроса топ-менеджер крупной ретейловой структуры, «в природе нет двух одинаковых чеков и, тем более, нет одинаково заполненных холодильников». Если супермаркет для потребителя — это большая вселенная, то персональный холодильник — ее отражение в микрокосмосе. Складывая в корзину банки и упаковки, гражданин формирует свой характер, свой стиль и свой химический состав. Члены партии ЗОЖ гордо (пусть и волевым усилием) обходят стороной кондитерские отделы. Ценители грубых, но сильных удовольствий формируют архитектуру из пачек пельменей. Гурманы и эстеты хмуро оглядывают прилавки с российскими сырами. Они помнят то время. Да, то время. Они ничего не забыли и не простили.

Сыры, кстати, любопытный индикатор настроений активной части социума. Потеря импортных поставок европейского сыра в ходе российских контрсанкций болезненно отозвалась в среде креативного класса. Сыр стал символом либерального сопротивления. Конечно, люди не выходили на улицы с требованием вернуть им сыр (это было бы слишком по-мещански), но они понимали, что в этом запрете все коварство власти. Ширилось подозрение, что именно через сыр власть мстит интеллигенции за митинги на Болотной и проспекте Сахарова. Символическая ценность этого продукта определялась через связь с Европой и мировой культурой, в которой голубой рокфор, хорошее вино, европейская премьера, посещение выставки, курорта Форте-дей-Марми и вечерняя беседа интеллектуалов слились в один образ. Но было бы ошибкой думать, что такое влияние на life style касается только элитарного потребления. Подобное происходит во всех классах общества за исключением наиболее бедных слоев, где стоит вопрос физического выживания. Меняются бренды, но не игра ими.

Характерная фигура потребителя: человек пристально вглядывается в мелкий шрифт, который описывает состав продукта. Нет ли там ГМО? Нет ли пальмового масла, иных вредных добавок? Потребитель становится одержим мифом «всего натурального». Задняя часть упаковки с текстом — эта штука посильней «Фауста» Гете, вот где пульсирует интерес к жизни. Отсюда все большая акцентуация на качестве продуктов. Когда социологи спрашивали, на каких вопросах в области продовольствия должна сосредоточиться власть, первую позицию занимает поддержка отечественного производителя (58 % от опрошенных), а на втором месте — контроль качества — 52 %, на третьем — поддержка фермерства. Низкие в качестве ключевого приоритета называют меньше трети — 27 % респондентов.

Консюмеристская модель общества выгодна политической системе, потому что создает понятные инструменты управления социальной средой. Внутри культуры упаковки человек не будет предъявлять избыточных требований на политическом уровне. Потребитель — не человек баррикады. Его протест не нацелен менять строй привычных вещей. Даже экономический кризис сам по себе не создает угрозы для этого универсама потребления. Товары ведь остаются; да, дистанция до них увеличивается, уже не все, что раньше, потребитель может взять с полки. Но пока еще работает настрой: «нужно больше напряжения, надо крутиться». Хуже будет, если регулирование пойдет по венесуэльскому варианту и начнет исчезать сам предмет вожделений. Вот это уже может привести к сильной социальной фрустрации.

Хрупкий мир потребления можно сломать ради быстрой тактической выгоды: например, зафиксировать цены или ценовые надбавки, что приведет к вымыванию целой группы товаров с прилавков. Интуитивно чувствуя это, потребитель скептичен в отношении государственного регулирования. Так, задавая вопрос об отношении к ограничению цен с целью поддержки малообеспеченных слоев, мы получили такую картину: только 14 % являются сторонниками жесткого ценового регулирования, еще 32 % выступают за смешанные меры рыночного и административного характера и 50 % против всякого вмешательства в ценовую политику. Альтернативой, по мнению и населения и экспертов, кажется стимулирование крупных торговых сетей к гибкой социальной политике: расширение системы скидок, специальных акций, развитие инструмента социальной продовольственной карты. Иными словами, негласный социальный договор, который предполагает таргетированную поддержку малообеспеченных социальных групп.

Однако при всем лоялизме потребителя для власти здесь есть свой риск: для консюмериста она тоже становится объектом потребления. Гражданин постепенно начинает относиться к ней как к сервису, а не как к сакральной сущности. При таком восприятии чиновник это уже кто-то вроде продавца, функция по обслуживанию населения, которая оплачивается через налоговую систему. И точно так, как потребитель выставляет требования к сервису в магазине, он начнет выставлять их к институтам власти.

А что делать оппозиции в описанном симбиозе потребления и власти? — Играть на этом же поле. Учиться связывать свою программу с миром повседневности, миром комфорта. Антропологически типаж консюмериста не очень симпатичен, но он состоялся, он доминирует в обществе. Тот слой, который мы называем элитой, является таким же потребителем, только в большом масштабе, а значит, можно говорить о ментальном совпадении всех слоев общества. Все хотят потреблять. Возможно, когда-то мир вернется к эпохе больших мобилизующих идей. Но в его высокой, холодной и разреженной атмосфере прежний мещанский быт может показаться нежным и трогательным воспоминанием.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 мая 2017 > № 2191787 Алексей Фирсов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 10 апреля 2017 > № 2138339 Алексей Фирсов

Made in Russia: об особенностях национального бренда

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Медийная культура Запада транслирует последовательный образ России как «отморозка» с заточкой в кармане и специфичными понятиями о добре и зле, поддерживающего режим в Сирии, который, по мнению международной аудитории, использует химическое оружие

«Биография» страны, как и человека, — это сумма сделанных выборов, решений, каждое из которых — контур незавершенного рисунка. Условная линия, проходящая через точки ключевых решений, чертит сложную фигуру — то, что становится сжатым образом страны, ее национальным брендом. Бренд может казаться статичной и жесткой конструкцией, но именно потому, что в его основе — момент выбора, он на деле открыт и подвижен, продукт социального творчества.

Одной своей стороной бренд обращен внутрь, к своему населению. Другой — к внешнему миру. Ни в том, ни в другом случае национальный бренд России сегодня не описан и не стал осознанным сообщением. Он формируется либо стихийно, либо, в худшем случае, искусственно, но не нами и вместо нас.

«Стихийное формирование бренда сродни отсутствию миссии, что в результате не позволяет формулировать стратегические цели, — говорит директор Национального института конкурентоспособности Андрей Шестопалов. — Как следствие, становится невозможным сформировать эффективную структуру и сфокусировать ресурсы на главном. Возвращение к архаике и консерватизму не может дать сильной идеи. Идеи, которые сегодня движут миром, — это освоение планет и дальнего космоса, кратное увеличение возможностей человека через интеграцию с искусственным интеллектом, излечение от сложных болезней и значительное продление жизни. Это территория принципиально новых смыслов». Шестопалов хочет этим сказать, что описание бренда в понятийной сетке прошлого грозит неизбежным регрессом.

События, которые определяют сегодня восприятие России, представлены во внешней среде критически негативно. Крайние точки, по которым проходит линия рисунка, примерно таковы: брутальная фигура Владимира Путина, малайзийский Boeing и украинский конфликт, олимпийский допинг, сложные репутационные кейсы ряда чиновников и представителей крупного капитала, ситуация с либеральными свободами, коррупционный шлейф, предстоящий чемпионат мира по футболу с призывами его бойкота; Сирия — поддержка режима, который, по мнению международной аудитории, использует химическое оружие. По значению, интенсивности каждого из этих моментов можно было бы составить полезную карту рисков; возможно, этим кто-то и занимается.

Иными словам, медийная культура Запада транслирует последовательный образ «отморозка» с заточкой в кармане и специфичными понятиями о добре и зле. Его принято бояться и сторониться. И хотя порой романтичные девушки влюбляются в хулиганов (в нежном и хрупком мире осталось слишком мало субъектов, которые умеют по-настоящему драться), в целом возникла ситуация, когда общение становится дискомфортным. Такая ситуация может казаться внутри России тупиком, но она — тупик, если сводить репутацию только к набору PR-технологий и надеяться, что проблему может решить очередной Ketchum (PR-агентство, представлявшее в прошлом интересы России за рубежом).

Структура национального бренда более сложная, чем поток последних событий. Помимо текущих событий в нем есть более фундаментальные черты, которые могут «излучать» целый диапазон инвариантов. Например, С-400 и мощное ядерное оружие — это тоже своя, «тяжелая» часть бренда. Нефтяная труба и газ. Драматическая история прошлого века. Огромное пространство, которое кажется пустым. Понятие «отсталости», свойственное оценочным критериям Запада или понятие «возможности», созданное ситуацией постоянного выбора. Для интеллектуалов — русская литература или балет. Это более глубокий слой, но он связан с первым: либо поддерживает его, либо вступает с ним в конфликт.

Отдельный, автономный слой бренда — это набор лубочных картинок: медведи, икра, водка и т.д. Или доведенные до лубочного шаблона образы национальной культуры: телеканал «Царьград», мужской клуб «Распутин». Эти втянутые в структуру бренда комичные образы, кстати, могут выполнять позитивную роль «ложной мишени» — они часто помогают выйти из затруднительных положений в коммуникациях. «О, русский — водка, Достоевский», и разговор уходит в область периферийных значений, блокируя неуместную серьезность.

И наконец, эмоциональная оболочка бренда, которая окружает его содержание. «Непредсказуемость», «безоглядность», «покорность», «жертвенность» и т. п. — эти шаблонные черты «национальной личности» тоже входят в структуру образа, становятся приправой его восприятия, которая определяет не состав ингредиентов, но акценты вкуса. В итоге получается сложная композиция: смысловое ядро как набор ключевых стереотипов, «политический уровень» — повестка текущего момента, уровень эмоциональных реакций. Есть еще уровень персонального опыта. Но это не все и не главное. Собственно, отсутствующий элемент и показывает, почему национальный бренд России не сформирован.

Бренд описывается прошлым, подтверждается настоящим, но его смысл и задание — нацеленность в будущее. Рисунок потому и открыт, что в нем есть обещание, свобода и направление нового штриха, приглашение присоединиться к рисованию. Но текущая идеология не стала ценностным предложением для будущего. Она объясняет настоящее, в котором в ней есть место пятой колонне, вражескому поясу, объяснению текущих трудностей. Но нет того мессианского импульса, который был сильным козырем Советского Союза.

СССР давал миру не только сибирскую нефть и не только страх ядерного возмездия. Он пытался сформулировать универсальное предложение. Оно могло шокировать, пугать, но и магнетически притягивать. Конечно, не все страны и культуры формируют свою ценностную платформу. Но тогда они присоединяются к тем, кто это сделал. Россия, в силу своей традиции и амбиций, не может согласиться на эту вторичную роль, но в силу внутреннего ценностного раскола не может выработать свою. Отсюда — обреченность на непонимание и отсутствие реальных союзников. Геополитическое одиночество.

«Евразия», «Русский мир», «Православная цивилизация» — эти идеологические субстраты хороши для того, чтобы посылать сигнал внутрь контура, мобилизовывать внутреннюю среду, пусть и с угасающим уже эффектом. Однако в них нет достаточного ценностного потенциала для экспорта. Вот пример. Допустим, в наших домашних заготовках западный мир структурирован через категории общества потребления, разрушения традиционных ценностей, гегемонизма, сексуальных перверсий и тому подобное. Однако страна, образ которой в свою очередь описан через систему коррупционных связей, ушедшую в космический отрыв элит и колоссальные социальные диспропорции, не может выступать равнозначной альтернативой, даже если критика признается справедливой.

Почему отлаженная, эффективная на тактических уровнях идеологическая машина государства буксует в этом направлении? Отчасти потому, что не создана интеллектуальная команда, которая, с одной стороны, может решать эту задачу, с другой — имеет доступ к механизмам ее решения. Но это технический уровень. Непростой, но решаемый. Сложнее с более фундаментальным уровнем проблемы.

Задача не в том, чтобы составить очередной документ и интегрировать его в большую концепцию внешних коммуникаций. А в том, чтобы преодолеть раскол между декларацией и реальностью. Успех христианства был обеспечен не текстом евангельской проповеди, а практикой первых общин, ее подтверждающих. Точно так же кризис католичества накануне Реформации возник не потому, что проповедь устарела, а потому что церковная элита вступила в фазу этического распада. То есть вопрос не в тексте сообщения, а в его подтверждении своими действиями.

Поэтому причина внутреннего раскола — в несоответствии двух уровней: ценностного предложения населению и ценностных критериев элиты в отношении себя. Здесь наступает момент социального диссонанса. Как диссонирует пол из мореного дуба в кабинете руководителя компании с журчащим сортиром из прошлого века в цеху его предприятия. Это обстоятельство фундаментально блокирует возможность контр-игры в отношении отвратительного образа России в мире — формирования собственной глобальной идеи.

У страны есть возможности ее качественно прорисовать, но нет социального лифта для ее носителей. Это стимулирует население «отслаиваться» от репутационных проблем государства, переходить на уровень автономного существования. То есть вокруг институтов власти все шире формируется круг людей, которым по большому счету «все равно».

При этом ниша для новой идеологической платформы существует. Классические модели бренда, созданные в прошлом веке, отстают от реальности. Ни западная, ни китайская, ни исламская платформы в нынешнем виде не создают уже функцию мирового интегратора. Собственно, сбои в политическом проектировании последних лет, ошибки расчетов и зияющая непредсказуемость будущего, из которого начинает сквозить ужас катастрофы — свидетельство нового запроса.

Известный маркетолог, директор Института территориального маркетинга и брендинга Андрей Стась, отмечает здесь со скепсисом в отношении нынешних моделей: «Бренд России, как и других стран, играющих ключевую роль в современной геополитике (США, Великобритании, Китая), находится под одновременным разнонаправленным воздействием нескольких сил. Это и внутренние политические процессы, и восприятие внешней политики населением других стран, и публичная дипломатия стран-конкурентов-оппонентов. В этом потоке сообщений образ непосредственно страны, ее людей, природы, достижений, культуры теряет свои очертания.

Поэтому мы видим успешные целостные кампании по развитию брендов Сингапура, Хорватии, ЮАР, Уганды, Гонконга и других малых и средних государств, но практически не видим целостности брендов России, США, Великобритании, Китая. Что бы ни говорили о себе сейчас россияне и американцы, их усредненное восприятие человечеством как целевой аудиторией все равно будет строиться вокруг С-400 и «томагавков» соответственно. Впереди долгий и сложный процесс восстановления образа, сбора его отдельных фрагментов, поиска подходящего места для каждого из элементов национальной идентичности», — говорит Стась.

Поразительно, что у России — при ее сжимающейся экономике, слабости институтов и энергетической истощенности — здесь есть шанс. Потому что есть опыт авангардных решений, есть необходимость внутренней трансформации и сильный культурный слой. В каком-то смысле ситуация напоминает конец николаевской эпохи 19 века, когда в обществе уже накапливалась и сжималась энергия будущих изменений. Чтобы освободить эту энергию, надо вывести мысль из шаблонных решений, которые формируют современная публицистиках, система грантов, идеологическая разметка и главное — освободить процесс социального творчества, стимулировать ротацию элит.

Конечно, шансов на такой прорыв мало. Но их всегда очень мало. И тем не менее прорывы происходят.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 10 апреля 2017 > № 2138339 Алексей Фирсов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter