Всего новостей: 2574407, выбрано 5 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Гаазе Константин в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольСМИ, ИТОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 мая 2018 > № 2598621 Константин Гаазе

Такого, как Путин. Почему России нужен независимый премьер

Константин Гаазе

Президента устраивает слабое правительство с сильными министрами. Или, говоря иначе, президента устраивает модель коллективного премьера. Но такая схема не приближает ни нас, ни президента Путина к формально неизбежному, но все более сомнительному транзиту. Еще несколько лет без правительства приведут к распаду верхнего этажа исполнительной власти. Часть реальных функций правительства утечет к спецслужбам, другая – к Банку России, кое-что достанется Госдуме и экспертным институтам. Но правительства как такового уже не будет

События, происходящие с российским правительством в эти дни, – ключ к пониманию новой путинской шестилетки. Мы видим, как власть буквально истекает из здания на Краснопресненской набережной. Премьера Медведева из Кремля попросили помолчать в майские праздники, чтобы не сбивать нацию с торжественной ноты накануне инаугурации президента Путина.

Антисанкционный пакет, придуманный в Госдуме и погрузивший правительство в состояние глубокого шока, имеет все шансы стать законом, хотя две недели назад казалось, что это попросту невозможно: Россия сама себя выкидывает с перспективных экспортных рынков. Общие контуры и конкретные детали грядущих реформ и преобразований обсуждают где угодно – в Кремле, Центре стратегических разработок, Высшей школе экономики, но не в правительстве.

Дело не только в том, что правительство перестало быть центром власти, оставаясь формально центром управления. В конце концов, это началось не вчера. «Парадокс правительства» заключается в том, что для транзита власти Владимиру Путину, заступающему на последний законный президентский срок, не нужно ничего изобретать, не нужно переписывать Конституцию, не нужно вообще совершать лишние движения – достаточно назначить сильного и независимого премьера в 2018 году, чтобы через несколько лет уступить ему власть.

Но речь об этом не идет. И именно это делает сомнительной саму возможность какого бы то ни было транзита. Формулируя немного иначе, можно сказать, что до тех пор, пока идея назначения сильного премьера по той или иной причине вытесняется Путиным и его окружением, любые разговоры о транзите будут ложными целями или операцией прикрытия перед финальным актом ориентализации российской политической системы по центральноазиатским образцам.

Премьер на все сто

Никто не знает, на что способен председатель правительства России, лучше, чем Владимир Путин. Можно сказать, что Путин, сидя в Белом доме с 2008 по 2012 год, использовал потенциал своего поста на 120%. А Медведев, сидя там же с 2012 по 2018-й, примерно на 50%.

Оглашение списка идей президента Медведева, которые премьер Путин не захотел и не стал воплощать в жизнь, займет целый день. Не соглашаясь с идеей масштабной приватизации, Путин трижды – в 2010, 2011 и марте 2012 года – выносил пакет документов о приватизации из правительства. Сначала руками перепуганных министров, затем руками Игоря Сечина.

Премьеру Путину не нравилась идея президента Медведева подчинить внешнюю политику интересам экономического развития страны, вменить МИДу KPI по экономической эффективности. Путин поручил заниматься написанной с подачи Кремля «Программой эффективного использования на системной основе внешнеполитических факторов в целях долгосрочного развития Российской Федерации» первому вице-премьеру Зубкову, который успешно эту программу саботировал, а затем и похоронил.

Переворачивая вопрос, можно сказать, что Медведев за время президентства всего трижды одерживал верх на Путиным. Путин, одобрив секвестр бюджетных расходов, предложенный Алексеем Кудриным в декабре 2008 года, в конце концов отозвал свое согласие и поддержал Медведева, предлагавшего расходы увеличить. Путин согласился с идеей Медведева (и его помощника Дворковича) увеличить пенсии в 2009–2010 годах, чтобы ускорить посткризисное восстановление экономики, хотя Кудрин сначала уговорил Путина этого не делать. И Путин не стал мешать Медведеву, когда тот помог Владимиру Евтушенкову приобрести лицензии на последние крупные нефтяные месторождения Западной Сибири. В 2016 году все это у Евтушенкова забрал Игорь Сечин.

Но почему 120%, а не просто 100%? Премьер Путин позволял себе такое, чего не позволял ни один премьер до него. Те самые 20% – это истории, когда Путин, возможно, выходил за рамки своих конституционных полномочий. От имени РФ премьер Путин подписал гарантии ФИФА, связанные с проведением чемпионата мира по футболу, который стартует через несколько недель. Среди прочего Путин гарантировал особые условия обеспечения безопасности во время ЧМ, хотя безопасность, по Конституции, находится в исключительном ведении президента.

В ноябре 2010 года президент Медведев начал атаку на «переобеспеченные», по мнению Кремля, запасами нефти и газа государственные «Роснефть» и «Газпром». Президент собрал расширенный Совбез, где министр природных ресурсов Юрий Трутнев на пальцах объяснил, почему обе компании сидят на российском шельфе, как собака на сене, почему они не могут освоить арктический шельф и почему их лицензии нужно передать частным компаниям, в том числе иностранным. По итогам Совбеза президент дал несколько недвусмысленных поручений, которые премьер просто отказался выполнять, отправив в Кремль на имя Медведева соответствующее официальное письмо.

Медведев и пустота

Миф о зависимости, слабости поста председателя российского правительства ни на чем не основан, как можно убедиться, разбирая историю путинского премьерства. Об этом же говорит и вся новейшая история страны. Ни одна из «терминальных» статей Конституции, связанных с конфликтами вокруг правительства (ст. 111, п. 4; ст. 117, п. 3), ни разу не применялась на практике. Вотум недоверия правительству удалось вынести всего один раз – летом 1995 года в связи с терактом в Буденновске, но повторное голосование, необходимое для отставки правительства, не состоялось.

Потенциально премьер – не более слабый политический игрок, чем президент, как ни парадоксально это звучит. И гарантии премьерской силы состоят не только в поддержке курса правительства парламентским большинством, как принято считать с 2007 года. Конструкция, созданная тогда по случаю транзита власти от Путина к Медведеву, вовсе не является единственным возможным вариантом квазиконституционного дизайна, обеспечивающего гарантии как премьеру, так и президенту.

Пресловутое право законодательной инициативы, которое якобы правительство не сможет реализовывать, если его главой не будет лидер парламентского большинства, не так уж и необходимо для реформ и проведения нужных стране политик. В России переизбыток, а не дефицит законов; по большому счету, правительству нужно лишь уметь проводить через парламент бюджет.

Если говорить о надзорной реформе, то для отмены значительной части контрольных полномочий ведомств согласие Госдумы не требуется, достаточно переписать положения о министерствах, агентствах и службах. То же касается и финансово-экономической политики: чем меньше правительство, а значит, и Госдума будут вмешиваться в нее, тем более последовательной она будет, тем свободнее будет ЦБ в реализации своих полномочий.

Без разрыва связки «правительство – Госдума» не выйдет и пенсионная реформа. Кремль и правительство, если мы правильно понимаем слова премьера Медведева, будут форсировать эту реформу, действуя в логике «окна возможностей», сформулированной недавно Кудриным. Госдуме выгодно, напротив, ее оттягивать, это укладывается в логику автономизации парламента, избранную спикером Володиным. От такой партии все могут получить солидную выгоду, но при одном условии: премьеру больше не нужно быть лидером «Единой России».

Речь не идет о том, что Дмитрий Медведев не станет или не должен стать следующим премьером. Хотя это могло бы помочь политической системе, почти до основания разрушенной триумфальной победой Путина в марте 2018 года. Но это, к сожалению, маловероятно. И не обязательно. Речь о другом. Правительство, как Госдума ранее, может и должно взять курс на автономизацию, иначе оно просто прекратит свое существование, превратившись в площадку для встреч ростовых кукол, которыми тем или иным способом манипулируют силовики и путинское окружение. Понятно, что это одновременно и наиболее вероятный, и наиболее пессимистический сценарий развития событий, но он вовсе не неизбежен.

Транзит реальный и мнимый

В течение ближайших нескольких лет президент Путин будет убеждать нас (и себя), что готов уйти в 2024 году, что собирается уйти, что ищет преемника. Но, к сожалению, все эти разговоры, слухи, многозначительные намеки будут лишь дымовой завесой. Это уже понятно по тому, как президент ведет себя с членами правительства во время обсуждения реформ и сценариев развития страны.

Президент буквально противоречит сам себе. С одной стороны, он требует от министра финансов, министра экономики и вице-премьеров «консолидированной» позиции по вопросу повышения налогов или повышения пенсионного возраста. Зачем вы здесь спорите, как бы говорит чиновникам президент. С другой – он собирает министров в отсутствие их непосредственного начальника, того самого «консолидатора», который один может говорить от имени правительства, – в отсутствие премьера.

Из этого прямо следует, что разговоры о «консолидированной» позиции – не более чем блеф. Президент мог бы дать поручение премьеру прийти к нему и доложить эту позицию от имени правительства, а не собирать у себя плохо подготовленные совещания. Но именно этого президент и не хочет – ему не нужно правительство, от имени которого может и должен говорить только сильный и независимый премьер, связанный с президентом набором четких договоренностей и автономный как на словах, так и на деле от парламентского большинства.

Президента устраивает слабое правительство с сильными министрами. Или, говоря иначе, президента устраивает модель коллективного премьера. С 2012 по 2018 год таким премьером был Минфин, монопольно определявший курс развития экономики страны. Вероятно, после 2018 года таким премьером станет ВПК или, шире, большое «министерство промышленности», включающее в себя и Минпром, и Ростехнологии, и губернаторов промышленных регионов, и инноваторов из технокластеров со всей страны.

Понятно, что такая схема не приближает ни нас, ни президента Путина к формально неизбежному, но все более сомнительному транзиту. Но это не единственная проблема слабого и зависимого премьера. Еще несколько лет без правительства приведут к распаду верхнего этажа исполнительной власти. Часть реальных функций правительства утечет к спецслужбам, другая – к Банку России, кое-что достанется Госдуме и экспертным институтам. Но правительства как такового уже не будет. Будет ли страна жить без исполнительной власти – вот вопрос, на который президент Путин ответит нам в ближайшие недели.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 мая 2018 > № 2598621 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 16 марта 2018 > № 2531112 Константин Гаазе

Как может выглядеть новый курс президента Путина

Константин Гаазе

Сущностный конфликт четвертого срока состоит не в противостоянии между коллективным «Алексеем Кудриным» и коллективным «Сергеем Шойгу», между голубями и ястребами. А в конфликте сверхидей двух экономических школ: «индустриалистов», считающих, что экономика состоит из станков, и «либералов», уверенных, что она состоит из денег. Ни один технократ не сможет создать эффективную команду из людей, которые по-разному видят экономику как таковую

Смысл завершающейся на этой неделе избирательной кампании состоит вовсе не в том, чтобы сагитировать кого-либо за кандидатуру президента Владимира Путина. А в том, чтобы продемонстрировать гражданам страны тотальное превосходство главного героя кампании над российской политической системой, его всемогущество, его несоразмерность убогому политическому пейзажу.

Сотрудник Кремля описал это в приватном разговоре так: есть Эверест, это вся политическая система страны, элита, правительство, олигархи. А над Эверестом, на недосягаемой высоте летит самолет – это президент Путин. По большому счету, наша – менеджеров кампании – задача состоит в том, чтобы следить за высотой полета, и точка. Здесь не с кем соревноваться или конкурировать, не перед кем отчитываться, не о чем договариваться, нужно лишь сделать так, чтобы воздушное судно не клевало носом.

И хотя судно все же клюнуло – Путин, по данным ФОМ, потерял около 3% рейтинга с начала февраля, а прогнозы по явке еще на прошлой неделе прокремлевские эксперты, как по команде, снизили с 70% до более реалистичных и математически более безопасных 65%, – вряд ли эта кампания закончится большими сюрпризами. Выиграет президент Путин, победу назовут сокрушительной, счет – разгромным, выборы – демократическими.

Правда, сразу после этого станет понятно, что триумфальная кампания была дымовой завесой. Возможно, президент Путин действительно считает себя кем-то вроде творца современной России. Но утром 19 марта 2018 года творец превратится в политического брокера. Как и в 2012 году, Путину придется оплачивать предвыборные векселя, мирить врагов и сочетать несочетаемое. Но в отличие от 2012 года коридор возможностей стал уже, претензий к нему появилось больше, а сил у него – меньше.

Руины победы

Напугавшее многих внутри страны и за рубежом президентское послание было одной большой нестыковкой. Даже на уровне здравого смысла понятно, что можно требовать или сохранения высоких расходов на оборону, или роста социальных и инфраструктурных расходов, или не повышения налогов, но не всего вместе и сразу.

На уровне макроэкономического планирования понятно, что рекомендации ЦСР Алексея Кудрина – сократить долю бюджетных расходов к ВВП, а внутри самого бюджета перераспределить часть расходов на оборону в пользу расходов на человеческий капитал – несовместимы с таким посланием. Что-то должно оказаться блефом: или ядерная гонка, или обещание разогнать экономический рост.

Но важно и то, о чем не было сказано. Экономисты, чиновники, профессионалы финансового рынка давно сошлись в одном пункте: для развития российской экономики критической является пенсионная реформа. Или, грубо, государство сократит размер ежегодного транша в пенсионную систему, или вся казна скоро станет придатком Пенсионного фонда. В 2020 году его бюджет по закону должен составить рекордные 9 трлн рублей. Но повышать пенсионный возраст президент не хочет, тянет время.

Пенсионная реформа – самый болезненный для президента пункт повестки четвертого срока, это подтверждает, например, анекдотическая история с прогнозом развития российской экономики от Внешэкономбанка, обнародованным на этой неделе. Прогноз, где были обрисованы контуры одного из возможных сценариев пенсионной реформы, отозвали почти сразу после публикации.

Пока время тянется, проблема становится хронической. В декабре, то есть в начале предвыборной кампании, правительство официально перенесло старт обсуждения пенсионной реформы на конец 2018 года. Фактически, учитывая масштаб проблемы, это означает, что до середины 2019 года реформа не станет законом, а до 2020 года не начнет воплощаться в жизнь.

А это, в свою очередь, означает, что как минимум до середины 2020 года любой экономический курс, каким бы он ни был, будет временным, переходным. Будет, по сути, технической отсрочкой перед началом реализации настоящего экономического курса. Выход из стагнации за счет бюджетных стимулов, обещанный уже в этом году, таким образом, откладывается еще на два года, а 50%-ный рост ВВП придется обеспечить не за шесть лет четвертого президентского срока Путина, а всего за три – с 2021 по 2024-й.

Пока мы разбираем нестыковки послания, за кремлевскими стенами и внутри Дома правительства все ярче проявляется новая кадровая тенденция. Списки сановников высшего ранга, намеренных покинуть госслужбу, пользуясь формальным правом на отставку во время переходного периода, растут. «Наш договорился, отпустят» – такую формулировку использовали подчиненные нескольких сановников кабинета Медведева, отвечая на вопросы о кадровых перспективах своих патронов.

Это «отпустят», то есть разрешат уйти в бизнес, госкорпорацию, на общественную работу или в науку, превращается чуть ли не в единственную желанную награду для многих из тех, кто составляет костяк центрального аппарата российской власти. Даже игроки кремлевского штаба Путина, судя по обмолвкам и слухам, не очень хотят повышения внутри администрации, а хотят уйти (или вернуться) в госкорпорации и бизнес.

На этом фоне особенно интересно наблюдать, как становятся публичными челобитные мастодонтов политической системы – куртье двора президента Путина. Вот президент обещает вложить 11 трлн рублей в дорожное строительство, часть из этих программ, по слухам, активно лоббировал в прошлом году Аркадий Ротенберг. Вот Игорь Сечин просит дать «Роснефти» новые налоговые льготы. А вот Сергей Чемезов, опять же по слухам, не оставляет попыток поглотить ОАК и тоже пишет об этом президенту.

Союз мышей и лягушек

Если понимать разлом между первой и второй частями послания буквально, то позволительно заключить, что главным конфликтом четвертого срока будет противостояние между коллективным «Алексеем Кудриным» (Минфин, часть правительственных экономистов) и коллективным «Сергеем Шойгу». Но это поверхностная и неадекватная оценка. Шойгу и Кудрин – старые товарищи и опытные царедворцы.

В стремлении Минобороны увеличить свой бюджет, а Минфина – его сократить нет ничего нового, этой игре столько же лет, сколько президентству Владимира Путина. Здесь нет ничего сущностного, только опытные джентльмены, привычно идущие на сложные компромиссы. Да, наследник Кудрина министр финансов Силуанов, говорят, чуть не поседел, когда президент потребовал найти 700 млрд рублей живых денег на выплаты банкам по кредитам оборонных предприятий, причем не в следующем, а в текущем бюджетном году. Но это была частность, а не конфликт.

Сущностный конфликт четвертого срока состоит в другом. Две части послания представляют собой слепки сверхидей двух экономических школ, находящихся в клинче с конца 80-х годов прошлого столетия. Невозможная коалиция четвертого срока – это не союз ястребов и голубей. Это коалиция учеников академика Юрия Яременко и завсегдатаев экономических семинаров Егора Гайдара и Анатолия Чубайса. Невозможна эта коалиция потому, что представители двух вышеупомянутых школ в принципе по-разному видят экономику как таковую.

Для одних, учеников Яременко, экономика – это, очень грубо, большой завод. Чтобы развивать так понятую экономику, нужно стимулировать выпуск, вкладывать в модернизацию производства, инвестировать НИОКР. Оборонная часть послания как раз сигнализирует не только и не столько о повышении ударной мощи, сколько об успешных инвестициях в НИОКР, о достижениях в крайне важной в позднесоветской мифологии области – в управлении научными открытиями. Нооскоп главы администрации президента Антона Вайно – продукт той же мифологии, просто от управления научно-техническими открытиями, производством и техническим прогрессом мостки здесь переброшены к управлению объективной реальностью как таковой.

К этой группе можно отнести самого Вайно, помощника президента Андрея Белоусова, которого называют главным кандидатом на должность первого вице-премьера вместо Игоря Шувалова, вице-президента ВЭБа Андрея Клепача, несколько фигур масштабом поменьше. Частные и государственные банки, бизнес олигархов и госкомпании для них – это просто заводские цеха, которые должны производить, производить, производить. Организационный статус цехов, способы поощрения бригадиров и рабочих – это частности, которые сегодня могут выглядеть так, а завтра совершенно иначе.

Для других, условных «либералов», экономика как раз эти самые частности: а) рынок, б) деньги, в) инвестиционная активность бизнеса. Экономикой, соответственно, управляют не через госвложения в производство и НИОКР, а через учетную ставку, таргетирование инфляции, денежную массу, инвестиционный климат и так далее. Выпуск промышленной продукции и научные изобретения, с такой точки зрения, сами по себе важны, но вовсе не они определяют облик экономики. Видные представители этой группы – Алексей Кудрин, Эльвира Набиуллина, Антон Силуанов, те, кого ошибочно называют монетаристами.

Последний раз создать коалицию представителей двух этих школ пытались перед самым крахом СССР. Но ничего не вышло. «Индустриалисты» требовали наращивать инвестиции в производство и покупать станки с ЧПУ, обучать рабочих промышленных предприятий японской системе производственного менеджмента. «Либералы», еще только набиравшие силу, говорили о денежных реформах, лоббировали законы о госпредприятиях и кооперации, намекали на либерализацию цен.

Ни один технократ или даже интегратор не сможет создать эффективную команду из людей, которые считают, что экономика сделана из денег, и людей, которые считают, что экономика сделана из станков. Говоря образно, можно примирить Шойгу и Кудрина и впрячь их в одну повозку, но нельзя сделать это с Кудриным и академиками-экономистами из РАН.

А что Медведев?

Является ли правительство ставкой в игре «президентские выборы 2018 года»? Это вопрос, который в ходе кампании было как-то не принято задавать. Есть сильные аргументы в пользу того, что премьер Медведев сохранит свою работу после инаугурации президента в мае этого года. И дело тут вовсе не в его деловых качествах.

Медведев – важная часть конституционного пейзажа, причем в двух смыслах. Как лидер партии «Единая Россия», он олицетворяет конституционную смычку Кремля, Думы и правительства. И он же, как формальный преемник Путина на случай экстраординарных событий, является гарантом, что в случае, если эти события все же наступят, сохранится хотя бы некоторая преемственность политического курса.

Но послание Путина и общий пафос его кампании окончательно «унасекомили», как иногда теперь говорят, не только политическую систему, то есть дерущихся на дебатах кандидатов, но и премьера Медведева. Продолжая игру в аналогии, немного обострим: сохранив работу, Медведев рискует превратиться в Михаила Фрадкова в 2007 году или Виктора Черномырдина в 1997-м. В стремительно слабеющего премьера при очень сильных вице-премьерах, стань ими, например, Белоусов и Кудрин.

Добавим пикантности. Одна из почти согласованных в Кремле послевыборных управленческих реформ состоит в переформатировании полпредств. Кремль заберет у полпредов силовые функции и уничтожит как класс окружной уровень силовых структур: управления ФСБ, СК, Генпрокуратуры в федеральных округах. Но полпреды получат компенсацию – должности вице-премьеров и кабинеты в Доме правительства, сегодня такая двойная должность есть только у Юрия Трутнева. Смысл в том, чтобы сделать полпредов «менеджерами развития», ответственными не за антитеррористическую безопасность и мобилизацию, а за экономическое развитие конкретных территорий.

Это значит, что количество вице-премьеров в правительстве может увеличиться почти в два раза – сегодня их девять, а станет шестнадцать, больше, чем у Черномырдина с лета 1996 по весну 1997 года. Согласен ли Медведев возглавить огромный и малоуправляемый кабинет, в котором к тому же, скорее всего, будет не один, а два первых вице-премьера? Привилегированные позиции Сечина, Чемезова, Костина, Миллера – ресурсы и влияние есть, а ограничений, головной боли и публичной политической ответственности нет – выглядят сегодня чуть ли не более привлекательно, нежели пост премьера с шестнадцатью заместителями.

На одной чаше весов «унасекомленный» премьер с перспективой превратиться в Михаила Фрадкова и, возможно, не желающий для себя такой судьбы. На другой – риски для самого Путина: поменять Медведева – значит, во-первых, сломать важную конституционную шестеренку, во-вторых, предложить своему окружению некоего нового гаранта их будущего на случай непредвиденных событий, а ведь окружение может и не согласиться с этим новым гарантом. Как президент выйдет из этой ситуации, пока совершенно непонятно.

«Вмешатели»

Есть и еще одна деталь в «ничтожной» политической системе, которую не удастся замести под ковер во время переходного периода между 19 марта и 7 мая. Речь о людях, персонально ответственных за события на востоке Украины в 2014–2015 годах. А также о людях, возможно, ответственных за события в США летом 2016 года или, скажем по-другому, людях, на которых американским правосудием может быть возложена ответственность за эти события.

В высшей российской бюрократии, среди армейского руководства и руководства спецслужб есть целая прослойка «вмешателей». Тех, кто координировал участие «отпускников» в войне на востоке Украины. Тех, кто организовывал и координировал информационные кампании, связанные с этой войной. Тех, кто занимается устройством нормальной жизни в Крыму в обход санкций. Тех, кто, возможно, пытался выйти на штаб президента Трампа и «помочь» в объявленной им Хиллари Клинтон войне на уничтожение.

Та часть списка «вмешателей», которая связана с Украиной, теоретически уязвима для преследования Международным уголовным судом. Другая его часть уязвима – и уже не теоретически, а практически – для глобального уголовного преследования, которое, несомненно, устроят американские власти, сегодня или через год – не так важно. Этим людям нужны железобетонные гарантии безопасности. Гарантии, которые выходят за рамки и четвертого и пятого президентского сроков Путина.

По сути, им, как самому президенту Путину, нужны пожизненные гарантии безопасности, гарантии того, что родина не забудет, почему и зачем они нарушали законы, в том числе российские. В случае с президентом иммунитет идет в комплекте с должностью. В случае с «вмешателями» – нет. Вероятность того, что пожизненные гарантии для них будут обеспечены пожизненным президентством самого Путина, будет расти с каждым новым днем его четвертого президентского срока.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 16 марта 2018 > № 2531112 Константин Гаазе


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 17 октября 2017 > № 2358455 Константин Гаазе

Прыгнуть со скалы. Как формируют новый управленческий класс в России

Константин Гаазе

Губернаторов больше не готовят как советских руководителей, владеющих пусть кастрированным, но все же знанием. Не готовят как людей, способных поговорить с доярками или воодушевить рабочих. Теперь в качестве управленцев нужны не те, кто может войти в горячий цех и провести там свою линию, а люди, которые понимают менеджмент как поп-каббалу по изменению себя и окружающей реальности

Российский вуз, тесно работающий с правительством, несколько лет назад напечатал за казенный счет книжку про «лучшие практики»: как региональным чиновникам добиться успехов в работе с бизнесом, федерацией и общественностью. Вместе с сопроводительным письмом из правительства РФ часть тиража вскоре добралась до отдаленного региона. Губернатор – по происхождению из топ-менеджеров – решил лично отрекламировать полезную брошюру: раздал тираж на еженедельном совещании с главами районов и мэрами крупнейших городов и предложил немедля ознакомиться и обсудить.

Участники зашелестели страницами, но затем один из них – пожилой глава района – рассмеялся в голос. «Тебе совсем не интересно?» – с угрозой спросил его губернатор. Глава объяснился: «Вот тут пишут, что это – лучшая практика. Я именно так и сделал два месяца назад с одним инвестором, а теперь прокуратура против меня возбуждает дело за превышение полномочий».

Любой, кто работал на российское государство, знает, что грань между «лучшими практиками» и уголовными делами существует разве что в головах авторов научных текстов о лучших практиках, да и то в самых некритичных головах. Кадровая ротация в губернаторском корпусе, завершившаяся на прошлой неделе, ничего в этом вопросе содержательно не изменила: претензия на «революцию» в деле управления регионами с этой точки зрения выглядит необоснованно.

Однако революция все же есть, хотя искать ее нужно не совсем там, где предлагают кураторы российской внутренней политики. Несмотря на набирающую обороты кампанию по борьбе с тлетворным влиянием Запада (доклад комиссии Совфеда по суверенитету вполне выпукло обрисовывает контуры этой кампании), Кремль поднимает на флаг западные управленческие практики, продавая молодых губернаторов не как верных путинцев или людей, знающих народные чаяния, а как прошедших все тяжкие враждебного коучинга корпоративных служащих.

Гуру государства российского

В сентябре и октябре на базе РАНХиГС прошло масштабное мероприятие для кадрового резерва – управленцев и чиновников со всей России. Прыжки со скалы в Сочи (поговаривают, что далеко не все участники отделались легким испугом), запись которых была слита в СМИ, – это только часть интенсивного образовательного процесса. В меню также было погружение в тайны VUCA-менеджмента, resolution sessions, работа с кейсами и team-building с замминистрами из финансово-экономического блока правительства, переодетыми по случаю в поло с коротким рукавом.

Такими вещами чиновники занимались и раньше. Премьер Медведев, например, вывозил членов кабинета в корпоративный университет Сбербанка, где им читали лекции о мир-системном анализе Иммануила Валлерстайна и авторитарных модернизациях. Но этой осенью важной новацией стала одновременная продажа аудитории волны замен глав регионов и управленческих инноваций, к которым приобщали назначенцев. Запуск программы «Лидеры России», совпавший с волной замен, – третий элемент кадровой революции. Впервые куратор региональной политики показывает не только лица, но и рамку, в которую они будут вставлены. Не «лужковские» или «чекисты», а прокачанные (причем известно, как именно прокачанные) менеджеры.

Архитектора этой революции зовут Герман Греф. В новейшей истории России Греф занимает примерно то же место, которое в истории России петровской занимал Александр Меншиков. Греф не просто ассистент, придерживающий правителя за фалды, чтобы тот не выпал в прорубаемое в Европу окно, а человек, первым примеряющий на себя все, что спустя годы станет общенациональным поветрием.

Возглавив Минэк в 2000 году, Греф сделал ставку не на старые партийные кадры с советским прошлым, не на героев бизнеса 90-х, не на питерских, не на чекистов, а на талантливую молодежь: людей с хорошими дипломами, беглым английским и знаниями, а не управленческими навыками, взятыми из практики. Про Минэк тех времен шутили, что туда не берут на работу тех, кто не читает на латыни. Станислав Воскресенский, назначенный во вторник и.о. губернатора Ивановской области, – представитель того первого грефовского призыва ботаников на госслужбу.

Этого призыва хватило бы в качестве платы за билет в историю, но Греф купил себе еще один. Управленческая революция в Сбербанке – «и слоны умеют танцевать» – из локального эксперимента ветерана путинской команды превратилась после крымских событий в единственный полноценный канал импорта западных идей в Россию. Во всех сферах российской интеллектуальной жизни западное активно запрещается или не очень активно, но систематически выдавливается. И только отечественная менеджерская «наука» благодаря усилиям Грефа (так называемой, библиотеке Сбербанка – арсеналу практик коучинга, протестированных на сотрудниках кредитной институции и перенесенных в сферу госуправления) постоянно пополняется идеями и техниками «с Запада».

VUCA-революция

Благодаря Грефу чиновников, будущих губернаторов, сотрудников госкорпораций, в том числе «Росатома», где до прошлого года трудился Кириенко, учат прыгать в холодную воду, преодолевать страх и «решать бизнес-кейсы» (как будто кейс вообще можно «решить»), потому что так из обычных людей делают лидеров на Западе. А еще будущих лидеров России, как и их западных собратьев по разуму, учат VUCA-менеджменту, то есть управлению в эпоху нестабильности (volatility), неопределенности (uncertainty), сложности (complexity) и неоднозначности (ambiguity) – итого VUCA. Чем сложность отличается от неоднозначности, а нестабильность от неопределенности, знают только коучи, гуру бизнеса и те, кто придумал этот варварский акроним, напоминающий по звучанию название исполненного Шакирой гимна ЧМ-2010 года.

И прыжки в воду, и VUCA прижились у нас, несмотря на тотальную борьбу с низкопоклонством и тлетворным влиянием. Почему? Прелесть современного глобального управленчества для российских чиновников и их духовных водителей заключается именно в том, что оно – управленчество – не представляет собой знания в полном смысле этого высокого слова. Это набор сшитых белыми нитками околонаучных историй, собранных с бору по сосенке «примеров из жизни» и биографических баек, выдаваемых за «глубокие инсайты». Часть из предложенных Сбербанком к ознакомлению книг – действительно стоящие вещи, в которых пишут не только о «кейсах», но и о правилах, институтах и ценностях, лежащих в их основе. Но это лишь меньшая часть. Большая – это книги в духе «помоги себе сам», дешевые поделки без смысла, второсортный менеджерский pulp fiction.

«Теряя невинность», «Танец перемен», «Любовь, любовь, любовь» – это не названия мексиканских сериалов, а названия рекомендованных к прочтению книжек из корпоративной библиотеки Сбербанка. Человек, публично сказавший, что управлять обществом, состоящим из людей, имеющих доступ к информации, невозможно, второй раз в своей жизни совершил в России управленческую революцию. Страна изменилась – теперь России не нужны образованные и умные чиновники, как в начале 2000-х. Поэтому и революция вышла в стиле VUCA. Второе поколение управленцев Грефа не должно знать латынь, а должно, не рефлексируя про общественное благо и различия между естественным и позитивным правом, разбежавшись, в прямом смысле слова, прыгнуть со скалы с криком: «Что привело тебя сюда, не приведет тебя туда» (название еще одной книжки из библиотеки Сбербанка).

Начальник людей

Чтобы понять масштабы «VUCA-революции», нужно отступить на шаг назад и вспомнить «старый режим» – тот управленческий стиль (или, вернее, стили), которые мы теряем вместе с этой революцией. Выбирая между менеджеризмом и марксизмом как наукой и революционной практикой, Владимир Ильич Ленин выбрал в начале прошлого века последнее. Именно поэтому главный навык советского начальника – это навык политический, марксистский, а не чисто управленческий.

У нас этот политический навык обычно описывают так: «Умеет говорить с людьми». Но теперь нужны не люди, которые могут войти в горячий цех и провести там свою линию, потому что они читали Маркса, а люди, которые понимают менеджмент как поп-каббалу по изменению себя и окружающей реальности.

Андрей Барабанцев, прославившийся риторически безупречной речью о потерянных полимерах, или, например, губернатор Челябинской области Борис Дубровский, показавший, как можно отругать подчиненных и воззвать к их совести, ни разу не повысив голоса, – уходящая натура. Губернаторов больше не готовят как советских руководителей, владеющих пусть кастрированным и изуродованным до неузнаваемости, но все же знанием. Не готовят как людей, способных поговорить с доярками, воодушевить рабочих или поднять на борьбу интеллигенцию. Новым губернаторам вообще не нужны знания, они не должны искать подходы к людям и говорить с ними на их языке или языке блага и высоких идей. Они – управленческий спецназ, забрасываемый Москвой за линию фронта.

Как и любой другой центр, Москва не может дать им с собой в дорогу ничего, кроме некоторой суммы денег и навыков выживания в проблемных средах. Все остальное (в том числе «лучшие практики») попробовали, но ничего не сработало. Поэтому теперь вместо Маркса, вместо фон Хайека или Кейнса, кому что нравится, губернаторам достаются азы VUCA-менеджмента и прыжки в воду.

Вот он, смысл новой кадровой революции: губернаторов в прямом смысле слова готовят как диверсантов, отправляемых за границу видимого пространства кремлевского или белодомовского двора в пространство административной карты необъятной Родины. Отправляют, зная уже сейчас, что через неделю после заброски придется заподозрить собственных засланцев в двойной игре.

Ни Сергей Кириенко, куратор региональной политики, ни его начальник президент Путин не могут предсказать наверняка, как сложится карьера одиннадцати губернаторов осеннего призыва 2017 года. Кого-то из них благодаря отсутствующей грани между «лучшим» и «преступным», наверняка посадят, а кого-то, возможно, наоборот – представят к награде. И именно поэтому вновь назначенные губернаторы больше не часть элиты. Настоящая элита отрезает их от себя за счет конвейерного механизма интронизации и слитых в СМИ кадров идиотского коучинга, копирующего недорогие и не самые лучшие американские программы выработки лидерских качеств.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 17 октября 2017 > № 2358455 Константин Гаазе


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 24 мая 2017 > № 2184388 Константин Гаазе

Гибрид или диктатура – 2. Как сложилась коалиция войны Владимира Путина

Константин Гаазе

Война в 2014 году стала возможна из-за огосударствления экономики в кризис 2008 года, но само это огосударствление не имело в виду войну. Созданный в правительстве под нужды борьбы с кризисом контур ручного управления экономикой стал важным козырем в вопросах борьбы с санкциями, введения контрсанкций и даже снабжения Донбасса, но этот контур изначально был спроектирован под другие нужды

Это второй текст из серии эссе «Гибрид или диктатура». Первый можно прочитать здесь.

Восемнадцатого января 2012 года большая компания чиновников и экономистов собралась в Горках у президента Медведева, чтобы обсудить стратегию развития России до 2020 года. Кандидата в президенты Путина с порога спросили: будем говорить по существу или отложим на после выборов? Премьер сказал, что, конечно, будем, потому что «нужна, когда все пройдет, консолидированная позиция» – граждане должны понимать, как власти намерены действовать. Но, учитывая, что обсуждение налогов и пенсий не самый благоприятный фон для кампании, попросил не выносить ничего на публику.

В воскресенье, 4 марта 2012 года за Путина проголосовали 46 млн россиян. Во вторник, 6 марта той же компанией все собрались в Горках у Медведева, чтобы расставить последние точки над «i». Министр финансов Силуанов начал с плохих новостей: денег не хватает, бюджет перегружен расходами, «высказанные Владимиром Владимировичем» инициативы потянут еще на 2% ВВП. Речь шла о предвыборных обещаниях премьера, которые Путин раздавал с лета 2010 года. Не два, а полтора, перебил Силуанова Путин, и все эти расходы обговаривались и просчитывались, а не предлагались с кондачка. И ближе к концу двухчасовой встречи поставил жирную политическую точку: мы не в бухгалтерии какой-то работаем, мне нужно, чтобы какая-то часть общества нас значительно поддерживала.

Седьмого мая 2012 года состоялась третья в политической карьере Владимира Путина президентская инаугурация. Она запомнилась многим вымершими, в буквальном смысле слова зачищенными от всяких признаков жизни улицами Москвы, по которым на невысокой скорости двигался кортеж избранного президента. Годовщина этой инаугурации, которую мы отметили в майские праздники, – хороший повод вернуться к разговору о коалиции третьего срока президента.

Кого именно имел в виду Путин в марте 2012 года, объясняя свою предвыборную расточительность? Что это за «часть общества», поддержка которой обошлась бюджету в дополнительные 2% ВВП расходов? И как эта «часть общества» оказалась впутана в конфликт на Украине, новую холодную войну с Западом, кампанию в Сирии? Сыграв решающую роль в новейшей истории страны, эта уникальная формация по сей день остается в тени многочисленных мифов и заблуждений.

Все могло быть совсем не так, как вышло. Коалиция третьего срока Путина не строилась как коалиция войны, но стала ею в силу стечения обстоятельств и собственной парадоксальной природы. Ключевые пайщики этой коалиции еще пять лет назад могли поместиться в большой зал для совещаний. Тем не менее именно этой коалиции была уготована судьба коалиции уличной, массовой поддержки президента.

Реконструируя события, нужно честно признать, что сама идея переформатировать размытое и постоянно ускользающее «путинское большинство», приведшая к появлению этой коалиции, была ситуативной и не претендовала на исторический масштаб. В сущности, осенью 2008 года, когда эта коалиция была спроектирована, речь шла о краткосрочном пиар-проекте, а не о политической инициативе, которая навсегда изменит Россию.

Глаз бури

Калифорнийский безработный из Стоктона, чей дефолт по ипотечному долгу в 2006 году запустил маховик глобальной рецессии, разумеется, не знал о той роли, которую ему придется сыграть в политической биографии второго президента России. Летом 2008 года, когда компания Countrywide Financial Corporation, выдавшая злосчастную ссуду, находилась в процессе поглощения Bank of America, потеряв к тому моменту больше 50% биржевой стоимости, в Москве дела шли просто превосходно.

Гости кремлевского банкета по случаю Дня независимости 12 июня 2008 года вспоминали потом, что на Ивановской площади, где были накрыты праздничные столы, царила удивительная атмосфера. Российское государство состоялось и преуспело: без большой крови, без революций, без потрясений. А в истории России, казалось, нет места для больших дел: тост нового президента Медведева был посвящен социальным вопросам, улучшениям уже имеющегося, сложившегося порядка, а не его тотальной перестройке. Нефть по $200 за баррель представлялась реальной, достижимой перспективой.

Но мир уже менялся, и в Москве, пока не представляя всей картины бедствия, все же немного беспокоились. На 1 января 2008 года в бумаги американских ипотечных агентств Fannie Mae, Freddie Mac и Federal Home Loan Banks было вложено $100 млрд из российских валютных резервов. С начала года из-за проблем на фондовом рынке США Банк России перестал покупать их новые транши. К 1 сентября от вложений в Federal Home Loan Banks удалось избавиться полностью, вложения в Fannie Mae и Freddie Mac сократились с $65 млрд до $30 млрд. Это помогло сохранить часть резервов, но не предотвратило беду.

По данным Банка России, к июлю 2008 года внешний долг российских банков и компаний вплотную приблизился к $500 млрд. Из-за кризиса и начавшегося в августе падения цен на нефть кредиторы перестали выдавать русским новые займы и попросили досрочно погасить старые: заложенные акции стремительно теряли в цене. В начале сентября страна впервые услышала непривычное для уха словосочетание margin call: требование покрыть разницу между подешевевшим залогом и его первоначальной оценкой.

Олигархи – нефтяники, металлурги, ретейлеры, промышленники – тут же понесли в правительство письма с просьбами о поддержке. Нефть и рубль дружно падали, в правительстве нервничали, сортируя просьбы о помощи, и прикидывали, какие еще сюрпризы готовит грядущий шторм. В октябре у кризиса внезапно открылось социальное измерение: крупные компании страны стали грозить правительству массовыми увольнениями.

Окружение премьера раскололось: началась идеологическая конкуренция разных антикризисных программ, по сути, борьба за облик России после выхода из кризиса. Нефтяной вице-премьер Игорь Сечин предложил радикальный (по меркам 2008 года) сценарий огосударствления экономики: бюджетные и эмиссионные кредиты в обмен на изъятие в госсобственность акций предприятий, получающих помощь, возвращение к госзаданиям для промышленности, регулирование цен на сырье, мораторий на пересмотр коммерческими банками условий кредитных соглашений, резкое увеличение объемов гособоронзаказа.

Вице-премьер и министр финансов Алексей Кудрин был против: нужно сократить бюджетные расходы (так в 2009 году поступила Германия), создать банк плохих долгов и избирательно помогать тем, кто действительно может начать увольнять работников. Тогда, где-то в конце октября 2008 года, когда правительство уже трещало по швам, премьер понял, что поддержки курса рубля и ситуативных, спонтанных мер по борьбе с кризисом недостаточно.

Олигархи и госпредприниматели к этому моменту уже попросили у государства $50 млрд деньгами и еще примерно 2 трлн рублей в виде льгот и налоговых послаблений. И это не считая потраченных на плавную девальвацию $50 млрд. Давать или не давать? Продолжать спасение рубля или отправить его в свободное плавание? Кто должен получить помощь сейчас, а кто потом? А кого можно оставить без денег?

Сравнивая ситуацию Путина осенью 2008 года с дилеммой индонезийского диктатора Сухарто в 1997 году, нужно заметить, что Сухарто сделать выбор было намного проще. Во-первых, китайские олигархи были его давними деловыми партнерами; выбирая между малоимущими, национальной буржуазией и китайскими кланами, Сухарто просто поставил на тех, с кем сотрудничал долгие годы, сделал то, чего добивалась сложившаяся коалиция его поддержки. К тому же все, что было выгодно китайцам, одобряли или прямо рекомендовали международные экономические организации: МВФ, Мировой банк и так далее. По сути, Сухарто ничего не выбирал, его стратегия представлялась ему единственно возможной: недовольство городской бедноты и студентов Сухарто рассматривал как маловажный фон реальной политики.

Положение Путина было намного сложнее. Он не был главой государства, безотносительно договоренностей с Медведевым его пост был более уязвим: за экономику в России отвечает премьер, а не президент. Путин не знал, когда закончится кризис или хотя бы на какой именно отметке закрепятся падающие цены на нефть. Он не знал, как долго он сможет помогать тем, кого решит спасти. Еще сложнее было решить, кто свой, а кто чужой, кто друг, а кто враг. Собственных олигархов у Путина в 2008 году еще не было. «Ростех», «Роснефть» только превращались в национальных гигантов, к концу октября стало понятно, что антикризисные аппетиты этих компаний намного больше, чем аппетиты давно вставших на ноги олигархов ельцинского призыва.

С олигархами первого поколения тоже не было политической ясности: некоторые из них, как Олег Дерипаска, присягнули Путину еще в начале 2000-х, другие не роптали, но держали политическую дистанцию, третьи после разгрома ЮКОСа боялись Путина и связывали свои надежды с новым президентом. При этом о помощи премьера просили и первые, и вторые, и третьи.

Для Сухарто в 1997 году главным критерием выработки антикризисной стратегии были интересы старой олигархии. Что должно было стать таким критерием для Путина? Социальная повестка, которую он и его преемник продвигали с 2006 года? В конце октября 2008 года не было никаких гарантий, что у государства будут деньги на эту повестку. Помощь бизнесу? Полтриллиона долларов, в которые оценивались долги бизнеса, было попросту неоткуда взять. Помощь промышленникам и рабочим, усиление государства, план Сечина? Последствия этого плана были очевидны: инфляция, усиление оттока капитала, закрытие России. Будь Путин президентом, возможно, он бы и согласился с этим планом, особенно после грузинской войны, но в Кремле сидел другой человек, и у него такие идеи энтузиазма не вызывали.

К ноябрю 2008 года разрыв между представлениями о неограниченных возможностях власти и мелкотемьем, бессвязностью ее действий стал реальной угрозой для премьера Путина. Элита, олигархи, капитаны госбизнеса требовали помощи. Граждане пока молчали, но уже стали ставкой в игре за эту помощь: наш бизнес стратегически важен для России, и мы всех уволим, если вы не поможете, так выглядели аргументы всех олигархов и всех госпредпринимателей, обратившихся к премьеру.

У Путина были и деньги, и власть. Но не было времени, чтобы разобраться, кто нуждается в деньгах больше, а кто меньше, кто опасен, а кто может и перебиться без денег. И не было рамки, политической формы, которая связала хотя бы риторически имеющиеся у премьера возможности с планом их практического применения. Чтобы выйти из состояния неопределенности, сократить разрыв между ожиданиями и реальностью, чтобы потянуть время в конце концов, нужно было блефовать. Но блефовать красиво. То есть заняться пиаром.

Мечта политтехнолога

Никто на самом деле точно не знает, что такое путинское большинство. Наблюдаемый феномен выглядит так. С октября 1999 года и по сегодняшний день рейтинг одобрения работы Путина гражданами России, по данным Левада-центра, ни разу не опустился ниже 60%. Хотя герой рейтинга за это время успел вырастить детей, состариться, расстаться с супругой и трижды сменить место работы.

Очевидно, речь никогда не шла и сегодня не идет о массовой коалиции мотивированных сторонников, состоящей из десятков тысяч вовлеченных в политическую деятельность активистов (не являющихся чиновниками) и миллионов сочувствующих. Путинское большинство на самом деле возникло не из избытка политического действия, а из его дефицита или даже отсутствия. Осенью 1999 года это большинство появилось на свет в виде неустойчивого роста рейтинга премьер-министра. Повивальными бабками чуда материализации этого большинства стали поллстеры, социологи и политтехнологи. Если бы вопрос о доверии из анкеты был не бинарным (доверяете или не доверяете), возможно, путинское большинство вообще не родилось бы.

Один из проектировщиков путинского большинства, Глеб Павловский в 2014 году охарактеризовал первую коалицию поддержки президента так: «Победное большинство 2000 года строилось нами как реванш проигравших – бюджетников, пенсионеров, рабочих, дружно проклинаемой бюрократии и презираемых силовых структур. И главное, забытых демократами женщин – важнейшей, может быть, наиболее верной силы коалиции Путина».

Более образную характеристику этой же коалиции в 2004 году дал лидер коммунистов Геннадий Зюганов: между полюсами абсолютного богатства и абсолютной маргинальной бедности в России «располагается сегодня вся остальная часть общества, пребывающая в состоянии своеобразного расплава. Эта социальная «магма» потихоньку остывает. Она очагами кристаллизуется в те или иные прослойки и группы». Обосновывая бонапартистский характер режима Путина, Зюганов, по сути, утверждал, что в реальности у Кремля нет никакой сложившейся социальной базы: «магма» – это не фундамент режима, а ситуативное единство, существующее только до тех пор, пока части этой «магмы» не кристаллизуются и не осознают различия своих интересов.

В 2005 году путинское большинство впервые оказалось на грани раскола: монетизация льгот оставила равнодушными рабочих, чиновников, женщин и малых предпринимателей, но сильно задела пенсионеров. Если бы в тот год цены на нефть не выросли на 60%, еще неизвестно, сумел бы Путин заново собрать свою коалицию. Но вышло как вышло: нефтяную премию потратили на социальные нужды в виде национальных проектов, льготы сохранили, пенсии и зарплаты военных и бюджетников немного увеличили. Путину удалось не только заново склеить свою коалицию, но и собрать рекордный политический урожай. Правда, воспользовался им другой человек. В марте 2008 года за преемника Путина Дмитрия Медведева проголосовали 52 млн граждан – ни один кандидат в президенты в России за всю ее историю не получал больше голосов.

Спустя полгода это неустойчивое большинство снова превратилось в проблему. Теперь, правда, никто не мог дать гарантии, что коалицию можно заново склеить деньгами: деньги утекали сквозь пальцы, а кризис выглядел как отличный повод для масс осознать свои классовые различия. Премьеру Путину, в чьем непосредственном ведении находилась экономика, нужно было, с одной стороны, объединить это свое большинство под флагом какой-то общей идеи, а с другой – не обещать реальным социальным группам то, что сделать невозможно, или то, на что, скорее всего, не хватит денег. Необходимо было показать соратникам новый политический вектор, доказать свое политическое превосходство над молодым президентом.

Учитывая, что премьер уже начал помогать олигархам, нужно было объяснить гражданам, почему и на каких условиях «равноудаленные» в свое время бизнесмены получили доступ к казне. Нужно было назвать виновных в проблемах российской экономики. Ну и напоследок как-то приободрить граждан, вселить в них уверенность в завтрашнем дне.

В штатном расписании Кремля и Дома правительства нет должности «политический стратег». Говоря проще, среди подчиненных Путина в 2008 году (как и в 2017-м) не было ни Карла Роува, ни Стива Бэннона. Увязка деловых и личных политических целей с имеющимися ресурсами, оценка рисков и угроз – это работа, которую большие начальники в России просто не могут делегировать кому-то другому. У такого положения дел много причин, среди которых не последнее место занимает необходимость держать подчиненных в неведении относительно собственных политических планов.

Но так или иначе, процесс выработки стратегии всегда умышленно фрагментирован: экономисты приносят экономические стратегии, политтехнологи – стратегии информационных кампаний и предложения по графику публичных выступлений, социологи – данные опросов, силовики – аналитички и докладные, а руководитель затем сам решает, как все это совместить.

Когда в середине октября 2008 года главный кремлевский политтехнолог, первый замглавы Администрации президента Владислав Сурков начал работать над информационной антикризисной программой, он прекрасно понимал, что разрабатывает не политическую стратегию, а идеологический, информационный продукт. Поэтому руки Суркова были развязаны: он мог фантазировать и придумывать все, что желала его душа, реальных ограничений не было, потому что речь в тот момент не шла о реальной программе экономических действий. Мечта политтехнолога, а не задача.

Изготовленный Сурковым документ никогда не предавался широкой огласке, но парадоксальным образом вся страна давно знает, что там написано. Это понятно из простого перечисления названия разделов этой бумаги: «Ужасы Запада», «Исторический шанс», «Социальная ответственность бизнеса» и так далее. Контуры идеологической революции, которую обычно датируют 2014 или 2012 годом, были спроектированы еще в 2008-м.

План назывался «Проект информационной кампании "Антикризис"». В нем содержалось несколько революционных идей. Во-первых, Сурков в качестве ядра антикризисной коалиции Путина придумал новый средний класс, которого в реальности еще не существовало. Это был патриотически ориентированный, настроенный против Запада средний класс, состоящий из офисных работников, рабочих государственных и частных заводов и фабрик и предпринимателей, работающих в реальном секторе, прежде всего представителей малого бизнеса, но и олигархов тоже.

В плане не нашлось места для бюджетников всех мастей – от пенсионеров до врачей и учителей; это была, с одной стороны, политическая новация, с другой – верный знак, что план все же был блефом, прикрытием, способом выиграть время. Если бы Путин точно знал, что будет увеличивать пенсии и зарплаты бюджетникам, Сурков бы непременно об этом написал.

Вторая новация – отказ от идеи пакта со всеми гражданами страны без разбора и переход на контрактные отношения с конкретными социальными группами. Каждый из элементов новой путинской коалиции, по мысли Суркова, получит внятный набор обещаний от государства. Рабочим нужно обещать поддержку спроса на продукцию их заводов, госзаказ, социальное жилье и принуждение государством работодателей к социальной ответственности. Предпринимателям – финансовые вливания (дешевые кредиты и выкуп долгов бизнеса в иностранных банках), принуждение банков к лояльности бизнесу и особые условия государственного заказа. Офисному планктону – дешевую ипотеку, потребительские кредиты и некие «новые возможности». «Глобальная рецессия запустила неизбежный механизм ротации кадров, – говорилось в бумаге Суркова. – Прежняя элита будет уступать место новому поколению высококвалифицированных специалистов».

Третья революционная идея – тотальный пересмотр концепции отношений России с ЕС и США. В плане Суркова в качестве виновника кризиса был выведен образ некоего агрегированного «Запада». Антиамериканская риторика всегда была в меню российского ТВ и государственных СМИ, но подавали это блюдо не часто, по особым случаям, таким как вторжение в Ирак или первый киевский Майдан. Европу старались не задевать.

Сурков уничтожил это важное различие между пропащими Штатами и небезнадежным с российской точки зрения Старым Светом. Сам кризис он предложил считать наказанием западным странам за их грехи: «Наибольший удар финансовый кризис нанес тем, кто в нем виноват, – США и странам ЕС». Прежнему миропорядку пришел конец, а новый миропорядок создаст, разумеется, Россия. «Пока западный менталитет будет погружаться в депрессию от потрясения, наша страна, натренированная предыдущими кризисами и куда более устойчивая к глобальным стрессам, имеет шанс стать самой надежной финансово-экономической системой, – обещала программа Суркова. – Это шанс России на лидерство в мировой экономике».

Программа описывала не только видение новой социальной базы власти – патриотически ориентированный средний класс, – но и давала понять, что даже олигархи старой формации не останутся обиженными. Правда, мера их ответственности перед государством, а через посредничество государства и перед гражданами, вырастет. «Государству удалось не допустить того, чтобы [стратегические] активы перешли в руки западных кредиторов. Естественно, деньги предпринимателям придется вернуть». Таким образом, по мысли Суркова, в новой путинской коалиции на одном фланге будет стоять, понурив голову, спасенный Путиным олигарх ельцинского призыва, на другом – рабочий с Урала, получивший социальное жилье, и клерк из Москвы с дешевой ипотекой в кармане.

План «Антикризис» в ноябрьские праздники 2008 года Сурков отправил президенту Медведеву и премьеру Путину, большая часть из тезисов плана была озвучена премьером в конце ноября 2008 года на съезде «Единой России», это была первая антикризисная речь Путина. Но до января 2009 года этот план оставался просто блефом. Красивым обещанием, которое премьер мог и не сдержать.

Одиннадцатого декабря вице-премьер Кудрин отправил Путину письмо, содержащее предложение о секвестре бюджетных расходов в 2009 году на 15%, в том числе части социальных расходов, всех расходов на капитальное строительство и всех оборонных расходов. Двенадцатого декабря Путин отреагировал на письмо Кудрина резолюцией «Согласен». Баррель нефти Brent в этот день на европейском рынке стоил $42, на последних в 2008 году торгах 29 декабря цена опустилась до $35. На поддержку рубля к этому моменту ушло почти $150 млрд. Пришло время затягивать пояса, а не выполнять несбыточные обещания перед несуществующим патриотическим средним классом.

Политэкономия пустого множества

Ответ на вопрос, почему премьер Путин и президент Медведев все же передумали и вместо секвестра бюджетных расходов увеличили их на три триллиона рублей в рамках утвержденной правительством Путина в конце марта 2009 года антикризисной программы, мы вряд ли узнаем, пока кто-нибудь из них не выйдет в отставку и не напишет сенсационные мемуары. Говорят, что основной причиной было нежелание молодого президента, у которого, как и у премьера, были основания опасаться за свой рейтинг, утверждать кудринский секвестр.

Если это так, то история – дама с иронией. Настояв на росте расходов на борьбу с кризисом, президент дал премьеру в руки сильнейший козырь, который премьер не постеснялся использовать, борясь за возвращение в Кремль. Впрочем, говорят и другое: якобы премьер, согласившись с Кудриным, на самом деле был против секвестра и убедил в своей правоте президента. А потом сказал министру финансов, что это решение президента, а не его, и правительству остается только подчиниться.

Возможно, все дело в том, что текст в России больше, чем текст: виновны в этом и инерция логоцентричной культуры, и правила работы бюрократии. Высказанные большим начальником пожелания или идеи мгновенно обретают в России силу закона. Предвыборные статьи премьера Путина, опубликованные в российских газетах в конце 2011 и начале 2012 года, не были приказами, распоряжениями или законами, но именно они стали основой для подготовки майских указов президента Путина. В распоряжениях руководителя аппарата правительства Антона Вайно, выпущенных весной 2012 года, так и написано: «По указанию Председателя Правительства Российской Федерации прошу... до 30 апреля 2012 г. внести в Правительство Российской Федерации проект указа... об утверждении дорожной карты мероприятий, направленных на реализацию основных положений предвыборных статей кандидата на пост Президента Российской Федерации».

Оставив до лучших времен вопрос о конституционности использования публицистических статей кандидата в президенты в качестве основы для разработки министерствами и ведомствами нормативных актов, отдадим должное самому механизму. Не важно, каким статусом обладает озвученный большим начальником или подписанный его именем текст: анекдот ли это, предвыборная статья или речь на партийном съезде. Несколько несложных процедур, и этот текст становится нормой прямого действия.

Другого текста, описывающего политический горизонт и контуры нового путинского большинства, у властей не было: горизонт был задан в плане Суркова, который был многократно озвучен премьером. И этот текст сам по себе, без всяких интриг оказался сильнее секвестра. В строгом согласии с этим текстом чиновникам пришлось в прямом смысле слова сделать невозможное: произвести описанный Сурковым несуществующий патриотический средний класс, немыслимый союз рабочих, служащих и капиталистов.

Таким образом, триллионы рублей и властные полномочия были вложены в создание искусственного (возможно, вообще пустого) политического множества. Раз интересы социальных групп несовместимы, но совместить их тем не менее политически нужно, начальник уже все по этому поводу сказал, следует менять условия игры. Примерно по такому сценарию. Бизнесмены умерили свои аппетиты относительно рентабельности производства и не стали снижать зарплаты и устраивать массовые увольнения. В обмен они получили дешевые кредитные ресурсы от госбанков, госзаказы на миллиарды рублей и на эти деньги поглотили бизнес конкурентов поменьше, не имеющих доступа к антикризисной кормушке. Рабочие не стали бунтовать, требовать улучшений условий труда или смены неэффективных собственников, потому что рабочих не стали увольнять, а начальству рабочих выдали госпомощь. И так далее.

Произвести это искусственное политическое множество было очень непросто. Реальные социальные группы, записанные Сурковым в новую коалицию, не связывали общие экономические интересы. Рабочим оборонных заводов, почти полностью принадлежащих государству, были выгодны высокие налоги, милитаризация экономики, плохие отношения с соседними странами и с Западом. Офисному планктону – низкие налоги, много иностранных инвестиций, появление в экономике длинных денег: кредитных ресурсов, не связанных с государством и предоставляемых по низким ставкам на долгий период.

Рабочим частных заводов были нужны высокие налоги на доходы капиталистов, жесткое регулирование условий труда, иностранные инвестиции, направленные на повышение производительности, модернизацию производств и, следовательно, рост зарплат рабочих, занятых на этих модернизированных производствах. Предпринимателям было выгодно, чтобы никакого регулирования на рынке труда не было, чтобы зарплаты рабочих оставались низкими, а продукция, таким образом, конкурентоспособной, чтобы налоги на доходы граждан не росли. Олигархам – все то же самое, что и предпринимателям, но также кое-что сверху: олигархам всегда было выгодно, чтобы иностранные инвестиции в Россию шли не полноводным потоком, а скромным ручьем, чтобы эти иностранные деньги не создавали опасности для привилегированного положения обладателей крупнейших состояний страны.

Поэтому с определенной точки зрения можно сказать, что антикризисные меры властей в 2009–2011 годах представляли собой что-то вроде набора операций по экономическому и социальному протезированию. Естественные экономические условия для бизнеса и рабочих изменялись благодаря антикризисному вмешательству. Теряя в одном месте, социальные группы, ставшие реципиентами антикризисной помощи, получали от государства в другом. Именно это, в общем, и называется в России сегодня «государственно-частное партнерство» и «социальная ответственность бизнеса». Отказываясь от экономической логики, бизнес и граждане начинают руководствоваться логикой квазиполитической: мотивация меняется, вместо защиты своих экономических интересов они начинают конкурировать за количество денег и преференций, которые может предоставить государство.

Это хорошо объяснил богатейший человек России Алишер Усманов в недавнем интервью «Ведомостям». «Производительность труда у нас ниже... вовсе не потому, что у нас плохо работают. Просто мы социально ориентированный бизнес, который платит зарплату десяткам тысяч людей и осознает, что в условиях низкой территориальной мобильности и высокого среднего возраста персонала стремление к быстрой модернизации чревато тем, что многие люди могут потерять работу», – сказал олигарх. На предприятиях Усманова модернизацию производства не проводят не из-за отсутствия денег, а потому что власти просят никого не увольнять, не заменять рабочих, пусть не самых эффективных, эффективными, но политически неинтересными властям станками. Понятно, что такая чуткость к просьбам властей всегда окупается.

Реципиенты антикризисной помощи сформировали лицо нового путинского большинства, новой коалиции поддержки Владимира Путина. А эта антикризисная поддержка до неузнаваемости изменила и российскую экономику, и российское общество. Масштабы вмешательства и сегодня поражают воображение. Первого января 2007 года все вложения государства в капитал юридических лиц оценивались в 74 млрд рублей, 1 января 2010-го – почти в 4 трлн. Основная часть этих денег пошла на покупку акций госкомпаний – всего на сумму 3,4 трлн рублей, чуть больше $100 млрд. Российский фондовый рынок целиком стоил в 2009 году около $750 млрд. Всего на борьбу с кризисом только в 2009 году государство потратило почти пять триллионов рублей.

Но антикризисная помощь не только изменила облик экономики и общества, но и создала новые механизмы политических связей. Во-первых, изменились механизмы политического представительства. Россия превратилась из страны голосующих свободных граждан в страну голосующих трудовых коллективов, такой страной когда-то был СССР. Только в СССР эти коллективы представляли политически грамотные рабочие и партийное руководство, а в России – собственники, менеджмент и советы директоров. Власти больше не слышат ни массы, ни классы: они слышат представителей трудовых коллективов, тех, кто просил о помощи в 2008 и 2009 годах, получил эту помощь и, следовательно, принял правила игры.

Во-вторых, изменились отношения властей с гражданами, сколоченными в трудовые коллективы, и их представителями. Говоря о предвыборном контракте со своей коалицией, политики выражаются метафорически: речь не идет о наборе зафиксированных и обсчитанных в деньгах обещаний, данных тем или иным социальным группам. Но в России метафора стала реальностью. Политическая коалиция Путина выстроилась на основе контрактных отношений правительства с представителями трудовых коллективов.

Правительство Путина просили о помощи, оно оказывало эту помощь, указывая на социальную ответственность, просители обсчитывали стоимость ответственности и повышали ставки. В итоге тысячи крупнейших предприятий страны оказались втянуты в постоянное, чуть ли не ежедневное общение с правительством: деньги и преференции, обещания и поздравления с праздниками, участие в совещаниях, идеи «снизу», предложения и просьбы осчастливить коллектив посещением первых лиц государства. Произнося заклинание «несистемная оппозиция», высшие чиновники страны сегодня имеют в виду тех, кто не включен в эти сети коммуникации и перераспределения ресурсов. Тех, кто не писал просьбы о помощи, тех, кто не был облагодетельствован, тех, о ком не позаботились.

Несмотря на титанические усилия, удержать на борту всех включенных Сурковым в новое путинское большинство в реальности не получилось. До сих пор утверждается, что, например, весь рабочий класс, как один человек, выступает за Путина и стабильность. Часть рабочих – рабочие больших оборонных заводов, начальство которых вовремя получало помощь, не проводило сокращения, лоббировало увеличение оборонного заказа, – действительно оказалась в привилегированном положении. Уралвагонзавод, ставший в 2012 году символом любви рабочего класса к Путину, только в 2009 году получил от государства два взноса в уставной капитал на полмиллиарда долларов в общей сложности.

А вот рабочие заводов гражданских, особенно крупных или принадлежащих частному бизнесу, были и остаются у властей на подозрении, хотя со всех трибун о них говорят как о части путинского большинства. Протесты этих рабочих чиновники и во время кризиса, и сегодня считают проплаченными, заказными. Например, замминистра регионального развития Юрий Осинцев в 2009 году в письме в правительство сообщил, что олигарх Рыболовлев сам организовал волнения на своих предприятиях.

Но дело этим не ограничивается. За активистами независимых от менеджмента рабочих комитетов следили и следят спецслужбы. Весь 2009 год МВД регулярно докладывало заместителю премьера Путина Сергею Собянину о положении дел на АвтоВАЗе. Заводом управляли менеджеры, назначенные соратником Путина Сергеем Чемезовым, управляли из рук вон плохо, госпомощь буквально растворялась в воздухе, но в МВД считали, что ситуацию на заводе раскачивают не плохие менеджеры, а заводской профсоюз «Единство» и его лидер Петр Золотарев, который, как сообщил летом 2009 года Собянину министр внутренних дел Нургалиев, «активно нагнетает слухи о снижении финансового благополучия работников ОАО «АвтоВАЗ»... использует любую возможность нагнетания обстановки».

Не получился и союз с офисными служащими. Обещанные им потребительские кредиты, ипотека и «новые возможности» стоили слишком дорого, чтобы правительство могло выполнить эти обещания в полном объеме. В 2011 году союз затрещал по швам, городской средний класс понял, что его, в сущности, обманули: кредиты и ипотека остались дорогими, а «новыми возможностями» в основном пользовались дети и родня окружения Путина.

В 2013 году бонанза для офисных работников в России закончилась. Потребкредиты из-за перегрева банковской системы, в которой было слишком много рублей, напечатанных для борьбы с кризисом, власти директивно ограничили. А потом, когда началась война, ограничили и само потребление, понимая, что покупатели европейской еды Путина давно не поддерживают.

Место офисных служащих в патриотически настроенном среднем классе не осталось пустовать. Вместо планктона Путин включил в свое большинство силовиков и военных. Говоря 6 марта 2012 года об инициативах, «высказанных Владимиром Владимировичем», министр финансов Силуанов имел в виду прежде всего обещания Путина увеличить зарплаты военным и сотрудникам Следственного комитета, МВД и ФСБ. Эти обещания в ценах 2012 года стоили 1,5 трлн рублей в год, сегодня стоят еще больше, учитывая инфляцию и появление нового силового ведомства – Росгвардии.

Массы против классов

Представители трудовых коллективов, поддерживающих Путина, в 2012 году могли поместиться в Колонном зале Дома союзов. Но политические обязательства, которые взяли на себя эти представители, заставили их надавить на представляемых: костяк массовых митингов в поддержку властей и лично Владимира Путина сформировали не столько собственно бюджетники, сколько работники облагодетельствованных, спасенных, поддержанных правительством Путина предприятий.

Так новое путинское большинство превратилось в «уличное». Этот внезапно доставшийся Кремлю ресурс – возможность заниматься массовой политикой – стал важным козырем власти в 2014 году. «86% за» появились на свет не только благодаря Крыму, но и благодаря деньгам, которые правительство Путина потратило в конце 2000-х годов на борьбу с кризисом.

В какой момент эта коалиция из состоятельных представителей трудовых коллективов превратилась в коалицию войны? Войны с 2012 года ждали везде: и в правительстве, и среди руководства предприятий, жизненно заинтересованных в продолжении антикризисных мер любой ценой. Что это были за меры?

Протекционизм. Замещение иностранного капитала бюджетными и квазибюджетными инвестициями, получить которые после нескольких лет взаимодействия с правительством было намного проще, чем зарубежные инвестиции. Рост госзаказа во всех его многообразных видах, вообще рост нерыночного спроса. Ограничения на импорт. Все эти меры были так или иначе обкатаны в 2009 и 2010 годах. Все эти меры затем снова пустили в дело в 2014 году.

Вторжение правительства в экономику создало новую элиту. В докладе Центра трудовых исследований ВШЭ, опубликованном в апреле 2017 года, есть фантастический по своей наглядности график. С 2008 по 2015 год количество работников, отнесенных ко всем профессиональным группам, сокращалось. Количество работников сферы обслуживания, самой важной и самой большой профессиональной группы в любой современной экономике, выросло на 0,7%. И только начальства – профессиональная группа «руководители» – в России благодаря кризису стало больше почти на 2%.

Кризис превратился в топливо для производства новой элиты. И эта элита была настроена весьма воинственно по отношению к «виновному в кризисе» Западу. В отчете о проведенном в 2012–2013 годах по заказу Международного дискуссионного клуба «Валдай» исследовании российской элиты – чиновников, депутатов, руководителей крупных предприятий – говорится: «среди элит антиамериканизм распространен в большей степени», чем среди простых граждан. Авторы исследования объясняют это «эффектом ресентимента».

Но возможно, дело не в провале попыток применить западные модели к российским реалиям, который и создает негативное отношение к Западу, называемое на этом теоретическом языке «ресентимент». Возможно, дело в рациональных интересах элиты, прежде всего новой, кризисной элиты. Кризис и те меры, которыми с ним боролись, создали эту элиту, обогатили ее, легитимировали ее в глазах граждан.

Антизападная риторика, которая, согласно замыслу Суркова, должна была объяснить россиянам, почему государство помогает богатым и почему, помогая бедным, оно делает это, используя богатых в качестве своих агентов, сработала. Капиталисты – руководители госкомпаний и олигархи – поняли, что, когда власти ругают Запад, они охотно помогают богатым богатеть и дальше. Лишь бы работали контракты властей с капиталом, лишь бы не прекращался процесс обмена денег и преференций на лояльность трудовых коллективов.

Летом 2012 года все было готово или к новому кризису, или к войне. Правительство по поручению премьера Медведева даже провело учения, как бы репетицию кризиса. Оказалось, что теперь экономика намного легче переживет падение цен на нефть и остановку притока капитала из-за границы. Западных бумаг на балансах банков намного меньше, чем в 2008 году, долгов перед Западом тоже в разы меньше, валютные резервы удалось восстановить.

Единственное, от чего министр экономического развития Андрей Белоусов тогда предостерег премьера и президента, – это поддержка курса рубля, повторять 2008 год, тратить сотни миллиардов долларов на «управляемую девальвацию» нет нужды, валютной паники не будет. Этот совет пригодился в конце 2014 года: курс рубля рухнул, Банк России умыл руки, но никто не вышел на улицы и площади российских городов. Девальвация даже немного облегчила проблемы экономики, зажатой в тиски санкциями и падением цен на нефть.

Оставались детали. В начале 2013 года президент Путин поставил точку в истории о продаже стратегических российских активов зарубежным инвесторам. России не нужны западные инвесторы в стратегических отраслях экономики, если бюджету понадобятся деньги от приватизации, наши госгиганты все сами организуют. В 2016 году все так и вышло: доля из государственного пакета акций компании «Роснефть» была продана при посредничестве российского госбанка ВТБ группе инвесторов, часть сделки оплатили за счет кредита в другом российском крупном банке, аффилированном с государством.

В конце 2013 года духов войны официально выпустили на волю, приняв небольшую поправку в Уголовный кодекс РФ. До 6 ноября 2013 года в УК не было никаких исключений для участников незаконных вооруженных формирований: организаторам – от двух до семи лет, участникам – условный срок, арест или лишение свободы. Не было и оговорок относительно того, где именно действуют эти НВО: предполагалось, что речь идет только о России, а для участников боевых действий в других странах есть статья о наемничестве.

Поправка, написанная в аппарате Совета безопасности и внесенная в Думу президентом, обогатила 208-ю статью УК очень странной дефиницией. Вторая часть статьи стала выглядеть так: «Участие в вооруженном формировании, не предусмотренном федеральным законом, а также участие на территории иностранного государства в вооруженном формировании, не предусмотренном законодательством данного государства, в целях, противоречащих интересам Российской Федерации, наказывается лишением свободы на срок до шести лет с ограничением свободы на срок до двух лет». Получалось, что если россиянин воюет на территории иностранного государства в незаконном вооруженном формировании, но цели этой войны не противоречат национальным интересам, то судить его дома никто не будет.

В истории причины редко содержат в себе все свои следствия. Война в 2014 году стала возможна из-за огосударствления экономики в кризис 2008 года, но само это огосударствление не имело в виду войну. Созданный в правительстве под нужды борьбы с кризисом контур ручного управления экономикой стал важным козырем в вопросах борьбы с санкциями, введения контрсанкций и даже снабжения Донбасса, но этот контур изначально был спроектирован под другие нужды.

Когда в 2009 году правительство России под копирку штамповало постановления о списании долгов десятков оборонных предприятий перед бюджетом и страховыми фондами, никто и подумать не мог, что спустя восемь лет эти предприятия превратят Сирию или восток Украины в полигон для демонстрации своих технических достижений и производственных успехов. Но именно эти постановления в конечном итоге привели сначала к росту расходов на государственный оборонный заказ, а потом к милитаризации бюджета страны.

Парад лояльности крупного бизнеса, которым Кремль насладился весной 2014 года, был бы невозможен, если бы предприниматели были должны Западу, а не Путину и крупнейшим госбанкам. Выдавая олигархам кредиты, Путин не знал, что эти деньги спустя годы гарантируют ему лояльность богатейших россиян.

Почти случайно, не имея далеко идущих замыслов, Владимир Путин вызвал к жизни Голема: коалицию подавляющего большинства, сделанную, в отличие от Голема, не из глины и каббалистических заклинаний, а из электронных платежей, томов с бюджетными росписями, резолюций, аудиторов, кадров телехроники, совещаний, экспертов, коров, конвейеров, телевышек, автомобилей Lada, операторов «прямых линий», экономических форумов, экономистов, социологов и так далее до бесконечности. Это большинство было и остается чем-то постоянно реформируемым, обновляемым и реконструируемым, или, другими словами, у этого большинства нет никакой «своей» природы: это проект, реализуемый в пространстве, времени и за деньги.

Есть разные версии, как заканчивается история Голема. Согласно некоторым из них, глиняный гигант убивает своего творца. Но есть и другие: выполнив предназначенное, Голем рассыпается в прах, возвращаясь в естественное состояние. Понятно одно. Радикальный социальный эксперимент, устроенный Владимиром Путиным, рано или поздно закончится. Кажущееся монолитным «путинское большинство», освобожденное от гнета обязательств, которые за него и от его имени взяла на себя новая российская элита, разобьется на несколько разных социальных групп. Коалиция войны прекратит свое существование, чтобы уступить место... кому? Возможно, коалиции мира?

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 24 мая 2017 > № 2184388 Константин Гаазе


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 июня 2015 > № 1410507 Константин Гаазе

Россия и санкции: и все-таки они работают

Константин Гаазе

Кремлю пора осознать, что даже замороженная война в Донбассе ему не по средствам

Так бывает, что некоторые новости, рассмотренные вместе, а не по отдельности, говорят о жизни больше и красноречивей любой самой навороченной аналитики. Просто ставишь новости рядом и видишь, что происходит на самом деле, не в головах чиновников, не в умах обывателей и просвещенной публики, а в самой жизни. С таких новостей началась эта неделя: Евросоюз официально продлил санкции против российской экономики, а российский Минфин предложил правительству отказаться от индексации пенсий и социальных выплат в ближайшие три года, сэкономив казне 2,5 трлн рублей.

Связь между этими новостями очевидна, хотя официальные лица будут ее опровергать до победного конца.

Санкции против России эффективны и хорошо работают, вот она эта связь, как ни трудно и как ни печально это признавать.

Уже год Кремль, говоря об экономических санкциях, введенных прошлым летом против России, твердит, что они не работают. Среди чиновников санкции теперь принято даже хвалить, приговаривая, что, дай бог, еще на пару лет их продлят. Смысл этих высказываний: нам вообще не больно, не надейтесь, санкции против «Роснефти» есть, а она чувствует себя отлично. Не дождетесь.

Но давайте разберемся. Санкции выдумал американский президент Вудро Вильсон в начале XX века. Говоря о санкциях как инструменте насилия создаваемой по его чертежам в тот момент Лиги наций, Вильсон настаивал, что они — санкции — это экономический эквивалент войны, война без крови, если угодно. Их смысл в том, что все население подпавшей под санкции страны страдает, при этом собственные войска не подвергаются риску. Санкции ЕС и США вводили ровно с этой целью, а не для того, чтобы пострадали отдельно «Роснефть», отдельно Сбербанк, отдельно ВТБ. Санкции, если говорить начистоту, вводили, чтобы пострадали все мы — граждане России. Чтобы нам — гражданам — стало неуютно, бедно, чтобы нам стало хуже, чем нам было до санкций.

Работает это очень просто, по простым законам, которые объяснялись уже десятки раз. Российские банки и компании не могут занимать на Западе. Банки и компании у нас, в основном, государственные. А те, которые не государственные, как у Геннадия Тимченко и Аркадия Ротенберга, без государства все равно жить не могут. Получается, что это не отдельные компании и лица не могут занимать, а государство от их имени не может. И поэтому оно будет вынуждено оплачивать нужды этих банков и компаний из других источников. Потому что без банков и компаний, пусть даже таких, не будет экономического роста.

Но денег всегда какое-то конечное количество, поэтому если в одном месте становится больше, то в другом — меньше, учитывая, что источник у этих денег один — бюджет или резервы.

А если денег не хватает, то их не хватает не в одном кармане костюма, а у хозяина костюма в целом.

Из зазеркалья можно утверждать, что не санкции, а только кризис и падение цен на нефть заставляют правительство делать жизнь пенсионеров хуже. А санкции, мол, тут ни при чем. Санкции, мол, даже «Роснефти» не очень вредят. Но в реальности понятно, что деньги, которые раньше можно было дать из резервов на пенсии, теперь пойдут из резервов на «Роснефть» или ВТБ, или Россельхозбанк, которые не могут прокормиться, как раньше, займами за рубежом. А пенсии останутся из-за этого неиндексированными.

Есть и более сложные экономические связи, но все они в общем именно про это. Запад сделал так, что у России стало меньше денег. Ее власти теперь вынуждены крутиться, бегать с мешком на ногах, придумывать что-то. Финтить, нарезать семь шапок из одной. Но делать это до бесконечности нельзя. Неповоротливая, большая, но слабая экономика, не может жить без притока денег из-за границы, а его не будет, пока на Украине не воцарится мир.

При этом чем дольше не будет этих денег, тем хуже будет нам с вами в первую очередь, а не «Роснефти» и Сбербанку. Эти компании будут держать на плаву до последнего, такова логика чиновников. А пенсионеры, средний класс, который сегодня правительство готово задавить новыми сборами и налогами, за это заплатят. Потому что Запад финансировать эти компании не хочет, пока не кончится война, а других денег, чтобы они не утонули, у правительства нет, повторю это еще раз.

Введя санкции, Запад объявил нам виртуальную бескровную войну, которую можно прекратить, прекратив войну настоящую, кровавую, которая по-прежнему идет на Украине. Пока Москва слала сигналы о готовности хотя бы начать это делать, например, весной, когда на фронтах ДНР и ЛНР было затишье, на Западе шли разговоры об отмене санкций. Когда в конце мая — начале июня сигналы сменились на противоположные и ополченцы снова пошли в бой, санкции тут же продлили. И теперь мы просто пожинаем плоды их продления. То есть живем все хуже и беднее, строго по плану авторов этих санкций. Без индексаций и с новыми налогами, вроде медицинского сбора с самозанятых, которые налогами, правда, чиновники не называют.

Глядя на цифры бюджетной экономии от неиндексированных пенсий и на слезные мольбы банков и компаний, претендующих на сэкономленное, чтобы не протянуть ноги, Кремлю пора понять и принять простую мысль. Санкции работают. А поняв это, понять и другую простую мысль.

Никто в России не заинтересован сегодня в том, чтобы санкции отменили, больше, чем сам Кремль.

Только отмена санкций позволит свести несводимые сегодня концы с концами, распутать нераспутываемые бюджетные узлы и решить нерешаемые вопросы, вроде проблемы пенсионных накоплений и пенсионного возраста. Если санкции будут работать и в 2016 году, выражение «социальные обязательства», которым власть прикрывалась от всех внутриполитических вызовов, станет выглядеть как издевательство и провокация против самой власти.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 июня 2015 > № 1410507 Константин Гаазе


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter