Всего новостей: 2579266, выбрано 8 за 1.014 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Бовт Георгий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияМедицинавсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены. Недвижимость, строительство > gazeta.ru, 21 мая 2018 > № 2614822 Георгий Бовт

Содрать три шкуры со скидкой 40%

Георгий Бовт о том, почему размер налога на имущество не влияет на качество жизни в городах

С 2013 года по 2017 год я «разбогател» в 35 раз. Вернее, это произошло всего за два года, а потом «состоятельность» подтвердилась государственным органом, который определяет «налогооблагаемую базу» принадлежащего мне имущества. Эта база, а именно принадлежащая мне квартира, и выросла в оценке именно в 35 раз с 2013 по 2015 год. Соответственно, вырос и налог. Согласно известному правилу постепенного повышения налогообложения недвижимого имущества на 20% в год, начиная с 2015 года до 2020-го. То есть до приведения налогообложения на основе «кадастровой оценки, приближенной к рыночной», осталась еще пара лет, — именно в 2020 году пришлось бы платить по полной. Но тут, слава богу, за меня вступился президент Владимир Путин. И теперь я жду послаблений, спущенных мне послушной (Путину, не мне) рукой депутатов Государственной Думы, которые в меру оперативно озаботились проблемой. Мол, а чего это у нас такие высокие налоги на недвижимость (притом, что они еще не достигли полной величины, лишившись понижающих коэффициентов)? — солидарно изумились депутаты.

Вопрос о непомерном росте налогов на недвижимость поступил Путину в прошлом году во время очередной большой ежегодной пресс-конференции. Отвечая на него, он сказал, что «все тарифы и платежи должны начисляться исходя из реальных доходов россиян, а не каких-то мифических цифр». И еще что «кадастровая стоимость — это рыночная стоимость. И это тоже правильно. Но что неправильно, эти уровни тарифов, кадастровых платежей должны быть вообще основаны на каких-то реалиях. Они должных быть основаны на реальных доходах населения. Это не может быть оторвано от жизни».

Теперь, надеюсь, владельцы недвижимости станут несколько «беднее». А то, действительно, одна моя родственница «оторвалась от жизни» настолько сильно, что ее московская квартирка выросла в оценке к 2015 году сначала в 45 раз. Потом, правда, «подешевела» к 2017 году в результате переоценки до 35 раз. Зато другой родственник — и тоже с московской квартирой — оторвался еще сильнее от реальности: он «взлетел в цене» сначала в 90 раз, а через три года провели переоценку, и он стал со своим жильем «стоить» уже в 123 раза больше, чем пять лет назад.

В Москве, как и Петербурге, переоценку можно проводить не один раз в пять лет, как в других регионах, а раз в три года. Другое дело, что за ту «рыночную» сумму, которую насчитали и мне и другим моим знакомым, как правило, даже близко вы сейчас эти квартиры не продадите. По моим прикидкам, оценка завышена против реалий минимум раза в полтора, а то и в 2-2,5.

И вот теперь группа думцев во главе с самим председателем Володиным внесла законопроект, ограничивающий рост налога на недвижимость.

Предложено отказаться от запланированного повышения налоговых платежей и ограничить их рост из-за пересмотра кадастровой стоимости имущества.

Доработать методику кадастровой оценки поручал все тот же Путин этой весной по итогам послания Федеральному собранию. Говорят, многие чиновники, в том числе высокопоставленные, были неприятно удивлены, когда увидели, как растет в их платежках налог. То есть сначала они все это придумали там у себя наверху, ссылаясь, как водится, на мировой опыт, на «справедливую рыночную оценку» и на «ответственность собственников», а потом удивляются, отчего так криво все это работает.

Оценка кадастровой стоимости заменила прежнюю — по БТИ — сначала в 28 регионах страны (в 2015 году), а теперь уже в 60. Общая ставка налога — 0,1%, регионы могут ввести нулевую ставку или увеличить ее, но не более чем до 0,3% для недвижимости сегмента дешевле «сверхдорогой». В Москве, например, ставка колеблется от 0,1% (для жилых помещений оценкой до 10 млн руб.) от 0,15% (до 20 млн) и от 0,2% (до 50 млн) до 0,3% (до 300 млн). По 2% облагается самая дорогая недвижимость.

В других регионах разбивка по оценочной стоимости в привязке к налогу другая. В Петербурге максимальная ставка 0,25% применяется к жилым (речь сейчас только о них) помещениям оценочной стоимости более 200 млн руб. а минимальная 0,1% — до 5 млн. В других регионах власти фантазируют как могут, но в рамках закона.

Ставки налога на имущество, теоретически, определяются на муниципальном уровне. Тут мы вроде бы идем в точном соответствии с так называемым «мировым опытом». Но до конца, как всегда, не доходим.

Возьмем наугад любую область. Скажем, Тамбовскую. В ней более 250 муниципальных образований. Везде решения о ставках были приняты в 20-х числах 2016 года, как под копирку. Они составляют одинаковые 0,3% для жилых помещений стоимостью до 300 млн и 2% — для тех, что дороже. Незамысловато. В принципе, это все, что вы должны знать о муниципальном «самоуправлении» в нашей стране и о том, как там принимаются решения, касающиеся избирателей.

Впрочем, если покопаться в справочных базах ФНС (а они весьма толковые), то можно обнаружить, например, что в Ярославской области в разных муниципальных образованиях ставка налога все же колеблется от 0,1% до 0,3%, но без детальной градации применительно к кадастровой стоимости. А в Саратовской такая градация есть (до 30 млн, от 30 до 50 млн и выше 50 млн), колеблются и ставки – от 0,1% до 0,5%. То есть кое-где некая относительная гибкость имеется.

В то же время своим правом, предоставленным федеральным законом, ввести нулевую ставку налога не воспользовался, насколько известно, ни один регион России. Ни для привлечения жителей из соседних регионов (и для поднятия экономики), ни просто даже, как говорится, из жалости и популизма ради.

В любом случае, такая система формально муниципального утверждения налоговых ставок — на самом деле, все спускается, как нетрудно догадаться, с уровня регионального — плохо отражает такой фактор, влияющий обычно на уровень налогообложения в других странах, как комфортность проживания именно в данном месте. Это и уровень школьного образования в данном муниципалитете, и своевременность вывоза мусора, и чистота дворов и скверов, и качество дорог и прочей социальной инфраструктуры. Доходы от налогов на имущество поступают в консолидированный (подчеркнем, не муниципальный) бюджет российских регионов.

Так что эти налоги — ни высокие, ни относительно низкие — не создают никакого эффективного механизма, чтобы, с одной стороны, избирателям влиять на своих муниципальных депутатов и учитывать то, какой они там налог придумали. А с другой, депутатам — заботиться о качестве жизни именно в данной конкретной местности, чтобы туда переезжали более состоятельные налогоплательщики, чтобы стоимость недвижимости и конкретно жилья росла, но при этом налоги не росли бы до такой степени, чтобы люди начали уезжать в другие места.

К примеру, в США за счет именно аналогичного нашему property tax идет финансирование бОльшей части местного (не на уровне штата, а именно местного) школьного образования. И не только его. И люди в графствах с относительно более высокими ставками налога на недвижимость знают, на что идут их деньги, — в частности, на школы, куда ходят их дети. И эти школы лучше (речь не о частных, уровень по-нашему «государственных» сильно разнится от графства к графству). А у нас при проведении кадастровой оценки, не говоря уже об утверждаемых ставках, не учитывают подчас даже наличие коммуникаций.

В той же Америке немыслимо, чтобы в рамках одного штата существовали одинаковые ставки налога на недвижимость. Это полный нонсенс и выхолащивает саму идею такого налога, подчеркнем, для резидентов конкретной местности. У нас же этот налог имеет исключительно фискальный характер.

Именно потому, что он идет в региональный бюджет, — это и заложило механизм искусственного завышения «налогооблагаемой базы» сверх всякой рыночной. Растущий в ответ ропот населения (а были даже и локальные протесты в ряде регионов) и вызвали вмешательство президента.

Однако просто даже замораживание роста данного налога против прежних планов — это полумера. Уточним: в вышеупомянутом думском законопроекте предлагается отказаться от повышения коэффициента выше 0,6 и сделать эту «скидку» постоянной, то есть после окончательного расчета налога его сумма будет автоматически уменьшаться на 40%. Также предлагается ограничить рост налога из-за пересмотра кадастровой оценки в тех регионах, где уже действует коэффициент 0,6. Его сумма не должна увеличиваться более чем на 10% независимо от того, как выросла кадастровая стоимость.

Однако тут все равно пока нет механизма увязки, условно, качества и комфорта жизни в данном конкретном муниципалитете со ставкой налога на имущество для живущих там людей.

Притом, что доля налога на имущество физлиц в налоговых доходах муниципалитетов пока еще в среднем не превышает весьма скромные 5%. Но когда денег нет, любые сусеки годятся, чтобы по ним скрести, как известно. А когда люди не видят, на что идут даже эти 5%, то кратный рост платежей вызывает растущее недовольство.

Надо также совершенствовать сам механизм определения кадастровой стоимости в корреляции ее с рыночной. Плюс к тому стоит поумерить аппетиты местных властей вздымать ставки налога даже пусть «всего лишь» в три раза по сравнению с общей ставкой 0,1%. Потому что, скажем, по европейским меркам те же 0,3% для единственного, а не второго или третьего жилья — это, мягко говоря, «до фига». Так что предлагаемое депутатами «неувеличение» налога на более чем 10% в увязке с ростом кадастровой цены — это тоже полумера. Она, скажем, не гарантирует, что организации, выигрывающие соответствующие региональные тендеры и проводящие кадастровую оценку (за ее качеством призваны следить саморегулируемые организации оценщиков) не будут «по настоятельной просьбе» региональных властей (которые, напомним, и проводят соответствующие тендеры) закладывать эти 10% автоматически в каждую переоценку. Сейчас, во всяком случае, есть сильное подозрение, что весь этот механизм работает в плотной связке с региональными властями. И по их негласной указке. Отсюда - и раздувание оценок сверх всяких приличий. Ибо очень деньги нужны.

Года два назад бизнес-омбудсмен Борис Титов в нехарактерной для себя манере предложил ввести уголовную ответственность за умышленное завышение кадастровой стоимости, если подобные действия привели к переплате более 2 миллионов рублей налогов за три года. Оно, правда, относилось к бизнесу, а не к гражданам. Впрочем, на мой взгляд, предложение, хоть я с ним и согласен, все равно в наших условиях непроходное (видимо, поэтому омбудсмен на нем позже и не особо настаивал).

Тема ответственности госчиновников за принимаемые решения, ведущие к убыткам бизнеса и граждан, поднималась не раз, однако всякий раз ее заворачивали. Государство у нас ни перед кем не ответственно и уж тем более, как считается, не должно компенсировать ущерб, нанесенный действиями бюрократов, которые в случае завышения оценки действуют, по сути, в сговоре с оценщиками ради повышения поборов.

Если сравнивать налоговые ставки у нас и в той же Америке, то пока у нас налоги на недвижимость существенно ниже. В десятке штатов с самыми низкими ставками они колеблются (речь о средней величине) от 0,28% на, вы удивитесь, Гавайях до 0,62% в Арканзасе. Тогда как в числе 15 штатов с самыми высокими ставками они составляют от 1,42% в Канзасе до 2,4% в Нью-Джерси. То есть, имея в Нью-Джерси недвижимость стоимостью 316,4 тыс. долларов (это медианная стоимость по штату в прошлом году), владелец заплатит налог $5500 в год. Впрочем, такие налоги на недвижимость надо увязывать с другими налоговыми условиями. И стоит напомнить, что общая налоговая нагрузка на россиян (в процентах к их доходам и учитывая вычеты и платежи, которые за них делают работодатели, в том числе с фонда оплаты труда) как раз несколько выше американской. К примеру, в Техасе со средней ставкой налога на недвижимость в приличные 1,86% (медианная стоимость жилья $142,7 тыс., ежегодный платеж получается – $2 654) нет подоходного налога. Опять же напомню: не существует универсальных налоговых ставок для того или иного штата в целом. Все зависит от условий конкретной местности, графства. Скажем, в штате Нью-Йорк средняя ставка 1,65%. Владелец медианной недвижимости стоимостью $286,3 тыс. заплатит в год $4 738. Однако в самом городе Нью-Йорк средняя ставка налога — куда более скромные 0,8%.

В среднем американец платит нынче в год налогов на имущество $2 197 в год. И он знает в принципе, на что идут эти налоги, — он каждый день ходит и ездит по этим местам и видит. И он знает, кто в графстве принимает какие решения относительно каких проектов или выплат.

Если исходить из такой логики и привязки к качеству и условиям жизни в разных муниципалитетах, то, скажем, в Москве ставки налога на имущество должны сильно различаться, скажем, в центре и в Капотне. Они должны соответствующим образом осмысливаться и только потом утверждаться местными властями.

У нас налогообложение по кадастровой оценке вообще введено преждевременно, без должной подготовки. Опять же потому, что очень деньги нужны. В свое время обещали же такой порядок: сначала кадастровая оценка – потом налоги.

Однако на сегодня оценки всего недвижимого имущества в России не существует: нет пока данных примерно о трети объектов строительства и о половине земельных участков. Кто же платит за «неучтенку»? Как вы думаете?

Я почему-то думаю, что я тоже в числе таких плательщиков. Да что там объекты строительства! В ЕГРН нет сведений о 50% границ населенных пунктов России. По данным, например, ГБУ Московской области «Центр кадастровой оценки», в Подмосковье эта цифра достигает 91%. Не имеют зафиксированных границ и 40% земельных участков и 95% зданий и сооружений Московской области. Можно себе представить, как и что тут «облагается».

Главное же, что ставки налогов на недвижимость, которые поступают в региональные бюджеты, должны определяться, в том числе, в диалоге между властями и избирателями. И на выборах, извините уж за этот термин. А этого диалога нет. И на выборах налоги у нас не обсуждаются. Есть либо петиция, апелляция к верхам, либо протест против «беспредела», когда уже нет мочи терпеть и платить. И остается надеяться, что во время очередной ежегодной большой пресс-конференции Путина его удастся еще о чем-то таком же полезном спросить. И он ответит. И поручит тем же, кто в свое время сделал «криво», переделать. Теми же руками.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Недвижимость, строительство > gazeta.ru, 21 мая 2018 > № 2614822 Георгий Бовт


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 14 мая 2018 > № 2605266 Георгий Бовт

Работа по старости

Георгий Бовт о страстях по повышению пенсионного возраста

Вот повысят у нас возраст выхода на пенсию – и будем мы работать «до одра». Чтобы не обременять государство своими пенсионными притязаниями. Так многие воспринимают грядущую пенсионную реформу, мне кажется. Хотя есть такие, которым на пенсии скучно, занять себя нечем, да и не на что особо. Не воспринимается у нас это время как «возраст счастья», — ассоциируется с собесом, очередями в поликлинике и скудостью существования, когда донашиваешь то, что купил на зарплату. Квази-жизнь на квази-пособие. Никаких тебе бодрых туристических делегаций в заморские страны, «как у них» (еще в жизни не видел ни одной туристической группы, к примеру, американцев, средний возраст которой не был бы далеко за 50). Хотя и наша пенсионная жизнь не стоит на месте: все больше появляется бодрых и отнюдь не бедствующих «пенсов». Держатся «джоггингом», ЗОЖ, востребованностью по уходу за внуками, упрямством наконец. Есть и те, кто и сам перед пенсией стал «молодым отцом».

Власти долго подбирались к «настоящей пенсионной реформе», и наконец костлявая рука американских санкций заставляет пойти на меру, которая считается непопулярной, — повысить пенсионный возраст. А то все играли в «накопительную» да «страховую», «обеспечьте себе достойную старость», НПФ всякие. На сознательность упирали: мол, требуйте у работодателя белой зарплаты, и будет вам на старости лет счастье. Потом, конечно, одумались, бюрократическое нутро взяло свое. Шибко умных, успевших повестись на всякие россказни про добровольные отчисления, банально кинули. Как, впрочем, кидали всегда – с облигациями государственных займов, с советскими сгинувшими вкладами, обещаниями дать каждой семье отдельную квартиру и т.д.

От намерения повысить пенсионный возраст долго отнекивались и отрицали, но теперь можно. Реформу, наверное, назовут «медведевской». Раз уж у него вылетела крылатая фраза «денег нет, но вы держитесь», то ему поручено и продолжать в том же духе. Электорально, как говорится, не жалко.

А вот я, например, не вижу в повышении возраста выхода на пенсию ничего плохого. И, объективно говоря, тому же Медведеву снова выпала честь приводить нас в соответствие с современностью.

Не вижу — по двум причинам. Первая: если не хочешь совместить свой «возраст дожития» с убогим существованием на условные 15 тыс. рублей (и это еще не так плохо) и попрошайничеством у детей, то работать все равно придется. Если не легально, то «в серую». Средняя пенсия в России сейчас — это жалкие полтора прожиточных минимума, примерно 34% средней зарплаты (по стандартам Международной организации труда надо 40%, их нам обещали давно, но пока обещание куда-то закатилось), при этом в реальном выражении она еще не восстановилась до уровня 2014 года. Вторая: выход на пенсию точно в оговоренный законом срок – это часто вынужденный вариант: или с работы, по сути, выталкивают, или она обрыдла, а достойной замены нет (очень многие стараются не нанимать людей предпенсионного или тем более пенсионного возраста), или здоровье не позволяет. Впрочем, знаю я людей, которые «вышли на пенсию» лет в 40 или чуть позже. И не потому, что военные или артисты балета, а потому что в 90-х оказались в нужное время в нужном месте. Там еще и их внукам останется. Повезло пацанам.

Наши власти считают, что у нас люди в массе своей не хотят работать дольше. Хотя на самом деле отношение к этому может быть гораздо сложнее и не вписывается в примитивное представление о русских как о лентяях по природе, которым только и дай возможность сесть на шею государству-кормильцу, чтобы пить его бюджетную кровь.

Например, недавно РИА распространило результаты опроса, согласно которому больше половины (53%) работающих россиян выступили за сохранение нынешнего пенсионного возраста, а еще 35% хотели бы его снизить в среднем до 54 лет у мужчин и 50 лет у женщин. За повышение, даже ради благого дела «улучшения состояния экономики России» выступили 6% работников. Я бы к числу последних присоединился, но со скептической оговоркой начет того, что это вряд ли сильно улучшит состояние экономики. Улучшит, но не кардинально, потому что не ранний выход на пенсию ей мешает в первую очередь. Я бы также выразил солидарность с теми 35%, которые хотели бы отдыхать начать пораньше, — было бы на что, как говорится.

Может, в душе многие люди вообще хотели начинать свою жизнь как раз с «пенсии». Пока молод и полон сил, хочется путешествовать, веселиться, но надо на постылую работу. И вот, погуляв свое, затем можно и отработать нагулянное.

Жалко, что жизнь устроена по-другому. Да еще работники не только смертны, как говаривал один булгаковский персонаж, но смертны внезапно. Не рассчитать.

Впрочем, другие опросы противоречат вышеприведенному. Например, по данным «Левада-центра» (хотя этот опрос проводился два года назад, но не думаю, что с тех пор кардинально что-то изменилось), желание пройти переподготовку ради сохранения (!) работы выразили 62% лиц предпенсионного возраста и 46% лиц — пенсионного. Ради получения новой работы переподготовку по новой специальности готовы пройти 35%. Это, как минимум, говорит о том, что почти две трети людей готовы работать на пенсии. И работали бы, если бы государство: а) озаботилось бы тем, чтобы возрастных людей не подвергали дискриминации и соблюдали бы Кодекс о труде, а также в этой части Конституцию; б) не вело бы себя как мелкий жлоб, гонясь за сиюминутной фискальной выручкой; в) не меняло бы постоянно правила игры в пенсионном деле, чем подорвало доверие к себе в этом вопросе окончательно.

Например, что касается части «б». Как только государство отказалось индексировать пенсию работающим пенсионерам, так их число сразу резко сократилось. С возгласом «ах вы так?! – Ну тогда мы эдак!», они в большей своей части, полагаю, перешли в «теневую экономику». Как говорится, ну что, бухгалтера, сэкономили?

То же самое касается части «в»: многие не хотят светиться перед государством в своей пенсионной трудовой активности, отвечая тем самым на условия оформления себе пенсии, которые они сочли несправедливыми. Имею многочисленные примеры среди своих возрастных знакомых, которые, оформляя пенсию, были немало и неприятно удивлены, что все их белые высокие зарплаты, большой стаж и прочие «бонусы», которые, по уверениям чиновников, сулили им «достойную старость», вылились в оформление стандартных и более чем скромных по величине пенсий примерное одного и того же размера с теми, у кого этих «ништяков» отродясь не было. Ответом на такое плутовство – лозунг «Ни копейки ворам-бюрократам!», под которым живет большая часть населения страны вообще.

Разумеется, на этом фоне бардак со статистикой числа работающих пенсионеров – неудивителен. По данным Росстата, например, общее число пенсионеров в прошлом году составило 42 млн человек, включая инвалидов (2,26 млн), пенсионеров по старости (35,5 млн), силовиков и прочих «досрочников» (3,2 млн) и т.д. Официально вроде бы работало в прошлом году 15 млн человек. С другой стороны, в отчете Счетной палаты за 2016 сказано, что после того, как с 1 января 2016 года отказались от индексирования пенсии работающим пенсионерам, их число (число работающих, то есть) сократилось до 9,6 млн человек. Получается, что в 2017 году сразу 6 млн «пенсионеров», простив государству его жлобский порыв, снова вышли на работу? Странная статистика. Иные данные у Пенсионного фонда: на середину 2016 года он давал 10 миллионов работающих пенсионеров, на 1 июля 2017 года – 9,5 миллиона работающих пенсионеров. Итого 22% от всех пенсионеров — работают. По другим данным выходит вроде как треть.

В принципе, все эти странности со статистикой можно в ходе проведения «медведевской пенсионной реформы» обнулить и вообще отказаться платить пенсии тем, кто работает, одновременно повысив и пенсионный возраст. До новых выборов еще далеко, так что, думаю, и не такое возможно. И никаких особых протестов, полагаю, по этому поводу не будет. Скажут – работать еще пять лет, и станут работать еще пять лет. А что делать, мы ж опять в кольце врагов.

К тому же весь так называемый международный опыт, на который у нас любят ссылаться в той части, где и когда это удобно, как раз — за повышение пенсионного возраста.

Нынешний возраст (60 лет для мужчин и 55 лет для женщин) был установлен еще при Сталине в 1928 году, когда средняя продолжительность жизни было раза в полтора ниже. Впрочем, продолжительность жизни, рост которой у нас обычно увязывают с «назревшей необходимостью» (и дальше будут давить на эту же аргументацию) повысить пенсионный возраст, на самом деле к нему имеет мало отношения. Имеет отношение так называемый возраст дожития – сколько человек живет после выхода на пенсию, получая ее от государства.

Лишь в нескольких странах выход на пенсию и мужчин и женщин аналогичен нашему: в Венесуэле, Вьетнаме, Узбекистане и Иране. Еще в Китае, но там пока пенсионная система не охватила все население страны. Есть лишь одна чудная страна Шри-Ланка, где все начинают отдыхать раньше — с 55 лет. Самый высокий возраст – 68 лет – в Нидерландах. В подавляющем большинстве стран либо возраст выхода на пенсию един для мужчин и женщин, примерно 62-65 лет, либо на два-пять лет выше для мужчин, в районе тех же примерно 63-65 лет.

Благодаря относительно низкому возрасту выхода на пенсию, в России возраст дожития – далеко не самый низкий. Он составляет для мужчин после 60 лет почти 16 лет, а для женщин после 55 лет – 25,6 года. Если же взять среднюю продолжительность жизни (то есть учитывать тех, кто умер до 60 лет), то получится, что мужчины живут после пенсии всего 6 лет. А это не так.

Вообще сейчас в ходе так называемого обсуждения пенсионной реформы (так называемого – потому что все решения будут принимать, исходя из представлений начальства, а не на основе общественной дискуссии) будет много всякой пропагандисткой шелухи, особенно про то, что никак иначе «достойной старости нашим старикам» не обеспечить, кроме как повысив возраст выхода на заслуженный отдых. Учитывая дыру в бюджете Пенсионного фонда и полный провал пока что всяких накопительных планов (как цинично и простодушно выразилась одна из чиновниц, это потому, что наши пенсионеры не умеют копить на старость), повышение возраста выхода на пенсию станет лишь «латанием дыр». Само по себе экономику это не перезапустит, тем более в условиях сохранения санкционного давления. Зато для многих это станет толчком к тому, чтобы бодриться, крепиться и работать дольше. Притом при наличии самооправдания: это мы не сами захотели, это нас заставило государство. Так комфортнее многим почему-то.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 14 мая 2018 > № 2605266 Георгий Бовт


США. Канада. Евросоюз. РФ > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 7 мая 2018 > № 2597477 Георгий Бовт

Отдых во имя ВВП

Георгий Бовт о том, действительно ли в России слишком много выходных

Примерно раз в полгода, когда приближаются очередные «длинные выходные», под Новый год и на майские, непременно вылезет какой-нибудь полузабытый политик и предложит их сократить. Мол, надо работать, страна недодает ВВП «на-гора», не время гулять, время работать, беря пример с отцов и дедов. И вообще в мире тревожно. Надо ковать щит, вести битву за урожай, повышать нефтедобычу и KPI офисной выработки оп перекладыванию бумаг.

Послушаешь таких – и подумаешь, что мы живем в стране всеобщей лености и отдыхаем чуть ли не больше всех в мире. И оттого у нас якобы бедность, недоразвитая «социалка», отставание в развитии от «трудолюбивых стран» и много чего еще нехорошего. А вот если мы будем пахать от зари до зари, то будет нам всем счастье. Но опять не нам именно, конечно, а будущим поколениям. Которым в свое время даже коммунизм целый обещали, если они план перевыполнять будут регулярно. В канун этих майских праздников тоже кто-то подобным образом отметился, не станем его «пиарить». Потому что этот человек сказал благоглупость, в очередной раз показав, сколь далеки «политические чиновники» от жизни.

Потому что по жизни (надо учить матчасть) мы как раз далеко не самая «праздная нация», если, конечно, брать за критерий праздности и трудолюбия количество выходных, оплачиваемых по закону дней.

Заметим – именно по закону, что актуально лишь для тех, кто строит свои отношения с работодателем «в белую». Что-то подсказывает, что существенная часть тех, кто работает на просторах нашей родины, строят их совсем по-другому.

Так вот, «гуляем» мы 32 дня в году, если учитывать ежегодный отпуск (он составляет 20 рабочих дней, а не 24, как многие думают, 24 – это календарных) и 12 праздничных дней. Что, по мировым меркам, не самый плохой показатель для любителей свободного времени, но и далеко не самый выдающийся (здесь и далее количество дней отдыха не учитывает, разумеется, обычные выходные при пятидневной рабочей неделе).

Да, мы отдыхаем больше, чем в Америке. Там на государственном уровне законом гарантируется продолжительность отдыха длительностью 0 (ноль) дней, в том числе это касается и федеральных праздников. Все – на усмотрение работодателей. 77% их (данные Бюро статистики США) предоставляют оплачиваемый отпуск на время национальных праздников, которых в Америке 8 штук. Некоторые не дают никаких оплачиваемых отпусков и каникул.

В среднем, среди тех компаний, где есть оплачиваемые отпуска, их продолжительность составляет 10 дней после 1 года работы, 14 - после 5, 17 - после 10 и 20 дней после 20 лет. Для «ветеранов труда» получается, таким образом, 28 дней. Ровно столько же – в Великобритании, но уже на основании закона. В Канаде «гуляют» жалкие 16 дней, но в некоторых провинциях больше. Столько же в Китае, где отпуск – 5 дней, а 11 – общенациональные праздники. Будем брать пример с Китая? А где мы возьмем тогда столько китайцев в нашей стране, чтобы следовать по такому «шелковому пути»? Мы и так у них уже много чего заимствуем, чего не надо бы (например, пытаемся слабать на коленке отечественный firewall в интернете).

Давайте лучше брать пример с Европы, где знают толк не только в работе, но и в отдыхе. При этом заметим, что, если судить по количеству «красных дней календаря», то корреляция весьма слаба — между производительностью труда, уровнем жизни и числом свободных от работы дней. Во многих европейских странах и уровень жизни, и производительность труда повыше будет, чем в Канаде, не говоря уже о Китае. Эту простую мысль стоило бы запомнить тем, кто предлагает нам все время, без сна и отдыха, вкалывать на благо ВВП. На его рост оказывают куда более благоприятное воздействие совсем другие факторы, нежели сокращение числа выходных и праздничных дней в году. Называется такая штука термином «инвестиционный климат». Регулируется мудрыми законами и снижением излишнего «трудолюбивого» вмешательства чиновников.

Вот, скажем, в бедном Афганистане отдыхают 35 дней, а в благополучной Австрии — 38. В Аргентине довольствуются 21 днем, но это не помогло стране вылезти из стагнации в развитии, длящейся уже, кажется, не одно десятилетие. В Камбодже в среднем (в зависимости от стажа) отпуск составляет всего 15 дней, зато оплачиваемых праздничных дней – еще аж 27. Куба десятилетиями живет под санкциями, однако «пупок не надрывает»: 22 дня отпуска плюс 9 праздников. Карнавалы, танцы, «Куба-либре», то-се.

В большинстве европейских стран общая продолжительность отдыха (напомню – это все не считая обычных выходных) длиннее, чем в России. В Чехии – 33 дня, в Дании – 36, в Венгрии – 33, в Исландии – 36, Испании – 36, на Кипре – 34 и на Мальте - 39, в Финляндии – 36, столько же во Франции, в Словакии – 35, Словении- 33. Меньше, чем у нас, только в Германии – 28, Нидерландах- 31, Норвегии – 27 и в Греции — 24. Можно еще, конечно, приводить в пример Японию, где на весь отдых отпущено 10 дней, но для этого надо стать японцами.

Но и это даже не главный изъян тех упреков, которые бросают в народ отдельные «трудолюбивые» политики. А в том, что наш так называемый «отдых» — это часто тоже работа. И притом весьма производительная. Сколько там у нас «теневая экономика» составляет? 20%? 30%? И трудятся там то ли 15, то ли 30 млн человек.

Никто даже толком не знает, что там, кто и сколько всего производит в условных гаражах. Без всяких праздников и выходных. Слава богу, где производят, тоже не знают. А то бы налетели контролеры и регуляторы. И всех бы передушили, как Шариков котов. Причем часто «теневики» – это одни и те же люди, которые еще что-то там поделывают «в белую». Эти люди тоже производят ВВП. Как и те, кто занят, скажем, в садово-огородных товариществах, в «подсобных хозяйствах» или на «огородах». Это порой такая хитрая форма избежать пристального взгляда государственных контролеров и фискалов. Но именно там производится большая доля очень многих отечественных сельскохозяйственных продуктов, а некоторых – так и подавляющая доля. Например, картофеля.

Существенную долю в нашем ВВП по-прежнему сохраняет добыча полезных ископаемых: примерно четверть экономики. Эта отрасль живет в условиях непрерывного цикла, так что такой показатель, как «количество выходных дней», к ней не относится. Однако фактически в условиях такого же непрерывного цикла живут и такие сектора экономики, как торговля (около 15%) и услуги, включая операции с недвижимостью (еще более 15%). К другим таким же относятся отрасли строительства (около 5%), транспорта и связи (примерно 7%). Это уже намного больше половины всей экономики.

Если в той же Германии, где вроде отдыхают меньше нашего, большинство магазинов наглухо закрыты по воскресеньям, а по субботам едва дотягивают до обеда, то у нас работа супермаркетов круглосуточно или до 23 часов – вполне обычное дело. Плюс миллионы гастарбайтеров, которые работают вне всякого Кодекса о труде, не знают никаких праздников и выходных, во всяком случае в таком количестве, как «белые люди».

Все стенания насчет того, что мы «слишком много отдыхаем», основаны на представлениях об офисной работе, а также в госучреждениях. Однако применительно что к первым, что ко вторым, возможно, наилучшим вариантом было бы, чтобы они отдыхали еще больше. Раз эдак в десять. И будет только лучше.

И вообще уже в ближайшем будущем такое понятие, как регулярный отпуск, отойдет в прошлое. Труд станет все более ненормированным, все большее число людей будут работать «на удаленке», присутствие по 8 часов в том же офисе для многих попросту не потребуется. И дешевле, и эффективнее. Все меньше будет «рабочих мест» в нынешнем их понимании, и все больше функций, которые надо будет просто выполнить к соответствующему сроку. Хоть ты из Москвы работай, хоть из Патайи.

А пока всяким радетелям за рост ВВП и нашу производительность труда из числа политиков и чиновников можно посоветовать на себя оборотиться. На снижение ВВП или его стагнацию больше «работают» подчас безумные законы и усердие «трудолюбивой» бюрократии.

Учитывая структуру нашей экономики, если мы станем еще меньше (официально) работать и больше как бы «отдыхать», то, возможно, станет только лучше. А если еще почаще отправлять в долгосрочный отпуск всяких горе-законотворцев, которые то одно запретят, то другое «отрегулируют», то третье заблокируют, то росту ВВП вообще удержу не будет. Так что главный лозунг дня – всем отдыхать! Но еще важнее – всем расслабиться.

США. Канада. Евросоюз. РФ > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 7 мая 2018 > № 2597477 Георгий Бовт


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 30 апреля 2018 > № 2590673 Георгий Бовт

Есть ли счастье в труде?

Георгий Бовт о том, почему в России рынок труда не совпадает с потребностями экономики

«Праздник весны и труда» — так называется теперь Первомай. А какого именно труда? — уточняющий вопрос кажется все более актуальным. Тем более, что молодые люди теперь все сильнее путаются в ответе на вопрос: «Кем ты хочешь стать?» В советское время, когда праздник назывался «Днем международной солидарности трудящихся», было проще. Список профессий был короче и понятнее. Пропаганда работала на престиж «человека труда». И даже если в нее многие не верили, то все равно считали, что выбрав раз какую-нибудь профессию, даже если она не мечта (мечта тоже понятна была примерно — «хочу стать космонавтом»), можно будет преспокойно проработать на соответствующей работе и в одной и той же профессии всю жизнь, продвигаясь по тоже понятной карьерной лестнице. Или не продвигаясь, если «в лом». Стандартного советского заработка на стандартную советскую жизнь хватало, так что можно было «не париться».

Выбор был, по большому счету, между «рабочей специальностью», технической (условно — инженер) и, пользуясь уже современными термином, «офисной», будь то работа в НИИ, в государственном учреждении, еще лучше — в партийном. Плюс силовые структуры. Простота жизни и предсказуемость. Казалось бы, это было еще недавно. И на первомайские демонстрации ходили предприятиями. Представить себе сейчас праздничные колонны, составленные по производственному признаку («вот идет колонна «Яндекса», а вот — госкорпорации «Ростех» и т.д.), решительно невозможно. Все изменилось в этом самом мире труда.

Сейчас выбор профессии превращается в почти бессмысленные метания от одних абстрактных рассуждений к другим. Сегодня кажется, что экономист и юрист — это «перспективно», а уже завтра выясняется, что юристов — как собак нерезаных, и что в жизни «работа юристом» в какой-нибудь конторе вовсе не так прекрасна, как смотрится в голливудских фильмах про людей в дорогих костюмах, выступающих в состязательном судебном процессе с непредсказуемым приговором.

Особо энергичные родители мотаются с чадами по психологам, силясь понять, что же чаду «по душе» и к чему оно склонно. То ли оно «гуманитарий», то ли «технарь». Даже в этом нет ясности порой, притом что ясности, какой именно гуманитарий и какой именно технарь, нет и подавно.

Отечественные ресурсы, посвященные выбору профориентации, полны благоглупостей, общих банальных рассуждений и никого ни в чем толком сориентировать, на мой взгляд, не могут.

Самое смешное, что и разные социологические опросы дают подчас совершенно не совпадающие картины предпочтений россиян по профессиям, пониманию их «престижности» и востребованности.

Интуитивно, конечно, обыватель чувствует, что работать «на государство» в наше время выгодно и перспективно. Потому что государство заняло в экономике доминирующую роль, рассевшись на всех возможных стульях. А вот «предпринимателем» становиться все более стремно. После 2014 года в два раза выросла популярность военных профессий (до 13% россиян хотели бы видеть своих детей военными в прошлом году, по данным опроса «Левады-центра»). По данным ВЦИОМ (на начало этого года), 68 % хотели бы, чтобы их дети выбрали для себя профессию врача, 66 % — профессию инженера, 61 % – профессию работника государственных органов власти. В ТОП самых престижных профессий, по той же версии ВЦИОМ, также попали предприниматель (60%), преподаватель вуза (54 %), военнослужащий (50%), педагог (42%) и журналист (36 %). Однако, если посмотреть на результаты опросов, проводившихся в прошлом году разными агентствами по подбору персонала, то иерархия приоритетов выстроится совершенно иначе: среди самых престижных оказались, например, согласно одному из них, специалисты в области IT-разработки и дизайна (21%), те же юристы (13%) и госслужащие (12%). Далее идут финансовый директор и финансовый менеджер (4-5%), бухгалтер (2%). А вот медицина, силовые структуры и образование набрали менее 10%, учитель — примерно на уровне бухгалтера.

Кому тут верить? Да всем. Потому что речь часто идет не о реальных намерениях пойти самому работать по этим профессиям или отправить туда детей, а о попытке угадать в беседе с социологами «правильный ответ», ориентированный на то, что в представлении респондента «принято в обществе». Разброс разных вариантов ответов отражает лишь кашу в головах и непонимание, по большей части, что будет востребовано завтра и «кем стать».

Есть лишь текущие представления о том, например, что «менеджер «Газпрома» (условно) — это круто и денежно. Что «силовик» — это в нашем государстве надежно, а при определенных условиях и сноровке — еще как «денежно».

При этом доля родителей, готовых примириться с любым выбором, который сделают их дети в выборе профессий, за последние десять лет сократилась в три раза — с 13% до примерно 4%. И с такими вот настроениями родители пытаются помочь ребенку правильно сориентироваться, сами толком не понимая, что такое «правильно». Они опираются на прошлый опыт (у многих — именно советский), который ясно уже, что никуда не годится.

Если посмотреть на список наиболее востребованных сейчас профессий, то он в значительной своей части не имеет ничего общего ни с обывательскими представлениями о «престижности», ни с преобладающими желаниями получше пристроить своих детей.

При этом минимум треть учащихся вузов сегодня уверены, что не смогут найти работу по своей специальности (данные НИУ ВШЭ). В реальности ее находят еще меньше. Значительно менее половины выпускников вузов работают в России по полученной специальности. Зачем, спрашивается, они тратят годы на ее получение?

В реальной сегодняшней экономике приоритеты выстроены по-другому. С огромным отрывом по числу вакансий (25%) идет сфера продаж, затем сфера IT и телекомов (8%), на третьем месте — такая «профессия», как «без опыта работы» (7%), то есть не пойми кто. На уровне 2-6% держится востребованность людей в банках (правда, число банков сокращается усилиями ЦБ), «на производстве» (то есть работа руками в основном), в строительстве, маркетинге, на транспорте, в медицине, туризме и гостиничном бизнесе.

В большом числе случаев речь идет во всех эти сферах не о профессиональной занятости, требующей узкой квалификации, а о выполнении неких функций. Наиболее распространенная в этом смысле — работа с call-центрах, «на ресепшн», помощниками, менеджерами «пойди-принеси-напиши-позвони», «работа с клиентами». Это именно строго функциональная работа. Это никакая не профессия.

Много требуется водителей, с разбросом зарплат от 30 до аж 100 тыс. рублей. Это, наряду с обилием охранников, на мой взгляд, один из признаков неразвитости рынка труда на фоне мечтаний о «беспилотных» автомобилях. У нас ни один начальник не опустится до того, чтобы управлять машиной, даже имея водительские права. Равно как и во многих других случаях функцию водителя могли бы совмещать представители других профессий. Образовательный форум «Навигатор поступления», призванный ориентировать абитуриентов, вообще на первое место по востребованности в 2017 году поставил такую «профессию», как «оператор на телефоне» (11,7%), далее идут менеджеры по продажам.

А вот Минтруд, руководствуясь своими представлениями о прекрасном на рынке труда, в прошлом году наиболее востребованной профессией считал неких «инженеров», отмечая также рост востребованности врачей и бухгалтеров. Но как рост востребованности врачей сочетается с их повсеместным сокращением и работой на две-три ставки, чтобы соответствовать по уровню зарплат известным «майским указам»? Решительно непонятно.

Та же невнятица царит и в сфере прогнозов востребованности профессий в будущем. Представления о ней применительно к нашему рынку труда туманные и неконкретные. Это по большей части абстрактные рассуждения, не подкрепленные ни цифрами, ни вообще сколь-либо серьезными исследованиями. Говорить о том, что на этой «зыбкой» основе может быть выработана некая государственная политика по адаптации рынка труда к будущим вызовам, вообще не приходится.

Еще есть абстрактные разговоры про искусственный интеллект, который придет к нам (явно из-за бугра, с таким-то отношением к образованию, науке и разработкам) и сделает за нас нашу работу. Дальше дело не идет. Так, согласно опросу одного кадрового агентства, после 2020 года будут востребованы такие профессии, как «технолог пищевого производства», «архитектор мобильных приложений», биохимик, финансовый консультант, специалисты по персоналу, а также специалисты по анализу Big Data. Такие прогнозы хотя выглядят вполне логично, базируются, как правило, на механической экстраполяции уже сложившихся тенденций. Уже вскоре такие результаты подвергаются существенной корректировке под воздействием неумолимой реальности.

Отечественные предсказатели востребованности профессий на годы вперед не могут точно указать ни рост в процентах числа вакансий по конкретным специальностям, ни тем более уровень зарплат. А без этого такие исследования просто бесполезны в прикладном плане и носят чисто умозрительный характер. Они являются лишь еще одним из показателей неразвитости нашего рынка труда и, соответственно, государственной политики в этой сфере.

Ну а как у них? Например, в США имеется довольно подробная статистика, характеризующая как текущий спрос на те или иные профессий, так и прогнозирующая рост их востребованности, включая уровень зарплат. Так, среди наиболее востребованных профессий в прошлом году, согласно подсчетам Бюро трудовой статистики США, была профессии водителя грузовика. Его среднегодовая зарплата составляла более 40 тыс. долларов в год, прогнозируемый рост числа вакансий к 2024 году должен составить 5%. Менеджеров среднего звена и выше (сегодня зарплата в среднем 97,7 тыс. долл. в год) к 2024 года потребуется на 7% больше. Аналитиков баз данных (110 тыс. долл.) понадобится на 16% больше. Нарастающая тенденция старения населения повысит спрос на средний медперсонал (сегодня зарплата 67,5 тыс. долл.) на 16%. Условных компьютерщиков и специалистов по софту (98,3 тыс. долл.) ожидает рост вакансий к 2024 году на 19%, финансовых аналитиков и советников (89 тыс. долл.) — аж на 30%. Наилучшие перспективы найти себе работу на приличную зарплату имеют «физиотерапевты» (у нас это часто «тренер по фитнесу»), тоже в связи со старением населения и распространением приверженности к здоровому образу жизни. Их нынешний годовой доход уже составляет приличные 84 000 долл., а востребованность через 6 лет возрастет на 35%. Но наибольший рост спроса прогнозируется на помощников по дому для престарелых и малоподвижных людей. Их доход сейчас небольшой — около 22 000 долларов в год, однако рост вакансий составит 38%. Высокой квалификации не требует.

Кстати, востребованность низкоквалифицированных профессий и на нынешнем американском рынке довольно велика. Часто такие профессии выполняют функции косвенной социальной помощи малообразованным и малообеспеченным слоям. Иначе им бы пришлось платить пособия. Так, например, число вакансий для работников фастфуда со средней зарплатой 20,5 тыс. долл. в год составляла в прошлом году более полумиллиона мест. Вакансий, аналогичных нашим хозяйственникам и техникам, а также уборщикам (доход 27000 долларов), составляла полмиллиона.

Ориентироваться на конкретную статистику при выборе профессии удобнее, чем на абстрактные рассуждения «специалистов по труду», пытающихся гадать на кофейной гуще. То же примерно касается и текущих вакансий на рынке труда. Статистика по этой части и конкретные предложения находятся в ведении отдельных компаний по подбору персонала. Государственная система, которая ориентировалась бы на имеющиеся в наличии вакансии и, соответственно, поддерживала бы развитую систему профессиональной переподготовки и профориентации, в настоящее время в России полностью отсутствует.

Понятие престижности работы, а также наличие конкретных престижных и непрестижных вакансии — это одно, а ощущение удовлетворенности работника той работой, что уже имеется, это совсем другое. Тут в нашей трудовой статистике тоже есть чему удивляться. В России работают в среднем 58% взрослого населения. Из числа работающих (прошлогодние данные «Ромира») 77% россиян заявили, что в целом они удовлетворены своей работой. Среди граждан старше 60 лет довольных еще больше — 84%. То есть примерно 80% работающих граждан России говорят (и считают?), что работа отвечает их ожиданиям. Этот показатель стабилен в различных возрастных и гендерных группах. Вместе с тем треть россиян в последние годы меняли свою работу. Очевидно, эта тенденция будет и дальше нарастать: в среднем в современной экономике среднестатистический работник меняет не только место работы, но и профессию раз в пять-семь лет.

Если верить нашим опросам на тему удовлетворенности работой, то россияне представляют собой уникальное явление во всей мировой экономике.

Например, служба «Гэллапа» с начала ХХI ведет мониторинг уровня удовлетворенности работой примерно в 200 странах. В настоящее время этот уровень крайне низок. Чуть менее 90% опрошенных говорят, что их работа для них в большей мере источник раздражения, беспокойства и напряжения, нежели средство самовыражения и источник вдохновения. Уровень так называемого морального отторжения своей работы превышает в среднем в мире 80%, в тех же США немногим меньше — на уровне 70%. В таких странах, например, как Китай и Япония подавляющее большинство людей, более 90%, стараются эмоционально, «энергетически», душевно не вкладываться в свою работу, выполняя ее чисто механически, отстраненно, согласно регламенту.

Таким образом, подавляющее большинство работающих в мире людей, строго говоря, не испытывают счастья в своем труде, выполняя его как обязанность и способ заработать деньги. В этой связи возникает сильное подозрение, что наши работники, отвечая на вопросы социологов об удовлетворенности своей работой, имеют виду нечто другое, нежели счастье в труде.

Впрочем, есть и хорошие новости. Все наши нынешние терзания по поводу выбора профессии, поиска престижной или высокооплачиваемой работы во многом станут неактуальными уже в обозримом будущем. Согласно недавнему исследованию университета Оксфорда, уже через 25 лет примерно половина ныне существующих рабочих мест и профессий, а точнее 47%, просто перестанут существовать. Вернее, они перестанут существовать для людей «системы Homo sapience». Эти рабочие места (и профессии) займут роботы и машины. Многих наших потомков ждет в буквальном смысле праздное существование. А для тех, кому праздность будет в тягость, будет весьма непросто найти не то что престижную или интересную работу по душе, но и вообще любое осмысленное «рабочее» занятие. Впрочем, на наш век работы хватит. В том числе грязной.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 30 апреля 2018 > № 2590673 Георгий Бовт


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 19 марта 2018 > № 2534091 Георгий Бовт

2024

Георгий Бовт о том, какой будет Россия после очередного срока Владимира Путина

Каким будет новый срок правления Владимира Путина? Это вопрос звучал в начале каждого срока, — сначала 4-летних, потом 6-летнего. И всякий раз предсказатели ошибались в чем-то существенном.

В этом смысле президент умеет удивлять, действуя не столько по заранее написанным программам, сколько «по жизни».

Помню, в 2000-м некоторые из тех, кто и сейчас находится близко к власти, предрекали «скучное и невыдающееся» его правление. Однако именно во время первой 4-летки были проведены многие важные изменения в системе власти и экономике, которые позволили достичь немалых успехов в развитии страны.

Говорят, что в России надо жить долго, чтобы почувствовать перемены. Получается, что – и править тоже. Тогда повышается шанс совпасть с тем генеральным историческим трендом, по которому в данный момент движется страна. Потому что, с одной стороны, не надо преуменьшать роль личности в русской истории, с другой, не надо ее преувеличивать. Огромная страна идет из века в век своим путем, который ее текущие правители могли лишь корректировать в большей или меньшей степени. Но не менять по существу. Даже Петр Первый, даже Сталин.

В этом смысле нынешний/будущий президент не «поднимал Россию на дыбы», не «ломал ее об колено», не разрушал привычных укладов жизни и не навязывал каких-то заведомо «импортных» моделей развития и, что немаловажно, повседневного поведения. Все это время он, собственно, делал примерно то, что страна в большинстве своем от него и хотела, и ждала. И именно потому что Путин, по большому счету, неизменно и оправдывал эти ожидания, а также во многом и угадывал их, питаемых тем самым молчаливым большинством, за него по-прежнему и голосует столь уверенное большинство приходящих на избирательные участки.

И это большинство не хочет жить в эпоху перемен (а кто хочет испытывать на себе все тяготы очередной революции?), оно хочет жить в эпоху стабильности. Чтобы та никогда не кончалась. Да и лозунг «Лишь бы не было войны!» никто не отменял. Более того, в последнее время он стал еще более актуальным.

За более чем 18 лет правления Владимира Путина среднестатистический россиянин стал жить лучше, а по многим параметрам – веселее. Число живущих за чертой бедности сократилось с 2000 года с 43 млн примерно в два раза. Благосостояние тоже выросло в разы. Средняя продолжительность жизни выросла с 65,5 лет до 73. Инфляция упала с 21% в год тогда до 4% сегодня, уровень безработицы с более чем 10% до 5,3%. Объем экономики вырос с $260 млрд (в сегодняшних долларах) до $1,28 трлн, с учетом того, что до девальвации 2013 года было еще на триллион больше.

Можно найти и массу других положительных перемен. Как и много примеров того, что сделать не удалось.

Не удалось слезть с «нефтяной иглы». Инновационный центр «Сколково» остался не более чем игрушкой времен «президента pro tempore» Медведева, инновации и модернизация не стали «фишкой» российской экономики. Не удалось ликвидировать неравенство в региональном развитии, на сегодня лишь 14 регионов из 83 являются, грубо говоря, «донорами» федерального бюджета.

Усилилось неравенство социальное – расслоение между самым богатыми и самыми бедными находится примерно на уровне американского, разве что при других абсолютных цифрах. По уровню восприятия коррупции (при всей условности этого рейтинга) «Транспаренси интернешнл» Россия в прошлом году была на 135-м месте. Впрочем, и это важно, многие из нерешенных проблем являются «вековыми».

И не надо думать, что за следующие 6 лет все эти проблемы будут непременно решены. Однако, если считать мерками «столыпинского 20-летия стабильности» (его знаменитая фраза: «Дайте мне 20 лет покоя – и вы не узнаете России» во многом является credo правления Владимира Путина), то

Россия-2024, в силу накапливания множества мелких изменений в повседневной жизни ее граждан действительно будет во многом именно качественно отличаться от страны, принятой Путиным от Ельцина в новогоднюю ночь «миллениума».

Итак, какой могла бы стать страна к 2024 году, когда, если не менять Конституции, истечет последний срок правления Владимира Путина как президента?

Мне не кажется, что после очередной инаугурации он вдруг сделает ставку на «правительство реформаторов», которые начнут что-то стремительно менять. Скорее – на технократов, которые будут следовать по пути «тонкой настройки» системы. Кандидатура премьера, конечно, важна (о, сколько сейчас пойдет гаданий и споров на эту тему, но Путин опять, уверен, многих удивит), но не принципиальна. Центр принятия ключевых решений от этого не сместится из Кремля в Белый дом правительства. Это не будет кабинет министров с расширенными полномочиями. Не стоит ждать и кардинальных институциональных реформ. Чуть меньше открытого, внаглую, воровства, чуть больше эффективности, — и результат уже будет в какой-то мере положительным.

При этом акцент на «цифровую экономику» — важен. Мы еще даже в полной мере даже не можем пока осознать, насколько.

С одной стороны, будут сделаны очередные – возможно, огромные — шаги по повышению комфортности и удобства повседневной жизни обывателей. Мобильные приложения появятся на все случаи жизни, «шеринговая экономика» станет повседневностью и в России, не ограничиваясь только «каршерингом». Через 6 лет мы, возможно, будем жить в условиях массового распространения «интернета вещей». Ваш холодильник, не исключено, наконец заживет самостоятельной жизнью, заказывая вам продукты на дом. Не говоря уже о телевизоре, который выучит ваши предпочтения и постарается их не нарушать.

Сомнительное «счастье» личного общения с чиновниками с высиживанием в коридорах и унизительные заглядыванием в глаза окончательно уйдет в прошлое. Только «личный кабинет», только сайт госуслуг, только «активный гражданин» — только цифровой «хардкор». Российское государство верно нашло один из путей повышения собственной стабильности: чем реже мы с ним встречаемся в личном качестве, тем лучше для обоих сторон.

С другой стороны, «пакет Яровой» вступит в силу уже этим летом. Экономика big data, со всеми вытекающими угрозами создания описанного в антиутопиях тоталитарного государства – уже даже не за углом, а стучит в дверь. Однако среднестатистический российский обыватель, по большому счету, его не боится. «Мне нечего скрывать от органов», — как говорили раньше. А сейчас, ежедневно ставя галочку в квадратике под словами, где сказано, что ты согласен на все, что прописано в нечитаемых правилах очередного мобильного приложения, обыватель уже согласен на полную свою «прозрачность» для неограниченного круга лиц.

Трудно сказать, дойдет ли наше общество через пять-шесть дет до того, до чего дошли китайцы, чтобы, учитывая поведение человека в самых разных сферах, вести на основе обработки big data на него тотальное цифровое досье, на основе которого он может как получать в том числе разные скидки и льготы, так и столкнуться с целым рядом ограничений в своих возможностях, в поиске работы и т.д. До льгот и скидок, может, на государственном уровне и не дойдет, а вот «профилирование» всех, кто играет какую-то роль в общественной, политической и экономической жизни резко повысится в своей эффективности и детализации. И эта тенденция – не только российская, она во многом общемировая. Мы тут всего лишь шагаем в ногу со временем.

Эпоха «анонимности» в интернете, а также «зашифрованных мессенджеров» уйдет в прошлое. Если в Китае уже сегодня полиция может на улицах дистанционно сканировать, у кого на смартфоне имеется «запрещенный» контент, то скоро эти технологии придут и к нам.

Не стоит ожидать, что к 2024 году Россия станет страной с самой передовой медициной и одной из лучших систем образования в мире. Хотя, если кто обратил внимание, в ежегодном послании, которое заменило предвыборную программу Путина, ассигнования на эти цели предусмотрены огромные. Тут должен произойти настоящий «большой скачок». И победивший в четвертый раз на выборах президента Путин будет, уверен, «настаивать» на выполнении в этой сфере очередных «майских указов» на протяжении всего срока правления.

В процессе их выполнения будет наверняка много профанации, приписок и откровенных статистических манипуляций, однако что-то полезное в этом плане все же останется. Прогресс тут все же неизбежен. Но еще больший прогресс, уверен, и в медицине, и в образовании произойдет за счет того, что сами граждане будут и больше заботиться о том и другом (в том числе о своем здоровье и самосовершенствовании себя и своих детей), и больше вкладывать в это собственных денег, не надеясь на государство.

В стране появится больше новых и вполне приличных дорог, в основном, конечно, платных. Это, кстати, еще одна область, где не очень заметное накапливание количественных изменений рано или поздно приведет к качественным изменениям. Последние будут состоять, прежде всего, в том, что мобильность населения существенно повысится (особенно, если сравнивать с тем же 2000 годом). Возрастет и число внутренних перелетов за счет развития «авиакомпаний-дискаунтеров», которые будут нещадно критиковать за жадность и хамство по отношению к пассажирам, но все равно ими летать.

Многие ранее отрезанные от большой жизни места будут втягиваться в нее все сильнее, появятся новые локальные «точки роста» местной экономики, каких буже сейчас, пусть не всегда заметных из Москвы, немало. Под неутихающие разговоры о том, что малый и средний бизнес душат административным ресурсом, поборами и набегами силовиков. Ничего из этого в жизни малого бизнеса не исчезнет, не будем обольщаться. Но он и не загнется все равно и будет пробиваться тут и там, как трава сквозь асфальт. И никакая даже самая «тоталитарная» цифровая экономика к ногтю ни его, ни «теневую экономику» не прижмет окончательно.

Суровость российских законов смягчается необязательностью их исполнения, — эту формулу еще Карамзин вывел. С тех пор ни одному из даже самых суровых российских правителей ее не удалось не то что опровергнуть, но даже поколебать. Не опровергнет ее и Владимир Путин. И не потому, что, мол, система неэффективна, — ее эффективность как раз, возможно, будет повышаться за счет новых информационных технологий и вовлечения в процесс управления новых поколений современных технократов.

А просто потому, что до конца нынешний президент никогда и не собирался разрушать неформальный контракт с обществом, заключенный по принципу «живи и давай жить другим».

Его было некоторые заподозрили в нарушении этого контракта, когда предыдущая Дума работала над запретительными законами в духе «взбесившегося принтера». Однако ж, когда угрозы «горбачевщины», порожденные страхами в умах правящего класса во времена «позднего Медведева» отступили, среднестатистическому гражданину более перестало угрожать, что государство таки залезет к нему в постель и в его обывательскую жизнь по мелочам, если он, обыватель, не будет слишком активно лезть в политику.

Ну и слава богу. Опять же Турцию открыли, да и Египет уже тоже. Если же вновь затронуть тему «цифровой экономики» в связи с обывательским свободами, то в ближайшие годы контроль за интернетом со стороны государства и его верного «солдата» Роскомнадзора будет усиливаться. Однако и эти «гайки» все равно не будут закручены до конца.

Люди будут больше строить собственных домов и покупать все больше квартир в ипотеку. Жизнь в кредит, как ни крути, — это основа в том числе политической стабильности. С другой стороны, немало будет и таких мест, которые, оставшись на обочине прогресса и новых магистралей, загнутся окончательно, придут к запустению. На фоне по-прежнему не очень благоприятной демографической картины (к 2024 она кардинально резко не может улучшиться в силу просто естественных причин) концентрация населения в более благополучных районах (Москва, Северо-Запад, Краснодарский край и т.п.) усилится.

Возможно, появятся островки по-настоящему «свободной экономики» в виде особых или свободных экономических зон, каковую сейчас не совсем уж безуспешно пытаются создать на Дальнем Востоке.

Что касается ожиданий «роста протестных настроений», то лично я в них на сегодня не верю. Разве что прилетит какой-то совсем уж жирный «черный лебедь», который поколеблет одновременно и сплоченность элит, и долготерпение народа.

Все вышесказанное, впрочем, сформулировано вне международного контекста. А он – принципиально важен. Какими будут наши отношения с Западом? Ведь если они будут в ближайшие годы плохими, то это неизбежно отзовется не только на внутренней экономической жизни, но и на жизни общественной. Обстановка мобилизации и «осажденной крепости» мало способствует расцвету внутренних свобод и даже просто вольностей.

Иными словами — «будет ли война»?

Эскалация противостояния с США, а теперь уже с Британией идет пугающими темпами. Особенно быстрыми темпами нарастают усилия по превращению России в «страну-изгоя». В последние дни, полагаю, это немало способствовало мобилизации сторонников Путина. По мере того, как телевидение неустанно клеймит как «провокации со стороны Запада», в стране лишь крепнут и будут крепнуть антизападные настроения. И пока совершенно непонятно, каким образом эта ситуация может разрешиться мирно и спокойно.

Вероятность того, что все само собой рассосется, с каждым новым кризисом («вмешательство» в выборы в США, отравление Скрипаля, «раздувание» допингового скандала и т.д.), неизменно уменьшается. А эскалация новой гонки вооружений делает, по крайней мере, угрозу локального столкновения все более вероятной.

В восприятии российского правящего класса, именно к середине 20-х годов (возможно, как раз к 2024-му году) США могут достичь такого уровня развития глобальной ПРО, которая вселит в них уверенность, что она может полностью блокировать ответный российский «удар возмездия». С точки зрения доктрины взаимного устрашения и взаимного сдерживания, это качественно новая ситуация. Оправданы или нет такие страхи, именно они могут заставить многих в Москве «нервничать» и предпринимать упредительные действия. Какими они могут быть – мы пока в полной мере не знаем. Даже из второй части президентского послания.

На фоне кажущегося сегодня неизбежным дальнейшего ухудшения отношений с Западом будет делаться все больший акцент на импортозамещение и в какой-то мере на самоизоляцию. К 2024 году Россия, проводя такую политику, станет гораздо более самодостаточной страной (пусть даже с огромными издержками и «переплатой», нежели она была в 2000 году). Хотя полная автаркия вряд ли нам грозит.

Если не произойдет «форс-мажора», то к 2024 году Россия все равно при этом станет гораздо более современной во многих деталях жизни страной, чем была в 2000-м. И при этом, по большому счету, не изменится в основах этой самой своей жизни.

В ней не станет больше свобод — в «западном» понимании этих свобод. Она не превратится в парламентскую республику с безграничной свободой слова, собраний и митингов. Но в ней не станет и меньше вольностей – именно в российском понимании их. В ней останется масса возможностей «договориться» — в том числе с государством. И приспособиться – прежде всего гражданам. Почти ко всему.

И в этом смысле она будет в бытовом плане по-прежнему намного более «свободная страна», чем некоторые в доску зарегламентированные западные демократии. В ней будет по-прежнему и «никуда без блата не пробиться», и одновременно будут все равно пробиваться и пробиваться люди из самой глубокой провинции, которые будут находить возможности для самореализации даже на фоне вечной российской бюрократии.

Во что я лично точно не верю именно по состоянию на сегодня, так это в то, что Владимир Путин «совсем уйдет» из российской политики, даже перестав быть президентом страны в 2025 году. В конце концов, если в Британии была целая «викторианская эпоха», в течение которой страна действительно перешла из одного качества в другое, притом без единой революции (разве что промышленной) то почему у нас не может быть «путинской эпохи». Она еще себя, судя по настроению электората, далеко не исчерпала.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 19 марта 2018 > № 2534091 Георгий Бовт


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 29 января 2018 > № 2477088 Георгий Бовт

Как разбогатеть безнаказанно

Георгий Бовт о том, сработают ли в России меры по выравниванию доходов богатых и бедных

Что хуже — неравенство или несправедливость? Согласно распространенному представлению о России как стране, якобы тяготеющей к уравниловке («не то плохо, что у тебя коровы нет, а то хорошо, что она у соседа сдохла»), может показаться, что первое. Однако, как показывают опросы, примерно две трети россиян как раз к неравенству как таковому относятся скорее терпимо и призывов все отнять и поделить не разделяют.

Но до 80% считают при этом нынешнюю систему распределения доходов в стране несправедливой.

К тому же исторически тяга к справедливости, даже если таковая противоречит формально закону, – едва ли не важнейшая наша «скрепа». Однако в общественном дискурсе практически отсутствует обсуждение того, как сделать неизбежное в условиях рыночной экономики неравенство более справедливым. Что кажется странным в условиях разворачивающейся предвыборной кампании. Самое время обсудить бы. Помимо борьбы с бедностью, что важно, но недостаточно для устойчивого развития страны. Одной из главных угроз которому во всем мире теперь признается нарастающее имущественное расслоение (прежде всего, за счет размывания среднего класса).

Факты впечатляют. Так, по данным благотворительной организации Oxfam (они были опубликованы накануне только что прошедшего Всемирного экономического форума в Давосе), в руках 1% населения Земли оказалось 82% богатства, появившегося в 2017 г. Десять наиболее богатых людей мира владеют состоянием примерно таким же, как половина населения Земли. За последние четверть века доходы беднейших 10% населения планеты в результате развития мировой экономики выросли примерно на 3 доллара, тогда как доходы 1% богатейших людей мира – почти в 190 раз. Это они в полной мере вкушают плоды прогресса. А остальным такой «прогресс» зачем? В богатейшей экономике мира – американской – такая модель распределения дублируется. Впрочем, скорее, это мировая экономика дублирует американскую модель. Сегодня 400 богатейших американских семей владеют имуществом примерно таким же, как 50% населения страны. В конце 70-х годов ХХ века богатейшие домохозяйства США из числа «топ 0,01%» были «всего лишь» в 220 раз богаче среднего американца. Сегодня – в 1220 раз.

В плане несправедливости распределения результатов развития «передовые» экономики немногим лучше стран Третьего мира. В последние 7 лет на фоне выхода из финансового кризиса и повышения темпов роста развитых стран богатство миллиардеров прирастало в среднем на 13% ежегодно, а зарплаты наемных работников – лишь на 2% в год.

Для большинства экономистов мира стало аксиомой: чрезмерное неравенство ограничивает рост экономики. В МВФ считают, что при увеличении доходов богатейших слоев населения и снижении беднейших на 1% экономика замедляется на 0,08 процентных пункта, а при росте доходов беднейших – ускоряется на 0,38 п. п. К сожалению, не доводилось встречать аналогичных расчетов, сделанных на отечественном материале. Возможно, они просто отсутствуют, учитывая прискорбный характер в целом независимой экспертизы и анализа в самых разных сферах.

Помимо сжатия потребительского рынка и, как следствие, угнетения реального сектора экономики (богатые вполне удовлетворятся импортом), происходит социальная деградация широких слоев населения, консервация отсталой структуры экономики с большим количеством неквалифицированных рабочих мест.

Талантливым и предприимчивым людям трудно найти себе место в такой экономике: они либо сами деградируют, либо эмигрируют, усугубляя тем самым и без того нерадостную картину в депрессивных регионах, число которых в таких «несправедливых экономиках» только множится.

Если посмотреть по этому показателю на российские регионы, то, несмотря на относительную результативность усилий федерально центра по выравниванию уровня экономического развития, разрыв благосостояния регионов по валовому региональному продукту по прежнему превышает, по разным оценкам, 15-20 раз.

Россия принадлежит к числу стран с высоким уровнем неравенства. Разрыв между самыми богатыми 10% и самыми бедными 10% составляет примерно 14 раз.

Коэффициент Джини (показатель расслоения общества) примерно равен 40-41 для России (хотя некоторые эксперты оценивают его на уровне 46-47). Для сравнения, по ЕС – около 30. Наш показатель, конечно, ниже, чем в худших по этому признаку «несправедливости» странах Латинской Америки или в ЮАР (ближе к 60), но уже приближается к США (46). Российский коэффициент Джини приблизительно равен аналогичным показателям Аргентины, Китая и Турции. Но по некоторым показателям ситуация с распределением богатства у нас хуже американской. Так, по данным организации Global Wealth Report, 1% богатых россиян владеет 75% национального богатства. Среднемировой показатель – 45-46%, среднеевропейский - примерно 30%, в Японии —менее 20% (данные консалтинговой компании Knight Frank на 2016 год). Поскольку с точной оценкой состояния наших «топовых богатеев» имеются проблемы (слишком высока доля офшоризации и «теневого владения» активами), возможно, ситуация даже еще хуже. Правда, та же «теневая экономика» позволяет недооценивать доходы и беднейших слоев: они могут на деле быть не так бедны, скрываясь с «тени» от государства.

Нарастание неравенства в России, как и в других странах, происходит во многом за счет размывания так до конца и не сложившегося у нас среднего класса. Что ведет к деградации демократических институтов, архаизации общественных отношений и культуры в целом.

Тут стоит привести высказывание нобелевского лауреата Пола Кругмана: «Общество среднего класса не появляется автоматически по мере развития экономики; его необходимо создавать политическими средствами». Именно средний класс является главной социальной опорой стабильных демократических институтов. И укреплять его, по идее, должно быть важнейшей задачей политического класса.

Однако пока прискорбной спецификой России надо признать большое количество «работающих бедных». Это учителя школ и преподаватели вузов, врачи, медработники и ученые. Это многие высококвалифицированные специалисты. Это те люди, которые, по идее, должны быть цветом нации, ее культурной и интеллектуальной элитой, но по факту многие из них претендуют на, то чтобы превратиться в отбросы общества.

Среди бедных много молодых семей, что совсем дико на фоне демографического кризиса в России (средний возраст населения – около 40 лет): рождение ребенка, а особенно двух почти моментально вгоняет большинство семей если не в состояние малообеспеченных/нищих, то постоянно нуждающихся.

Проблема растущего социального неравенства не получает пока должного отражения ни в общественном дискурсе, ни на уровне соответствующих правительственных программ (по его преодолению). Хотя уже постоянным «вторым планом» присутствует предложение о возврате к прогрессивной шкале налогообложения. Помимо того, что некоторые инициаторы видят в этом один из способов просто пополнения казны в трудные времена (с отнюдь не очевидным результатом), прогрессивный налог рассматривается как чуть ли не панацея в плане достижения большей социальной справедливости. Однако это не так. Современная глобальная экономика дает возможность так диверсифицировать бизнес и доходы, что «слинять» от прогрессии в иную юрисдикцию не составит никакого труда. Что, кстати, сделали многие представители российского олигархата даже при отсутствии прогрессивной шкалы. Они так отреагировали на политику «деофшоризации».

По опыту других стран, именно богатейшие люди имеют больше возможностей по совершенно легальной оптимизации своих налогов, нежели все остальные. В конкретных российских условиях такие меры могут привести к еще большему размыванию (вплоть до его исчезновения) среднего класса даже при прогрессивном налогообложении, вся тяжесть которого на средний класс и ляжет.

В большинстве стран мира прогрессивная система налогообложения существует. К примеру, в Норвегии, вообще в Скандинавии и в большей части Европы она привела к более справедливому распределению богатств, а вот в США и в Латинской Америке – нет.

Потому что система налогообложения работает в контексте общественно-экономических отношений и в связке с определенным образом настроенными политическими институтами.

Помимо этого, в разных странах предлагают и опробуют другие способы социального выравнивания. В какой степени эти методы борьбы с бедностью и сверхнеравенством могут быть применимы у нас?

В странах Третьего мира уже не первое десятилетие пропагандируют такую форму, как микрокредитование. По идее, это должно служить как финансовый стартап для бедных. Они на небольшие деньги начинают, скажем, какой-нибудь нехитрый бизнес. За это дали Нобелевскую по экономике. Однако мы и тут идем своим путем. Объем микрокредитования растет сумасшедшими темпами. В 2016 году рост составил 28%, до 90 млрд руб. (данные «Эксперт РА») По данным компании «Домашние деньги», в 2017 году совокупный объем портфеля микрозаймов достиг примерно 242 млрд рублей (включая МФО, кредитные кооперативы и ломбарды), рост за год — 30%. На сегодня на одно домохозяйство в России со средним заработком его членов менее 35 тыс. рублей приходится около 0,7 займа. Есть области, где на такую семью по 2-3 займа. Привело ли это к росту мелкого предпринимательства? Ничуть. Эти деньги идут на текущее потребление, латая дыры в системе соцобеспечения в том числе. А также являясь еще одним свидетельством того, что отечественная банковская система не работает толком на кредитование экономики.

Ровным образом нет эффективных механизмов государственного субсидирования ипотеки (успешно работавшая соответствующая программа была свернута в прошлом году). Ни в одном регионе России не работает система строительства массового жилья для социального найма (без права приватизации), хотя разговоров про это было в свое время предостаточно.

Региональным властям проще сбагрить земли под застройку частным застройщикам, строящим «бетонные джунгли» без социальной инфраструктуры, чем заниматься самим социально-ответственной жилищной политикой, довольствуясь «жалкими» 3-5% доходов от сдачи социального жилья в долгосрочную аренду не очень состоятельным гражданам. Доля социального жилья по стране не превышает 15%, среднемировой уровень — не менее 30%.

Недавно объявлено о таких важнейших мерах поддержки семей с детьми (первых кандидатов на пополнение рядов бедняков), как выплата пособий на первого ребенка. Наряду с «материнским капиталом» это важное подспорье. Однако если уж говорить о перекраивании налоговой системы в плане борьбы с чрезмерным расслоением общества, то давно пора перейти от индивидуального налогообложения к обложению домохозяйств (для семей с детьми, в первую очередь), более адекватно оценивая доход на каждого члена семей и применяя точечно разные налоговые льготы для семей с детьми.

Введение принципа почасовой оплаты труда с введением общефедеральной минимальной ставки.

В Америке к этому принципу перешли еще в годы «Нового курса» Франклина Рузвельта. Именно как к мере по борьбе с бедностью. В конкретных российских условиях это, в частности, сократит возможности для статистических манипуляций с двумя-тремя ставками, чтобы формально соответствовать, скажем, нормативам известных «майских указов» президента, которые часто за счет таковых манипуляций (частично) и выполняют региональные власти.

Важный ресурс – борьба с неравномерным распределением доходов на уровне корпораций и предприятий.

Данная проблема отчасти осознана на уровне экспертного сообщества в США как потенциально угрожающая стабильному развитию экономики. Разрыв между доходами CEO и медианной (не средней, это более точный показатель) зарплатой наемных работников данной корпорации в американских компаниях в 1970-х составлял максимум 20 раз. Сейчас – более 300. Для сравнения: в японских крупных компаниях он и сейчас меньше, чем в США полувековой давности (примерно 1:16). Одним из средств сокращений такого разрыва могут быть налоговые льготы или санкции. В Калифорнии, например, принят закон, по которому если доходы топ-менеджеров превышают медианную зарплату по компании более чем в 200 раз, то налог на прибыль для компании увеличивается. Если меньше – снижается. В Германии и других странах практикуется включение в обязательном порядке представителей наемных работников в советы управляющих.

Есть еще такой механизм, как наделение акциями фирмы или опционами не только топ-менеджмент, но и рядовой персонал. У нас несколько лет назад активно было начали обсуждать аналогичные меры – по предельным ограничениям доходов топ-менеджеров и руководителей предприятий по сравнению со средней зарплатой, в том числе говорили о надобности ограничить размеры «золотого парашюта». Но как-то потом все это рассосалось. И на сегодня не только российские топ-менеджеры в том числе государственных (!) корпораций зарабатывают в разы больше своих в том числе американских «коллег», причем часто вне зависимости от результатов деятельности компании, эффективности руководства топ-менеджмента, но и разрыв между этими сверхдоходам и медианными доходами по компании – также намного выше американских.

Западные экономисты в качестве одного из средств преодоления сверхнеравенства стабильно называют расширение возможностей для получения образования. Это верно, но нам для начала надо перестать финансировать систему образования по остаточному принципу, а преподавателей всех уровней содержать на уровне полунищих.

Из этой же области – обеспечение определенных стандартов услуг в медицинской области. Если требуется, то на основе введения принципов страховой медицины для всех. Так все равно будет честнее, люди все равно уже по факту платят за медобслуживание, но без всяких гарантий.

Если говорить о прогрессивной налогообложении, то такая прогрессия должна применяться к только реально состоятельным категориям населения, при освобождении от налогов реально малоимущих.

Однако, во-первых, в нынешних российских условиях на практике этот приведет к «жлобству» региональных властей, как это уже произошло в случае с налогами на недвижимость, которые сплошь и рядом волюнтаристски завышены, порой в разы. Во-вторых, реальная оценка уровня благосостояния невозможна без внедрения адекватной оценки соответствия доходов и расходов. Между тем в своем нынешнем состоянии российские политические институты не готовы к эффективному и справедливому администрированию ни первого, ни второго. Так чтобы в интересах большинства и, когда требуется, в ущерб состоятельному классу государственных капиталистов-чиновников. Впрочем, это во многом касается и всех других методов установления социальной справедливости.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 29 января 2018 > № 2477088 Георгий Бовт


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 10 апреля 2017 > № 2134101 Георгий Бовт

Нищие, вставшие с колен

Георгий Бовт о самой актуальной и опасной проблеме для страны

Вице-премьер Ольга Голодец обнаружила у нас такое явление, как «работающие бедные». Назвав его уникальным. А Росстат (его НИИ) выдал: 75% наемных работников находится у черты бедности. Некоторым едва хватает на еду. Работающим! На еду!

Видимо, это и станет «последним ура» Росстата как независимого статистического ведомства. После передачи Минэкономразвития он, надо полагать, не станет обнародовать то, что констатирует провал экономической политики эпохи «вставания с колен».

На мой взгляд, откровения Голодец и Росстата заслуживают того, чтобы по этому поводу собрать заседание не только правительства, но и Совета безопасности.

Поскольку это прямо относится и к национальной безопасности, если под ней в том числе понимать ответ и на такой вопрос: имеет ли страна будущее? А получив вполне предсказуемый ответ, можно хотя бы частично передислоцировать ресурсы с победоносных внешнеполитических фронтов на те фронты внутри страны, где мы оказались на грани поражения.

Объявление войны с бедностью могло бы стать главным месседжем президентской кампании Путина, который начали искать ответственные за это дело люди, но почему-то не удосужились посмотреть «под фонарем».

Стесняться тут совершенно нечего. Пора.

Конечно, Росстат считает по официальной зарплате. По таким подсчетам, примерно 10% наемных работников — нищие, еще под треть — «просто бедные», у 37% заработок выше черты бедности. При том что так называемая официальная черта бедности в нашей стране, скажем мягко, сильно занижена. И почти не имеет отношения к выработке социальной политики реальной помощи этим людям, а нужна лишь для разных минфиновских вычислений, в том числе размеров штрафов. Под определение «средний класс» по доходам попадет из числа наемных работников лишь процентов двенадцать, несколько лет назад таковых было на 3–4% больше.

Если же использовать термин «малоимущие», то им можно наградить две трети населения страны. Подавляющее большинство этих людей каждый день ходят на работу и проводят там полный рабочий день.

Добавление заработков в теневой экономике, в малом бизнесе (который одной ногой точно в тени), от воровства, доходы от натурального хозяйства и перераспределение между родственниками, заменяющее современную систему соцобеспечения, вряд ли сильно улучшит картину.

При этом Голодец, говоря об уникальности явления работающих бедных, не права дважды. Во-первых, это явление отечественные социологи начали публично изучать еще в 90-х годах, когда рухнул привычный советский уклад жизни. Непублично они это стали изучать — и докладывать ЦК КПСС — примерно с конца 50-х годов, что позволило, кстати, определить вполне адекватно прожиточный минимум, который в 70-х годах позволял не едва выживать (как сейчас), а скромно жить-поживать на 40 рублей в месяц. Но, видимо, апеллировать к исследованиям «проклятых» 90-х годов Голодец не захотела.

Во-вторых, термин «работающие бедные» уже несколько десятилетий используется в западных исследованиях. Которые, в свою очередь, стали продолжением ранних споров между левыми и правыми. Первые винили в бедности «несправедливость системы», а вторые — в большей степени самих работников, за их леность, пагубные привычки, нежелание вырваться из порочного круга и т.д. Мол, общество равных возможностей дало тебе удочку, так начни уже ловить рыбу.

А вот кого и что сегодня винить у нас? Людскую лень или все же систему?

На Западе все чаще говорят о ряде объективных явлений, способствующих умножению числа «работающих бедных». Там все меньше склонны винить только их леность в их положении (хотя иждивенцев, поколениями живущих на пособие, стало многовато). Появился термин «прекариат». Нестабильный (ключевое слово) класс наемных работников, постоянно имеющих нестабильную работу и заработки. Эти люди работают на местах с гибкой занятостью. Они — и совместители на двух-трех работах, и фрилансеры с никем не гарантированной занятостью, граничащей с бесправием.

При том что профсоюзы загибаются по всему миру, крепнущая на бумаге (в законодательстве) социальная защищенность работников в жизни опрокидывается этой самой «гибкостью», работой по договору, совместительством, где все может накрыться разом в любой момент и без выходного пособия и т.д. Развитию прекариата способствует переход к «экономике услуг» от «экономики производства». И на Западе представители этой самой уязвимой категории наемных работников — в большей степени как раз работники сферы услуг, низкооплачиваемые и неквалифицированные.

В развитых странах число таких наемных работников иногда доходит до 40% наемной рабочей силы. Но! Во-первых, при гораздо более высоком, чем у нас, уровне общего благосостояния. Во-вторых, при обеспечивающей реальный прожиточный минимум системе социального обеспечения. «Зачинщиком» которой был в ХХ веке Советский Союз, но теперь его наследники все в этом плане развалили. Осталось доразвалить медицину и образование, где вымещение бесплатных функций платными идет стремительными темпами.

Людские ресурсы становятся еще более уязвимы по части здоровья и получения стартовых возможностей (образовательных) для продвижения вверх по социальной лестнице. В том числе — с целью выбраться из бедности и нищеты.

По американским меркам, «работающие бедные» — это люди, занятые не менее 27 недель в году (то есть и временно безработные тоже), чей доход ниже официальной черты бедности. На 2017 год это примерно в 12 тыс. долл. в год на человека (с «шагом» около 4 тыс. на каждого дополнительного члена семьи) для 48 штатов, от 15 тыс. для Аляски и от 13,6 тыс. для Гавайев.

Три четверти «работающих бедных» работают лишь часть времени в году, лишь 25% работают более 50 недель. Основные представители таких бедных — нацменьшинства. Среди белых — лишь 5,5% «работающих бедных», при том что эта этническая группа — самая крупная в Америке. Среди черных — более 11% (как и «латинос»), при том что черные составляют 12% населения страны. 18% «работающих бедных» имеют образование не выше среднего. Лишь у 2% уровень бакалавра или выше. Так что встретить в роли «работающего бедного» представителя высококвалифицированной профессии с высшим образованием невозможно. Если только это не опустившийся наркоман.

Теперь посмотрим на наши цифры. К социально тревожной группе «прекариата» российские социологи относят лишь 6–7% работников. Казалось бы, и возрадоваться. К тому же подчас наши фрилансеры живут относительно неплохо, получая еще и прибавку оттого, что крутятся в теневой экономике, не платя налогов. Однако радоваться особо нечему — отсылаем к вышеприведенным цифрам НИИ Росстата. Настоящая катастрофа в другом.

К униженной и оскорбленной категории «работающих бедных» относится не менее половины постоянно (более 48–50 недель в году) работающих россиян, если не две трети наемных работников. Среди них много работников, имеющих образование высшее или среднее специальное.

Наши «работающие бедные» — это учителя и врачи, инженеры и преподаватели вузов. Это отчасти работники низшего звена государственных или муниципальных структур.

То есть люди, от которых критическим образом зависит будущее страны, ее технический и научный прогресс, здоровье нации, качество исполнения государственных решений на местах. Вот в чем настоящая катастрофа.

Среди отраслей с повышенной долей людей с заработком на уровне малообеспеченности — система образования (87% работников, заработок на уровне нищеты получают миллион преподавателей), здравоохранения (85%, «нищие» — каждый седьмой медработник), предоставление коммунальных, социальных услуг, включая культуру и спорт (вот почему мы все больше будем отставать по медалям и забитым голам) — 83%.

О «культуре бедности» написаны горы исследований. Это люди со специфическим горизонтом планирования. С особой системой ценностей и методами решения жизненных проблем. Они никогда не уверены в завтрашнем дне и забиты днем сегодняшним. Они не носители «социального оптимизма» (разве что в форме «идеологии гопоты»), но забитого, зависимого от воли властей, вплоть до отдельных самодуров, патернализма.

Этих людей заставляют быть убогими в желаниях и потребностях. Они боятся возвысить свой голос в защиту своих даже самих элементарных прав, укрепляя тем самым социальные основы авторитаризма на всех уровнях. Они — пассивные потребители навязываемой им информационной жвачки, но не искатели альтернативных взглядов и жизненных путей. Они баранами пойдут на «митинг по разнарядке» и на «карусель голосования». Их взгляд на мир сжат до предела давлением невыносимости быта. Они все более погружаются в болото постоянной бедности, будучи все менее способным вырваться из него — в новую жизнь, на новый социальный уровень и на новое место жительства, в новую более перспективную профессию, включая риск начать свое дело.

Эти люди превращаются в общероссийское «гетто», рассадник социальных болезней. Идеологически и технологически с преобладанием таких людей в обществе страна обречена на сползание в архаику, культурное мракобесие и технологическую деградацию. У нее нет будущего.

И даже огороженные трехметровыми заборами «золотые бантустаны» богатой элиты (т.н. элитные коттеджные поселки) не спасут ни ее, ни страну от цивилизационного краха.

Если говорить сугубо об экономических последствиях, то это не только сжатие внутреннего рынка сбыта (и стимулов развития экономики), но и стагнация целого ряда отраслей — начиная от банковской, строительной, автомобильной и кончая телекоммуникационной, информационной и даже оборонной. По поводу последней должно ведь понятно: бедные люди не могут качественно добросовестно собирать ракетный двигатель «Протон», придуманный десятилетия назад.

Проблема наличия огромного числа «работающих бедных» если и упомянута мимоходом, то не признана в качестве требующей неотложного решения. Данью признания этой проблемы можно считать, впрочем, известные майские указы Путина. Однако в значительной мере их выполнение происходит за счет манипулирования статистикой зарплаты по регионам и оптимизации числа работников школ и больниц.

Возможно, пора законодательно ввести минимальную почасовую ставку оплаты труда. Вместо «виртуальной» месячной. Во многих странах эта мера давно признана важной формой борьбы с «работающей бедностью». Могут быть и иные меры. Не надо выдумывать велосипед — все уже придумано до нас. От страхования по безработице до сокращения наличного оборота.

Для начала надо признать само наличие массовой бедности среди работающих полный рабочий день, в том числе квалифицированных работников, — как самой актуальной и опасной для страны.

Готов ли правящий класс к этому? Готов ли он к войне с бедностью? Или это «не его война»?

Она будет посложнее, чем война в далекой Сирии. Но пока нет впечатления готовности. Правящий класс живет в совсем иных условиях. С «низами» он почти не пересекается. В том числе — не пересекается в форме реального (а не постановочного) диалога на выборах. Посему проблемы «инопланетян» его мало волнуют. Пока от «инопланетян» туда к ним наверх не прилетит.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 10 апреля 2017 > № 2134101 Георгий Бовт


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 28 ноября 2016 > № 1988355 Георгий Бовт

Зарплаты меньше в 300 раз

Георгий Бовт о том, чем опасен для страны гигантский разрыв в доходах ее граждан

Ура! Падение наших доходов закончилось. А у некоторых они уже растут. Так первый вице-премьер Игорь Шувалов сказал. На бизнес-форуме «Россия — Сингапур». Откуда еще, как не с такого экзотического на нынешнем экономическом фоне места, про успехи «некоторых» и сообщать. Шувалов, кажется, претендует на роль «всероссийского аллергена нео-Чубайса»: то расскажет про квартиры в 20 кв. м, которые, «как ни смешно», кто-то покупает, теперь вот про «некоторых», имена которых обычно публикует «Форбс».

Оптимизм Шувалова, впрочем, отчасти обоснован статистикой ЦБ, главу которого (доход около 24 млн руб.) приписывают нынче к одной с Игорем Ивановичем неформальной группировке. Во главе второй определяют «настоящего» Игоря Ивановича, у которого в последнее время, на удивление, все хорошо складывается, а годовой доход составил, видимо, уже более 800 млн руб.

Так вот, по данным ЦБ, в октябре число россиян с доходами на уровне инфляции или выше выросло до максимального за последние два года уровня — 13%.

Это примерно совпадает, кстати, с таким показателем, как уровень неравенства в стране: 10% населения России владеют 90% ее национального богатства.

По уровню неравенства (коэффициент Джини, по разным оценкам, составляет в России от 43 до 45) Россия примерно равна США, только происходит это все на гораздо более низком — в несколько раз ниже — общем уровне достатка. Слава богу, что пока мы в этом плане не Лесото и не Бразилия (коэффициент от 60 до 70). Но мы точно не Германия (коэффициент 27) и не Скандинавия (в среднем 25).

То, как язвительно встречены слова Шувалова (как и раньше его же слова насчет убогих квартирок) еще рефлексирующей на такие темы общественностью, свидетельствует о том, насколько многие «там наверху» не представляют себе реальной жизни в руководимой ими стране.

Насмотревшись телевизоров, вещающих непрерывно чуть ли не в приемной каждого начальника, создавая виртуальную картину, все более расходящуюся с реальной, они все хуже понимают, когда, как и что надо говорить «на публику». Участие некоторых из них в срежиссированных ток-шоу тоже не способствует адекватности. Там ведущий где надо поддакнет, а пришедший за пару сотен рублей гонорара поглазеть с той стороны «ящика» на себя «народ» вовремя по команде ассистентов поддержит аплодисментами. Все острые реплики и вопросы либо вырезают из якобы прямого эфира, либо неудобную точку зрения зовут выражать откровенных фриков.

Это ровно как начальник «Почты России», против которого Генпрокуратура хочет возбудить уголовное дело, узнав из прессы о выписанной ему премии в 95 млн руб., отбивается заявлениями, что все было сделано правильно и что «рынок не поймет», если ему такую премию, положенную, кстати, по всем правительственным нормативам (эта так), не выплатят. Рынок, может, и не поймет. Особенно собратья по номенклатуре. Что ж, в самом деле, как лох какой, довольствоваться тремя жалкими «лимонами» годового бонуса?

Но вот кто точно не поймет, так это все, кто имеет опыт общения с нынешней почтой, где что получить заказное письмо, что отправить занимает минут сорок, где письма идут неделями, а регулярная доставка подписных изданий рухнула еще лет десять назад, где замордованные работой тетки получают даже в Москве от силы тысяч двадцать, наверное.

«Хорошей зарплатой» почтальона в Москве, области и Петербурге считается 17,5 тыс. руб. в месяц. И это после всех сокращений и оптимизаций. Для справки: медианная зарплата работника почты США $66 тыс. в год (могут быть еще бонусы — тысячи три-четыре). Базовая зарплата генерального почтмейстера США $236 тыс. То есть разрыв ну раза в четыре максимум. С бонусами в 2014 году вышло более $420 тыс., получился страшный скандал. Больше такого не повторялось.

Глава «Почты России» получил $1,5 млн (при разрыве его дохода с медианной зарплатой во сколько раз?). Наша почта настолько круче?

На фоне таких изрекаемых с заоблачных властных высей заявлений людей, не чующих под собою страны, обнародованные (а сколько там «в тени»?) размеры доходов руководителей государственных (!) корпораций довершают картину воистину чудовищного неравенства, присущего разве что африканской стране третьего мира.

Сегодня многие экономисты США бьют тревогу, говоря о расшатывании, несправедливости и, главное, неэффективности системы (речь именно об экономической неэффективности модели, ориентированной на сверхдоходы топ-менеджмента в ущерб стратегии развития), где разрыв между доходами руководства компаний и средней зарплатой там же составляет 90–100 раз против 9–10 лет двадцать назад.

Но что тогда говорить о наших «капитанах индустрии»? Где разрыв в ряде отраслей составляет 300 раз и больше. Причем если топ-менеджмент в этих отраслях давно достиг в личных даже официальных доходах «международного уровня», чем страшно доволен, то рядовые сотрудники по тем же мировым меркам — нищие. Особенно когда речь, к примеру, о медицине и образовании. В «сытых» электроэнергетике и нефтегазовой отраслях положение немногим лучше.

Кстати, оптимизм Шувалова по поводу приостановки падения доходов населения противоречит официальной статистике. По данным Росстата, в октябре реальные располагаемые доходы населения снизились на 5,9% в годовом выражении. Они падают уже два года подряд. По данным Сбербанка, средняя зарплата россиян, достигнув примерно 32 тыс. руб. в июле, в августе упала до 28 тыс. руб. При этом наметилась тенденция к сокращению банковских накоплений, чего в первые два года кризиса не было. Люди начинают проедать «подушку безопасности».

А при беднеющей основной массе населения не может быть речи о том, чтобы начал восстанавливаться потребительский спрос и тем более чтобы он стал драйвером роста экономики.

В таких условиях предлагаемая некоторыми ставка «на поддержку отечественной промышленности» за счет госбюджета может сыграть в большей степени на обогащение топ-менеджмента крупных компаний, и лишь затем деньги растекутся более скудными ручейками по людям, которые на них работают в потребительских отраслях и сервисе.

Недавно «Общественное телевидение России» (ОТР) провело свой опрос населения на предмет средней зарплаты. Там есть свидетельства нищеты, о которой вам не расскажут главные федеральные телеканалы. И которая неведома чиновникам, руководящим страной. «Средней зарплаты», о которой рапортует Росстат, люди в регионах по большей части не видят. Пишут, к примеру, о зарплате 500 руб. в месяц (ночной сторож), 2–7 тыс. руб. для работников детсада (Нижегородская область). 25 тыс. руб. получает доктор медицинских наук, завкафедрой в Дагестане. За какие деньги учат будущих медиков другие работники того же вуза, остается гадать. Пожарные из разных регионов сообщают о типовой зарплате 9–12 тыс. руб. Как, разве вам по телевизору не сообщали, какие сокращения в этом году провел начальник МЧС Пучков?

А вы не видели репортажа о нейрохирурге из Нижегородской области, получающем 14 тыс. руб. В месяц. Нейрохирург.

Опрос ОТР дал другую «среднюю зарплату» по стране: 15 606 руб.

Впрочем, при таком уровне социального и регионального неравенства, какой сейчас имеется в России, говорить о средней зарплате по стране бессмысленно. Куда важнее медианные доходы, на которые во всем мире и принято ориентироваться, а не на средние показатели.

Медианный уровень дохода — это когда половина населения имеет средние доходы ниже данного уровня, а другая половина — выше. Еще есть показатель модального дохода (ОТР к нему и приблизилось) — так называется средний доход, который наиболее часто встречается в данном регионе, области, группе населения и т.д.

Возьмем, к примеру, самый «богатый» Ненецкий АО. В прошлом году средний доход там составил более 71 тыс. руб. в месяц, медианный — уже 51,9 тыс. руб., а модальный, то есть наиболее часто встречающийся – 27,8 тыс. руб. в месяц. В «богатой Москве» средний ежемесячный доход весьма радует начальство — почти 60 тыс. руб. по прошлому году. Однако «медиана» — уже заметно более скромные 43,6 тыс. руб., а модальный доход, то есть чаще других встречающийся в Москве, — 22,4 тыс. руб. В Тюменской области разрыв между первым и третьим показателями такие же примерно 2,5 раза, как в других относительно благополучных областях, — 41,1 тыс. и 15,7 тыс. руб. В самой бедной по среднему доходу Ингушетии (13,3 тыс. руб.) разрыв уже меньше: модальный доход — 7,5 тыс. руб., «медиана» — 11 тыс. руб.

По России в целом средний ежемесячный доход в прошлом году составил 30,4 тыс., медианный — 22,7 тыс., а модальный — 12,6 тыс. руб.

То есть подавляющее большинство населения страны живет на доходы, не превышающие 22–25 тыс. руб. в месяц.

Люди, принимающие наверху решения, не представляют себе реальной жизни не то что на «модальный доход» в 12 тыс. в месяц, но и даже на «средний». Однако они, к примеру, в этих условиях считают, что почасовая ставка парковки на улицах «зажравшейся» Москвы должна быть круглосуточно (в том числе ночью, чего нет нигде в мире) на уровне Нью-Йорка или Чикаго. И не ниже.

Они же рассуждают о перспективах введения у нас прогрессивного налога, как «во всем мире». При этом от налога предполагают освободить некую «совсем уж бедную» часть населения. В Америке это, к примеру, около $10 тыс. в год. Но таким международным опытом они пренебрегут. Говорят о планке эдак 15 тыс. руб. в месяц. Что выше модального дохода по стране.

То есть под прогрессию попадет подавляющая часть населения, причем треть доходов на налоги будут отстегивать уже те, для кого в иных странах к считающемуся у нас «сверхдоходом» уровню добавляют пособия «на бедность».

Но люди, принимающие решения, не воспринимают тонкости ситуации на уровне исчезающе малых для них лично величин. А поскольку никакой реальной обратной связи между «модальной страной» и теми, кто пытается ею управлять, исходя из представлений, полученных из управляемого ими же телевизора и усредненной статистики, нет, то неадекватность качества госуправления реальным проблемам страны лишь нарастает.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 28 ноября 2016 > № 1988355 Георгий Бовт


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter