Всего новостей: 2574407, выбрано 8 за 0.011 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Ясин Евгений в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкивсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 27 сентября 2016 > № 1915696 Евгений Ясин

Евгений Ясин: «Главные решения должна принимать ответственная элита»

Дмитрий Докучаев

Новому составу Госдумы предстоит столкнуться со старыми экономическими вызовами: рецессией, дефицитным бюджетом, санкциями. Найдутся ли у депутатов достойные ответы на эти вызовы, «НИ» рассказал научный руководитель Высшей школы экономики Евгений Ясин.

- Евгений Григорьевич, каких шагов в экономической сфере стоит ждать от нового созыва Государственной думы?

- Сложившаяся в настоящее время общественно-политическая ситуация поставила власти, в том числе и новый состав Государственной думы, перед своеобразной развилкой возможностей. У них есть два варианта действий. Первый – ужесточение политики, в том числе, экономической, усиление государственного влияния как в обществе, так и в экономике, по крайней мере, на период до ближайших президентских выборов в 2018 году. Второй – осуществлять не всегда приятные для населения, но давно назревшие структурные реформы, которые позволили бы развернуть Россию в сторону инновационного развития. Такой путь позволит нам не надеяться в перспективе исключительно на рост цен на нефть, а принимать активное участие в мировом техническом прогрессе.

- Из ваших слов понятно, какой путь предпочитаете лично вы. Но какой путь выберет Дума?

- После президентских выборов 2012 года подобная развилка тоже существовала, но тогда выбор был менее очевидным. Сейчас же понятно, что он будет сделан в пользу, скажем так, консервативно-патриотического направления. И этот выбор даже может поддержать большинство населения, но я убежден, что истинный подъем страны связан с другим направлением развития.

- А, может быть, мы увидим некий симбиоз путей развития, в рамках которого будут в каких-то пропорциях сочетаться и консервативно – государственнические и либерально-реформаторские шаги?

- Не думаю, что смесь двух вышеназванных направлений развития может принести в общество какую-то гармонию. Между этими двумя путями лежат острые противоречия. Власть сегодня располагает в России большими возможностями, и по результатам прошедших выборов кажется, что она монолитна, едина и празднует полную победу. Но на самом деле это не совсем так – поверьте, я знаю, о чем говорю. Элита по своим взглядам на будущее страны делится на несколько частей, и в ней есть определенные колебания в отношении дальнейшего направления движения.

- То есть, вы не исключаете того, что Государственная Дума с доминирующим преобладанием «Единой России» вдруг возьмется за экономические реформы по либеральным рецептам?

- У меня нет точного ответа на ваш вопрос. Подозреваю, что нынешний состав Госдумы будет послушно голосовать за те решения, которые будет указывать исполнительная власть, ну или конкретно президент. Вопрос в том, будут ли с их стороны предлагаться законы, ведущие по первому пути или по второму. На мой взгляд, ответ не очевиден и варианты здесь есть.

- Давайте уточним, какие именно структурные реформы вы считает необходимыми для развития страны?

- Во-первых, нам необходимо верховенство закона. Должно быть так: если закон принят, то его положения выше любых указаний начальства. Между тем, российский менталитет и российский опыт чуть ли не со времен монгольского ига иной – первые лица, мягко говоря, дают свою трактовку законам, и «бояре» прислушиваются именно к этим трактовкам, а не к букве закона. Верховенство права имеет прямое отношение к развитию экономики, потому что от этого зависит, будет ли бизнес вкладываться в развитие. Сейчас кажется, что бизнес у нас присягнул власти и всегда ее поддерживает. На самом деле, это не так. Многие предприниматели делают вид, что у них хорошие отношения с властью, но на самом деле испытывают к ней глубокое недоверие. И такая ситуация превращает отношения власти и бизнеса в ключевую проблему развития страны.

Во-вторых, России требуется развитие конкуренции – экономической и политической. Иначе говоря, развитие демократии.

Что же касается реформ конкретных отраслей, то их перечень хорошо известен – пенсионная, административная, жилищно-коммунальная и прочие. Но они все вторичны по сравнению с двумя ключевыми, что я назвал выше.

- А еще раньше вы заметили, что население не в восторге от реформ, которые сулят ему новые финансовые испытания. Может потому и не голосует за либеральные партии – то есть, те силы, которые эти реформы грозят обрушить на его голову?

- Может быть. Но я убежден, что решения о таких важных шагах должно принимать не население большинством голосов, а ответственная элита. Тогда у страны будет шанс на развитие.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 27 сентября 2016 > № 1915696 Евгений Ясин


Россия > Госбюджет, налоги, цены > magazines.russ.ru, 19 августа 2014 > № 1193074 Евгений Ясин

Заметки по российской истории

Евгений Ясин

Вглядываясь в историю

Влияние культуры на модернизацию России1 

Россия, как я полагаю, вступила в процесс перехода от иерархии к сети в 1861 г., с отменой крепостного права. С тех пор она переживает мучительный процесс трансформации, этапом которой стал и советский эксперимент. Он был начат людьми, убежденными в истинности марксистской теории, утверждавшей неизбежность развала рыночной экономики и замену ее крупной машинной индустрией.

Была ли Россия отсталой страной?

Обращаясь к российской истории XIX–XX вв., очень важно понять, были ли объективно обусловлены катаклизмы, пережитые страной за последние 100 лет. Есть ли основания согласиться с утверждением, что коммунистическая модернизация вырвала страну из отсталости и, выведя ее в сверхдержавы, позволила достичь пика могущества, никогда прежде Россией не достигавшегося, а рыночные реформы 1990-х годов, напротив, привели ее в состояние упадка? Или же справедлива иная гипотеза: перед революцией Россия была динамичной, быстроразвивающейся страной и, не будь этой самой революции, она могла бы добиться куда бóльших успехов?

Место России в табели о рангах

Оценивая ситуацию в целом, справедливо будет отметить, что перед революцией 1917 г. Россия заметно отставала от передовых стран Западной Европы и США по уровню производства и потребления. В 1913 г. объем промышленного производства был меньше в 2,5 раза, чем во Франции, в 4,6 раза — чем в Англии, в раз ниже, чем в Германии, в 14,3 раза — чем в США [Лященко, 1954, т. 2, с. 220]. Производительность труда была также намного ниже. Годовая производительность одного фабрично-заводского рабочего в России составляла в 1908 г. 1810 руб., а в США уже в 1860 г. — 2860 руб., выше в 1,54 раза уже тогда; в 1910 г. — 6264 руб., т.е. выше уже в 4,5 раза. (Надеюсь, пересчеты в рубли сделаны корректно.) Производительность труда по добыче угля в натуральных измерителях в России составляла перед войной 60??% от английской и 22?% от американской.

Структура российской экономики отражала ее аграрный характер: в совокупном объеме продукции крупной промышленности и сельского хозяйства на долю последнего приходилось 57,9?%. В составе промышленности на долю металлообрабатывающей приходилось 11?%, текстильной — 28?%, пищевой — 34?%. Отечественное машиностроение покрывало потребность в промышленном оборудовании на 38,6?% [Развитие советской экономики, 1940, с. 10].

Средняя урожайность хлебов в 1909–1913 гг. была в 2 раза ниже французской, в 3,4 раза ниже германской. Но здесь надо делать поправку на то, что в России экстенсивное направление в сельском хозяйстве обычно было выгодней.

В 1912 г. доля городского населения была меньше 14?%, тогда как во Франции — 41?%, в США — 42?%, в Германии — 66?%, а в Англии — 78?%. Тогда это был важнейший интегральный показатель [Лященко, 1954, т. 2, с. 220]. В то же время по темпам развития обрабатывающей промышленности Россия в предвоенные годы уступала только США и Японии.

По расчетам Ю.П.?Соколова?2, в США за 1860–1913 гг. ВВП на душу населения вырос с 860 до 2500 долл., а в России за те же годы — с 350 до 600 долл. Но это сравнение только с одной из наиболее динамичных тогда стран. В целом же Россия медленно догоняла Европу, держась от нее все же на весьма солидном расстоянии. По объему промышленной продукции перед Первой мировой войной наша страна входила в число лидеров, занимая пятое место в мире после США, Германии, Англии и Франции. Таким образом, в сравнении с уровнем западных стран Россия отставала, но динамично развивалась. Во всяком случае, отставание не увеличивалось.

Бросался в глаза колоссальный разрыв между почти современным промышленным сектором, несмотря на разницу в производительности, практически полностью интегрированным в мировую экономику, и архаическим огромным аграрным, большей частью находившимся в состоянии крайней отсталости, практически продолжавшим жить в Средневековье. Собственно, диссонанс между ними стал одной из главных причин катаклизмов XX века.

В современный сектор экономики почти без задержки доходили мировые достижения науки и техники. Машиностроительные заводы Петербурга, Москвы, Риги, текстильная промышленность Московского и Ивановского районов, уголь и металлургия Донбасса, нефть Баку, растущая сеть железных дорог представляли лицо той России, которая доказывала свою способность усваивать и распространять материальные достижения передовой техники и технологий. Зависимость от Запада, безусловно, имела место, иностранные инвестиции играли важную роль в подъеме российской экономики. Но было ли это плохо? Жители Петербурга, Москвы, Варшавы, Одессы получали доступ к новейшим благам цивилизации практически одновременно с жителями европейских столиц. Здания дореволюционной постройки до сих пор являются украшением многих русских городов.

Но сельская Россия, огромное количество провинциальных городов жили еще примерно так же, как 50 лет назад, когда 19 февраля 1861 г. император Александр II издал манифест о крестьянской реформе, об отмене крепостного права. Аграрный сектор был опутан феодальными пережитками. Свойственные предыдущей эпохе институты, такие как община, круговая порука, периодический передел земель, продолжали препятствовать росту производства и развитию свободных рыночных отношений в деревне. Следует отметить, что и в сельском хозяйстве уже возник значительный современный сектор, (в основном на Украине, в Черноземном центре; на Дону и Кубани, в Поволжье и Сибири). Но Нечерноземье, северо-запад России были преимущественно отсталыми, мало изменившимися со времен отмены крепостного права.

Два вектора

Комплекс неполноценности, обусловленный отставанием страны, стал появляться в России еще в XVII веке, до Петра I, когда русские на практике ощутили, что европейцы ушли вперед в промышленности, военном деле, управлении государством. С тех пор стремление ликвидировать отсталость, догнать Европу, жить не хуже стало неизменным побуждением властей и их подданных к реформам и модернизации.

В политико-экономическом мышлении стали складываться два основных течения. Одно — прозападное — стремилось перенести европейские достижения на российскую почву, не всегда с учетом отечественных реалий. Другое — почвенническое — защищало традиции, старалось усмотреть в российской отсталости особость русского пути, превосходство над Европой, где ценности материального благосостояния вытесняли, как считали консерваторы, ценности духовные. Эти дискуссии в новых формах, в иных терминах и по иным поводам продолжаются и сегодня. Продолжаются и поиски исторических институциональных и потому, кажется, непреодолимых различий между Россией и Западом.

* * *

Отставание России накануне революции 1917 г. часто объясняли тем, что Россия задержалась на стадии феодализма. Такой подход, в частности, характерен для марксистской доктрины с ее теорией социально-экономических формаций. Феодализм — одна из формаций, располагающаяся между рабовладением и капитализмом. Ее особенность — земля как главный ресурс. Землей владеют феодалы, представляющие правящий класс, который выполняет функции вооруженной силы и управления.

В.О. Ключевский дает иную трактовку феодализма. Он, скорее, рассматривает его как локальное европейское явление, имеющее некоторые общие черты с удельным порядком на Руси, выросшим после Киевского периода. «Это, — писал он, — явления не сходные, а только параллельные. Для сходства многого недоставало, во всяком случае, в отношениях между князьями, их боярами и вольными слугами. Во-первых, соединения служебных отношений с поземельными. Во-вторых, наследственности тех и других» [Ключевский, т. 1, 1956, с. 360].

Ключевский имеет в виду, что в Европе для феодализма эпохи его расцвета отношения между сеньорами и вассалами строились на совпадении служебных обязанностей с владением землей. На мой взгляд, это отличительное свойство феодализма как политико-экономического строя, привязанного к аграрной экономике. Оно охватывает основную массу связей между сеньорами и вассалами, но не в каждом отдельном случае. Феодалы для осуществления власти над своими владениями нуждаются в вооруженной силе. Отряды, которые они формируют, оплачиваются либо землей, выделяемой из подконтрольных владений, либо жалованьем. Но средства на жалованье войску феодал может получить только в виде податей от крестьян, живущих на подвластных землях, либо дани — от покоренных государств или племен (как «оседлый бандит», по М. Олсону), либо военной добычи (как «кочевой бандит»). В конечном счете за всеми вариантами стоит земля. Хотя в отдельных случаях даже в зрелых формах феодализма возможны служба вассала у одного сеньора и владение землей на территории другого.

На Руси феодализм зарождался тогда, когда в Европе он уже был зрелым. И первоначально, причем длительное время, он отличался свойствами, о которых пишет Ключевский. Обычай составлять отряды из вольных людей уходит во времена древних германцев. У нас он пережил раздробление Киевской Руси и весь удельный период [Пайпс, 2004, с. 71]. Но через 300 лет вотчинники и поместные дворяне как землевладельцы выстроились в сословную иерархию, которая как раз и является главным органическим свойством феодализма.

Ричард Пайпс тоже отрицает русский феодализм. Он критикует работы Н.В. Павлова-Сильванского (например, «Феодализм в древней Руси») [Павлов-Сильванский, 1907], в которых строй Русского государства XII–XVI вв. признается феодальным. Доказательство Пайпс находит у П.Б. Струве в работе 1929 г., опубликованной в Праге: «Когда они [вольные люди в России] были вассалами, у них не было еще государева жалования, или по крайней мере не было fiets-terre (феодов, условных держаний за службу, поместий. — Е. Я.), т.е. они сидели главным образом на своих вотчинах (аллодах). А когда у них появились fiets-terre в форме поместий, они перестали быть вассалами, т.е. договорными слугами» [Струве, 1929] (цит. по: [Пайпс, 2004, с. 79]).

Есть свидетельство утонченного знатока средневекового землевладения в России проф. С.В. Веселовского, установившего, что первые русские поместья появились в 1470-х годах, в покоренном Новгороде. А до этого было известно землевладение только в форме вотчины (аллода). И Пайпс добавляет: условное землевладение, поместье, было не феодальным, а антифеодальным институтом, созданным абсолютной монархией с целью разгрома «феодальных» князей и бояр.

Я не чувствую себя знатоком тонких исторических различий в европейских и российских институтах столь давнего прошлого. С точки зрения моих задач, эти детали не являются столь существенными, чтобы на их основании прийти к выводу: в Европе был феодализм, а в России — нет. Но этот вывод меня настораживает.

Р.Пайпс приводит вслед за Марком Блоком такой аргумент: правовое оформление отношений между сеньором и вассалами характерно для западного феодализма; он придавал огромное значение договору, обязательному и для властителей. Тем самым западная цивилизация получила нечто, «что мы и по сей день, — пишет Блок, — находим вполне привлекательным»3. Цитируя эти слова, Пайпс разъясняет: «Этим нечто, разумеется, было право — идея, которая в свое время привела к учреждению судов, сперва как средства разрешения тяжб между правителем и вассалом, а впоследствии как постоянного элемента общественной жизни» [Пайпс, 2004, с. 76]. Здесь речь идет, по сути, о принципе верховенства права, составляющего один из важнейших устоев западной цивилизации, один из источников ее глобальных конкурентных преимуществ.

Но замечу, что феодализм, несмотря на авторитетные мнения, здесь ни при чем. Принципы права утверждались в античном обществе и заново усваивались на Западе после их возрождения в североитальянских городах, когда там в юридической формализации появилась нужда, например, с развитием земледелия на фоне богатой торговли и финансовой практики окружающей среды.

Объясню свое упрямство в дискуссии с весьма искушенными оппонентами. Опираясь на знание важных деталей, они, видимо, хотят показать, что именно благодаря институтам феодализма, которого не знали в остальном мире, в Европе сложились условия для развития капитализма и индустриального рывка, удивившего весь мир. Я придерживаюсь на этот счет другого мнения, которое изложу ниже.

Причина отставания России — феодализм!

Но сейчас я хочу повторить свой вопрос: почему Россия отстала? И нахожу ответ, пусть не исчерпывающий, но не менее внятный, чем ответ оппонентов для Европы: из-за феодализма!

P.Пайпс пишет: «...Можно не без пользы употребить слово “феодализм” как термин, обозначающий любой строй, характеризующийся политической раздробленностью, частным правом и натуральным хозяйством, основанным на несвободной рабочей силе...». Но «от применения столь широкого термина проку будет немного, если вы, например, хотите узнать, отчего в Западной Европе сложилась система институтов, отсутствующих в других местах» [Пайпс, 2004, с. 73–74].

Соглашусь с уважаемым коллегой: о терминах следует договориться. Тем более что в своих работах он весьма корректно говорит о западном феодализме и никогда — о феодализме в более широком значении. Кстати, абсолютная монархия, как считает Р. Пайпс, институт антифеодальный, ибо он вводил условные держания — феоды, поместья, чтобы подорвать позиции князей, бояр, графов, более мелких феодалов, чтобы упрочить свою власть, привлекая дворян.

Но, думается, абсолютная монархия — тоже определенная стадия феодальной системы, ибо она сохраняет и старается упрочить сословную иерархию господства и подчинения как основную конструкцию феодализма. «Военно-землевладельческая иерархия» — самое точное его определение [Ключевский, т. 1, 1956, с. 361]. Феод, поместье наиболее адекватны для такой иерархии. С этой точки зрения политико-экономический строй России и Европы в Средние века не слишком различается.

Две модели социальной организации

Надо сказать, феодализм — не единственный строй, предшествовавший капитализму или существовавший в период преобладания аграрного сектора и натуральных отношений. В Китае, в частности, в свое время был феодализм, но примерно за 500 лет до н.э. он был вытеснен на положение уклада, ограниченного распространением. А преобладающей стала бюрократическая система, в которой влияние персон определяется не размером землевладения и не происхождением, а позицией в административной иерархии. Это не феодализм, который представляет сословную иерархию. Но феодализм и бюрократия обладают общим свойством: это иерархия господства и подчинения. Советский режим тоже был такой иерархией. Российский режим поздней империи был более бюрократическим, чем феодальным. Но иерархия их роднит.

Иерархия и сеть

Иерархии как типу социальной организации противостоит другая модель — сеть. Например, рыночная структура — это сеть. Ее узлы — агенты, частные собственники — индивиды или фирмы. Движение по сети не ограничено линиями иерархии. Оно более свободно.

В иерархии линии господства и подчинения предназначены для реализации власти. Она создает одни стимулы для деятельности и подавляет другие. В сети взаимодействия представлены товарными или иными сделками. Стороны сделки равны, по крайней мере формально. Без собственности и равенства сторон сделка невозможна или неполноценна, ибо иначе нет уверенности в ее правомочности. А на рынке это важно. Здесь конкуренция, которая создает свои стимулы, побуждая агентов проявлять активность иную, чем статус в иерархии.

Во главе иерархии стоит правитель. Во главе сети нет никого, никто не требуется. Это принципиально, иначе конкуренция не работает или работает хуже. Отсюда спрос на право, на безличные правила. Сеть нуждается в доверии, в рамках, которые задаются верховенством права и независимостью суда. Некая гармония стимулов и противовесов через колебания способна удерживать всю систему в равновесии; видимо, именно такая версия сетевой модели в некотором приближении была успешно реализована в Европе.

Род и племя

Изначально, думается, в истории человечества везде появились род и племя — простейшие социальные структуры с преобладанием родовых связей.

Племя — несколько родов. В составе рода — ряд семей и семейно-клановые группы. К. Леви-Стросс высказал предположение, что в основе различения всего многообразия родственных отношений лежит запрет инцеста [Васильев, 2007, с. 93], выработанный, видимо, еще в палеолите.

«Племенная организация создала лишь культуру сообществ людей, знающих друг друга в лицо и строящих свои отношения на основе инерции исторического опыта и эмоциональных контактов» [Ахиезер и др., 2008, с. 47]. Лицо в лицо — это очень важно. Ибо говорит об ограниченном радиусе коммуникаций. (То же требование как условие доверия мы встречаем потом в России в сельской общине в 1861 г., накануне крестьянской реформы, и во время социологических опросов в 2000-х годах, сразу после трансформационного кризиса 90-х годов XX в.)

Для выживания требовалось наращивание сил, в том числе для военных действий, увеличения производства. Масштабы племени становились недостаточны. Следующий шаг — государство. Государственные образования, в свою очередь, требовали усложнения структуры. Первой подобной структурой стала иерархия. Она открывала возможность решения проблем войны, безопасности, концентрации ресурсов, орошаемого земледелия и т.?п. С развитием разделения труда, интенсификацией обменов внутри племен и между ними стала расширяться торговля, появились торговцы и ремесленники. Города становились и укреплениями, административными торговыми и ремесленными центрами.

Ч. Тилли (следуя Г. Скиннеру) отмечает в Китае сплетение двух иерархий: 1)?снизу вверх, возникающей из обмена и образуемой все бóльшими рыночными ареалами, с городами в центре; 2)?сверху вниз — административной иерархии, осуществляющей власть императора [Тилли, 2009, с. 189–190]. Я бы в контексте Тилли не называл первую структуру иерархией, это как раз сеть. В ней, разумеется, есть локальные многоуровневые структуры с отношениями подчинения, но в целом это скорее сеть, «плоский мир». Вторая же структура — настоящая «вертикаль власти». Тилли отмечает, что, в отличие от полицентричной Европы, в Китае всегда был единый имперский центр, (кроме времени смут между династиями.) Иерархия во главе с императором всегда доминировала, но города, образуя сети, поставляли кандидатов на должности в бюрократической системе.

Демократия — социальная мутация

Сетевая модель как доминирующая появилась в Древней Греции, в Афинах. Почему и как это произошло, мы не знаем. Я читал, что у древних греков от роду была склонность спорить, придерживаться независимых суждений. Факт, что в Греции рано стало не хватать хлеба, и греки начали его завозить в обмен на виноград и оливки. Финикия, другая торговая держава древнего Средиземноморья, придерживалась примерно тех же внутриполитических порядков, что и ее соседи. Афины же пошли по другому пути. Они представляли общество крестьян — собственников земли, почти как герои идиллического общества Ж.-Ж. Руссо. У них не было иерархии, они рано завели демократические порядки. Именно здесь появились понятия «политика», «политическая жизнь», от греческого слова “полис” — общественное в отличие от частного» [Пайпс, 2008, с. 134–138]. Л.С. Васильев назвал эту модель «социальной мутацией», во всей истории человечества единственной в каком-то смысле [Васильев, 2003, с. 15].

Что произошло? То, что я намерен сказать по этому поводу, касается повсеместно распространенного процесса формирования институтов: случайность переходит в привычку, привычка переходит в правило (в характер — в русской пословице), в институт. Развитие первобытного общества приводит многочисленные общности, роды, племена к моменту выбора порядка, определяющего вождя. И элиту, которая вождю содействует. Люди обладают качествами, которые ценят их сограждане, — силой, решительностью, хитростью. Некоторые умеют себя подать лучше, другие уступают им. Наступает момент, когда один человек оказывается вождем — или вследствие выборов, или посредством насилия и хитрости. Далее, если не устоялся порядок смены, он подбирает методы, чтобы сохранять свою позицию. Потом складывается порядок, согласно с которым вожди выбираются из определенного рода, по наследству или иным образом.

В большинстве цивилизаций, кроме Греции, установился порядок сохранения власти за определенной группой лиц и концентрации собственности в их руках. Древняя Греция сказала «нет». Общинники — здесь все они были частными собственниками земли — сохранили или утвердили порядок выборов своих вождей на народном собрании. Л.С. Васильев пишет: «Граждане общины... не желали мириться с тем, что основные статусные роли достаются ничем не примечательным наследникам аристократов, тогда как всем им, в принципе равноправным членам общины, остается довольствоваться зависимым от знати положением... В этом пункте и стал реализовываться тот новый путь развития общества, та великая бифуркация, тот выбор, который был поставлен историей перед древними греками. Это был великий вызов, и греки сумели дать на него адекватный ответ. Они отказались покорно следовать привычному восточно-крито-микенскому стандарту и стать подданными могущественных правителей» [Васильев, 2007, с. 295].

После дорийского завоевания в Греции не было благоприятных условий для создания восточного типа структур с «властью-собственностью и централизованной редистрибуцией». Ответом греков на вызов стала система полисов. С этого времени — с рубежа VII–VI вв. до н.э. — в Греции появляется демократия. Она дополняется жесткой, строго обязательной и подчеркнуто уважаемой всеми гражданами системой правовых норм, не сравнимых по действенности с законами, применявшимися на Востоке. В этом есть своя логика — уважать закон взамен покорности правителю.

Я позволил себе длинную выдержку из Л.С. Васильева (с. 294–299), чтобы привести его аргументы, с которыми я, видимо, не во всем согласен, но считаю их важными для обсуждения идеи мутации в Древней Греции. Интересно, что в «темные века», от дорийского завоевания до VII века до н.э., о которых мы знаем крайне мало, почти единственные дошедшие до нас памятники-документы — это «Илиада» и «Одиссея», рисующие общество на переходе от первобытной общины к полису как городу-государству.

Еще одна цитата: «На передний план в конце периода выдвигаются свободные от гнета деспотической власти земледельцы-общинники, от воли которых зависело, кто (пусть пока что только из числа богатых и знатных, т.е. пользующихся наибольшим престижем) — будет ими руководить. Такое бывало практически во всех обществах, стоявших на ранней стадии политогенеза, когда общинные старейшины превращались в вождей и правителей. Но везде — это было нормой — выборы как важная процедура, равно как и роль избирателей, достаточно быстро уходили в прошлое. В дорийской Греции случилось иначе. И именно это важное обстоятельство переменило весь процесс политогенеза и вызвало к жизни не деспотичную власть правителя, как то было практически всегда и везде, кроме античного мира, а власть народа, демократию» [Васильев, 2007, с. 289].

Мне представляется, что мы говорим о процессе, свойственном переходу от первобытно-общинного строя с преобладанием кровно-родственных отношений — к государству, где начинают доминировать отношения территориальные, соседские, связанные с занятиями. Как раз на этом переходе мы застаем героев «Илиады» и «Одиссеи», а на выходе из «темных веков» видим Грецию эпохи архонта Дракона, законов Солона и Клисфена.

Принято считать, что именно Солон заложил основы древнегреческой демократии. Законы Клисфена завершили длительный этап реформ, который остался образцом демократического устройства, — им пользовались многие полисы, а через века его во многих странах изучали для формирования своих конституций. Вместе с тем эволюция античных вариантов рыночно-сетевой модели показала их неустойчивость, по крайней мере на той стадии развития. В самой их структуре были заложены противоречия, которые обусловливали восприимчивость стран, пошедших по этому пути развития, к ряду недостатков, которые можно преодолеть, но либо средствами, тогда не найденными или не признанными, либо пригодными на более высоких уровнях развития технологий и экономики.

Одно из таких противоречий: чтобы увеличить силу государства во внешних отношениях, нужна централизация власти и управления в довольно больших масштабах. Успеха добивались достаточно крупные государства — Египет, Вавилон, Ассирия, Персия. С другой стороны, централизация власти достигалась ценой утраты контроля сообществ за властью, за правителями и элитой, что вело к накоплению недовольства и ослаблению стимулов развития. Древняя Греция предложила вариант, при котором контроль общества за властью обеспечивался, но ценой сохранения масштабов государства на уровне полиса. В полисе 5–10 тыс. граждан; самые большие полисы — Афины и Спарта — примерно по 150 тыс. человек [Васильев, 2007, с. 310].

Оптимальное соотношение было достигнуто в V–IV вв. до н.э., затем баланс был нарушен — и Македонская монархия смогла победить демократию в старых полисах, а заодно и Персию. Создается империя Александра, а позднее — ряд эллинистических государств, которые что-то взяли от античной культуры, но представляли собой не синтез, а симбиоз разных культур (греческой и восточной). В них не было искомого баланса, не хватало крестьян — частных собственников земли, которых и в Греции становилось все меньше.

Уроки Рима

В Древнем Риме во многом повторилась та же история. Республиканские институты тем хуже справлялись с задачами общественного контроля за властью, чем могущественней и больше становилось государство. Рим формально еще оставался полисом, когда Гай Марий провел через Сенат закон о военной реформе, заменивший гражданское ополчение наемной армией. Армия тем самым вышла из-под контроля общества, поступив в распоряжение военачальников [Машкин, 1948, с. 226–227]. В итоге преимущества римлян в экономике и организации позволили создать колоссальную империю, но одновременно возможности контроля общества над военными были утрачены. Тем самым и конечная судьба Римской империи была предрешена.

Заметим, что примерно в то время (I–II вв. н.э.) в крупнейших цивилизациях — Римской империи (античная) и Китае (империя Хань), в которых доминировали разные модели социальной организации, показатели уровня жизни были весьма близки (300–440 международных долларов 1990 г.) [Мельянцев, 1996, с. 56].

Упадок и начало подъема в Западной Европе

Наступил экономический упадок, особенно в Западной Римской империи. Натуральное хозяйство теснило рыночно-денежные отношения. Многолюдные потоки менее развитых племен нахлынули на регионы юга Европы. Новое восточное религиозное учение — христианство долго не разделяло установки рыночной экономики как низменные и корыстные. Достижения античной эпохи в значительной степени были утрачены. В местах расселения варварских племен на сложившейся культурной почве со временем возникли классические формы западного феодализма.

Чтобы обозначить исходные позиции последующего развития европейской цивилизации, позволю себе выдержку из довоенной работы А. Пиренна (1939 г.), видного бельгийского историка:

«В эпоху Каролингов прекратилась чеканка золотых монет; была запрещена выдача денег взаймы под проценты; класс профессиональных купцов прекратил существование; исчезла возможность ввоза таких восточных товаров, как папирус, специи и шелк; денежное обращение было сведено к минимуму, миряне не умели ни читать, ни писать; система налогообложения была разрушена, а города превратились исключительно в крепости. Мы без малейших колебаний можем заявить, что имеем дело с цивилизацией, регрессировавшей до стадии чистого сельского хозяйства, не нуждавшейся более для сохранения общественных структур ни в торговле, ни в кредите, ни в регулярном обмене» (цит. по: [Мэддисон, 2012, с. 57]).

* * *

С XI–XII вв. в Западной Европе начинается медленный подъем экономики. Определенные улучшения наблюдаются в сельском хозяйстве: трехполье постепенно вытесняет двухполье, распространяется тяжелый плуг, в который запрягается несколько пар волов. Растет продуктивность крестьянского хозяйства. В XII в. хорошим урожаем зерновых считается «сам-шесть», тогда как в IX–XI вв. это было скорее исключением [Удальцов и др., 1941, с. 148]. Сказывался рост населения и завершение процессов развития феодализма, включая закрепощение крестьянства.

Но главными двигателями подъема являются торговля и города. Важно подчеркнуть роль именно торговли как признака и фермента рыночной модели. В ней торговля как раз формирует спрос и стимулирует производство, а значит, и ремесло. Замечу, что господствовавшая тогда феодальная система представляла собой иерархию, опиравшуюся в основном на натуральное хозяйство. Вот так иерархия и сетевая рыночная модель уживались друг с другом.

И в Древнем Китае, и в Европе XI–XVII вв. торговля и ремесло, играя подчиненную роль, ориентируясь на спрос и содействуя его увеличению, образовали определенное равновесие с феодальной иерархией. Равновесие состояло в том, что объемы производства регулировали численность населения. Если продуктов не хватало, а демографическое давление оказывалось чрезмерным, то численность населения уменьшалась. И доходы могли снова расти. Технологии менялись медленно. Цикл замыкался.

Рывок Европы

Прошло примерно 600 лет (от последнего крестового похода до промышленной революции в Англии), в течение которых, казалось бы, никаких заметных сдвигов в мировой экономике не происходило. А потом произошло чудо, которое показано на рис. 1, заимствованном у Кларка [Кларк, 2012, с. 16]. Позиция Кларка состоит в том, что до 1800 г. средние подушевые доходы в динамике почти не менялись. (В действительности какие-то изменения были: на 34?% душевой ВВП вырос в Европе с 1г.н.э. до1500г., а за 1500–1820гг. — еще на 56?% [Мэддисон, 2013, с. 113].)

«Мальтузианская ловушка» тысячи лет держала человечество в устойчивом равновесии. С началом промышленной революции технический прогресс нарушил равновесие нищеты. Начался рост, питаемый увеличением массы применяемых ресурсов и повышением эффективности их использования. Но одновременно он вверг человечество в драму «великого расхождения». Так Кларк называет увеличение неравенства между обществами (странами, цивилизациями), находящимися на разных ступенях развития. По его оценкам, разрыв между странами ныне составляет 50 : 1 [Кларк, 2012, с. 18, 30–34].

На самом деле и внутри многих обществ масштабы неравенства, особенно в период интенсивных переходных процессов, оказываются весьма болезненными. Сталкиваются интересы различных групп и слоев, в том числе отстаивающих традиционные и современные ценности в разных сторонах общественной жизни.

Таблица 1, заимствованная у Э. Мэддисона, характеризует различия в темпах развития между основными цивилизациями в группировке Мэддисона. Такой рост был в Великобритании с 1820 до 1870 г. (она шла впереди всех). Он же был в Европе и «боковых ветвях» западной цивилизации (США, британские доминионы, кроме Индии) до 1913 года.

В этот период рывок осуществлялся только Западом. Период 1913–1950 гг. («вторая Тридцатилетняя война», как назвал ее один из наших современников). 1973 г. — условно год окончания стадии индустриального развития (тройной скачок цен на нефть (1820–1973 гг.)). После этого начинается переход к инновационной стадии, который продолжается и ныне.

Данные до 1820 г. показывают, что рост после 1000 г. все же был («весь мир» — 13,4?%), но главным фактором была Европа (21,9?%). Если учесть упадок в Западной Европе в I тысячелетии н.э., то от низшей точки рост будет 28,1?%. Азия показала 12,7?%. На стадии индустриализации за период опережающего роста (1820–1913 гг.) Запад увеличил подушевой ВВП в 3,3 раза, а за 1820–2003 гг. — в 19,7 раза. Восточная Европа и Россия — в 2,3 раза до начала Первой мировой войны: периферия бросилась вдогонку, но отставала; за 1820–2003 гг. рост в 8,3 раза, разрыв увеличился.

Латинская Америка, кажется, одна по темпам роста душевого ВВП в 1500–1820 гг. опережает Европу (1,66 раза против 1,56 раза). Но это объясняется гибелью к середине XVI в. двух третей коренных жителей и практически полным вторичным заселением континента. В 1500 г. здесь жило 17,5 млн человек, в 1600 г. их осталось 8,6 млн, а в 1820 г. было уже 21,6 млн. Но в 1600 г. душевой ВВП был выше, чем 100 лет назад, при вдвое меньшем числе жителей (438 тыс. долл. против 416 тыс. долл. в 1500 г.) [Мэддисон, 2012, с. 143, табл. 2.7].

В момент завоевания конкистадорами здесь не были известны тягловый скот, колесный транспорт, металлические орудия труда. Индейцы оказались беззащитны перед завезенными болезнями.

Итак, 3 тысячи лет в уровне благосостояния человечества ничего принципиального не происходит. Зато за 200 лет после 1800 г. происходит колоссальный рывок, рост на порядок. Во всем мире, не только в Европе и Северной Америке.

Таблица 1

Подушевой ВВП в мире и важнейших регионах в 1–2003 гг. (международ. долл. 1990 г.)

Регионы

1

 

1000

 

 

1500

 

 

1820

 

 

1870

 

 

1913

 

 

1950

 

 

1973

 

 

2003

 

Запад

Западная Европа

«Боковые ветви» Запада

569

576

400

426

427

400

753

771

400

1202

1202

1202

2050

1960

2419

3988

3457

5233

6297

4578

9268

13 379

11 417

16 579

23 710

19 912

28 099

Восточная Европа и бывший СССР

Азия

Латинская Америка

Африка

 

Остальные страны

406

456

400

472

453

400

465

400

428

451

498

568

416

416

538

686

581

691

421

580

941

556

676

500

609

1558

696

1494

637

880

2602

717

2503

840

1126

3731

1718

4573

1410

2579

5708

4434

5786

1549

4217

Весь мир

467

459

567

607

873

1526

2113

4091

6516

Разрыв между Западом и остальным миром

1,31

0,42

1,9

2,1

2,3

4,5

5,6

5,6

5,71

Источник: [Мэддисон, 2012, с. 113].

Примечания к табл. 1:

1. 1820 г. — начало промышленной революции и индустриальной стадии развития, по Мэддисону.

2. До 1820 г. — стационарное развитие в условиях «мальтузианской ловушки», по Кларку.

1820–2003 гг. — период высоких темпов роста (современного роста, по С. Кузнецу).

Переход к рыночно-сетевой модели

Что же произошло? Не только душевой ВВП, по подсчетам Мэддисона, к 1999 г. вырос в 8,0 раз за 180 лет, но и продолжительность жизни в мире — с 26 до 66 лет. Гигантский рывок, до того не наблюдавшийся. Напрашивается простой вывод о новой технике и технологиях, которые вдруг стали появляться. А.И. Липкин пишет также о колоссальном позитивном воздействии культуры уникальной вассально-сеньоральной системы европейского феодализма [Липкин, 2012, с. 35–36]. Возможно.

Но я убежден, что «великое расхождение» состоятельности и нищеты никак не связано с феодализмом. Феодализм — сословная иерархия господства и подчинения, в принципе противостоящая сетевой рыночной модели, в которой агенты равноправны. Эти системы долго сосуществовали, но постоянно боролись друг с другом. Города против баронов — непременный лейтмотив эпохи. Абсолютные монархии привлекали города на помощь, но на деле сами до поры служили победе рыночных сил, городов, торговли и промышленности. Эти силы долго были на вторых ролях. Но приходит время, когда цепочка широко известных событий — Война Соединенных провинций Нидерландов за независимость в XVI–XVII вв., Английская революция, казнь Карла I по решению парламента и Славная революция 1688–1689 гг., Великая французская революция 1789–1793 гг., борьба за независимость и принятие Конституции, а затем Билля о правах в США — приводит к перемене ролей.

Доминирование переходит к рыночной демократии, капитализму. Побеждает вторая модель. Именно эти перемены — публичные символы того, что произошло после 600 лет медленных, противоречивых, порой латентных процессов формирования институтов созревающего нового общества. Доминирование второй модели, особенно развитие капитализма, вскрывает новые источники роста. Стимулы развития возрастают многократно.

Маркс ошибся!

Упомянув выше Великую французскую революцию и другие события той эпохи, я почувствовал соблазн поставить в тот же ряд Октябрьскую социалистическую революцию в России. По инерции, как учили меня и моих сверстников наши советские учителя. Ведь они утверждали, что Октябрьская революция — продолжение великих событий, второй этап, когда доминирующая роль переходит от буржуазии к пролетариату, от капитализма к социализму, от рыночной стихии к плановому хозяйству. Последнее, опираясь на индустриализацию, создает образ нового, более совершенного общественного строя, где не будет стихии эксплуатации человека человеком, где все будут равны. Это «открытие» Маркса, развитое Лениным, и т.?д. Но Маркс ошибся. Предсказанное им уничтожение рыночной экономики не состоялось. Более того, именно в сравнении с плановым хозяйством, возникшим после русской революции, она продемонстрировала свои преимущества и показала несостоятельность предсказаний марксистских авторитетов. И было бы удивительно, если бы бюрократическая иерархия, вновь появившаяся на смену сословной феодальной, смогла одолеть рыночную сетевую модель.

Тем более теперь, когда взамен индустрии однообразного массового производства типа фордовского конвейера стали приходить информационные технологии. Так что Октябрьская революция в России оказалась не следующей ступенью развития мировой цивилизации, а досадным тупиком, от последствий которого следовало бы побыстрей избавиться.

Уроки сетевой системы

Сам по себе длительный исторический процесс созревания в Европе сети рыночных институтов, если взглянуть на него именно с этой точки зрения, может повернуться к нам поучительной стороной. Особенно для граждан новой России. Ведь она сама еще толком не знает, такая ли уж она новая и можно ли толковать переживаемые ею испытания не как гибель надежд, а как источник уверенности в обретении свежих сил.

Периоды русской истории по Ключевскому

Для понимания особенностей российской истории необходимо хотя бы бегло, по ключевым институциональным изменениям, пройти ее основные периоды.

В.О. Ключевский выделяет четыре таких периода: 1)?Днепровская или Киевская Русь. 2)?Удельный период. 3)?Великорусский период, Московское государство. 4)?Империя. Дальше 1861 г. Ключевский не шел, считая, что история для историка не должна становиться автобиографией.

Возьмем за основу периодизацию Ключевского, добавив еще период советского эксперимента.

Киевская Русь (днепровский период)

Изначально Киевская Русь — ветвь европейской культуры, хотя и была ее удаленной периферией, вследствие чего развитие шло с запаздыванием. Торговый путь «из варяг в греки» определил торговлю и города как фундамент экономики. В те времена Византия была самой развитой страной Европы. Неудивительно поэтому ее преобладающее влияние на развитие Руси. От Византии Русь получила православное христианство.

Варяги, содействуя становлению государственности, принесли с собой «лествичное право» для княжеского рода, т.е. порядок очередности наследования. Этот порядок не способствовал привязанности князей к тем или иным волостям. Ряд выдающихся киевских князей — Олег, Святослав, Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Владимир Мономах — обозначили полосу процветания Киевской Руси, связанную также с успехами торговли по Днепру. В.О. Ключевский называл первый период русской истории днепровским.

Но затем между Рюриковичами возобладали междоусобицы, и после смерти Владимира Мономаха (1125 г.) обозначился упадок, период усиления феодальной раздробленности. Одновременно усиливалось давление кочевников, вызывавшее отток населения с юго-восточных окраин, граничивших со степью. Ордынские нашествия середины XIII в. — это только наиболее разрушительные удары.

Два обстоятельства оказали в данный период влияние на отклонение пути Руси от Европы. Во-первых, это, несомненно, влияние восточных, в конечном счете ордынских, набегов и нравов, абсолютная власть Великого Хана. Во-вторых, еще до татаро-монгольского завоевания шел процесс перехода от очередности наследования (как правило, к старшему из братьев) к удельному порядку; наследованию от отца к сыну или по завещанию. Этот переход вел к дроблению княжеств и ослаблению государства, но одновременно укреплялась патриархальная семья и свойственные ей иерархия и всевластие отца. В государстве, как в семье. В XII в. произошло относительное обособление трех частей рыхлой Киевской державы: Юго-Западной Руси (Галицко-Волынское княжество), подальше от степи; Новгорода и Севера; Верхневолжской, или Северо-Восточной Руси. У этих частей складывались и своеобразные модели управления. На юго-западе — двухполюсная модель, основывалась на взаимоотношениях князей и бояр с высокой самостоятельностью последних и при символической роли веча как народного представительства. Вторая модель — вечевая, однополюсная демократия с крупными землевладельцами и купцами на заднем плане, которые вечем и управляли. Это модель Новгорода, русского варианта полиса — города-государства. Третья модель — тоже однополюсная, княжеская — сложилась в Северо-Восточной Руси. Первым двум частям страны не суждено было стать центрами формирования будущего единого государства. Это участь выпала на последнюю часть, самую бедную и малоосвоенную, а ее модель правления во многом предопределила и будущую авторитарно-деспотическую систему власти всей России, на много веков отдалив нас от Запада и приблизив к Востоку [Ахиезер и др., 2008, с. 106–114].

Удельный период. Вотчина

На Верхней Волге начинается второй период русской истории — удельный. Он продолжается с ХIII до середины XV в. Удельным назвали новый порядок владения землей и территорией.

«Здесь, — пишет Ключевский, — особенно за Волгой, садясь на удел, первый князь его обыкновенно находил в своем владении не готовое общество, которым предстояло ему править, а пустыню, которая только... начинала заселяться... Край оживал на глазах своего князя: глухие дебри расчищались , пришлые люди селились на “новях”, заводили новые поселки и промыслы, новые доходы приливали в княжескую казну... Мысль: это мое, потому что мной заведено... — вот тот политический взгляд, каким колонизация приучала смотреть на свое княжество первых князей Верхневолжской Руси. ...на севере младшее княжество — постоянная отдельная собственность... князя, личное его достояние, которое передается от отца к сыну по личному распоряжению владельца или по принятому обычаю». Такое владение с XIII в. называют вотчиной, а позднее — уделом [Ключевский, 1956, т. 1, с. 338, 348–349].

В Днепровской Руси земли княжеского рода Рюриковичей, достававшиеся по очередному порядку на определенное время во владение отдельных князей, издавна назывались волостями, или наделками. Только с XIII в. младшие волости, т.е. не передававшиеся в порядке очередности, в Суздальском крае начинают называть вотчинами, а позднее — уделами в смысле отдельного владения, постоянного и наследственного. Таким образом, от очередного и временного владения волостями в Киевской Руси Рюриковичи в Северо-Восточной Руси переходят к вотчинам и уделам как их собственным владениям [там же, с. 338].

Я бы, однако, добавил, что удел — владение только князей, сопровождаемое и политической властью над территорией, которая, впрочем, сводится сначала только к праву сбора дани или подати. Вотчина же — это и владение боярина, близкое к европейскому аллоду, дающему право на ренту. Собственность и власть вместе — это «налог-рента», как любит писать Л.С. Васильев. Но в условиях Верхней Волги в XI в. грани между этими понятиями были малозаметны или нечетки, ибо на пустынных землях, осваиваемых для земледелия взамен более доходных торговых занятий, которые приходили в упадок под давлением кочевников, важно было найти людей, работников. Князья Северо-Востока этим много занимались, создавая первоначально привлекательные условия для жизни поселенцев. Уже к концу XII в., по изысканиям М.К. Любавского [Пайпс, 2004, с. 60], Ростовско-Суздальская земля стала наиболее плотно населенным районом России.

Для нас новый удельный порядок особо существенен. Вотчина — это не просто собственность, перешедшая от отца, а соединение власти и собственности. Понятие «власть-собственность» вообще популярно среди отечественных специалистов как обозначение русской особенности, в противовес частной собственности, распространенной в рыночной экономике. «Власть-собственность — это альтернатива развитой, т.е. европейской частной собственности, будь то античная или буржуазная... это не столько собственность, сколько именно власть» (как способность или право навязать свою волю другим) [Васильев, 2007, т. 1, с. 138–139].

«Вотчина, — пишет Р. Пайпс, — ...есть точный эквивалент латинского patrimonium и, подобно ему, обозначает собственность и полномочия, унаследованные от отца». И далее очень важно: «Когда не существовало твердых юридических дефиниций собственности и суда, где можно было отстоять свои притязания на нее, приобретение путем наследования было... наилучшим доказательством владельческого права. ...Между разными видами собственности не проводили никакого различия; вотчиной были и поместье, и рабы, и ценности, и права на рыболовство... Ею была и политическая власть, к которой относились как к товару. В этом нет ничего странного, если учесть, что в Древней Руси политическая власть по сути означала право налагать дань, которым обладала группа иностранных завоевателей...» [Пайпс, 2004, с. 62–63].

Переход к удельному порядку означал, по сути, замену права дани иностранных завоевателей на обложение земли данью своей знатью по происхождению. Это обычный порядок для большинства стран того времени. Особенность Северо-Восточной Руси состояла в том, что, во-первых, наследование реально определялось завещателем, и только когда он не выражал своего особого мнения — по обычаю, от отца к сыну. Завещание предполагало в принципе возможность подмены сына другим претендентом, по воле, например, сильного соседа. Во-вторых, важную роль сыграла однополюсная княжеская модель правления, утвердившаяся на Северо-Востоке. Княжеская модель изначально благоприятствовала авторитаризму. Князь — собственник земель и правитель государства — собирал в своих руках и власть, и собственность. Соединение власти и собственности родилось у нас именно в удельный период, и именно в Северо-Восточной Руси.

Получилось так, что уже в удельные времена у русских князей и знати сложилось своеобразное понимание собственности, в котором не принимались во внимание некоторые юридические тонкости, общепринятые на Западе. Насилие, произвол и беззаконие, если не было других ограничений, тенью стояли за теми, кто имел власть и уже поэтому распоряжался собственностью. Монголы подали пример.

Великое княжество Московское

Третий период нашей истории — великорусский, московский, по Ключевскому, с середины XV и до второго десятилетия XVII в. Великороссия — термин, отличающий этот регион от Малороссии и Беларуси — других частей Киевской Руси, поначалу более важных. До этого периода поток переселения русских с днепровского Юга в район междуречья Верхней Волги и Оки, смешивание его с местным финским населением (чудью) образовали «целую плотную народность — великорусское племя» [Ключевский, т. 2, 1957, с. 47]. Позднее это имя обозначило русскую нацию как основной массив в составе восточных славян. Еще раньше в этом регионе возникли удельные княжества русских князей. Город Ярославль назван в честь Ярослава Мудрого, который бывал здесь, на краю Киевской Руси. Его ровесники — Ростов и Суздаль.

Третий период ознаменовался тем, что на основе Великороссии в это время сложилось новое государственное образование, объединенное вокруг Москвы. Оно стало затем ядром распространившегося во все стороны Евразии огромного Российского государства. В этот же период определился, на мой взгляд, тип русского феодального государства как самодержавной иерархии господства и подчинения: московский государь правит с помощью аристократии, состоящей из удельных князей и бояр — вотчинников [Ключевский, т. 1, 1956, с. 33]. Московское государство растет и управляется как вотчина в смысле соединения власти и собственности. Вся земля, затронутая обработкой и вследствие этого ставшая княжеской собственностью, и все политические права принадлежат тому, в чьих руках — власть и собственность. Важно проследить, как и под влиянием каких обстоятельств формировалось это государство.

Хотя Москва оказалась в самом центре потока переселенцев, упоминания о ней появляются в середине XII в. Московское княжество, как одно из младших удельных княжеств, возникло позже других, в 1272 г. Но именно оно затем выросло, объединив практически все удельные княжества Великороссии, в будущее Русское национальное государство. Формирование его, а также его важнейших институциональных особенностей составило содержание третьего периода нашей истории.

Первым пунктом этого процесса считается [Ахиезер и др., 2013, с. 102] перенесение князем Андреем Боголюбским княжеской резиденции из Суздаля во Владимир, что положило начало выстраиванию однополюсной авторитарной модели. Боголюбский хотел с налету решить два вопроса: 1)?отделаться от еще бывшего в силе родового принципа очередности наследования и 2)?избавиться от споров со старым боярством основанных еще Новгородом вечевых городов — Ростова и Суздаля, которое тяготело к традиционным манерам правления. Реальная цель — единовластие. Это означало бы перенесение вотчинного режима с уровня удельных княжеств на великое княжество Владимирское, т.е. на более высокий уровень, с централизацией власти в его, Боголюбского, руках. С ходу решить эти вопросы не удалось4.

Но они оказались в повестке дня его наследников — московских князей.

Вторым пунктом в этом процессе стало ордынское наше-ствие (1239–1241 гг.) и установление в Северо-Восточной Руси монголо-татарского господства продолжительностью около 250 лет. Страшное опустошение, гибель и разорение значительной части населения были наиболее очевидным их результатом до конца XIII в. Только в XIV в. появились заметные признаки возрождения. В это время завершается удельный период — с дроблением уделов, обнищанием и духовным оскудением, но и с окончательным, хотя и постепенным изживанием традиций родовой очередности наследования. Оно заменялось новым порядком патриархальной семьи с самовластьем отца, наследованием от отца к сыну или по воле завещателя как привилегированной нормой. Разруха способствовала вытеснению прежних обычаев и как бы расчищала почву для усвоения новых институтов.

Третий пункт. Московский князь Иван Калита доказал преданность монголам, приняв участие в карательной экспедиции против тверского князя Александра. За это он получил ярлык на великое княжение. Владимирский великокняжеский стол потом был присоединен к Московскому княжеству, Москву это выдвинуло на позиции центра Северо-Восточной Руси. Иван Калита вместе с ярлыком выхлопотал право собирать для монголов дань со всех русских земель и самому пересылать ее в Орду, тогда как до этого ее собирали ханские чиновники. Теперь московские князья воспринимались как представители верховной власти и из собранного какую-то долю могли оставлять себе. Финансовые ресурсы позволяли скупать вотчины несостоятельных удельных князей, присоединяя их к Московскому княжеству. Вместе с ними на службу к московскому князю переходили князья и бояре прикупленных территорий. Таков основной механизм быстрого роста территории, политического и военного могущества Москвы.

Четвертый пункт. Если прежде бояре и служилые люди свободно переходили от князя к князю, то теперь, с переходом на московскую службу, от права дальнейших переходов пришлось реально отказаться. Москва создала прецеденты кары за попытки подобных переходов (в 1379 г. казнь боярина Вельяминова за попытку уйти к тверскому князю и чинить козни московскому).

Воспринимая подобные угрозы, бояре, служилые люди продолжали стекаться в Москву и хотели служить именно Москве. «Феномен московского “князебоярства”, как назвали его Ю. Пивоваров и А. Фурсов, мог стать реальностью только потому, что Москва добилась права быть порученцем и подручным Орды, власть которой сомнению не подвергалась. По сравнению с выгодами, проистекавшими из близости к московской, а через нее и к ордынской власти, преимущества прежних дружинных вольностей выглядели все более призрачно» [Ахиезер и др., 2013, с. 106]. Качественная перемена, состоит в том, что в руках московского князя появилась действенная сила принуждения, которую бояре и служилый люд, находившиеся в поле интересов Москвы, должны были принимать в расчет.

Пятый пункт. К концу XV в. на месте неустойчивого конгломерата удельных княжеств Великороссии, существовавшего здесь 200 лет назад, появилось единое и сильное Московское великое княжество, позволившее себе объявить о государственной независимости и затем реально отстоять свой новый статус. Важной стороной нового Русского независимого государства было утверждение единовластия московского князя как вотчинника над подвластными княжествами Великороссии — самодержавия московского государя. Он теперь обладал всей полнотой власти, по сути не стесненной законом.

Князебоярство

Выше мы упоминали термин «князебоярство» со ссылкой на Ю. Пивоварова и А. Фурсова. Те же авторы предложили понятие «Русская система» как некое институциональное образование, содействующее сохранению в России авторитаризма, моносубъектности «Русской власти» [Пивоваров, Фурсов, 1996; 1998; 1999].

В отношении князебоярства возможны два варианта истолкования. Первое состоит в том, что это слой служилых людей возле князя (великого князя, правителя) с разными заслугами и происхождением, которые обладают землей, как правило, полученной в качестве вознаграждения за службу и признаваемой князем их владением. Они образуют войско, постоянно несущее службу или собираемое для военных действий. Это — элита феодального общества. Ниже — крестьяне, работающие на их земле или принадлежащие им, образующие вместе с посадскими (горожанами) «тяглое» население. В таком толковании князебоярство — просто обозначение всего этого слоя.

Второе толкование позаимствуем из [Ахиезер и др., 2013, с. 106] — консолидированные околовластные структуры служилых людей (опричнина Ивана Грозного, петровская гвардия, сталинский партаппарат параллельно с органами госбезопасности), которые при рыхлости и неорганизованности общества являлись несущими конструкциями государственности, обеспечивающими неприкосновенность монопольной власти царей (императоров, генеральных секретарей и т.?п.) и блокировавшими возникновение вокруг них конкурентной среды.

Князебоярство во втором толковании, существенно осовремененном, представляет часть первого множества. Но выделение этой околовластной группы позволяет объяснить важную особенность московской, а затем и российской государственности, во всяком случае по сравнению с Европой.

Рыхлый, раздробленный конгломерат удельных княжеств Киевской Руси, периодически сплачиваемый выдающимися личностями на великокняжеском Киевском столе, для образования и укрепления единого государства должен был получить фигуру лидера, а в руках последнего — механизм принуждения к исполнению его воли другими князьями и боярами. После ордынского завоевания Северо-Восточной Руси самодержцем стал монгольский хан, но локальный центр власти выделился вместе с выданным за заслуги перед ханом ярлыком на великое княжение и правом собирать дань для монголов. Тогда же первоначальное «князебоярство» стало формироваться около московского князя, демонстрируя свой промежуточный характер «между домонгольскими боярско-дружинными вольностями и послемонгольским всеобщим государственным холопством» [Ахиезер и др., 2013, с. 107]. Москва тогда предлагала наилучшие условия службы, а те, кто хотел сохранить прежние вольности, видимо, скоро почувствовали, что это теперь влечет за собой существенные жертвы. Во всяком случае, раздробленность княжений и вотчин киевского и удельного времени, сопровождавшаяся постоянными междоусобицами, сменилась сплоченностью удельных князей и бояр под властью Москвы. После освобождения от монгольского господства институт, видимо, сохранился и укрепился. Периодически он слабел, засыпал, если ослабевала власть князя и бояре, сталкиваясь многими кланами, получали возможность проводить свои локальные интересы. Укрепление княжеской власти возрождало и силу околовластной группы давления, которая могла получать другое название, но призвана была выполнять те же функции. Этот механизм способствовал объединению княжеств Северо-Востока в единое государство, а затем его усилению, пока крайности правления Ивана Грозного не привели к противоположным результатам. Малюта Скуратов стал символической фигурой опричнины как другой формы князебоярства.

Понятно, что трактовка князебоярства как части элиты оставляет в составе знати вторую часть — оппозицию безграничной власти царя.

«Русская система»

Теперь о «Русской системе». Пивоваров и Фурсов в качестве ее стержня рассматривают «Русскую власть» — не политическую, не государственную или экономическую, но власть «в метафизическом облике». Власть вообще [Пивоваров, Фурсов, 1999, с. 180]. Я не очень понимаю подобные термины. Авторы предупреждают: не нужно навязывать конкретному обществу понятия и меры, подходящие для другого общества. «Россия, — пишут они, — это то, чему нет адекватных терминов, “чему названья в мире нет”». Но если такому специфическому для данного общества качеству и приписывается метафизический облик, то, значит, для него не нашли нужных понятий и определений, позволяющих судить о нем с рационально-логической, т.е. научной, точки зрения. Не вижу оснований, чтобы с такой мерой загадочности и мистицизма судить о России.

Сами авторы в своих работах подтверждают эту точку зрения. Они фиксируют в домонгольском обществе три субъекта: князь, бояре, общество, представленное вече. В других европейских странах эти субъекты систематически спорили между собой, как бы создавая основу для возможного разделения властей. Как мы уже отмечали, в Западной и Юго-Западной Руси преобладала двухполюсная модель (князь — бояре), в Новгороде — вече, один полюс. В Северо-Восточной Руси — тоже один полюс, но князь, который усиливался по причине необжитости края. В зародыше были все субъекты, с исходным неравновесием в пользу князя. Преимуществом хотел воспользоваться Андрей Боголюбский, но не вышло. Дело решило ордынское нашествие. Александр Невский и Иван Калита готовы были служить завоевателям, чтобы получить преимущество перед другими русскими князьями. Они должны были создать инструмент власти, принуждения, чтобы выполнять поручения монголов. И они его создали — князебоярство, свое московское князебоярство, более успешное, чем у других. Успех заключался в том, чтобы подавлять другие субъекты, где опираясь на традиции, а где действуя силой, создавая превосходство «в массе насилия» [там же, с. 182]. И против своих бояр, и против соседей. Носителем этой массы насилия и стало князебоярство. Скорее как группа в элите, чем как сама элита (второе определение князебоярства из приведенных выше).

В числе субъектов власти, со временем расставленных по местам, называют еще и церковь. Но на Руси — церковь православная, изначально подчиненная власти, присвоенной князем. Патриарх Никон был, пожалуй, единственным, кто пытался возвысить роль церкви до царской власти.

Что такое «Русская система», если иметь в виду ее отличие от других национально своеобразных систем? Это система правления, в которой власть единолична (моносубъектна) и для этого вооружена князебоярством.

Авторы дают иное определение: Русская система — это такой способ взаимодействия ее элементов — власти, населения и «лишних людей», для которых Русская власть является единственно социально значимым субъектом. «Лишний человек» — понятие, выражающее незавершенность, неопределенность, — характерен для этой системы. Не все подчинены власти высшего правителя. Например, если князебоярство — часть элиты, преданная князю, царю, президенту и готовая ради него (за достойное вознаграждение) нарушать законы и обычаи, то остальная часть элиты — рассадник «лишних людей», которые готовы печься и о своих интересах, и об интересах общества, о праве. Преданность князебоярства, возведенная в норму, в обычай, — это, видимо, особенность Русской системы, обретшая качества института, долгосрочного и устойчивого, постоянно воспроизводимого в данном обществе.

Изложенная схема, основанная на понятиях, введенных в научный оборот Пивоваровым и Фурсовым, представляется весьма конструктивной. Но авторы, предъявляя ее, правда, в несколько ином виде, подвергают критике применение к России других схем, например деления общества на классы. Они утверждают, что власть не допустила формирования у нас классового или сословного общества. Если что и было, то в неопределенном, незрелом виде, без реальной борьбы классов. Они находят, что русское общество, как его назвал А. Неусыхин, было дофеодальным, т.е. поздневарварским, неклассовым [Пивоваров, Фурсов, 1999, с. 185].

Я, пожалуй, соглашусь с этим утверждением в том смысле, что славянские племена, спустившиеся с Карпат и распространившиеся по Восточно-Европейской (Русской) равнине, оседлавшие Днепр и дошедшие до Верхней Волги, еще не дошли до феодализма. Чтобы до него дойти, нужны были государственные образования и органы управления ими, которые уже располагали бы и средствами принуждения. …Становление и развитие феодализма или античной рабовладельческой системы, а с ними — государства представляли собой процесс, поначалу похожий на войну, а затем на усмирение побежденных, принуждение их к уплате дани или податей. Где-то это была борьба племен, где-то внутриплеменные раздоры, где-то поединки или схватки, после которых поднимались над толпой или собранием головы проигравших. А победитель приступал к завоеванию единоплеменников. Без чего-то подобного не мог произойти переход к государственной организации, с лидером и элитой. Это уже был зародыш классовой структуры, в которой были разные слои, предназначенные для разных социальных функций, в том числе принуждения.

Своеобразие России Пивоваров и Фурсов хотят найти в том, что к ней не подходят известные по другим странам сетки понятий и мер. Вроде государство, но не совсем. Вроде классы или иные социальные группы, но какие-то другие. А что особенное? Власть — не политическая, не государственная, а метафизическая. «Она рушилась и рушила все вокруг себя всякий раз, как начинала преобразовывать русскую реальность на западный манер и воспринимать самое себя на такой же манер» [Пивоваров, Фурсов, 1999, с. 181].

В этом же видится контрпродуктивность русских реформ. Что-то плохо доходит до меня эта метафизическая мысль. Князебоярство — понимаю, конструктивная идея. Понимаю, что власть, а Русская власть особенно, хочет быть абсолютной, единоличной и для этого нуждается в мифах о своей особости. Русская власть носит у нас системообразующий характер. Русскую систему понимаю; как понимаю — сказано выше. Но для этого не нужна метафизика, как и убеждение, что «Умом Россию не понять<...> В Россию можно только верить».

Русский город N

Одно из главных отличий России от Европы состояло в том, что в ней не сложилась городская жизнь, которая в Западной Европе стала столь характерной составляющей общества еще с XI–XII вв., наряду с феодальными институтами и в борьбе с ними. Развиваются торговля и ремесленная промышленность, банки. Они возрождали античное наследие и воплощали распространение рыночной сетевой модели при доминировании до поры социальной иерархии.

Великороссия, привлекавшая славян из мест прежнего расселения, была, в отличие от них, сельской страной. Города играли более скромную роль, причем длительное время. М.И. Туган-Барановский так писал об этом:

«В России прежнего времени не было города в том смысле, в каком он был в Средние века в Западной Европе. Прежде всего городов в России было так мало, что они тонули в общей серой массе деревень. Но и те города, которые были, имели иной характер, чем города на Западе. Город на Западе был центром мелкой промышленности, работавшей не на торгового посредника, а непосредственно на потребителя. В России же город был преимущественно административным и торговым центром, а промышленность была раскинута главным образом по деревням. Во многих местах России издавна была развита кустарная промышленность — преимущественно там, где почва была мало пригодна для земледелия, и населению приходилось прибегать к подсобным заработкам. Но между западноевропейским городским ремесленником и русским деревенским кустарем было существенное различие: первый работал на местного жителя, на местный рынок, а второму приходилось работать на отдаленный рынок (ибо местного рынка не было), почему являлась необходимость в торговом посреднике. Таким образом, из отсутствия городов вытекала необходимость торгового капитала, и торговый капитал подчинял себе мелкого производителя. Купец был необходим для русского кустаря потому, что потребители кустарных изделий были развеяны по всей огромной территории России и прямые сношения с ними были невозможны для кустарей. Отсутствие городского ремесла имело своим естественным следствием особенно влиятельное положение в экономическом и социальном строе Московской Руси капиталиста-торговца. Политическое преобладание Москвы основывалось, между прочим, и на том, что Москва была торговым центром громадного края, промышленность которого находилась в непосредственном подчинении торговому капиталу, сосредоточенному преимущественно в Москве. Торговый класс был, вслед за земельным дворянством, самым влиятельным классом старинной Руси».

В то же время Московское государство совершенно не знало того социального класса, который сыграл такую огромную роль в истории Западной Европы, — класса свободных городских ремесленников. Российские исследователи, например Н.П. Павлов-Сильванский, находят в Древней Руси элементы феодального строя. Но цéха, городского ремесла — в том виде, как это сложилось на Западе, — Россия ни древняя, ни новая никогда не знала.

Россия не знала той стройной и законченной организации мелких промышленников, на почве которой возникла вся культура капиталистического Запада; городские общины не только завоевали свою свободу от власти феодалов, но и привели в конце концов к крушению абсолютной монархии. «Die stadtische Luft macht frei» (городской воздух дает свободу), — повторим то, что говорили в Средние века, и эта поговорка была полна глубокого смысла (хотя поначалу в нее вкладывался только тот смысл, что крепостной крестьянин, попав в город, сразу становился свободным. — Е. Я.). У нас не веял этот воздух торгово-промышленного города, добившегося обширных прав, — и поэтому не было почвы для свободы [Туган-Барановский, 1918, с. 108].

Русский город и выглядел совершенно иначе. Во-первых, он не играл никакой политической роли (кроме столицы). Никакого особого духа. Городом считалось поселение, где был воевода. Он и выполнял в основном военно-административные функции, в меньшей степени — торговые.

Во-вторых, городов было мало: при Иване III — 63 города, в начале правления Ивана IV — 69. В 1610 г., при значительном увеличении территории, — 138 [Пайпс, 2004, c. 277]. Если расширить определение города, посчитав им любой укрепленный пункт, содержащийся за правительственный счет, то в середине XVII в. в России было 226 городов с населением примерно 537 тыс. жителей. В Москве — 100–200 тыс., в Новгороде и Пскове — по 30 тыс., в других городах — не более 10 тыс. По застройке они практически не отличались от деревень.

Население страны состояло в основном из дворян и крестьян, землевладельцев и земледельцев. Добавим еще доли на духовенство и посадских, т.е. жителей городов. Образ посада, как его представляет Пайпс, это поселок около Кремля (т.е. городских укреплений). В посаде население делилось на три части — дворяне, крестьяне и посадские. Из них только последние были привязаны к городу. Промышленность, какая была, почти вся размещалась в деревне.

Уложение 1649 г. дает представление о том, как регулировалась жизнь посадских. Там мы находим юридические нормы, которые регламентировали жизнь посадских (горожан, граждан, городских обывателей, а с конца XVIII в. — мещан). Все это разные названия того сословия (социальной группы), которое жило за счет в основном торгово-промышленной деятельности в черте города.

Посадские были прикреплены (приписаны) к городской общине, как крестьяне к сельской общине; обязанность членов городской общины — платить налоги и нести разные натуральные повинности, круговая порука в исполнении обязанностей. В то же время записи в Уложении 1649 г. о посадских сделаны на основе их же прошений. Они были представлены в Земском соборе, который принимал Уложение. Но здесь и речи не могло быть о «духе свободы», который изливался бы из городов, как в Европе. Только после указов Екатерины II 1785 г. российские города обрели более свободный статус и стали постепенно накапливать внешние отличия от деревень.

Российская империя

Четвертый период русской истории Ключевский называет всероссийским, акцентируя внимание на включении в состав Московского государства других земель с восточнославянским православным населением, входивших в состав Киевской Руси, — Малороссию, Белоруссию, Новороссию. Я предпочел бы называть этот период имперским, так как, во-первых, в состав Российского государства еще раньше вошли территории, изначально не заселенные родственными славянскими народами (Казанское и Астраханское ханства с середины XVI в.). А во-вторых, с тех пор Россия продемонстрировала поразительный пример успешной территориальной экспансии, превратившей маленькое княжество в колоссальную империю, самое большое по площади государство мира. В 1300 г. Московское княжество располагает территорией в 20 тыс. кв. км. В 1462 г. Великое княжество Московское при вступлении на престол Ивана III имело территорию в 430 тыс. кв.км. Такова примерно площадь Великороссии — национального государства русских того времени. Иван III еще присоединил Новгород и Псков с их землями.

В 1533 г. при вступлении на престол Ивана IV московское царство располагало уже 2,8 млн кв. км. Это еще было национальное Русское государство. Захватив Казань и Астрахань, Иван IV открыл дорогу на восток и юг, положил начало экспансии. Уже тогда — это середина XV в. — Россия стала превращаться в империю, где, по определению, титульный народ, русские, захватами и присоединениями подчиняли своему господству другие народы и занимаемые ими территории [Ливен, 2005, с. 375].

В конце XVI в., к началу Смуты, территория Московского царства достигла уже 5,4 млн кв. км. В первой половине XVII в. охотники за пушниной практически без сопротивления прошли всю Сибирь до Китая и Тихого океана. Шедшие следом царские чиновники объявляли эти земли собственностью русского царя. За 50 лет к территории России было добавлено еще 10 млн кв. км [Пайпс, 2004, с. 116–119].С середины XVII в. до Первой мировой войны территория России выросла еще в 1,55 раза, с 14,1 млн кв. км в 1646 г. до 21,8 млн — в 1914 г. Территория СССР — 22 млн кв. км.

За тот же период население увеличилось с 7 млн до 178 млн человек. Только США в это время опередили Россию по темпам роста населения: с 1790 по 1915 г. их население выросло с 3,9 до 100,5 млн человек, в 1897 г. на территориях, присоединенных к России после 1646 г., проживало 76,9 млн человек, из них только 12,2 млн, или 15,7?%, были русскими. На территориях, входивших в состав России до 1646 г., проживало 52,0 млн. человек, из них 8,5 млн, или 16,3?%, были нерусскими [Миронов, 2003, т. 1, с. 20–21]. Всего, таким образом, в конце XIX в. нерусские составляли 56,8?% населения империи. Это был предел экспансии. До 1991 г. он уже практически не был превзойден.

Попробуем теперь, в свою очередь, разделить имперский период российской истории на подпериоды или этапы. Мне представляется полезным следующее членение: 1)?Допетровский этап. 2)?Петровский. 3)?Александровский (от Великих реформ до 1917 г.). 4)?Советский период.

Эти четыре этапа истории Российской империи характеризуются одним ключевым общим свойством: иерархическая структура господства-подчинения меняет формы, но сохраняется и даже упрочивается.

В допетровский период нашу страну никто не считал империей, хотя она уже ею была или становилась. На втором и третьем этапах, от Ништадтского мира до 1917 г., это была империя и формально. Но на третьем этапе, после отмены крепостного права и до Октябрьской революции, происходит процесс разложения имперских форм, развиваются рыночно-сетевые структуры, капитализм. Параллельно традиционные формы и поддерживающие их общественные силы сопротивляются переменам. Складываются политико-экономические группы и коалиции интересов, отражающие либо их взаимные выигрыши-проигрыши, либо компромиссы. Советский эксперимент как бы обозначал крах империи, формально ее не стало. Но после короткого постреволюционного расцвета социалистического романтизма восстанавливается и укрепляется административная и социальная иерархия, рыночные сети подавляются, возрождается дух экспансии, а со всем этим — все признаки империи. Когда советский эксперимент закончился, как-то большинство признало, что он продлил жизнь империи. Кратко пройдемся по этим этапам.

Допетровский этап

Условно он охватывает 1550–1700 гг., с завоевания Казанского и Астраханского ханств, и продолжает историю Московского государства, прежде всего в части господствующих внутриполитических отношений: вотчинный режим, самодержавие, боярство и дворянство, при усилении последнего — по замыслу царя, чтобы унять интриги бояр. Вытеснение вотчин поместьями, прямо обусловленными службой. Крестьянство, все более переходящее в крепостное состояние. Завоевание Сибири после Казани и Астрахани стало важнейшим фактом становления Российской империи. Смута, порожденная борьбой между монархией и боярством, стала тяжелым испытанием для государства, но и усвоением урока, что государство — это не только власть царя, но и организация жизни национального сообщества. В конечном итоге Смута оказалась только эпизодом русской истории. Новая династия, по сути, меняла прежние порядки и возобновляла экспансию.

Петровский этап (1700–1861 гг.)

Этот этап обозначился как поворот к Европе, прежде всего в заимствовании поверхностных порядков и в смене направления экспансии — с Востока на Запад и Юг. При этом основные внутренние институты не менялись. Более того, они использовались в достижении целей, выдвигавшихся монархией. Достаточно напомнить о строительстве Северной столицы или формировании горнозаводского Урала за счет переселения из Центральной России крепостных деревень. Эта эпоха — типичный пример цикла мобилизации через милитаризацию ради модернизации, с последующей демобилизацией. Но последняя была просто расслаблением, неизбежным после ухода великого деятеля, каким был Петр I. Расслабление не затрагивало принятых порядков: никакой либерализации. Попытка «верховников» ограничить власть монарха кончилась ничем. Гвардия играла роль охранителя именно порядков, защищая их консервативные стороны. Но продолжалось это недолго. Уже Елизавета Петровна дала пример усиления армии, обретшей способность одерживать победы на полях Европы. Самым ярким фактом этого этапа стало присоединение Левобережной Украины и Киева. Но последовавший период трудно считать демилитаризацией. Скорее, это был кризис личностей на престоле. Уже Елизавета использовала плоды преобразований своего отца в военной сфере, но еще более результативным было правление Екатерины II.

Великая государыня Екатерина II одержала новые победы на Юге и на Западе, подведя Россию к апогею могущества. Апогеем была роль России в победе над Наполеоном. А еще через 40 лет разразился кризис, приведший к поражению в Крымской войне 1854–1856 гг. Но еще до этого порядки стали меняться — упомянем Указ о вольности дворянства Петра III и Жалованную грамоту Екатерины II: дворяне перестали быть крепостными. Но крестьяне — нет.

Александровский этап (1861–1917 гг.)

Я назвал его так в силу чрезвычайной важности Великих реформ Александра II, положившего начало расставанию с империей, хотя царь-освободитель еще успешно продолжал колониальные войны на Кавказе и в Средней Азии. Более важно, что этот этап был завершающим в формальной истории Российской империи, но одновременно он открыл принципиально новую стадию развития в русской истории — переход от иерархической структуры, лица феодализма, к сетевой структуре, к рыночной экономике и капитализму. Это был снова поворот к Европе, но уже не поверхностный, а глубинный, затрагивающий основные институты общества. Эту стадию мы переживаем и сейчас.

Великие реформы разворачивались с большим трудом и имели драматическую судьбу. Сказывалась неготовность населения, даже подчиняться не насилию, но закону. Общество оказалось резко поляризовано. В борьбе противостоящих групп применялись террор и репрессии. Накал страстей исключал переговоры и соглашения. Только спустя 20 лет после реформ началось оживление в экономике, развитие промышленности и строительство железных дорог стали набирать темпы. В 1890-х годах по темпам, как мы видели, Россия вышла на первое место в мире вместе с США и Японией. Сеть железных дорог покрыла огромную страну, дотянувшись к концу XIX в. до Тихого океана. Созданы были мощная угольно-металлургическая база на Юге, нефтяная база в Баку, разветвленная легкая промышленность в Нечерноземном центре.

Аграрный вопрос

Но главным вопросом для России был аграрный. В сельском хозяйстве ко времени революции было занято три четверти населения, около 90?% жило в сельской местности. И в этом вопросе продвижение было гораздо слабее. Казалось бы, получив свободу в 1861 г., крестьянство, по сути, оплачивало свое освобождение. В 1882 г. по инициативе министра финансов Н. Бунге были снижены выкупные платежи, а полностью их отменили только в 1907 г., в ходе крестьянской волны революционных выступлений. С отменой крепостного права крестьяне потеряли до 20?% земли, выкупали землю по ценам на 25?% выше рыночных. Надельная земля до 1907 г. не была признана частной собственностью и по закону была исключена из рыночного оборота [Миронов, 2003, т. 1, с. 403–410].

И это не было следствием обмана. В сознании не только крестьян, но и интеллигенции преобладало отрицательное отношение к частной собственности на землю. Только в 1907 г. правые партии, защищая поместное землевладение, стали поднимать вопрос о праве частной собственности на землю. У левых и центристов оно никак не связывалось с правами человека. Реально только в Столыпинской аграрной реформе частная собственность получила должный вес в противопоставлении собственности общинной и как юридическая форма, а не просто как право пользования.

Все же в аграрном секторе в конце XIX в. происходили серьезные изменения, связанные с развитием рыночных отношений. Губернии разделились на производящие и потребляющие в плане продукции товарного зернового хозяйства. В производящих губерниях, располагавшихся на Юге, в Поволжье, отчасти в Сибири, развивались рыночные и капиталистические отношения, рос экспорт, применялись машины. Потребляющие губернии, бóльшей частью центральные и северные, в силу худших природных условий отставали, питали рабочей силой растущие города, поставляли им продукты животноводства, овощи. Здесь больше сохранялись старые порядки. В производящих губерниях развивались рыночные отношения и капитализм. В центре сохранялись пережитки крепостничества и феодализм.

Здесь, на большой доле территории страны, были живы феодальные традиции. Следовательно, здесь коренились и прежние институты, во многом предопределявшие поведение населения, в том числе и в других регионах. В частности, речь идет о терпимости большей части населения к произволу вышестоящих, к беззаконию; о готовности сносить эксплуатацию и несправедливость сильных мира сего. И в то же время в ответ проявлять, когда удастся, недисциплинированность, стремление уйти из-под контроля, не считаясь с законами, извлекать собственные выгоды, сговариваясь с другими, близкими по положению людьми.

Процитирую М.И. Туган-Барановского: «Еще одним коренным отличием исторических условий развития России сравнительно с Западом ...была необычайная сила и устойчивость в России принудительного труда. Нигде рабство не пустило таких глубоких корней в народную жизнь, как в России. И что всего замечательнее, рабство у нас не отмирало по мере поступательного хода истории, а все теснее и теснее сплеталось с нашим хозяйственным и социальным строем. В этом отношении чрезвычайно характерна история нашего крепостного права. В XV–XVI веках оно еще не сложилось в определенный социальный институт. В XVI и XVII веках закрепощение крестьянина заканчивается... Российское государство развивает все дальше свое политическое могущество, превращается в колоссальную империю, и все ниже и ниже падает крестьянин» [Туган-Барановский, 1918, с. 108].

Еще один важный момент: во второй половине XIX в. в России наблюдался очень большой рост населения. В 1811–1851 гг. население росло на 0,6?% в год, в 1851–1897 гг. — на 1,1–1,3?%, а в 1897–1913 гг. — на 1,7?%.

Для сравнения: в 1900–1910 гг. в Германии темп роста населения составлял 1,4?% в год, в Англии — 0,9?%, во Франции — 0,2?% [Демографическая модернизация России, 2006].

Конечно, это был прежде всего рост сельского населения (на 87?% в 1861–1910 гг.), что заставляет подумать о его связи с отменой крепостного права: общинная форма собственности на землю стимулировала рост, ибо каждый новый работник мог рассчитывать на автоматическое обеспечение землей. Началось аграрное перенаселение: к 1901 г. избыток рабочей силы в деревне составил 23 млн человек, к 1914 г. — 32 млн человек [Миронов, 2003, т. 1, с. 412]. Отток рабочей силы в города, в Сибирь лишь отчасти решал проблему.

Кризис в аграрной сфере нарастал. Только Столыпинская реформа, как представляется, давала адекватный ответ, стимулируя отток рабочей силы из регионов, где был ее наибольший избыток, и в города, и в новые районы земледелия. Но это требовало много времени, которого, как стало ясно позднее, уже не было.

Итоги великих реформ

Результаты развития России после 1861 г. и до начала Первой мировой войны в целом можно считать успешными вопреки общепринятой многообразной критике.

Особо следует отметить Столыпинскую аграрную реформу. Это означает, что Россия сильно продвинулась в деле перехода от иерархической к рыночно-сетевой системе социальной организации. В 1905–1907 гг. происходит первая русская революция, в результате которой Россия получает Конституцию (основные законы 23 апреля 1906 г., подготовленные на базе Манифеста 17 октября 1905 г.) и Парламент — Государственную Думу и Государственный Совет, наполовину назначаемый царем). Россия становится конституционной монархией.

Это, можно сказать, финальное достижение периода Империи.

В.А. Маклаков, лидер кадетов, уже в эмиграции так оценил это достижение: «Была объявлена настоящая конституция, и власть самодержца сделалась ограниченной по закону. Люди, которых воспитывали в убеждении, что Россия от неограниченного самодержавия неотделима, дожили до того, что слово “самодержец” стало историческим титулом, а термин “неограниченный” был вычеркнут, как не отвечающий существу нашего строя» (цит. по: [Там же, с. 138]).

К концу Александровского этапа, пусть трудно и драматично, Россия прошла большой путь от феодальной, образцово иерархической монархии к стране со сравнительно развитой, более или менее современной промышленностью, сетью железных дорог, покрывающей всю населенную территорию огромной страны. Аграрный сектор вступил в полосу преобразований, которые должны были завершиться появлением на карте мира большой страны, близкой по уровню к наиболее развитым странам, которые в то время можно было принять за образец. Благодаря становлению новой для нее рыночно-сетевой экономики и органично дополняющей экономику демократической политической системы, страна имела неплохую перспективу.

Срыв

Существовали многочисленные угрозы ее стабильному развитию, однако oни не предопределяли неизбежность краха государства: бóльшая часть трудностей перехода к рыночно-капиталистической системе была пройдена. Существовало как бы две основных траектории дальнейшего движения: либерально-демократическая, представленная центристскими партиями — кадетской и октябристской, за которыми стояла российская буржуазия, и левая социалистическая, представленная эсерами (социалистами-революционерами), претендовавшими на выражение интересов крестьянства, а также социал-демократами (большевиками и меньшевиками). Влияние кадетов и октябристов при стабильной обстановке было сильнее, и нормальное развитие в мирных условиях должно было еще больше его усиливать.

Однако имперско-консервативная элита, терявшая влияние в обществе, но усиливающая влияние на императора, хотела сохранить свои позиции. Она выбрала войну — самый трагический сценарий для нее самой и для России. Война обусловила крах. Миллионы крестьян, не удовлетворенных своим положением, получили в руки винтовки. В итоге из перипетий мировой и гражданской войн победителем вышла партия большевиков, готовая поставить крест на экономических и политических достижениях страны ради испытания своих радикальных идей. Начался социалистический эксперимент.

Советский период

Он продолжался 74 года. Много ли успели? Начиналось все с мечты: ликвидировать частную собственность; вместо рынка, который одних обогащает, а других обирает, введем народнохозяйственное планирование. Создадим условия для справедливости. Но этому будут сопротивляться буржуазия, помещики, кулаки. Поэтому для изменения общественных отношений нужно оружие. Приходится быть безжалостным. А изменятся общественные отношения — и люди станут другими. Освободившись от жадности, зависти, других пороков, люди станут добрее, справедливее, отзывчивее. Многие разделяли эту мечту. Я бы не писал эти строки, если бы, было время, сам в молодости в них не верил.

Людей было легко убеждать во вредности частной собственности, потому что в России она была внове. Большинство крестьян не имели ее и были привязаны к институтам общины. Мечта казалась правдоподобной. Все же оживление в экономике наступило только с НЭПом. Главные этапы строительства социализма — индустриализация, коллективизация, культурная революция. Репрессии, уничтожение «врагов». В итоге предприятия стали общественными, родилось планирование. Рыночная экономика была ликвидирована, остались разве что колхозные базары и кооперативные цехи. Общественные отношения изменились, а мотивы и поведение людей не стали лучше. Наоборот, появились новые пороки. Оказалось, институты меняются, изменяя поведение людей, но не обязательно к лучшему, а как выгоднее. Рыночная модель формирует поведение участников сделок лучше, способствуя увеличению общего эффекта. Короче, все более очевидной становилась несостоятельность социалистического эксперимента. Особенно ясно это становилось при сравнении послевоенных Европы и СССР.

И что особенно интересно, чем дальше, тем больше в бюрократической иерархии Советского Союза и других социалистических стран проглядывали свойства других иерархических систем, феодальной типа традиционной китайской. Идеи самого передового общественного строя превращались в своеобразную реставрацию хорошо известной по прошлому иерархии, в воспроизведение замшелой традиции. Отсталость, конечно, также играла свою роль: социализм находил отклик в сердцах крестьян-общинников.

Снова экспансия

Возродилось и стремление к экспансии. С самого начала пожелания поляков и финнов об обретении независимости еще были услышаны. Но затем сохранение прежних имперских завоеваний стали оправдывать идеей распространения самого передового строя, освобождения народов. В 1922 г. С основанием СССР была возрождена былая империя. Сговор с Германией относительно Прибалтики, Западных Украины и Белоруссии был следующим шагом. Война с Финляндией не стала еще одним в силу поражения. Вторая мировая война закончилась приобретением Восточной Пруссии (Калининградская область), Южного Сахалина и ряда островов Курильской гряды. Но это были мелочи в сравнении с построением сферы влияния, которая в лучшие времена охватывала всю Восточную Европу, Китай, Вьетнам, а позднее — Кубу, Афганистан, Эфиопию, Анголу и Мозамбик. Она продержалась недолго, но все же принесла СССР титул второй сверхдержавы.

Конец эксперимента

Открытие новых месторождений нефти в Западной Сибири и ее подорожание в разы с 1973 г. продлили жизнь и кажущееся процветание социалистического лагеря. В это время внутренний кризис уже с 1960-х годов разъедал систему, делая все более очевидной несостоятельность ее основных конструкций. Попытка Горбачева перестроить их, плюс значительное снижение мировых цен на нефть подвели систему к краху.

В госбюджете образовалась дыра, тень экономического кризиса надвигалась на страну. С 1990 г. начался открытый спад. Предпринимавшихся мер было недостаточно. Нужно было решаться на принципиальные изменения.

В сущности, перед страной стояли три задачи. Первая — экономическая реформа с переходом к рыночной экономике. Вторая — ликвидация империи. Третья — перестройка политической системы, демократизация.

Перемены начались по всем трем направлениям, с разным успехом.

По существу, в России начиналась новая эпоха, предполагавшая открытие для страны тех возможностей, которые предоставляли наиболее современные технологии и институты и которые уже демонстрировали свои преимущества в развитых странах с рыночной экономикой и демократией. Но надо напомнить, что эта эпоха началась у нас уже в середине XIX в. и страна до Первой мировой войны прошла немалый, хотя и противоречивый путь. Это был первый этап постфеодального развития. Вторым этапом был советский социалистический эксперимент. Ожидалось, что он принесет неоспоримые доказательства правоты марксистской доктрины. Напротив, он показал, весьма дорогой ценой, ее несостоятельность. С 1985 г. в СССР начались перемены, которые, по сути, являлись третьим этапом постфеодального, современного развития страны.

Рыночные реформы и трансформационный кризис

Первая из задач этого этапа — рыночные реформы начались в 1992 г., после того как в августе 1991 г. провалился вооруженный путч ГКЧП и к власти пришел Б.Н. Ельцин. Его убедили, что реформы в экономике наиболее важны, и их стал готовить Е.Т. Гайдар. Программа этих реформ готовилась параллельно в нескольких центрах, в том числе группой Гайдара, а также группой, работавшей в союзном правительстве. Летом 1990 г. под покровительством Горбачева и Ельцина и по инициативе их помощников Н. Петракова и Г. Явлинского была образована группа по подготовке согласованной программы перехода от плановой к рыночной экономике, которую назвали «500 дней». В ней, а также в программе Гайдара предлагался комплекс взаимосвязанных мер: 1)?либерализация цен; 2)?борьба с открытой инфляцией, которую вызвала бы либерализация цен; 3)?открытие экономики, свобода торговли, включающая внешнюю; 4)?приватизация. Гайдар и его команда выполнили эту программу. К середине 1994 г. была завершена массовая приватизация. В 1997 г. гиперинфляцию удалось снизить до 11?% в год. Но в 1998 г. разразился финансовый кризис, который позволял делать вывод о том, что план Гайдара, принесший нелегкие испытания для народа, потерпел неудачу. На самом деле кризис 1998 г. имел серьезные внешние причины, кроме того, его подтолкнули некоторые ошибки реформаторов. Ситуация, однако, быстро изменилась после объявления дефолта и глубокой девальвации рубля. Тогда казалось, что все усилия реформировать российскую экономику пошли прахом. Но на деле с этого момента начался восстановительный рост, последствия кризиса 1998 г. были быстро преодолены.

Восстановительный рост продолжался до 2008 г., будучи поддержан с 2003 г. высокими темпами роста цен на нефть. Стало очевидно, что реформы 1990-х годов в целом были удачными, в России была воссоздана рыночная экономика. В 2008 г. ВВП РФ превысил уровень 1990 г. на 8?%.

Россия — национальное государство

В конце 1991 г. в Беловежской Пуще три крупнейшие восточно-славянские республики СССР — Россия, Украина и Белоруссия подписали соглашение о его роспуске и замене Содружеством Независимых Государств (СНГ). Главной силой была Украина, где незадолго до этого прошел референдум о независимости. Ельцина, видимо, подталкивало еще желание избавиться от остатков союзного центра и от Горбачева. Но, думаю, он был отягощен мыслью, что в каком-то смысле роспуск СССР — это потеря для России. СССР и был Россией, завершающим этапом существования великой империи. Многие русские испытывали ущемление своего достоинства. И можно было не сомневаться, что конец империи не наступит так просто. Будет еще много событий, напоминающих об империи и о тяготении к каким-то ее символам.

Но, по сути, должно было быть ясно, что восстановление экономики России, повышение благосостояния ее народа, его культурное развитие будут облегчены в новых условиях. Стоит отметить, что в Российской империи число лиц нерусских национальностей превышало число русских. Это создавало большие проблемы. Та же ситуация была и в СССР.

После распада СССР Россия впервые за долгие годы стала национальным государством: в 1991 г. русские составляли 85?% ее населения. К 2010 г. их доля сократилась до 80?%, но все равно мы теперь являемся национальным государством в мире национальных государств. Это не исключает идентичности всех жителей России как гражданской, а не этнической нации. Напротив, гражданская нация предполагается.

Многие обстоятельства говорят в пользу того, что Россия в XXI в. будет нуждаться в притоке мигрантов, прежде всего из окружающих стран, хотя это и будет вызывать определенные напряжения. Тем не менее для России естественно во всех отношениях жить под лозунгом не «Россия для русских», а, как предложил В. Бондаренко, «Россия для всех».

Россия и демократия

Из трех задач, стоявших перед Россией с начала новой эпохи, две решены: есть рыночная экономика, пусть недостаточно эффективная; и есть национальное государство; империя навсегда ушла в прошлое. А вот третья задача — создание развитой демократии как политической системы — пока не решена.

Но, может быть, это и не нужно? Может быть, демократия не подходит врожденным свойствам русских и других народов, ныне населяющих Россию? Думаю, это не так. Выше я приводил доводы, высказывавшиеся многими авторитетами, о том, что без надзора и принуждения русские не могут. Считайте, в бóльшей мере, чем другие народы. Между тем многие из них знали крепостное право, но от него избавились и выстроили у себя институты свободы и правопорядка.

Подводя итоги

Пришла пора делать выводы из сказанного выше. Те выводы, которые касаются дальнейшего развития нашей страны.

Преимущества европейской цивилизации

Наш анализ показал, что для современных условий наиболее эффективна европейская цивилизация. Она доказала свое превосходство за последние 200–250 лет, в том числе фактом мощного рывка после начала в Англии промышленной революции. Ее опора на рыночно-сетевую модель социальной организации предполагает широкую свободу предпринимательства, конкуренцию и верховенство права. В политической сфере эти элементы дополняются свободными выборами, многопартийностью, свободой слова. В итоге такая система создает наилучшие условия для роста производительности и генерации инноваций для рынка. Страна, которая хочет быть достойно представлена в современной экономике, должна формировать у себя подобную систему, добиваться соответствующих изменений в своей культуре. Глобализация, существенно влияющая на мировую экономику в последние десятилетия, есть реальный процесс распространения этой системы в мире.

* * *

Самодержавие и крепостничество оказали огромное влияние на его развитие, сделав особенно глубокими отличия России от Европы.

Правда в том, что в силу стечения обстоятельств в определенный момент истории самодержавие и крепостничество закрепились у нас, вошли в традицию, в какой-то момент потребовалось прикреплять людей к земле, чтобы решать проблему рабочей силы в боярских и дворянских имениях в стране с огромными просторами, где вольные люди всегда могли найти себе применение в других местах. Эти институты стали традицией, к которой граждане относятся примирительно просто потому, что это уже давно было у нас. Но пришло время, когда страна нуждается в обновлении, в свободе и правах человека, хотя для нас это непривычно, особенно для правителей.

К этому добавим, что самодержавие, или авторитаризм, препятствует верховенству права, утверждению законности и независимости суда. Точнее, чем ближе мы подходим к нашему времени, тем больше власти стремятся формально соблюдать законы, даже использовать их, вводя в законодательство удобные для себя нормы, чтобы потом манипулировать ими. Реальное уважение права заменяется господством формалистики.

В России перемены конца XX в. начались с попыток провести демократизацию. Для этого было сделано немало, причем с осторожностью, чтобы не вызвать у противников чрезмерно жесткой реакции. Все же августовский путч 1991 г. был такой реакцией, правда неудачной. Но следующее правление Б. Ельцина, больше ориентированное на рыночные реформы, не уделяло должного внимания демократическим преобразованиям. В Конституции 1993 г. президент получил чрезмерные полномочия, которые в последующие годы еще расширились.

В начале «нулевых» годов, уже при следующем президенте — В.В. Путине, конфликт между бизнесом и бюрократией был разрешен в пользу бюрократии, в законодательство были внесены изменения, которые еще больше ограничили демократические свободы. Короче, я бы сказал, выражаясь в терминах В. Меркеля и А. Круассана, что при режиме «дефектной» демократии и в настоящее время задача демократизации становится все более актуальной. Без этого трудно будет повысить эффективность рыночной экономики, сделать ее более конкурентоспособной. Демократия — сложный политический механизм, требующий отлаженности и серьезных культурных изменений. Но он необходим России, и она может его построить.

Россия накануне подъема (вместо заключения)

Не так давно коллеги подготовили сборник моих трудов и пришли ко мне с просьбой дать ему название. В нем уже были слова «Российская экономика...». Просилось продолжение фразы с предупреждением об угрозах нового кризиса. Об этом пишут многие. А я добавил «накануне подъема». Почему? Во-первых, я оглядывал бегло историю России, изложенную выше. И мое впечатление таково, что те процессы и события, которые нужно пережить стране, чтобы дойти до крупных культурных сдвигов и приобрести свойства, важные для жизни вблизи от современной технологической границы, нашей страной уже пережиты. Мы как бы выходим на финишную прямую. Надо взять последний барьер, обеспечить в стране верховенство права и достроить демократическую политическую систему. И возможности для подъема откроются. Они находятся в самом переходе от плановой к рыночной экономике, в открытии простора для энергии и инициативы предпринимателей и граждан, для ума и знаний ученых и изобретателей. Этот простор еще не открыт в должной мере.

Литература

Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? М.: Новое издательство, 2008.

Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? 3-е изд., испр. и доп. М.: Новое издательство, 2013.

Васильев Л.С. История Востока: в 2 т. Т. 1. М.: Высшая школа, 2003.

Васильев Л.С. Всеобщая история: в 6 т.: учеб. пособ. для вузов. Т. 1: Древний Восток и Античность. М.: Высшая школа, 2007.

Вишневский А.Г. Серп и рубль: консервативная модернизация в СССР. М.: ОГИ, 1998.

Демографическая модернизация России, 1900–2000 / Под ред. А.Г. Вишневского. М.: Новое издательство, 2006.

Киреевский И.В. В ответ А. Хомякову // Киреевский И.В. Критика и эстетика. М.: Искусство, 1979.

Кларк Г. Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира / Пер. с англ. Н. Эдельмана. М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.

Ключевский В.О. Соч. Т. 1–3. М., 1956–1958.

Ливен Д. Империя, история и современный мировой порядок // Ab Imperio. 2005. № 1.

Липкин А.И. «Духовное» и «политическое» «ядра» «локальной цивилизации» и их столкновение в истории России. Препринт

WP17/2012/01. М.: Изд. дом ВШЭ, 2012.

Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. Т. 1, 2. М., 1954.

Малявин В.В. Китайская цивилизация. М.: АСТ, 2001.

Мартынов С.Д. Государственный человек Витте. СПб.:Людовик,2006.

Машкин Н.А. История Древнего Рима. М.: ОГИЗ, 1948.

Мельянцев В. Восток и Запад во втором тысячелетии: экономика, история и современность. М.: Изд-во Московского университета, 1996.

Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): в 2 т. 3-е изд. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003.

Мэддисон Э. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории. М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М., 1997.

Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в древней Руси. СПб., 1907.

Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в удельной Руси. СПб., 1910.

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров, 2004.

Пайпс Р. Собственность и свобода. М., 2008.

Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская система // Рубежи. 1996. № 3.

Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская система: генезис, структура, функционирование (тезисы и рабочие гипотезы) // Русский исторический журнал. 1998. Т. 1. № 3.

Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская система и реформы // Pro et Contra. 1999. Т. 4. № 4.

Плимак Е.Г., Пантин И.К. Драма российских реформ и революций. М.: Весь мир, 2000.

Попов Г.Х. Отмена крепостного права в России // Истоки. Вып. 2. М.: Экономика, 1990.

Сидоровнин Г.П. П.А. Столыпин: жизнь за Отечество. Саратов, 2002.

Соколофф Ж. Бедная держава / Пер. с фр. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

Струве П.Б. Наблюдения и исследования из области хозяйственной жизни и права древней Руси. Сб. Русского института в Праге, 1929. Развитие советской экономики. М.: Соцэкгиз, 1940.

Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг. М.: Территория будущего, 2009.

Удальцов А.Д., Косминский Е.А., Вайнштейн О.Л. История средних веков. М.: ОГИЗ Госполитиздат, 1941.

Туган-Барановский М.И. Основы политической экономии. 3-е изд. Петроград: Право, 1918.

Федоров Б.Г. Петр Аркадьевич Столыпин. М.: РОССПЭН, 2002.

Хромов П.А. Экономическая история СССР. Период промышленного и монополистического капитализма в России: учеб. пособ. М.: Высшая школа, 1982.

Экономическая история: хрестоматия / Отв. ред. А.Д. Кузьмичев, С.К. Никитина; сост. Л.И. Бородкин и др. 2-е изд. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2008.

Примечания

1 Статья написана на основе доклада, представленного Е.Г. Ясиным на XV Международную апрельскую конференцию НИУ ВШЭ в апреле нынешнего года.

2 Sokoloff G. La puissance pauvre. Une historic de la Russie de 1815 à nos jours. Paris, 1993. P. 787–790; в рус. пер.: Соколофф Ж. Бедная держава. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

3 Bloch M. Feudal Society. L., 1964. P. 452. 12.

4 Интересно, что заговором против Боголюбского руководил игумен Феодул. Девичья фамилия моей жены была Федулова. Село Добрынское, откуда родом были ее родители, находилось напротив знаменитой церкви Покрова-на-Нерли и было чуть ли не наполовину заселено Федуловыми.

Опубликовано в журнале:

«Вестник Европы» 2014, №40-41

Россия > Госбюджет, налоги, цены > magazines.russ.ru, 19 августа 2014 > № 1193074 Евгений Ясин


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 23 декабря 2013 > № 974872 Евгений Ясин

Плохая стабильность: как Россия дошла до стагнации

Евгений Ясин, научный руководитель Высшей школы экономики

Инстинкт самосохранения у власти сильнее, чем страх перед новым застоем

Я согласен с решением Минэкономразвития ухудшить прогноз развития экономики до 2030 года. Предполагается, что в ближайшие десятилетия средние темпы роста будут не более 2,5%, а не 4%, как рассчитывали ранее. Мой прогноз даже ниже — 2%. Загвоздка в том, что, на мой взгляд, решить проблему ускорения роста мерами только экономической политики в России нельзя.

В стране сложился особый политический режим и свойственная ему правовая система, предполагающая обычный для России произвол властей. Да и граждане не очень склонны соблюдать законы. Вслед за политологами такой режим можно назвать «дефектной демократией». Это означает, что при выборе между сохранением политической стабильности и созданием условий для высоких темпов роста власть всегда будет выбирать выгодную для себя стабильность. Между тем резервы для ускорения есть. Конечно, цены на нефть уже не растут каждый год, а трудоспособное население будет сокращаться. Но довести рост до 3,5% ВВП и получить 7–10 лет такого ускоренного развития реально. 

Никакие инвестиционные мегапроекты не помогут.

Левой популистской политики хватит максимум на год, пока рост инфляции не покажет всем, что это тупик. Только развитие рынка поможет использовать резервы для роста. Нужно убрать барьеры, которые мешают движению вперед. Прежде всего это низкий уровень доверия, характерный для общества в целом. Социологические опросы показывают, что доверие «по горизонтали» — между гражданами, намного выше, чем «по вертикали», — к таким институтам, как парламент, полиция, церковь. Для экономики это плохо. Мы видим снижение деловой активности из-за того, что бизнес боится вкладывать крупные деньги. В деловом сообществе сложилось мнение, что с властью можно говорить о конкретных налоговых льготах, процедурах. Этот язык чиновники понимают, а вот на более общие темы, например о давлении силовых структур, диалога не получается.

Понятно, как мы к этому пришли.

Еще в 1990-е годы можно было видеть конфликт между молодым и порой наглым российским бизнесом и бюрократией, которая всегда правила в России и хотела сохранить свою роль. Пока бюрократию представляли младореформаторы, она выглядела не слишком убедительно, но при президенте Путине ситуация круто изменилась. Бюрократия победила, бизнес утратил доверие и теперь понимает, что к нему всегда можно применить силовые приемы. Ситуация усугубляется, мы это видим по попыткам навести порядок в налоговой сфере с помощью Следственного комитета. Экономическую активность таким путем не пробудить.

Похожая ситуация была и в других странах, например в Бразилии. В 1970–1980 годах там одна за другой приходили к власти военные хунты, и каждый раз с ними была связана какая-то группировка в бизнесе. Видя это, другие игроки не очень-то хотели вкладывать деньги в бразильскую экономику. Они соглашались с высокой инфляцией и предпочитали инвестировать на короткие сроки. Покончить с этой системой позволил только возврат к сменяемости власти путем выборов.

Проблема в том, что чем дальше, тем сложнее вернуться к политике реформ. Сейчас не 2001 год, когда был гораздо более высокий уровень доверия общества, уверенность, что «эти ребята» доведут начатые реформы до конца. Сейчас, если вы начнете менять политический и правовой режим, вы получите снижение управляемости.

Такая перестройка будет довольно рискованной операцией, которая может привести к еще большему замедлению роста и даже к экономическому спаду.

Поэтому я против резких движений, за постепенное изменение ситуации. Поможет лишь давление на власть со стороны общества и бизнеса. И это должны быть не только попытки принуждения к переменам, но и демонстрация возможности сотрудничать исходя не из своих симпатий, а из реальной оценки ситуации. Конструктивный ответ власти на такое давление был бы лучшим сценарием, но я совсем не уверен в его реальности.

При этом сильных внешних стимулов к переменам у власти нет. Даже ухудшение конъюнктуры и экономический спад не заставят людей выйти на улицы. Они ведь не вышли массово в 1990-е, когда социальные потрясения были действительно масштабными. Так что нас, возможно, ожидают годы стабильности, но стабильности плохой, закрепляющей отставание от развитых экономик. 

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 23 декабря 2013 > № 974872 Евгений Ясин


Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 3 сентября 2012 > № 633529 Евгений Ясин

То, что Ясин прописал

Евгений Ясин — о том, кого брали в Красную армию, и особенностях одесской экономической школы, о колбасе и загадках советской статистики, о «смертном» приговоре Рыжкову и японской ссылке реформаторов, а также о том, что нет таких крепостей, которые не смог бы взять Анатолий Чубайс

Переход советской плановой экономики к рынку — самый неоднозначный период в новейшей российский истории. Еще долго не утихнут споры вокруг «шоковой терапии», залоговых аукционов и виновников дефолта. В последние годы жизни Советского Союза Евгений Ясин активно занимался разработкой программы рыночных реформ совместно с Леонидом Абалкиным и Григорием Явлинским, а затем несколько лет возглавлял Министерство экономики новой России.

— Евгений Григорьевич, вашу жизнь, как и жизни большинства наших современников, наверное, имеет смысл поделить на две части — до 1991-го и после...

— Я думаю, что перелом в моей жизни произошел раньше — в 89-м году, когда я был приглашен Леонидом Ивановичем Абалкиным, в тот момент заместителем председателя правительства CCCР, для работы в Комиссии по экономической реформе. Тогда и вплоть до 1992 года я выполнял эту очень ответственную работу, которая, возможно, является самой важной в моей жизни...

— Но экономистом вы решили стать не сразу...

— Пожалуй, что да. Родился в Одессе в 1934 году, отец и мать служили на железной дороге. Отец окончил Одесский водный институт.

— Он воевал в Гражданскую?

— Ему было 18 лет в 1919 году, и он пошел в Красную армию.

— По идейным соображениям?

— Когда я его об этом спросил, он ответил, что был тогда молодым рабочим парнем из ремесленной семьи. Да к тому же евреев больше никуда не брали. А Красная армия была интернациональной, и это привлекало молодежь разных народов. Отец прошел Гражданскую, а потом часть своей карьеры провел в отрядах спецназначения, ЧОНах. После вернулся на Одесскую железную дорогу. В 1925 году вступил в партию, а в 1929-м его послали на учебу в числе парттысячников. Во время войны нас эвакуировали, и я жил в нынешней Астане, тогда Акмолинске. В 1943 году отца отозвали в опергруппу Одесской железной дороги, и он следовал за фронтом, а мы следовали за ним. В августе 1944 года вернулись в Одессу. Немцы еще стояли недалеко от города и часто его бомбили. Их отогнали только через несколько месяцев.

В Одессе я окончил школу. Поступил в Одесский гидротехнический институт. Хотел стать архитектором, но не вышло. Получил образование инженера-строителя. Моя первая работа — мастер на строительстве мостов. Построил два путепровода, мост в городе Рыбница Молдавской ССР. Но уже в институте почувствовал пристрастие к экономике и общественным наукам.

Практика работы, с которой я столкнулся, предполагала большое количество незаконных операций, мухлежа. Я хотел разобраться, почему, например, я обязан приписывать работы, которые якобы выполняли мои рабочие, для того чтобы вывести им более или менее приличную зарплату... Это привело к мысли получить экономическое образование. Поступил на заочное отделение МГУ и одновременно перешел на работу в проектный институт в Одессе, где работал и параллельно учился. В 1960 году перешел на очное отделение экономфака МГУ и переехал в Москву.

— Как давалась экономическая наука в эпоху социализма?

— В конце 50-х — начале 60-х экономфак МГУ был бастионом марксистской политэкономии. И я был ее преданным адептом. В то время бурлили дискуссии: представляем ли мы собой социалистическое товарное производство или же склоняемся к начальной идее Маркса о том, что социалистическое хозяйство не может быть товарным и только использует некоторые его формы. Спорили, можем ли иметь рыночную экономику или это будет плановое хозяйство, построенное по принципу крупной корпорации. В конце концов появилась работа Леонида Канторовича «Экономический расчет наилучшего использования ресурсов». В том числе и за нее он получил Нобелевскую премию.

Объяснять нынешним поколениям идеи, с которыми тогда выступали экономисты, ради чего они сражались, бессмысленно. Для нас это было жутко интересно, но, откровенно говоря, то были слепые поиски ответа на вопрос, пролезет ли верблюд через игольное ушко по дороге в рай. Никакого отношения к жизни это не имело.

Послевоенный рост опирался на восстановление страны после больших разрушений. В начале 50-х завод у механизма кончился. Сейчас экономистам трудно понять, насколько произвольно все было в тот период. Перекосы видны невооруженным глазом. Возьмем дефицит продуктов. Колбасу можно было купить только в больших городах и оборонных центрах, больше нигде! Бедность была ужасная. На повестке дня сентябрьского пленума 1953 года, еще до XX съезда, стоял вопрос изменения сельскохозяйственной политики: к стране подкрадывался голод. В 1954-м объявили об освоении целинных и залежных земель. Вскоре стало понятно, что проблему это не решит. Экономика оказалась на развилке. Стоит ли, условно говоря, пойти направо и возродить видоизмененный НЭП, или повернуть в другую сторону. Выбрали второе. Сталин был уверен, что в колхозах живут лучше, чем в своих хозяйствах. В конце концов это привело к тому, что в дореволюционное время Россия экспортировала 20 миллионов тонн зерна, а к концу советского периода она уже импортировала 40 миллионов тонн.

— Как вы попали в Центральное статистическое управление?

— Я получил приглашение от Бориса Сергеевича Геращенко, моего научного руководителя по кандидатской диссертации, поступать в аспирантуру. Через некоторое время другой мой учитель, с кафедры статистики, предложил перейти на пост научного руководителя НИИ ЦСУ. Я согласился и работал там с профессором Ароном Яковлевичем Боярским.

Тогда было время бури и натиска, все жили в надежде на то, что мы создадим-таки оптимальную плановую экономику. Центральный экономико-математический институт (ЦЭМИ) был создан для того, чтобы разрабатывать эту плановую модель, а НИИ ЦСУ, куда я перешел, должен был подготовить для этого статистическую базу. Моя кандидатская как раз была построена на данных обследования потоков экономической информации, в качестве базы взята Латвийская ССР.

— Работа под грифом «для служебного пользования»?

— Нет. По секрету скажу, что в СССР по большей части экономических вопросов основательных статистических исследований не проводилось. Все решения в ЦСУ принимались отчасти вслепую. Потом мне стало известно, что, когда Горбачев стал секретарем ЦК, он спрашивал Андропова о том, какую долю от ВВП в советском бюджете составляют военные расходы. Тот удивился: «Зачем тебе это? Я этого не знаю и знать не хочу». К тому же обстоятельства сложились так, что нам и не нужно было заниматься глубокими исследованиями. Во второй половине 60-х открыли Самотлорское нефтяное месторождение, в начале 70-х цена на нефть выросла в несколько раз и в страну потекла огромная выручка...

— Вот откуда нефтяная игла растет...

— Откровенно говоря, советская экономика всегда отдавала приоритет именно первичным ресурсам. Главный лозунг со сталинских пятилеток: даешь тяжелую промышленность! Что это значит? Мы добываем уголь, руду, строим металлургические заводы и выплавляем металлы. Из металлов делаем экскаваторы. С помощью экскаваторов опять добываем железную руду и уголь. Это и есть производство ради производства. Так и получилось, что на первое место встала нефтяная, угольная и тяжелая промышленность.

— И, между прочим, советские станки да и много чего еще работают по сей день.

— Да, станки, автомобили и вооружение производили, но качество было на втором месте, на первом — количество. Мы легко добывали полезные ископаемые, поскольку это не требовало высокой квалификации. Качественные изделия, которые можно было бы продать в конкурентной борьбе, получались только в военно-промышленном комплексе.

— Какие впечатления остались от работы в ЦСУ?

— Отвечу так: в 1965 году началась косыгинская реформа, и я, как и большинство других экономистов, возлагал на нее большие надежды. Но они растаяли в 68-м, когда наши войска вошли в Чехословакию. Жизнь замерла, и я перестал заниматься экономикой, посвятил себя информатике, стал разрабатывать информационные языки, перейдя на работу в ЦЭМИ.

Слово «застой» хорошо передает суть того, что мы тогда переживали. Все наши экономисты понимали, что перемены неизбежны, что меры, которые предпринимались во время правления Андропова или Черненко, ничего изменить не могли. Поэтому, когда Горбачев объявил о перестройке, я, конечно же, обрадовался. Впрочем, что именно он собирался делать, выяснилось только в 1987 году, когда прошел июньский пленум ЦК КПСС: повышение самостоятельности предприятий, расширение применения договорных цен. Радикальные меры были предприняты уже в 1988 году — это прежде всего закон о кооперации. За кооперативами ясно вырисовывались возможности частного бизнеса. Но серьезно изменить лицо экономики таким способом все равно было нельзя.

— Когда начались ваши контакты с верхами?

— В 1989 году. Я работал в группе экономистов и управленцев над постановлениями правительства. В правительственной комиссии по экономической реформе. Ее председателем был Леонид Абалкин. С работы в этой комиссии и начались мои связи с верхами. Тогда же, кстати, я познакомился и с Григорием Явлинским.

— Какое впечатление он на вас произвел?

— Очень хорошее, мы подружились. Надо отметить его важную черту: он умел организовывать коллектив, создавать настроение. В общем, его таланты проявились уже тогда, однако выход им он нашел на политическом поле. Я не очень верю, что это был лучший способ их применения, но вышло так, как вышло.

...Я считаю, что главный политический вклад Горбачева в том, что именно он всерьез задумался о демократизации — ввел институт свободных выборов. Это в конце концов и привело к распаду СССР. Даже не политика Ельцина, которому хотелось стать первым, а именно демократизация, которая дала понять и странам Восточной Европы, и прибалтийским республикам, и Украине, и Грузии, что они могут стать независимыми.

Но если вы задумали серьезные преобразования, то для этого нужны были гораздо более серьезные меры. Может быть, люди, которые работали тогда с Гайдаром, Чубайсом, вам скажут, что они заранее знали, в каком направлении надо двигаться. Я в это слабо верю. Мы все в то время были зашоренные, боялись выйти за рамки привычного, и это состояние было характерно для большей части служивой советской интеллигенции.

Помню, как мы с Сергеем Алексашенко написали статью про экономические нормативы, которые тогда вводились. А Петр Авен над нами смеялся: «Эх вы! Какие экономические нормативы, нам налоги нужны!»

— Как шло сотрудничество с Явлинским?

— В октябре 89-го мы с Явлинским закончили писать программу перехода к рыночным реформам. В декабре состоялся II Съезд народных депутатов. Правительство представило план реформирования экономики. Туда вошли три части: основные направления XIII пятилетки, затем материал нашей госкомиссии и еще один документ, посвященный текущим делам. Все три части противоречили друг другу. В итоге на повестке дня осталась XIII пятилетка, вся та же бодяга, которая была и раньше. Естественно, мы с Явлинским возражали...

На дворе был январь 90-го. Николай Рыжков, председатель Совета министров СССР, дал указание председателю Госплана Юрию Маслюкову подготовить план отката к плановой экономике, чтобы как-то разрядить обстановку. Абалкин был не согласен с тем, что происходило на II Съезде, поэтому написал на имя будущего президента СССР (было ясно, что на III Съезде народных депутатов, в марте, выберут Горбачева) обращение, в котором заявил, что нельзя уходить с пути реформ, а надо энергично переходить к рынку. Написал — и отложил в долгий ящик. Маслюков же, получивший задание написать проект по откату к плановой экономике, какое-то время над ним поработал, но в итоге позвонил Абалкину и спросил: «Леонид Иванович, что-то у нас не клеится. Нет там у тебя чего-то?» И Леонид Иванович ответил: «Есть». И достал из сейфа эти пять страниц. Маслюков дал отмашку, мол, пойдет, и попросил расширить документ. И тогда Абалкин поручил мне и Явлинскому написать более подробный план перехода к рынку.

К этому времени произошли важные события. В Польше пришло к власти либеральное правительство, в которое вошел Лешек Бальцерович. Григорий Алексеевич во главе делегации российских экономистов ездил в январе 90-го в Польшу интересоваться, как там идут реформы. По его возвращении мы набросали 13-страничный план и передали Рыжкову, Абалкину и Маслюкову. В итоге получили задание приступить к разработке развернутой программы. Она была написана в феврале 1990 года.

По своей сути эта программа была почти такая же радикальная, как потом и «500 дней». Но наше творение вынесли на рассмотрение президентского совета, где заседали люди, из которых 70 процентов в экономике ничего не понимали. Они подняли шум и постановили, что программа никуда не годится.

Например, первым пунктом значилась либерализация цен, а Николай Рыжков и Валентин Павлов хотели просто пересмотреть цены в обычном советском порядке — через прейскуранты. В итоге наш пункт о либерализации был заменен на пункт об административном повышении цен на продовольствие в два раза, а на хлеб — в три. Такой вариант должен был попасть на сессию Верховного Совета уже в мае 90-го года.

Накануне этого Горбачев ездил в регионы, там народ бурлил. Он старался успокоить граждан и заверил их, что мы не будем повышать розничные цены, мол, не волнуйтесь, переход к рыночной экономике сделаем мягким, чтобы никто ничего не потерял. Ясно, что это было невозможно.

В мае 1990 года произошли два важных события. Сессия Верховного Совета СССР, на которой с нашей доработанной программой выступал Николай Рыжков. Накануне ночью, когда мы уже с ним расставались и он уезжал готовиться к утреннему выступлению, Явлинский сказал (в той компании он играл роль анфан террибль — все время высказывал радикальные идеи): «Николай Иванович, не ходите, плюньте, это неправильное решение». Тот помотал головой. И выступил. К вечеру в магазинах не было еды. Рыжков фактически подписал себе «смертный» приговор — на этом его политическая карьера закончилась. Все в один голос были против него и Абалкина.

— Может, не стоило рубить сплеча?

— У нас как специалистов создавалось впечатление, что почва уходит из-под ног и мы теряем время. Мы требовали решительных действий. Например, программа предполагала коренную смену хозяйственной деятельности. Но фактически получалось, что порядка 40 процентов советских работников лишились бы своего заработка. А это ни много ни мало 41 миллион человек! Это было ужасно, но неизбежно. Сейчас уже понятно, что с точки зрения восприятия людьми этих цифр мы недостаточно хорошо проработали текст...

В итоге в начале апреля авторов программы — меня, Явлинского, Бориса Федорова (тогда из аппарата Горбачева) отправили в командировку в Японию. Дескать, чтобы посмотреть, как работает капиталистическая экономика. Но я так понял, что нас просто отослали, чтобы мы не крутились под ногами, когда будут приниматься самые важные решения.

— Какова была реакция Ельцина на выступление Рыжкова?

— Явлинский как в воду глядел. После выступления с Рыжковым как первым руководителем экономики было покончено. На следующий день выступил Ельцин уже в качестве председателя президиума Верховного Совета РСФСР и заявил, что программа, которую предлагает Рыжков, нам не нужна, есть другой вариант, как без всяких усилий и потерь перейти к рыночной экономике. Конечно, он сильно преувеличивал, да и не было никакого плана, только предложения группы экономистов — Игоря Нита, Павла Медведева, Андрея Казьмина и других, которые воплотить в жизнь было нельзя.

Тем не менее Ельцин принял на себя такие обязательства и сказал, что Рыжков не способен ни на что. Для него это был инструмент борьбы за власть с Горбачевым.

После этого он начал формировать правительство России. В это правительство был приглашен и Явлинский в качестве зампреда кабинета, возглавлявшегося Иваном Степановичем Силаевым. Просуществовало оно до августа 91-го года.

— Вы ушли из госкомиссии по реформе из-за провала — отказа от вашего плана?

— Да, я не был согласен с проводимой политикой и перешел работать в РСПП. Летом 90-го года я уехал на семинар в Венгрию. Его соорганизатором выступил Петр Авен, который в то время работал в Институте системных исследований в Вене. По иронии судьбы в семинаре принимало участие практически все будущее правительство Гайдара: Чубайс, Шохин, Авен. Я там тоже был как представитель союзного правительства.

Среди делегатов также были видные западные экономисты, и они высказывали свои представления о том, как нам решить наши задачи.

Вдруг во время сессии мне звонит Явлинский и говорит: «Евгений Григорьевич, все в порядке, приезжайте, мы начинаем работу над нашей новой программой, которой будет заниматься новая группа, утвержденная Горбачевым и Ельциным, чтобы прекратить противостояние между главной республикой и союзным центром».

Программа, которую мы завершили к августу 90-го, получила название «500 дней». В названии уже был оговорен контрольный срок, в течение которого должны были быть проведены основные реформы по налаживанию функционирования рынка, после чего перемены становились бы необратимыми.

— Почему «500 дней»?

— Явлинский со своими коллегами — Михаилом Задорновым и Алексеем Михайловым в свое время написали программу «400 дней». Я к ней не имел отношения, но текст видел. Конечно, эта программа не решала всего, потому что там центр тяжести приходился на приватизацию, но для кардинального изменения ситуации важно было предпринимать макроэкономические меры. Прежде всего нужно было решить вопрос с ценами и деньгами, что потом было сделано Гайдаром.

Так вот в августе 90-го года меня подключили к работе. Приглашали и Гайдара, но безрезультатно. У меня создалось впечатление, что с ним просто не нашли общего языка. Гайдар ведь был очень амбициозным человеком. Как и Явлинский с Шаталиным. Это были личности, которые способны быть лидерами, но менее способны работать в команде.

В конце концов эта программа была разработана. Помню, нас тогда упрекали в том, что, мол, 500 дней для кардинальных реформ недостаточно, нужно 20—30 лет, а то и больше.

— Чем ваша программа отличалась от гайдаровской?

— Она предполагала срезание инфляционного навеса до того, как будет произведена либерализация цен. Второе отличие — приватизация осуществлялась не при помощи ваучеров, а методом case-by-case, как в Англии времен Маргарет Тэтчер. Впрочем, мы не Англия, у нас не было людей, которых можно было бы бросить на эту медленную приватизацию, предусматривавшую проведение экспертизы по всем предприятиям. Ведь их огромное количество, в десятки раз больше, чем на туманном Альбионе.

— То есть вы сначала предлагали сократить госрасходы, а уже потом отпускать цены?

— Верно.

— А на чем собирались экономить?

— Ну как вы считаете? На военных расходах, конечно, на бесконечных дотациях ВПК. Также намеревались сократить капиталовложения в нефтяную промышленность.

Нам пытались объяснить, что ничего сократить нельзя, потому что задеваются чьи-то интересы. Допустим, тронете вы ВПК — и что потом будет? В этой отрасли же миллионы людей работали...

Программа «500 дней» должна была получить утверждение ВС СССР и РСФСР. Надо сказать, что у Ельцина был в то время совершенно непререкаемый авторитет. В первых числах сентября 1990 года он обеспечил голосование, и программа была одобрена. Вслед за этим начались дискуссии в Верховном Совете СССР. Горбачев, который вроде бы поначалу программу поддерживал, стал сдавать позиции. У меня сложилось такое ощущение, что состоялось нечто вроде заседания политбюро, и люди, которые потом составили основу ГКЧП, намекнули Горбачеву, что если он будет настаивать на этой «гнусной» программе, то дело плохо кончится. Горбачев дал слабину. После чего последовало решительное выступление Ельцина, который сказал: все, мы рвем с союзным центром, проводим свою политику. Началось перетягивание каната.

— Продлившееся до конца 1991 года...

— Литва, а следом и другие республики заявили о выходе из Советского Союза. Спецслужбы начали предпринимать силовые методы для спасения Союза. Ельцин же выступил с заявлением, что ваша свобода — это наша свобода, встав тем самым на сторону отколовшихся республик. В августе ГКЧП перешел к более решительным шагам. Мы ожидали резкого закручивания гаек, репрессий. Но лидеры ГКЧП, выведя на улицы танки, ни на что не могли решиться, и армия их не поддержала. Я считаю, что 21 августа 1991 года и есть настоящий национальный праздник нашей страны: именно в этот день и победили демократические силы.

А дальше страна переживала период неясности и неурядиц. И в это время появился Гайдар. Он отправил Ельцину письмо с предложением своих услуг, они встретились и договорились. Команда Гайдара начала готовить документы по внедрению рыночных реформ. Надо сказать, что выдающуюся роль в продвижении Гайдара на передовые позиции сыграли Геннадий Бурбулис и Алексей Головков. Собственно, Головков и привел Гайдара.

— Вы встречались с Егором Тимуровичем до этого?

— Мы с Гайдаром были знакомы с 1982 года. Потом я писал для него статьи в журнал «Коммунист». В общем, мы были в хороших отношениях, хотя нельзя сказать, что в таких же дружеских, какие у него были с Авеном или Шаталиным. После путча наши отношения несколько осложнились, потому что я был против развала СССР и для меня это был тяжелый момент.

Наконец, в октябре Ельцин обратился к Верховному Совету с предложением создать правительство реформ, которое он лично возглавит, его замом будет Бурбулис, а замом по реформе — Гайдар. Указ был подписан 6 ноября, и они начали работать. Тогда в работе нового правительства я не участвовал. Александр Шохин мне предлагал поработать, но, поскольку они соглашались на распад СССР, у меня не было настроения продолжать с ними контактировать. К тому же я был уже тогда предан своей команде, Явлинскому, с которым писал «500 дней».

Позже, когда началась «шоковая терапия», мне стало ясно, что с точки зрения целей и методов наша программа не отличалась от той, что продвигал Гайдар. Более того, в умах новой команды Ельцина ощущалось решительное настроение начать с Нового года воплощать в жизнь настоящие реформы не на словах, а на деле.

Потом начался 1992 год. Распался СССР, а вместе с ним кончились и этап перестройки, и процесс демократизации. Следующим был этап рыночных реформ, а они с демократизацией сочетались плохо. Правительство ориентировалось на то, чтобы сначала провести рыночные реформы, а уже потом заняться демократизацией. 92-й год принес России снижение уровня жизни, спад производства, резкий скачок безработицы. Было ощущение полной катастрофы...

— Это неизбежное следствие перехода на рыночный уклад или тактические промахи молодого правительства?

— Это не было следствием промахов правительства. Россия имела самый долгий срок жизни в условиях социалистической плановой экономики, с административным регулированием всего и вся. Я понимаю, что нынешнему поколению это понять трудно. Кошмар 1992 года был связан с двумя обстоятельствами. Первое — плановые рычаги отпали, и нужно было, чтобы заработали рыночные механизмы — цена и контракт. Нужно было добиться, чтобы деньги приобрели ценность. Второе — резкое сокращение госрасходов. Когда говорят «шоковая терапия», я имею в виду именно это.

Еще момент — у вас пустой внутренний рынок, где брать еду? Накануне реформ СССР закупал за границей более 40 миллионов тонн зерна. Суда с хлебом стояли на рейде и не разгружались, потому что за него никто не платил — денег не было. Люди сами стали приспосабливаться к рыночной экономике. Было принципиально важно, чтобы на рынке появились товары, чтобы каналы связи за рубежом были налажены. Это было сделано. Рынок наполнился примерно к середине 1993 года.

Если вы не умеете производить продукцию, на которую есть спрос, — вы пролетаете. Это начало работать, и к 1998 году у нас была уже другая структура экономики. Я не могу сказать, что это была безупречная операция. В конечном итоге оказалось, что львиную долю в экономике вновь заняли добыча нефти и первичная переработка, машиностроение скукожилось, металлургия, наоборот, стала развиваться.

— Некоторые экономисты утверждают: было бы правильнее провести приватизацию, а уже потом отпускать цены. Вы с этим согласны?

— Правильное решение заключается в изначальной либерализации цен. Но если бы сначала были приватизированы какие-то мелкие предприятия, это не нанесло бы вреда. Однако до появления свободных цен, которые балансируют спрос и предложение, добиться равновесия на рынке невозможно.

К середине 90-х остро встал вопрос нехватки денег при инфляции в несколько сотен процентов. А где взять деньги? На налоги рассчитывать было нельзя, поскольку большинство предприятий осталось без средств. Цены ушли вперед, зарплату надо было как-то платить.

Тогда власть решила обратиться к людям, которые уже создали себе состояние. Заметьте, не к иностранцам, которые если бы и дали, то начали устанавливать свои порядки. Поэтому обратите внимание: сколько бы там ни было перипетий, но в течение практически всех 90-х солидные предприятия не продавались иностранцам. Только своим. А откуда вы знаете, у кого из своих есть деньги, а у кого нет? Надо было как-то притянуть их к себе. Так и появились олигархи.

Я был свидетелем, как в баре ресторана в Давосе сидели Чубайс и Березовский. Это была их первая встреча по обеспечению победы Ельцина на президентских выборах 1996 года. Березовский представлял олигархов, а Чубайс только что был отставлен из правительства. Тогда коммунисты одержали победу на выборах. А в 95-м году Владимир Потанин выступил с предложением провести залоговые аукционы. Тем самым определенный слой бизнеса получил поддержку правительства.

— Не все, Евгений Григорьевич, так оптимистично смотрят на операцию по раздаче народного добра в «хорошие руки».

— У такого рода операций никогда не бывает стопроцентного успеха. Когда я уже работал в правительстве, это решение вызвало жаркие дискуссии и сомнения. Но другого пути не было, нужно было найти реальные деньги. Сейчас уже никто не скажет, что это была солидная операция — все залоговые аукционы дали всего около миллиарда долларов. Но зато этот миллиард поступил в бюджет, и им можно было закрыть практически все дыры. В конце 1995 года бюджет был почти полностью сверстан. В этот момент был заложен первый кирпич в финансовую стабилизацию, в преодоление инфляции. Нам скажут: вы отдали «Норильский никель», «ЮКОС», «Сибнефть»... Но это говорят сейчас, а не тогда. Помню, как в 1995 году, уже будучи министром экономики, вместе с Иваном Матеровым, моим замом, считал балансы, а они не сходились. Нужно было выбрать одно из двух: либо повышать налоги, либо продавать госпредприятия. Тогда я первый раз обратился к Чубайсу со словами: мол, другого выхода нет. Он сказал: «Евгений Григорьевич, думать — это ваша работа, вы мне скажите, какую я должен брать крепость, я ее возьму». Мы поняли, что нужно искать. Тогда обратились к Альфреду Коху, который в то время возглавлял Госкомимущество. Он ответил, что у нас нет предприятий, за которые можно было бы получить солидную сумму. Тогда пришли олигархи и сами сказали, что бы они конкретно могли купить...

Для Минэкономики главная установка была следующая: денег нет. Возникало множество текущих проблем, которые нужно было срочно решать. Например, постоянное применение денежных суррогатов: казначейских обязательств, казначейских налоговых освобождений — каждый раз что-то придумывали, чтобы государству уйти от необходимости платить по обязательствам, которые мы не могли выполнить. Помню, один промышленник приставал к премьеру Черномырдину с претензиями: «Вы подписали постановление правительства, согласно которому должны мне выплатить деньги!» Тот отвечал: «Дорогой мой, если бы у меня были деньги, я бы это постановление не подписывал. А так оно у тебя есть. Иди и выбивай».

— ГКО тоже были суррогатом?

— ГКО были совершенно прозрачным инструментом. Это неинфляционный метод финансирования дефицита бюджетов.

— Однако деньги от них шли не на инвестиции...

— Какие инвестиции!? Сначала зарплата военным, учителям, врачам — то есть финансирование того, что горело. Конечно, мы старались держаться на поверхности, но не вышло.

— В статье «Поражение или отступление» вы пишете, что в дефолте 1998 года виноваты некие объективные обстоятельства.

— У нас любят искать виноватых. Но дело в том, что перед принимающими ответственные решения порой встают такие обстоятельства, что иного выхода нет. Можно лишь оттянуть неизбежное. Можно винить премьеров Виктора Черномырдина, Сергея Кириенко... Но я уверен, что дефолт не просто результат чьей-то злой воли или некомпетентности. Это стечение обстоятельств, большинство которых сложилось против нас.

Константин Полтев

Досье

Ясин Евгений Григорьевич

Родился 7 мая 1934 года в Одессе. В 1957 году окончил Одесский гидротехнический институт, в 1963-м — экономический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова. В 1968 году защитил кандидатскую диссертацию, с 1976 года доктор экономических наук, с 1979 года профессор.

C 1957 года работал мастером в Мостопоезде, в 1958—1960 годах — инженер проектного института № 3 Госстроя УССР.

После окончания учебы на экономфаке МГУ с 1964 по 1973 год работал в НИИ Центрального статистического управления заведующим отделом, затем заведующим лабораторией.

С 1973 по 1989 год заведовал лабораторией Центрального экономико-математического института Академии наук СССР.

В 1989 году по приглашению академика Леонида Абалкина возглавил отдел в Государственной комиссии Совета министров СССР по экономической реформе. Принимал участие в качестве одного из главных авторов в разработке целого ряда программ перехода к рыночной экономике, в том числе известной программы «500 дней».

В 1991 году перешел из аппарата правительства СССР в Научно-промышленный союз СССР (ныне РСПП) генеральным директором дирекции по экономической политике.

В 1993 году был назначен руководителем рабочей группы при председателе правительства РФ, принимал активное участие в разработке экономических программ.

В ноябре 1994-го был назначен министром экономики РФ. В апреле 1997 года — министром без портфеля по экономическим вопросам, внутренним и внешним инвестициям в правительстве РФ.

С октября 1998 года по настоящее время — научный руководитель Национального исследовательского университета — Высшей школы экономики (НИУ ВШЭ).

Женат, имеет дочь и внучку.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 3 сентября 2012 > № 633529 Евгений Ясин


Россия > Госбюджет, налоги, цены > ria.ru, 15 августа 2012 > № 621535 Евгений Ясин

Экономика России: куда укажет стрелка индикаторов?

Колебания цен на энергоресурсы и серьёзные скачки курса российского рубля на фоне непрекращающегося кризиса еврозоны дают повод задуматься о состоянии национальной экономики России. Каковы прогнозы относительно дальнейшего развития ситуации в еврозоне? Возможен ли её распад? Как это отразится на состоянии российской экономики? Каковы причины колебаний российской национальной валюты? Стоит ли ждать падения курса рубля и беспокоиться за свои вклады? Сможет ли экономика России устоять при резком падении цен на нефть и чем может быть вызвано это падение? На эти и другие вопросы ответил научный руководитель Высшей школы экономики, член Экономического совета при Президенте РФ, доктор экономических наук, профессор Евгений ЯСИН.

Ответы на вопросы

Вступительное слово Ясина Евгения: Дорогие друзья, я скажу несколько вводных слов, у нас общественное мнение очень настороженно следит за тем, что происходит в экономике, задает много вопросов, и они, как правило, касаются ближайшего кризиса, который может наступить, вторая волна, и так далее. Это, на мой взгляд, следствие того, что Россия в течение последних десятилетий была подвержена очень большим кризисным явлениям. Но на мой взгляд, ничего подобного нас не ожидает в ближайшее время, никаких крупных кризисных явлений, которые превышали бы те события, которые происходят в Европе. Более того, я считаю, что ближайшие последствия мирового кризиса, который действительно грозит быть длительным, для нас не опасны. Для нас важны стратегические последствия, которые в том, что институты и политическая система не выстроены и обладают серьезными недочетами. Поэтому нам грозит то обстоятельство, что мы не сможем по уровню развития приблизиться к основным центрам современного мира. Но в остальном, я думаю, мы будем справляться.

Лана , Москва: Минэкономразвития подготовил кризисный сценарий на 2013-2015 годы. Минфин считает, что он недостаточно пессимистичен, и кризис продлится несколько лет, а не год, как прогнозирует МЭР. Ваше мнение? Если цена на нефть упадет до 60 долларов за баррель в 2013 году, то какие будут макропоказатели, по вашему прогнозу (ВВП, отток капитала, инвестиции)?

Я полагаю так, что наши министерства обязаны давать консервативные прогнозы с тем, чтобы общество было в состоянии готовности и должного напряжения. Но моя точка зрения по отношению к Минэкономразвития в том, что те показатели, которые там приводятся, соответствуют ожидаемым. Уровень темпов экономического развития будет не выше 4%, а вероятнее всего, будет ниже. И нам придется с этим смириться, потому что мировая экономика вступает в другую фазу развития, минеральные ресурсы исчерпаны или оказались слишком дороги. Поэтому упор надо делать на инновации. Что касается прогноза Минфина, то они еще более должны быть пессимистичны, чем Минэкономразвития, потому что им надо формировать бюджет, и лучше, чтобы он был бездефицитный, и поэтому здесь тоже есть своя логика. Но безусловно, что кризис продлится несколько лет, я имею в виду мировой кризис. А это означает, что для многих отраслей российской экономики будет недостаток спроса. По части инноваций мы не являемся лидерами, и об этом надо помнить тем, кто находится власти. Потому что они отвечают не только за те сроки, в которые действуют результаты выборов, но с позиции садовника, который, может, и не увидит плодов, но несет ответственность за то, что происходит в обществе. Цены на нефть 60 долларов за баррель не будет, или будет на год - на два. Потому что ситуация изменилась, и длительная тенденция ведет к повышению цен на нефть, потому что это один из важнейших невоспроизводимых минеральных ресурсов, а люди думают о нем именно в таком плане, как о дешевом ресурсе, который можно получить усилением давления на слаборазвивающиеся страны. Но сейчас время изменилось, и вряд ли этот эффект можно получить.

Лана, Москва: Сейчас активно обсуждаются основные направления пенсионной реформы, в том числе отмена или сохранение накопительной части пенсии, изменение стратегии инвестирования накоплений пенсионными фондами, сокращение числа досрочников, размеры страховых вносов, пенсионный возраст и тд. Вы ранее высказывали свою точку зрения по различным аспектам реформы. Не могли бы вы сейчас вкратце, тезисно, описать ту реформу, которую на ваш взгляд, надо провести в России?

Евгений Ясин: С моей точки зрения, те предложения, которые идут от Правительства, Минтруда относительно того, что нужно отменить накопительную часть пенсии и вообще обязательные взносы, перейти к добровольным взносам в пенсионный фонд, и это определит нашу будущую стратегию. Что касается накопительной части - я однозначно за то, чтобы ее оставить. Нам, во-первых, нужны накопления для будущих пенсионеров, тех работников, которые должны были бы содержать будущих пенсионеров, будет меньше, намного меньше, и они в прежних масштабах кормить пенсионеров не смогут. Поэтому пенсионеры должны думать, что они должны делать. Российские граждане привычны к прежней системе, системе солидарности поколений. И они на добровольных началах вносить взносы в достаточных количествах поначалу не будут. Поэтому нужно думать, как мы решим проблемы будущего пенсионного фонда. Во-вторых, я хочу напомнить, что когда ставилась задача пенсионной реформы с самого начала, то предполагалось, что пенсионные фонды будут не только источниками высоких пенсий, но что они будут также источниками длинных денег, и что мы сможем с их помощью финансировать большие проекты. Если мы сегодня отказываемся от обязательной накопительной части и обязательных платежей, то мы отказываемся от этих идей. Я должен признать, что для этого есть определенные основания, потому что в результате кризиса мирового доходы на длинные инвестиции, в том числе пенсионные фонды, страховые компании, снизились, поэтому прежние надежды на длинные деньги могут оказаться напрасны. Но это если быть большими пессимистами. А если исходить из того, что у человечества хватит изобретательности для новых масштабных инноваций, то это все будет по-другому, а денег у нас не будет. Поэтому мы должны искать способы для создания крупных пенсионных фондов, в которых будут длинные деньги. Для этого нам нужно решить проблему двойного платежа, это термин, который придумал Егор Гайдар, и он означает, что мы живем в эпоху, когда работающие люди должны делать взносы для нынешних пенсионеров и одновременно делать взносы для себя на будущее. С моей точки зрения, сами работающие ныне люди эту проблему не решат, и мы столкнемся с проблемой очень низких пенсий. Если не будем искать решения этой проблемы, отдавая себе отчет, что она так или иначе будет решена. Решение Егора Гайдара заключается в том, что мы должны деньги, которые получаем от дорогой нефти, использовать в качестве целевого капитала пенсионных фондов, я имею в виду в первую очередь фонд национального благосостояния, в котором сегодня более 2 триллионов рублей, плюс обязательные взносы в накопительную часть самих пенсионеров. Третий момент, который является наиболее сложным. Если мы будем решать проблему формирования необходимых средств в пенсионный фонд только за счет сокращения числа людей, которые выходят досрочно на пенсию, если мы будем решать проблему за счет повышения пенсионного возраста - мы все равно эту проблему не решим. Во всех странах мира, кроме России и Австралии, в пенсионные фонды делают взносы не только работодатели, но и сами работники. Это означает, что должны быть взносы в пенсионные фонды от основной заработной платы всех работающих граждан. Прежде всего наемных работников, потому что платежи будут на их пенсионные счета и их работодателей. А если мы будем брать остальных, а у нас 22 миллиона людей самозанятых, за них никто не вносит в пенсионный фонд, есть предприниматели, которые сами платят в пенсионный фонд - это те, кто все равно будет делать эти взносы, может быть, через приобретение акций, каких-то активов, через внесение денег на депозиты в банке, возможности для этого у всех граждан должны быть. Но для наемных работников, пусть в меньших масштабах, чем мы собирались бы, все-таки обязательные взносы должны быть. Теперь о добровольных взносах. Это решение каждого гражданина, и он только одно должен знать - что если его обязательные взносы малы, по общему решению, то он должен будет делать еще добровольные взносы, если он хочет иметь хорошую пенсию в преклонном возрасте.

Станислав: В прошлом году в одном из обзоров "вышки" был опубликован прогноз того, что с середины 2012 года из-за ускоренных темпов роста импорта мы можем увидеть сокращение профицита счета текущих операций платежного баланса, и, как следствие, под угрозой может оказаться стабильность рубля. Насколько это актуально сегодня?

Евгений Ясин: Мои наблюдения за состоянием счета текущих операций показывают, что тогда, когда сокращается экспорт, доходы становятся меньше, цены падают, то одновременно сокращается и импорт. Не исключено, что если дело будет касаться жизненно важных товаров, например, у нас будет неурожай, или будут большие кризисы с товарами первой необходимости, то там возникнет дефицит, или будет маленький профицит счетно-текущих операций. Но если вы посмотрите эти операции за несколько лет, то увидите: сокращается экспорт - сокращается импорт. И мы имеем торговый баланс положительный.

Станислав: Последнее время со стороны Минэкономразвития звучат противоположные прогнозы относительно величины оттока капитала в 2012 году. В середине июля министр завил, что отток может смениться притоком, а потом практически сразу один из его замов сказал, что годовой прогноз оттока будет повышен до 50 млрд. долларов. Ваше мнение?

Евгений Ясин:

На сегодняшний день ситуация складывается благоприятно для России. Я уже сказал, что в стратегическом плане перед нами очень большие проблемы, и должны были бы предпринимать серьезные усилия для их разрешения. Но в тактическом плане, когда имеет место острый кризис в Европе, когда в США растет государственный долг, когда сокращаются темпы роста экономики Китая, которая в последние годы служила для нас всех образцом - Россия выглядит не так плохо, потому что она имеет серьезные природные ресурсы, которые пользуются спросом. Во-вторых, она имеет потребительский рынок довольно существенный, что привлекает бизнесменов в Россию. Есть факторы, которые снижают эту привлекательность: это прежде всего политические факторы, а также неблагоприятный климат инвестиционный, который создает угрозу вмешательства властей или угрозы коррупции, это проблема для нас. Есть люди, которые уверены, что проблемы коррупции и наши политические проблемы будут сильнее, чем факторы привлечения. Лично я по итогам последним предполагаю, что факторы, обусловливающие прирост, в течение какого-то времени будут превалировать. Я не уверен, что это выльется в большой поток капитала к нам, но я уверен, что некая сбалансированность будет. Если мы не создадим здесь благоприятные условия для деловой активности, то у нас нет перспектив. Это как раз главная стратегическая проблема. Потому что бизнес вообще в России привык бояться власти. Я недавно прочитал впечатления английского путешественника Флетчера за 200 лет до Петра Первого, и он описывает ситуацию на российских рынках примерно так, как ее сегодня описывают наши бизнесмены. Этот вопрос мы должны обязательно взять во внимание.

Влад, Пермь: В какой валюте, по Вашему мнению, лучше хранить сбережения?

Евгений Ясин: Я могу поделиться своим опытом. Свои не очень значительные накопления я поделил на три части: на доллары, на евро и на рубли, и храню во всех валютах, примерно поровну. Поскольку я не работаю на финансовых рынках, не слежу за их динамикой, и денег не так много. Я считаю, что обычный гражданин примерно так и должен поступать.

Алексей, Мурманск: Какой прогноз по ставке рефинансирования?

Евгений Ясин: Я бы хотел в связи с этим сделать важное замечание. Недавно я встретил в прессе такое суждение со стороны наших журналистов, что у нас ставка рефинансирования 8%, но она была снижена некоторое время назад на 0,25%, было 8,25%. И что это не стимулирует положительную динамику экономики, нужно брать пример с США, где ставка рефинансирования составляет примерно 0,25, чтобы стимулировать экономику. Я хочу обратить внимание, что речь идет о совершенно разных вещах. Учетная ставка процента - это некий финансовый норматив, который центральный банк задает как самую низкую ставку кредитора последней инстанции, который отвечает за пополнение денежного предложения в экономике. Это самая низкая ставка. Ставка рефинансирования в России играет такую роль: это верхний предел ставки, которую указывает ЦБ, чтобы сдержать инфляцию. А она у нас все последние годы была высокой. Когда шла речь в 90-е годы о ставке рефинансирования, то речь шла о 13%, 14%, и это была величина, выше которой ЦБ не одобрял установление ставок, поскольку они подталкивали инфляцию. Таким образом, учетная ставка процентов в США или Европе и наша ставка рефинансирования - это совершенно разные вещи. Я хочу дожить до времени, когда у нас учетная ставка процента будет 1%. Если вы хотите строить инновационную экономику, вы должны предлагать такие проценты, которые будут привлекательны для инвесторов. Инновации создаются в проектах с высокой конечной доходностью, если вы хотите отбирать такие инновации, то у вас должен быть соответствующий инструмент. В 1980 году господин Пол Уокер, который был предшественником Алана Гринзмана на посту председателя федеральной резервной системы США, поднял учетную ставку процента с 1% до 6. Таким образом он сделал более дорогой кредит США. Он позволил президенту Рейгану снизить налоги и создать необходимые стимулы для роста экономики. В-третьих, он привлек иностранных инвесторов. Деньги из арабских стран потекли в Америку с целью получить доходы от американских ценных бумаг. Поэтому разговоры, что снижение ставки рефинансирования нам обеспечит улучшение делового климата, не соответствуют действительности. Повторяю еще раз, у нас есть ставка рефинансирования, она традиционно означает желаемый уровень инфляции, а учетная ставка процента должна быть установлена.

Станислав: Добрый день! Последний год наша банковская система переживает постоянный дефицит ликвидности. Как вы считаете, увидим ли мы его дальнейшее ухудшение, вырастут ли еще ставки на депозитной и кредитной сторонах из-за роста стоимости фондирования?

Евгений Ясин: С учетом того, что я только что уже говорил, я полагаю так, что российская банковская система в определенном смысле в последнее время жила слишком вольготно. Она имела большую маржу, разницу между ставками кредитования и ставками по депозитам, и поэтому довольно легко получала значительные прибыли. Сейчас она оказывается перед новой ситуацией. Ситуация необходимости получения депозитов. В России, по-моему, сейчас есть 10 банков, которые платят реально положительные ставки по депозитам. Реально положительные - это означает, что ставка по депозитам превышает темп инфляции. Если вы платите меньше, то вас кредитуют ваши инвесторы, те, кто вкладывает деньги на свои счета в ваших банках. И те 10 банков, которые уже это поняли, я надеюсь, будут иметь достаточный приток вкладов, расширят состав своих инвесторов. Это важно. Потому что в дальнейшем банки будут не просто опираться на суммы средств на счетах своих контрагентов, корпораций, но и на суммы средств, привлеченных на депозит. Второе, они должны предлагать более дешевый депозит. Таким образом, чтобы с учетом реальных рисков предлагаемые кредиты были привлекательны. Это значит, что относительная маржа будет сокращаться, и чтобы ее поддерживать, нужно будет повышать уровень работы банков.

Ирина: Здравствуйте, отразится ли распад еврозоны на импорт товаров и продуктов из европейских стран? Станут ли они дороже или, наоборот, дешевле?

Евгений Ясин: Ситуация на рынках Европы довольно сложная. В значительной степени она объясняется тем, что европейские товары относительно дороги в сравнении с трудовомы издержками. Поэтому во многих странах они сталкиваются с сильной конкуренции со стороны развивающихся стран. Россия является одним из главных рынков для европейских товаров. Поэтому я не ожидаю роста цен на европейские товары. Во всяком случае, решение о повышении цен не будет исходить от Европы, оно будет исходить от российских оптовиков, торговцев, которые и так поддерживают слишком высокие цены на товары, импортируемые из Европы.

Ольга, Ижевск: Как Вы считаете, может быть, мы уже живем "в кризисе", раз постоянно говорим о нем и ожидаем его скорейшего наступления? Можете прокомментировать на примере Европы? Спасибо!

Евгений Ясин:

Дорогие друзья, мир, начиная где-то с 2001 года, после нападения террористов на Всемирный торговый центр, вступил в полосу кризиса. Кризиса, который имеет довольно серьезное значение для всей мировой экономики. И он состоит в том, что закончилась эра индустриального развития, и началась инновационная стадия. С другой стороны, этот переход был связан с бурным ростом экономик развивающихся стран, которые проникли на все мировые рынки. Действия федерального резерва США в 2001 году создали видимость спокойного развития посредством снижения учетной ставки процента и создания условий для бурного роста долгов и финансовых операций с долгами. В 2008 году этот период закончился. А сам по себе кризис остался и продолжается. Источники его не находятся в рамках России, но тем не менее, она сейчас является членом мирового экономического сообщества и тоже несет относительные потери. Наша беда заключается в том, что к этому моменту мы оказались не в высшей лиге мировой экономики. Мы долгое время накапливали отставание, и теперь должны были бы его ликвидировать, но много лет находились под обаянием высоких цен на нефть. Основа для модернизации российской экономики еще не заложена. Кризис в этом смысле будет продолжаться достаточно долго, но ожидать, что мы будем сталкиваться с какими-то очень большими проблемами, снижением уровня жизни и так далее, не следует. Опасностью для нас является то, что мы не сможем проводить модернизацию из-за того, что наш бизнес не будет реагировать на призывы нашей власти и будет опасаться действий государства и правоприменительных органов.

Пётр, Сердобольск: Здравствуйте! Ваше мнение о налоговом ограничении рентабельности (внутреннего рынка товаров и услуг), как средстве обуздания инфляции?

Евгений Ясин: Спасибо большое, Петр, за Ваш вопрос. Я категорически против. Нужно понимать, что мы сегодня, я имею в виду государство, проводим достаточно масштабную практику ограничения цен, в том числе посредством ограничения рентабельности. Проблем инфляции это не решит. Мы должны содействовать росту конкуренции, повышению эффективности рыночных механизмов, а не наоборот. Это как раз одна из проблем, которая мешает привлечения инвестиций в Россию.

Пётр, Сердобольск: Как относитесь к необходимости ввести ограничение (налогом или декретом) зарплаты (сверху и снизу) и "13-й зарплаты" руководителей всех рангов и чиновников? Не кажется ли Вам, что зарплата выше ста тысяч рублей чиновника - грабёж государства, а хозяина предприятия - грабёж подчинённых и "грабёж" развития?

Евгений Ясин: Я считаю, что также как ограничение рентабельности, ограничение зарплаты, устанавливаемое официально, налогом или декретом - нежелательно. Потому что зарплата - это тоже цена рабочей силы, в данном случае высокопоставленных руководителей. Руководителям и чиновникам устанавливается величина заработной платы, но обстоятельство, когда они имеют право сами себе устанавливать зарплату, должно быть устранено. Я прошу учесть то обстоятельство, что таким образом вы добиться справедливости, скажем, того, чтобы никто не получал больше 100 тысяч рублей, не сможете - потому что есть сто других способов. Если человек ощущает, что он высококвалифицированный специалист, от него много зависит, и что он должен получать больше - то он найдет способ это сделать. Поэтому я бы этого делать не стал, никакой это не грабеж. Есть случаи нарушения этики и справедливости. Я считаю, что врач, который получает низкую заработную плату в нашей бюджетной системе, и люди, которые уважают его профессионализм и несут ему какие-то подношения - это не коррупция, это гонорар и оценка его вклада. Если вы хотите вернуться к уравниловке - я хочу сказать, что эта система у нас распространена и сегодня, и большой пользы она не приносит.

Станислав: Официальный прогноз инфляции в 2012 году пока на уровне 5-6%. Однако, в стране началась засуха и пожары, которые могут повлиять на цены продовольственных товаров. Ранее считалось, что сезонное снижение цен на плодоовощную продукцию нивелирует положительный вклад в инфляцию от индексации тарифов естественных монополий. Насколько сейчас актуален официальный прогноз ИПЦ?

Евгений Ясин: Я думаю, что мы можем не уложиться в 6%, которые планировали себе, именно из-за динамики продовольственных товаров, в особенности товаров летнего спроса, которая снижалась, как обычно. В этом году у нас вообще есть тенденция к снижению урожая, это может повлиять, в данном случае на то, что мы не получим желаемого эффекта от индексации тарифов естественных монополий. В этом году практика повышения тарифов в начале года была перенесена в середину году, чтобы она не повлияла негативно на результаты выборов президентских. Но я считаю, что эта практика себя изжила, по следующим причинам: после 1998 года цены на товары росли, и тогда правительство, пользуясь тем, что оно регулировало тарифы естественных монополий, несколько лет не повышало цен, и тем самым старалось установить ценовую практику и практику финансовую. Это свою роль сыграло, но обратите внимание, цены на другие товары уже не повышаются. Они повышаются, но намного меньше, мы говорим о 5-6%, иногда о снижении цен, а цены на услуги естественных монополий продолжают повышаться. Надо подумать, что предпринять, чтобы отказаться от этой практики. Один из ее источников - то обстоятельство, что цены на газ, на бензин у нас поддерживаются на более низком уровне, чем мировые цены. Но давайте подумаем, какими должны быть цены на эти товары, и добьемся того, чтобы специально ежегодное повышение тарифов естественных монополий не производилось.

Станислав: Всемирный банк оценил прирост ВВП России по итогам 2012 года в 3,8%. Какова Ваша оценка?

Евгений Ясин:

Я полагаю, что это показатель более или менее похожий на то, что может быть в действительности. Я уже имел случай, объяснял нашим гражданам, что сейчас такие темпы роста, которые были в тучные годы, до 2008 года - их больше не будет. И когда официальные руководители выступают и говорят - у нас будет 7%, 8% - они не представляют себе, что сейчас происходит. Тогда мы имели эффект от высоких цен на нефть, от возможностей заимствований за рубежом, сейчас мы их не имеем. Кроме того, тогда мы имели численность рабочей силы в среднем на 2,2%, с 2001 до 2008 года. Сейчас у нас численность трудовых ресурсов сокращается примерно на 1%. Поэтому в среднем для нас потолок роста, при ежегодном росте производительности труда на 5%, что наблюдалось в нулевые годы - при этих условиях максимальный рост будет составлять 5%, 5-1=4%, нетрудно посчитать. Это неприятно, но это факт. Эпоха экономических чудес закончилась, слава богу, как и эпоха экономических трагедий. А теперь надо работать, надо добиваться лучшего сотрудничества между партнерами по бизнесу, между товарищами по работе. Это главный фактор роста экономики, с учетом также внедрения инноваций. Так что Всемирный банк, я думаю, близок к истине.

Евгений, Смоленск: Здравствуйте. Последний год показал, что продовольственная проблема в мире становится всё острее. В 2012 году засуха коснулась не только России, но и США, Австралии, стран Африки, Украины и ряда других регионов. ЕС, США, Япония, Китай - производители преимущественно высокотехнологичных и потребительских товаров; Ближний Восток, Латинская Америка, Канада - поставщики нефти; США освоили и наращивают добычу сланцевого газа, за ними последует Канада и ЕС. Но в России, в отличие от вышеназванных стран, высокий потенциал для развития земледелия, много пресной воды, что не менее важно. Так может быть место России в мире - это быть мировой житницей? Не менее значимым может быть и экологическое земледелие, это важный сегмент рынка продовольствия, который Россия сможет занять при грамотной экономической политике руководства. Планируются ли шаги правительства в этом направлении? Может пора обратить внимание на то, почему буквально каждый день ходим и не замечаем (землю), чем пытаться угнаться за уже недосягаемыми для России технологиями? Земледелие не вернёт страну обратно к статусу "нищих, аграрных", напротив, за земледелием начнут развиваться такие отрасли как животноводство, лесное хозяйство и деревообработка, машиностроение (современная сельхоз техника), как следствие металлургия и энергетика. Как вы оцениваете такие перспективы национальной экономики?

Евгений Ясин: Я не ожидаю того, что Россия превратится снова в аграрную страну. Но Вы совершенно правы, я считаю, что одним из участков прорыва российской экономики является земледелие, в особенности производство зерновых. Поскольку для зерновых, с учетом современных технологий - весьма благоприятные условия. Но я бы говорил не о больших запасах пресной воды, они, к сожалению, размещены не в наиболее благоприятных районах для выращивания зерновых. Но слава Богу, есть возможности современных технологий. Я имею в виду биотехнологии, и возможности выведения новых сортов и гибридов, которые позволяют обеспечить рост засухоустойчивости зерновых. Это трансгенные технологии, ничего страшного в них нет, доказательств их вреда нет. Поэтому нужно экспериментировать. В первую очередь снижать применение инсектицидов, пестицидов, откровенно вредных веществ, которые портят нам воду, реки. И одновременно добиваться изменений. Надо сказать, что в последние годы определенный негативный климат для развития применения в сельском хозяйстве присутствует. Я могу совершенно ответственно заявить, что три крупнейших производителя зерна, сами крупнейшие корпорации, это объединения зернопроизводителей Канады, Австралии и США уже договорились о применении биотехнологий в производстве зерна. Я считаю, что Россия имеет все условия, чтобы добиться сдвигов, и в течение 10-15 лет выйти в ряд стран, передовых в этой области. Я считаю, что Россия должна добиться повышения объема зернового экспорта до 40-50 миллионов тонн в год. Если Евгений молод, то это перспективное направление, я ему желаю заняться этим. Информационный фонд относительно трансгенных технологий надо менять. Люди в правительстве над этим вопросом работают.

Галина Анатольевна, Кириши Лен. область: Стоит ли беспокоится за свои вклады?

Евгений Ясин: В одном отношении нужно беспокоиться - увеличивать.

Павел Седов, Иваново: Какие "Маны небесные" и какие проблемы обрушатся на Россию в случае все более вероятной войны в странах Персидского залива (Иран, Сирия, Ливия)? И вообще как может измениться мировая экономика с началом боевых действий?

Евгений Ясин: Говорят, что когда советские войска вошли в Афганистан, то с этого момента начались переговоры между США и Саудовской Аравией относительно акции по снижению цен на нефть. До этого политика Саудовской Аравии была направлена на повышение цен. Кризис потом повлиял на Россию, как вы знаете, и мы в течение 20 лет жили в эпоху низких цен на нефть. Я надеюсь, что мы больше не будем влезать в такого рода акции. Я считаю, что мы должны зарабатывать на нефти, но мы должны зарабатывать на инновациях, в том числе в сельском хозяйстве.

Павел Седов, Иваново: Почему мы не продаем нефть, газ, и другие полезные ископаемые за нашу национальную валюту (рубли)? Ведь она тоже является конвертируемой.

Евгений Ясин: Дорогой мой, Вы если будете за границей, зайдите в обменные пункты и посмотрите, какие обменные курсы рубля. Если хотите быть очень плохим бизнесменом, давайте продавать за национальную валюту. Ее курс немножко повысится, конкурентоспособность соответствующих отраслей упадет. Я не знаю, имеет ли смысл.

Валерий, Тиличики: Проблемы в еврозоне приведут к распаду Евросоюза с вытекающими отсюда негативными последствиями для России, какими именно последствиями и в какие сроки это произойдет?

Евгений Ясин:

Я думаю, что распада Евросоюза не будет. Во-первых, я просил бы Вас провести различие между Евросоюзом и еврозоной. Евросоюз - это практически вся Европа, кроме нескольких балканских стран. А относительно того, что случится с еврозоной, то это вопрос более конкретный, это зона, где применяется евро. Сейчас для сохранения имиджа, а также для сохранения своего суверенитета европейские страны стараются сохранить еврозону в нынешнем составе. Но нужно помнить, что туда входят страны с совершенно различным уровнем развития. Некоторые из них являются высококонкурентоспособными, некоторые нет, и они в течение многих лет получали субсидии от Евросоюза, чтобы повысить уровень конкурентоспособности своей экономики. Это означало бы, что у них в экономике были сектора, которые обеспечили бы более или менее равенство условий с другими странами еврозоны. Но реально этого не произошло. Если вы возьмете Грецию или Испанию, то все-таки различия в культуре оказали свое влияние, и эти субсидии не были использованы так, чтобы их экономика достаточно окрепла. Все бы ничего, если бы развивающиеся страны, которые начали бурно развиваться с последнего десятилетия 20-го века, не предложили большое количество своих товаров, по качеству не уступающих товарам этих стран, а по издержкам существенно дешевле. И тогда их слабости вылезли на поверхность. Я не могу утверждать, что в этих условиях остальные страны еврозоны согласятся до бесконечности поддерживать экономику таких стран, как Греция или Ирландия. Поэтому не исключаю таких изменений. Что касается России - если будет желание, то мы будем спасать некоторые экономики, как это делаем сейчас с экономикой Кипра. Но прежде всего мы торгуем с Европой, прежде всего с самыми сильными в экономическом плане странами, поэтому я не ожидаю больших опасностей. Если ситуация в Европе намного ухудшится, так, что они не станут покупать нашу нефть и газ - тогда вернемся к этому разговору.

Татьяна Самойлова, Москва: Профессор, как Вы считаете, сколько лет осталось нефти быть ведущим энергоносителем? И ведутся ли в России исследования по созданию альтернативного топлива?

Евгений Ясин: Насколько мне известно, исследования по созданию альтернативного топлива в России ведутся, так же, как и в других странах. Пока больших успехов они не приносят, и надежды на квантовый газ пока сильно преувеличены. Поэтому нефть долго будет оставаться основным энергоносителем еще по крайней мере на 50 лет. Конечно, она будет дорожать. Но если кто-то думает, что мы все станем богачами, и нам не надо будет иметь хорошую квалификацию и мы будем жить за счет ренты - то я просил бы вас на это не рассчитывать.

Юрий, Москва: У меня есть небольшие накопления в рублях и евро. В случае распада еврозоны не потеряю ли я евронакопления? Может, имеет смысл пока не поздно перевести все финансы в доллары. Вот только какой банк выбрать один из наших сильных или западный?

Евгений Ясин: Я, честно сказать, в таком же затруднении, как и Вы. Но что меня утешает - это то, что рынок есть рынок, и он будет урегулирован соответствующей диспропорцией. Поэтому Вы, ничего не делая с вашими евронакоплениями, ни в коем случае не потеряете все, а у вас появятся накопления во франках, драхмах. Во-вторых, накопления в долларах не менее опасны, потому что Америка имеет столь сильную экономику от того, что ее финансируют страны, которые имеют накопления в долларах. Если мы согласились жить в рыночной экономике, то мы должны принять, что риски на различных рынках нас подбадривают. Поэтому не беспокойтесь. Банк - конечно, выбирайте наш.

Станислав: Многие говорят о том, что бум потребительского кредитования (12 месячный прирост розничного кредитного портфеля в конце июня составил 44,4%) может иметь негативные последствия, т.к. рост доходов населения не настолько активен. Однако отношение величины кредитного портфеля к ВВП составляет всего 10,2%, в США оно около 90%. Возможны ли негативные явления при настолько низкой степени проникновения потребительского кредитования?

Евгений Ясин: Что касается США - то обстоятельство, что там кредитный портфель составляет 90% ВВП - это одно из выражений национального экономического кризиса. Это слишком много, люди привыкли жить в кредит, сбережения низкие. Но 10% - это тоже очень мало. Порядка 50 - было бы вполне нормальное соотношение. Проблема у нас в следующем. Средняя ставка процентов по депозитам в России является реально отрицательной, то есть она ниже, чем уровень инфляции. Сейчас ситуация меняется, в крупнейших банках ставка процентов по депозитам превысила нулевую отметку. Но теперь возникает другой вопрос: какая ставка процентов по депозитам заинтересует наших людей при уровне существующей инфляции? Нужно хорошо подумать нашим банкам. Пока объективные условия таковы, что они способствуют потребительскому уклону нашей экономике. Когда бы добьемся более благоприятных условий в соотношении между депозитами и кредитами, то мы тем самым будем содействовать росту инвестиций в российскую экономику, а это рост нашего благосостояния. При этом мы будем меньше бегать по магазинам, чтобы как-нибудь потратить наши деньги, а будем думать о каких-то более интересных вложениях.

Алексей: Евгений Григорьевич, с чем связано такое разнонаправленное колебание рубля? Каковы Ваши прогнозы по курсу на краткосрочную перспективу?

Евгений Ясин: У меня положительное отношение к разнонаправленному колебанию рубля. Потому что это обязательное явление в рыночной экономике. Мне часто говорят: у нас нет рыночной экономике, ничего не вышло. Ничего подобного. Зайдите на рынки, в банки. Курс рубля все время колеблется. Что это он колеблется? Отвечаю: так и будет колебаться курс рубля.

Станислав : При падении цен на нефть возможна существенная девальвация рубля. Минфин потребовал скорректировать прогноз Минэкономразвтия о глубине и продолжительности кризиса. Ведомство считает, что рубль может обвалиться до отметки 45 рублей за доллар при существенном снижении цен на нефть. Насколько это существенно может отразиться на устойчивости российской банковской системы? Ведь неизбежно произойдет резкое удешевление активов и ухудшение их качества.

Евгений Ясин: Зато как вырастет конкурентоспособность российской экономики. Всякую ерунду можно будет продавать, прежде всего в России. Я очень уважаю Минфин, но считаю его прогноз чрезмерно пессимистическим. В конце концов, задача Минэкономразвития заключается в том, что давать примерные оценки конъюнктуры, производства, потребления, но не угадывать показатели финансовой системы. Поэтому Минфин должен иметь свое право формировать прогноз. Желательно, чтобы негативные прогнозы осуществлялись гораздо реже.

Станислав: ЕС - основной внешнеэкономический партнер России. Насколько возможный распад еврозоны может повлиять на устойчивость показателей нашего платежного баланса? Или иметь другие негативные последствия для экономики России (рост волатильности внутреннего финансового рынка, ухудшение финансового состояния экспортоориентированных отраслей экономики и т.д.)?

Евгений Ясин: Вы будете смеяться, но это может вызвать улучшение показателей нашего платежного баланса. Я сегодня выгляжу таким оптимистом от того, что вы задаете мне такие вопросы. Представьте, что происходит распад еврозоны. Это не только Греция и Испания, это и Франция, и Германия, наши основные торговые партнеры. И средства для инвестиций будут направлены туда, где они смогут принести наибольший доход. Поэтому я не ожидаю негативных последствий, только в том случае, если существенно снизится со стороны этих стран спрос на нефть и газ. Все может быть, но особо тяжелых последствий я не ожидаю.

Завершающее слово Ясина Евгения: Дорогие друзья, наилучшие пожелания. Надеюсь, что никаких специальных чрезвычайных событий, которые в ближайшее время сделают полезной нашу скорую встречу, не произойдет, хотя я всегда рад. Закончить хочу тем, что главные проблемы российской экономики находятся не в сфере экономики, а в политической и правовой сферах. В следующий раз задавайте такие вопросы, потому что меня больше интересуют вопросы стратегические, вопросы развития более чем на 2 года.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > ria.ru, 15 августа 2012 > № 621535 Евгений Ясин


Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 16 июля 2012 > № 600274 Евгений Ясин

Со скоростью кризиса

Евгений Ясин: «Наш кризис будет разворачиваться медленнее и намного дольше европейского — тем самым мы потеряем возможности для модернизации»

Ныне только ленивый не говорит о кризисе. Накроет ли эта волна Россию с головой или обойдет стороной, лишь слегка обдав пеной? А главное, как этому цунами противостоять? У экс-министра экономики, ныне научного руководителя НИУ «Высшая школа экономики» Евгения Ясина свой — и весьма конструктивный — взгляд на эти проблемы.

— Евгений Григорьевич, нет ли у вас как у экономиста ощущения дежавю 2008 года — надвигающегося на Россию и на Запад нового кризиса?

— Не надо все валить в одну кучу — кризис у них и возможное его проявление у нас. Запад сейчас переживает инновационную паузу. Что касается России, тут ситуация такая. Мы пережили «тучные годы», когда была быстро дорожающая нефть и мы более или менее успешно развивались. Сейчас цена на нефть пошла вниз, но не настолько, чтобы бить во все колокола. Россия в отличие от других стран сполна обеспечена минеральными ресурсами. Поэтому неправомерно ожидать, что вот уже сейчас к нам придет кризис. Во всяком случае я этого не вижу. Отзвук второй волны, который ныне наблюдается на Западе, у нас будет смягчен в том числе потому, что у России есть немалые золотовалютные резервы и небольшие долги. Минфин принял решение зарезервировать 500 миллиардов рублей для прямого финансирования антикризисных мер в будущем году. Опять же у нас не падает объем добычи энергоресурсов. Так что если в России и возникнут кризисные явления, то это станет эхом институциональных проблем, переживаемых всей российской экономикой.

Наш кризис будет разворачиваться медленнее и намного дольше. Если не будет необходимых изменений в политике, он выльется в то, что ежегодный темп роста, запланированный в четыре процента, опустится до двух. Тем самым мы потеряем возможности для модернизации. Но это будет не быстрый процесс. Думаю, он займет от семи до десяти лет. В игровых видах спорта есть такое понятие, как «отложенная смерть». Это когда в основное время не выявлен победитель и играют овертайм — дополнительное время. Если и оно не дает результата, тогда пробиваются пенальти в футболе, буллиты в хоккее, ну и так далее. Нечто похожее может произойти и в нашей экономике.

— И каков сценарий «отложенной смерти»?

— В ближайшей перспективе темпы роста в четыре и более процентов практически невозможны. Скажем даже точнее: от года до пяти лет мы еще продержимся в этих параметрах, но дальше тянуть эту лямку экономика не сможет. В первую очередь по причине убыли трудовых ресурсов. Быстро, одним махом, мы не сможем решить эту проблему. В «тучные годы», к примеру, ежегодный прирост трудовых ресурсов у нас составлял 2,2 процента. При этом рост производительности труда был порядка пяти процентов. Да, если в дальнейшем мы будем ежегодно получать такой же прирост производительности, чего добиться крайне сложно, то все равно сокращение трудовых ресурсов будет постоянно о себе напоминать. А если наши власти начнут еще и гоняться за «иностранными агентами» и так далее, то лучшего подарка тем, кто призывает наш бизнес бросать все и бежать из России, придумать сложно.

Главная проблема для нас — это столкновение традиционных отечественных форм ведения хозяйства и современных. Последние требуют высвобождения деловой активности, создания максимально благоприятных условий для развития, в том числе благоприятных условий с точки зрения доверия общества к бизнесу. На протяжении последних двух месяцев государство делает все возможное, чтобы мы не решили эту задачу. То, что делается сейчас, ведет нас в тупик.

— Все так плохо?

— Возникшие в экономике проблемы не являются такими уж смертельными. Падение фондового рынка, конечно, возможно. Но я в это не верю. Тем не менее при стагнации — а именно к ней мы и движемся — невозможно решать проблемы модернизации. А значит, и дальше будем отставать от других стран. Запад усилит акценты на продвижение инноваций в экономике. У нас же в этом плане явно неблагоприятный климат.

— Вы один из авторов «Стратегии 2020», в которой поставлен диагноз: старая модель экономического роста больше не работает. А какая, по-вашему, должна работать?

— Какие факторы работали в нулевые годы? Первое — высокие темпы роста, прежде всего за счет высоких нефтяных доходов. Это главное. Но сейчас наша власть набрала большие социальные и иные обязательства под нынешние, не столь уже высокие цены от продажи энергоресурсов. По другим экспортным показателям, например по металлургии, мы находимся в равновесии с мировым рынком, и там ожидать каких-либо прорывов весьма проблематично.

Второй фактор — рост трудовых ресурсов при сокращении населения. Это также давало свой положительный эффект. К началу нулевых годов у нас сложилась благоприятная ситуация и с деловой активностью. Потому что бизнес положительно реагировал на сигналы Владимира Путина, который обещал проводить политику равноудаленности олигархов и проведения совместной дружной работы, в ходе которой никто бы не выделялся. Ситуация в экономике стала нормализовываться. Но в 2003—2004 годах имел место отказ от этого тезиса. Достаточно вспомнить историю с одним из самых талантливых российских бизнесменов — Евгением Чичваркиным, который теперь предпочитает отсиживаться в Лондоне. Как результат бизнес сейчас напуган и не собирается особо выкладываться.

— Ну не Чичваркиным же единым...

— Еще один фактор, который некоторые эксперты считают второстепенным. Но, на мой взгляд, он достаточно существенный. Сократились сбережения населения. В абсолютных величинах сокращение, возможно, выглядит не таким уж серьезным. Но их доля в ВВП сократилась весьма значительно. И разница пошла на конечное потребление. В течение всех «тучных лет» темпы роста конечного потребления росли быстрее, чем ВВП. Но сегодня доля накопления составляет всего 20 процентов. Маловато будет. При этом мы имеем отрицательную процентную ставку по депозитам и вообще отсутствие каких бы то ни было привлекательных в реальном исчислении факторов для вложений на финансовых рынках. Кто же будет инвестировать при таких условиях? Я и так удивляюсь, что наши люди продолжают нести свои сбережения в банки... В итоге и этот фактор тоже отпал.

— И что нас спасет?

— Единственный фактор, который мы можем привести в действие, — это повышение деловой активности. Он был заложен в ту новую модель роста, которая прописана в «Стратегии 2020». Но эта модель предполагает довольно существенные изменения в стратегии, включая серьезные институциональные изменения. И не только в экономике, но и в политической сфере. Однако пока я не вижу готовности властей действовать в этом направлении.

— А может, начать с борьбы с коррупцией, наведения порядка на поле правоприменения, а уже потом строить планов громадье в экономике?

— В каком-то смысле я с вами согласен. Но ведь коррупция является следствием всех тех моментов, о которых мы говорили выше. У нас имеется сложившееся господство бюрократии, еще более укрепившееся после того, как чиновничество одержало победу над бизнесом. В этих условиях рост коррупции был неизбежен. Но если сейчас начать непримиримую борьбу с коррупцией силами тех чиновников и силовиков, которые еще совсем недавно брали взятки или были причастны к захвату тех или иных компаний, то, боюсь, это будет не самый продуктивный метод. Повторяю: коррупция — это лишь следствие, а не причина болезни. Чтобы добиться каких-то поворотных изменений, необходимо верховенство права, неукоснительное исполнение законов. Если у вас буква закона подкрепляется духом, распространяемым в среде чиновников, бизнесменов да и всего общества, то рано или поздно коррупция отступит. Но о каком изменении правосознания можно говорить, когда правительство само нарушает законы ради текущих политических задач? Так что правоприменение для подъема экономики является одним из ключевых моментов.

— Значит, есть и второй?

— Вторым, если не первым по значимости, ключевым моментом в деле подъема экономики является конкуренция, которая создает спрос на инновации и которая всегда является необходимым стимулом для бизнеса. Но конкуренция должна быть встроена в правовые рамки, чтобы она была направлена на развитие экономики, а не на воровство. Такое правосознание или правоощущение может начинаться с элементарного уровня, с понимания того, что воровать — плохо, брать откаты — отвратительно и за все за это могут крепко наказать любого, какой бы пост он ни занимал. Так что у нашей экономики, как и у наших властей, есть два козыря, которые необходимо вытащить из колоды, — право и конкуренция. Без этого ничего путного у нас не получится.

— Новое правительство способно справиться с этими вызовами?

— Думаю, да. Само по себе правительство располагает довольно сильным составом. Из того, что мы имеем, это совсем неплохой подбор. Но проблема не в министрах, а в более высоких уровнях.

— Выполнит ли нынешний кабинет министров те социальные обещания, которые были даны в ходе предвыборной кампании?

— Нет, не выполнит, поскольку это весьма масштабные обещания. Кстати, обратите внимание: глава кабинета Дмитрий Медведев на днях стал корректировать данную позицию и давать задний ход по оборонному заказу. Что касается других обещаний, то для их выполнения необходимы институциональные изменения, которые способны привести к росту доходов. Если этого не будет, то простая раздача денег ни к чему хорошему не приведет. То же повышение пенсий будет решаться посредством инфляции. Конечно, необходимо предпринимать усилия в социальной области. Но чтобы они не пропали даром, нужны институциональные преобразования — пенсионная реформа и реформа здравоохранения.

— Ряд экспертов утверждают, что нам придется пойти на девальвацию рубля. Вы согласны?

— Я не понимаю, какие есть сейчас основания для девальвации рубля. Думаю, у некоторых людей существует комплекс, подкрепленный страхом того, что возможен кризис типа1992 года. Говорю ответственно: того лихолетья уже не будет. С этим покончено. У нас сложилась рыночная экономика. И теперь обесценение или укрепление рубля происходит по законам рыночной экономики, а не потому, что в ней что-то сильно разладилось.

— Это правда, что вы призывали своих студентов выходить на протестные митинги? Вы в душе карбонарий?

— Ни к чему подобному и близко не призывал. Всему виной стала публикация в приложении к одной уважаемой газете, где мне приписывается то, чего я никогда не говорил. К тому же я просто не мог нарушить общую установку университетского руководства. А она состоит в том, что мы не допускаем вмешательства политики в нашу внутриуниверситетскую жизнь. Этим, наверное, все сказано.

Александр Чудодеев

Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 16 июля 2012 > № 600274 Евгений Ясин


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 15 июня 2012 > № 572469 Евгений Ясин

«Нынешней элите возврат к авторитаризму невыгоден»

Евгений Ясин о том, почему рост экономики зависит сегодня не от цен на нефть, а от степени доверия в обществе

Виктория Волошина

— На прошлой неделе прочла в одном из СМИ нечто вроде доноса на вас под названием «Профессор ВШЭ Евгений Ясин призывает своих студентов выходить на митинги».

— Это не донос, а просто глупость. Была встреча со студенческой ассоциацией Высшей школы экономики, где шел разговор о реформах в России. Никаких призывов к участию в митингах и демонстрациях там не было и быть не могло. Мы с ректором Высшей школы экономики Ярославом Кузьминовым убеждены, что наши политические симпатии и антипатии, как и политические взгляды других профессоров и студентов, — личное дело каждого. В стенах вуза мы никого ни к чему не призываем, но и в то, что люди делают за его пределами, тоже не вмешиваемся. Хотят студенты после учебы ходить на митинги, ставить свечки в церкви или ездить на Селигер, пусть ходят, ставят и ездят. У нас есть Конституция, которая гарантирует им эти права с 18 лет.

— Какие вопросы задают вам сегодня ваши ученики, что их волнует помимо экономической теории?

— Их, конечно, заботит судьба страны. Они хотят понять, что нас ожидает дальше: есть ли смысл участвовать в тех процессах, которые происходят сегодня в России, стоит ли связывать с ней свою судьбу. Я веду в ВШЭ семинар «Теневое правительство», где готовят доклады на темы, которые обсуждают в российском кабинете министров. Студенты готовят эти доклады, комментируют, спорят. Недавно вот обсуждали ситуацию в нефтяной промышленности. Выпускник магистратуры этого года Иван Хомутов подготовил хороший доклад на тему экспортных пошлин на нефтепродукты, мы его послушали и решили, что подготовим национальный доклад на эту тему. Привлекли видных предпринимателей, ученых и к концу года опубликуем эту работу.

— Ваши студенты верят, что смогут претворить свои идеи в жизнь? Куда они идут работать после вуза?

— Большинство наших выпускников идет в бизнес, в меньшей степени — на работу в госорганы, совсем мало — в науку.

— Большинство идет в бизнес? Неужели они не разочаровались в ситуации с бизнесом в стране? Или это наш российский путь в Лондон?

— Да, в бизнес сегодня идут меньше, чем еще лет десять назад, но все-таки идут. В Лондон? Бывает и так. Обычно ребята едут за границу учиться в аспирантуре, многие там и остаются. Говорят, в лондонском Сити большинство департаментов инвестиционных банков, работающих с Россией, заполнено выпускниками ВШЭ.

— Это печально. Знаю, вы недавно выступили с призывом к бизнесу возвращаться из Лондона: дескать, пора высовываться из норы и строить жизнь здесь. К вам прислушались? Есть сегодня шанс наладить хорошую жизнь в стране, а не за ее пределами?

— Конечно, мы — те, кто живет здесь и не собирается никуда уезжать, — хотим, чтобы вокруг нас было как можно больше способных людей. Но я также понимаю, что у каждого своя жизнь. И потратить ее на то, чтобы служить в нынешнем правительстве или администрации, не всегда лучший выбор для молодого человека, который знает себе цену. Что касается перемен в стране, как раз об этом и шел у нас разговор со студентами на последней встрече. Сегодня я бы предложил нашему правительству, администрации президента и оппозиции — всем, кто заинтересован в том, чтобы Россия развивалась, — решить четыре задачи. Первая из них — демократизация, как бы не было затаскано в последние годы это слово. Нужно позвать оппозицию, собрать «круглый стол» и пройтись по всем избирательным законам — и недавно принятым, и тем, что находятся на выходе из парламента, — чтобы создать максимально благоприятные условия для свободных и честных выборов следующей Думы.

— Следующей?

— Можно, конечно, упереться в стену рогом и настаивать на нелегитимности нынешней Думы, но, думаю, это тупиковый путь. Я не знаю, когда будут назначены выборы в следующую Думу, но то, что она должна избираться по новым правилам, для меня очевидно. Если президент и правительство хотят, чтобы новая Дума избиралась в обстановке доверия (а доверие сегодня самый главный капитал в стране), они должны дать возможность оппозиции внести свои предложения в законы. Конечно, при условии, что сами оппозиционеры наконец договорятся между собой о том, на каких конкретно поправках они настаивают с точки зрения восстановления демократического процесса, а не личных амбиций.

Вторая задача — верховенство права во взаимоотношениях между бизнесом и силовыми структурами. Сегодня российский суд просто заключительная инстанция, в которой подтверждается мнение прокуратуры, ФСБ или других правоохранительных органов. Начиная с 2003 года, с ареста Ходорковского, мы имеем ситуацию сильного давления на бизнес. Силовые структуры не служат бизнесу, который обеспечивает страну, а эксплуатируют его, мешают работать. Если не создать обстановку доверия между различными звеньями общего организма — общества, бизнеса и власти, — мы никогда не сможем обеспечить рост экономики. Эра дорогой нефти закончилась, но даже высокие цены на нефть уже не решили бы наших проблем. Те ресурсы, за счет которых мы поднимали уровень жизни и выходили из кризиса, использованы. Недавно в правительстве запустили слоган «новый облик экономики». Для этого нового облика ничего более нового, чем реализация формулы, благодаря которой западная цивилизация обогнала весь мир с точки зрения благосостояния населения, производительности труда и так далее, не придумать. Это простая формула, в сухом остатке которой: верховенство права, экономическая и политическая конкуренция.

— У нас в Конституции тоже записано нечто вроде того, что все животные равны.

— Важно, чтобы государство в своей деятельности подтверждало писаные правила. Прусский король Фридрих Великий в свое время подписал указ о введении независимого суда. Через несколько дней к нему пришли чиновники с докладом: один крестьянин подал на вас в суд, потому что мы захватили кусок его земли. Король изучил материалы дела и сказал: идем в суд и проиграем. И проиграл. Господин фон Штудниц, бывший посол Германии в России, мне как-то сказал: вы, наверное, думаете, что Фридрих назван Великим, потому что непрерывно одерживал военные победы? Нет, умение Фридриха ставить закон выше личной власти — вот главный вклад в его величие.

— Где нам таких Фридрихов взять?

— Да у нас их полно. А чтобы их выявить, нужно решить третью задачу — обеспечить свободные выборы в регионах и передать власть местному самоуправлению. В том числе право устанавливать местные налоги и сборы, предусмотренные даже в земском самоуправлении XIX века. Люди должны привыкнуть к тому, что они — налогоплательщики, что местный бюджет складывается из их средств, что они вправе следить за его использованием. К такому бюджету они будут относиться иначе, чем к трансфертным подачкам, которые поступают из недосягаемого федерального центра.

— Но мы это уже проходили. В 1990-е на волне относительно честных выборов к власти на местах пришли где клоуны, а где и откровенные бандиты, которые не только суверенитета взяли, сколько давали, но и награбили немало. Что изменилось?

— Я вспоминаю 1990-е годы. Конечно, были и негодные губернаторы, но я могу назвать имена очень сильных фигур: Прусак в Новгороде, Лисицын в Ярославле, Титов в Самаре, Муха в Новосибирске и многие другие. Не так плохо. Не так уж всегда ошибался народ. А если где и ошибался, то надо дать ему право учиться на ошибках. Мы должны пройти период притирки к демократическим правилам. Заплатить за это некоторую цену. Поэтому я и предлагаю начинать с местных советов. Чтобы там действительно шла борьба между партиями, чтобы они выдвигали лидеров, отстаивали свои идеи, критиковали друг друга.

— Низы, судя по последним выборам в муниципальные собрания, к этому давно готовы. Но полноценного диалога с верхами не получается. В ответ на мирные собрания — только закручивание гаек.

— Как говорит американский экономист Дарон Асемоглу, демократия никогда не нравилась элите, потому что всегда отнимала у нее права. При этом все демократии были созданы элитами. Они боролись между собой, отстаивая свое положение, и в конце концов выигрывали те, кто понимал: лучше немного уступить, чем потерять все. Так они и привилегии сохранят, и получат славу людей, которые создавали демократию. Просто перед нашими правителями эта проблема пока не встала во весь рост.

— В чем суть четвертой задачи?

— Сокращение социального неравенства. Повышение заработной платы в бюджетной сфере, прежде всего учителям и врачам. И реальная пенсионная реформа.

— Я читала ваши предложения по пенсионной реформе: люди параллельно с работодателями должны лично перечислять 15–20% с каждой зарплаты на старость. При этом скоро нам обещают рыночный налог на недвижимость, ежегодно повышаются тарифы, растут расходы на здравоохранение, медицину. Никакой зарплаты на все это не хватит.

— Да, у молодых будут проблемы. Они должны квартиры покупать, детей рожать, но я знаю, что сегодня решить проблему пенсионного фонда без такого шага нельзя. Это мировой опыт. Только в Австралии и России люди не платят обязательные личные взносы в пенсионный фонд. Детей сегодня рождается мало, содержать пенсионеров они не смогут. Значит, нынешние 30–40-летние должны сами позаботиться о себе. Да, это жестко, но это реальность. Я не вижу смысла говорить вещи, которые людям приятно слышать: дескать, во всем виноват Путин или американский империализм. Нет, мы сами в ответе за свою жизнь, и старость в том числе.

— Эти личные вклады заменят повышение пенсионного возраста или от него все равно не уйти?

— Не уйти. Такого низкого пенсионного возраста, как в России, не осталось больше нигде в мире. Мне говорят: когда у нас продолжительность жизни будет как в Америке, тогда мы с вами согласимся. Но время дожития мужчин и женщин после выхода на пенсию у нас вполне сравнимо с ситуацией в США, Великобритании и других странах. Умирают наши люди очень рано. И даже не один алкоголь сегодня в этом виноват, а бесконечные стрессы. Мы очень жесткие, конфликтные, потому и помираем раньше срока. Как это изменить, не знаю.

— Много шума наделало заявление нового министра образования о необходимости сокращении бюджетных мест в вузах. Может, честнее сразу перейти на платное образование и систему образовательных кредитов?

— Отвечу так. Я уверен, что доля расходов семей на здравоохранение должна расти. Конечно, государство обязано обеспечить работу скорой помощи, учреждений первичной медпомощи, отладить систему страхования. Но рост доли платности медицины будет способствовать повышению здоровья населения. Когда надо будет сделать диспансеризацию, человек ее пройдет, чтобы сумма на его счете в страховой компании была больше. А не станет, как сегодня, тянуть до последнего, полагаясь на авось, небось и как-нибудь. С образованием ситуация другая. Образованность человека — не только его собственный капитал, но и капитал общества. И ставить получение образования в зависимость от состояния семьи, а не от способностей ученика я считаю неразумным. Расходы бюджета на образование должны расти, и число детей, которые имеют возможность получить бесплатное образование, тоже должно расти. Но только на условиях честной конкуренции. Введение ЕГЭ — абсолютно правильная мера, а если мы до сих пор пытаемся обойти этот экзамен, чтобы наши отпрыски имели возможность поступить как-нибудь боком, то, прошу прощения, уважаемые сограждане, нечего на Минобрнауки кивать.

— Моя дочь-выпускница рассказала: у нее в лицее несколько человек хвастают, что им родители «купили олимпиаду», так что они уже студенты и никакой ЕГЭ им не страшен.

— О чем я и говорю. Если мы не в силах освоить независимый национальный тест проверки знаний, то чего мы стоим как народ? Это как с независимым судом: в теории все за него, а как доходит дело до практики, открываем записную книжку и начинаем искать «входы-выходы». Вот наша главная проблема, которую не решить митингами и бунтами. Должна быть постоянная работа — и прессы, и авторитетных людей, и простых граждан. Только когда принципы равенства скажутся на нашей культуре, мы перейдем в другое состояние, станем современным государством.

— К сожалению, авторитетных людей, готовых выражать и отстаивать свое мнение, отличное от мнения вертикали власти, сегодня все меньше. Может, боятся чего?

— Надеюсь, наша беседа должна маленькую капельку в этот процесс внести. Я ничего не боюсь.

— Совсем ничего не боитесь?

— Мне 78 лет. Что мне могут сделать? Так что позволяю себе говорить то, что думаю.

— И при этом оставаться оптимистом?

— Оптимист — свойство характера, а не следствие обстоятельств. Я знаю очень удачливых людей, которые все видят в черном свете: то не так, это не этак, здесь несправедливо с ними обошлись, тут в бизнесе обошли. Мне в жизни повезло: в самый критический момент для моей страны я был для нее полезным. Большего вознаграждения нельзя желать. Думаю, и среди нынешних правителей достаточно людей, которые понимают, что именно мы сделали в 1990-е. То, что сейчас в России работает рыночная экономика, что уровень жизни людей поднялся, что у каждого есть возможность выбора и продуктов, и услуг, и путешествий и какая-то доля свободы осталась еще, — это результат реформ тех самых «лихих» 90-х. И поэтому сегодня я нашу систему называю не авторитаризмом, а дефектной демократией. Это термин немецких политологов Меркеля и Круассан, который мне очень понравился. По целому ряду признаков демократии у нас есть крупные дефекты — со свободой слова, собраний, ассоциаций и так далее, но все же это еще не авторитаризм. Фальсификация выборов, кстати, критерий, отделяющий авторитаризм от дефектной демократии.

— Так что у нас после выборов 4 декабря?

— Очень большое число граждан возмутилось фальсификацией выборов, и власти пришлось как-то отыгрывать эту ситуацию.

— Ну да, некоторые возмутившиеся уже в СИЗО сидят.

— На 15 суток.

— Лиха беда начало.

— Тогда и будет авторитаризм, но я думаю, власть не станет двигаться в этом направлении. Я сохраняю свой диагноз: дефектная демократия на грани авторитаризма. Нынешней элите возврат к авторитаризму невыгоден. Она тоже неоднородна, и в ней есть люди, которые сочувствуют демдвижению, я в этом уверен.

— Недавно вы договорились с нобелевским лауреатом Дугласом Нортом о совместных исследованиях в России. О чем речь?

—Дуглас Норт совместно с Джоном Уоллисом и Барри Вайнгастом написали книгу, которая была издана и у нас, — «Насилие и социальные порядки». Главная идея в том, что история человечества — это помимо всего прочего стремление к сокращению насилия. Если изначально именно насилие является главным способом перераспределения ресурсов в обществе, то по мере развития общества элитные группировки стремятся уходить от него. Для этого они сначала вступают в переговоры с другими группировками, а потом правила, достигнутые во время переговоров, спускаются вниз. И эти правила — законы, различного рода нормы, ценности — постепенно усваиваются обществом. Сегодня западное сообщество образовано из некоторого количества демократических стран с рыночной экономикой, которые перестали драться между собой. Норт считает, что это универсальный порядок. Не все с ним согласны, но в данном случае это неважно. Важно, что идея предложена. Мы хотим понять, как быстро это работает в странах с дефектными демократиями, в частности в России. Правда, после изучения исследований Норта по Англии и США у меня такое впечатление, что мы сегодня находимся в точке начала пути демократизации.

— Опять в начале пути? Но Англия свою демократию «стригла» сотню лет.

— Да, в Англии и Франции прошло по сто лет. Так получилось. Это сложный процесс формирования государственных и социальных институтов. Когда каждый уверен, что в суде вынесут справедливое решение. Когда правила конкуренции таковы, что выгоднее повышать производительность, чем что-нибудь красть. Это трудно. Миллионы людей должны усвоить эти нормы, передать детям, внукам. Мы думали, что это тяп-ляп, что вот мы скинем Черненко или Горбачева, и все у нас само собой получится. Нет. Теперь мы видим это. Мой друг профессор Ефрем Майминас когда-то мне говорил, что у каждого народа есть свой социально-экономический генотип. В нем заложены вещи, из которых мы сразу выскочить не можем. В России 70 лет была советская система, да и крепостное право не так давно — по историческим меркам — отменили. Что вы хотите?

Его либеральная миссия

Евгений Григорьевич Ясин, доктор экономических наук, профессор. В 1989 году по приглашению академика Леонида Абалкина возглавил отдел в госкомиссии Совмина по экономической

реформе, став одним из разработчиков известной программы рыночных реформ «500 дней». В 1993 году работал в рабочей группе правительства РФ по разработке экономических реформ, потом — в аналитическом центре при президенте России. Дважды входил в состав правительства: в 1994-м был министром экономики, в 1997-м — министром без портфеля по экономическим вопросам, внутренним и внешним инвестициям. С октября 1998 года по настоящее время — научный руководитель Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», директор Экспертного института. С февраля 2000 года возглавляет фонд «Либеральная миссия». До сентября 2007 года являлся членом федерального политсовета «Союза правых сил», однако после того, как президент утвердил Ясина членом Общественной палаты, приостановил членство в партии.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 15 июня 2012 > № 572469 Евгений Ясин


Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 20 февраля 2012 > № 500596 Евгений Ясин, Андрей Шаститко, Александр Починок

Программный сбой

Пересекаются ли политические программы кандидатов в президенты с экономической повесткой дня

Ключевые положения программ кандидатов в президенты касаются экономики. А что думают по этому поводу экономисты-профессионалы? Что из обещаний кандидатов в президенты может быть реализовано, а что сказано в пылу предвыборной борьбы и канет в Лету сразу после выборов?

Об этом на страницах «Итогов» дискутируют президент фонда «Центр стратегических разработок» Михаил Дмитриев, научный руководитель Высшей школы экономики Евгений Ясин, гендиректор Бюро экономического анализа, профессор экономического факультета МГУ Андрей Шаститко и член Совета Федерации, экс-министр труда и соцразвития Александр Починок.

— Как вы относитесь к идеям некоторых кандидатов в президенты о новой приватизации и одновременно о выплате олигархами «отступных» за приватизацию 90-х?

Михаил Дмитриев: Новая приватизация должна идти неторопливо, чтобы активы были проданы эффективным собственникам, а не хищническим инвесторам. Что же до идеи расплаты за приватизацию 90-х, то она опасна. Правда, Россия тут не исключение: исследования стран Центральной и Восточной Европы показали, что там население настроено еще более агрессивно в вопросах передела собственности и возврата активов под контроль государства. Но реализация этого сценария породит новую волну недоверия. Ведь большая часть активов не раз переходила в другие руки, уже есть добросовестные приобретатели. А из ключевых олигархов 90-х кто-то разорился, был изгнан за рубеж, попал в тюрьму или продал активы. Из той волны осталось всего двое-трое! Что делать? Назначить пару козлов отпущения? И что это даст стране? Зато для инвесторов это встряска, порождающая тревоги за добросовестные инвестиции.

Евгений Ясин: Ставка на госсектор нецелесообразна, потому что он питается государственными деньгами, тогда как частный сектор питается частной инициативой. Поэтому новая приватизация нужна, а пересмотр итогов старой — нет. Вообще же кандидаты не отнеслись внимательно к экономической составляющей программ. Разве что Владимир Путин, но и он ничего серьезного, что реально способствовало бы развитию экономики на новом этапе, не предлагает. А другим, похоже, все равно: они знают, что не победят.

Андрей Шаститко: Нужна новая приватизация — не такая, как в 1990-е, — и выход государства из производственных активов там, где это возможно. Что же до предложений, чтобы обогатившиеся в 90-е олигархи поделились с государством, то они логичны только в контексте выборов. Кто, случись такое, даст гарантии, что дележа больше не будет и «доплачивать» не придется бесконечно?

Александр Починок: Роль государства как стимулирующего менеджера, создающего правила игры, в экономике должна возрастать, но долю госсектора надо сокращать. Вообще меня огорчили программы завсегдатаев нашей президентской гонки: там много сказано, как потратить деньги, но вот как их заработать? Единственное, что пришло им в голову, — новые налоги! С такими программами повышается вероятность оказаться на месте Греции. Авторы идеи новой национализации должны заявить, где они возьмут деньги, а сторонники новой приватизации — четко сказать, куда эти средства будут направлены. Желание получить «отступные» от приватизации 90-х оправданно, но трудно реализуемо: на многих предприятиях сегодня есть миноритарные акционеры, чьи права будут при этом нарушены.

— Все кандидаты обещают резкое увеличение социальных выплат. Этому можно верить?

М. Д.: Это политическая демагогия. В социальном секторе люди явно получают меньше того, что должны были бы получать. Но Россия на четвертом месте среди развитых стран по доле бюджетников. Это значит, что подъем зарплат на анонсированные Путиным десятки процентов математически нерешаемая задача — очень большая сумма получается. На самом деле этот пассаж взят из Стратегии-2020, и там указывается, что все эти повышения надо делать с учетом масштабной реструктуризации неэффективного бюджетного сектора. А просто обещать повысить выплаты — это откровенный популизм.

Е. Я.: Хорошо перед выборами пообещать всем и все. А с моей точки зрения, нужно делать ставку на то, чтобы помогать слабым, кто серьезно нуждается, остальным просто нужна хорошая обстановка, чтобы они могли зарабатывать. Для чего необходимо развитие предпринимательства, создание привлекательного инвестиционного и делового климата, снижение коррупции.

А. Ш.: Что еще могут обещать претенденты на высший пост перед выборами? Говорить о неприятных для большинства реформах? Не самоубийцы же они! Уйти от постоянного увеличения финансирования социалки можно только тогда, когда большинство избирателей согласятся с тем, что это нужно. Когда они наконец поймут, что выполнить обещанное — значит напечатать денег, а это инфляция. Тогда и политики будут осторожнее в обещаниях, и электорат более требователен к их исполнению.

А. П.: Нормально существовать без колоссальных социальных трат Россия не сможет. Кстати, Михаил Прохоров предложил подумать, как эти деньги заработать. Проблема в том, что нам нужно реформировать рынок труда. У нас дефицит трудовых ресурсов из-за убыли населения. Недаром Владимир Путин говорит о 25 миллионах новых рабочих мест. Но важно не только количество. Сейчас только 20 процентов работающих россиян могут нормально жить на одну зарплату. В мире есть примеры, когда власть делала ставку на то, чтобы росло благосостояние среднего класса: в Гонконге, например, официально заняты увеличением числа долларовых миллионеров. И расчеты показывают, что через десяток лет 47 процентов тамошнего населения будут миллионерами.

— Чем объяснить отсутствие в программах кандидатов внятной концепции борьбы с коррупцией?

М. Д.: Для кандидата от власти это логично. Иначе он будет выглядеть как унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла. Нынешняя власть, будучи главным источником коррупции, не может бороться сама с собой. Только демократизация страны, опора на население, которое уже устало от коррупции, и глубокое изменение системы власти могут помочь. В случае же оппозиционных претендентов отсутствие развернутых программ борьбы с коррупцией действительно выглядит странно.

Е. Я.: Борьба с коррупцией и призывы к национализации и повышению налогов — несовместные задачи. А если вы делаете ставку на частный бизнес и демократию, то вот вам шанс победить коррупцию.

А. Ш.: Мне кажется, что до всех кандидатов наконец дошло, что в лоб эту проблему не решишь. Она — побочный продукт других проблем. Можно контролировать контролеров, но коррупция от этого только вырастет. Самый надежный способ борьбы с ней — гласность и оперативное реагирование государства на информацию о коррупции. Сейчас есть только первое: имена коррупционеров известны, оперативной реакции нет.

А. П.: Формат президентской кампании не позволяет раскрыть эту тему. Борьба с коррупцией — понятная система действий, которую просто надо реализовать.

— Что бы вы добавили в программы кандидатов на пост главы государства?

М. Д.: В экономике и на рынке труда ситуация сегодня нормальная с учетом внешних условий мирового кризиса. Но приоритет — не экономическая политика, а честная власть. А об этом кандидаты говорят меньше всего, потому что ни один из них неспособен этого реально добиться.

Е. Я.: Нужно отказываться от чрезмерных государственных расходов, нужны меры по повышению деловой активности частного сектора и инициативы. Нужна демократизация страны — нормальные выборы, законность, политическая конкуренция и т. д. Если все это сделать, то рано или поздно успех придет. Но вместо этого мы видим постановку политиками невыполнимых задач, которые ведут только к увеличению расходов.

А. Ш.: Нужно прекратить нагромождение законов — многие из принятых не работают, а между тем принимаются все новые. Нужна реформа бюджетного процесса. И нужно что-то делать с отсутствием доверия между бизнесом и государством. Когда глава РСПП Александр Шохин говорил, что неплохо бы ведомствам реагировать на предложения бизнес-ассоциаций, это про то самое. И наконец, нужны гарантии прав собственности и контрактных прав для участников хозяйственного оборота.

А. П.: Нужно предлагать меры по снижению налогового давления, ликвидации коррупционного «налога», созданию условий для развития бизнеса и привлечения инвестиций, а также для притока людей. Наконец, следует разработать динамичные стратегии развития страны.

Что в итоге

Профессиональные экономисты сходятся в том, что кандидаты в президенты в целом верно наметили болевые точки российской экономики. Однако меры по решению острых проблем, как правило, носят популистский характер и сводятся к различного рода маловыполнимым обещаниям. Кто бы ни занял президентское кресло, ему придется столкнуться с реальностью — тем набором проблем, которые существуют уже много лет: зависимостью бюджета от нефтегазовых доходов, неразвитым рынком труда, системной коррупцией, растущим бременем социальных и военных расходов.

Эксперты солидарны и в том, что за 20 лет в России так и не удалось создать нормальную инвестиционную систему. При этом двух десятилетий, например, Китаю вполне хватило для создания собственной мощной финансовой системы.

То же можно сказать и об уменьшении объемов коррупции. По оценкам специалистов, в одной только системе госзакупок разворовывается около триллиона рублей в год. Между тем продуманных механизмов реагирования на этот и другие вызовы, с которыми сталкивается российская экономика, в программах кандидатов экспертам обнаружить не удалось.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 20 февраля 2012 > № 500596 Евгений Ясин, Андрей Шаститко, Александр Починок


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter