Всего новостей: 2577776, выбрано 3 за 0.005 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Грозовский Борис в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиСМИ, ИТОбразование, наукаАгропромвсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 декабря 2015 > № 1594199 Борис Грозовский

Институт забора: откуда в России несвобода и теснота жизни

Борис Грозовский

журналист

Человек — существо общественное, но ценящее приватность. Естественная для нас возможность остаться наедине с собой и близкими стала важным достижением цивилизации. Но для всего мира это достижение сравнительно недавнее, а в России — вообще почти вчерашнее. Трудный путь из деревни в город, из коллективной бездомности к отдельной квартире как к цели и счастью жизни был пройден в 1960–1970-е годы поколением, родившимся в начале XX века. Так начинается вышедшая недавно в «Новом издательстве» книга «Люди за забором: власть, собственность и частное пространство в России». Ее написал Максим Трудолюбов, известный колумнист и многолетний редактор комментариев деловой газеты «Ведомости».

Чтобы у человека появилось приватное пространство для жизни, нужно не так уж мало. Право собственности на землю и имущество, разграничение между общественной, государственной и частной собственностью, защита прав собственника законом и правоприменительной практикой. Многие столетия европейские горожане расширяли свои права, отвоевывая их у феодалов и королей, укрепляя свою роль в управлении городом и страной. В России же экспансию вели не граждане, а государство. Отсюда, пишет Трудолюбов, «несвобода и теснота жизни в огромной России». Основным приоритетом государства стали территориальные приобретения и их защита, сохранение за элитой возможности контролировать ключевой источник благ (от пушнины до зерна и нефти), отражение угроз госбезопасности. Результат: «места в стране много, а жить тесно».

В стране мало обжитого пространства. Рентная экономика с опорой на сырье стимулирует не к освоению огромных пространств, а к удержанию контроля над основным источником благ. Поэтому экономическая и политическая активность так сконцентрирована — все стремятся «в Петербург, в Москву, к казне, к центру принятия решений». Гигантские необжитые пространства и их одинаковость («куда ни глянь — все то же») — обратная сторона чрезмерной централизации власти.

Отсюда и российская «трагедия собственности». В Европе частная собственность стала символом борьбы за гражданские права и участие в делах общества. А в России собственность, часто дарованная верховной властью, символизировала для «класса угнетателей» его господствующее положение, а для остального населения — несправедливый порядок вещей, с которым трудно мириться. И те и другие воспринимали собственность как незаработанную и удерживаемую несправедливо. Поэтому собственность не продуцировала стремления к правовому государству.

Невероятно быстрое распространение частной собственности в 1990-е годы не превратило население в граждан, а электорат — в собственников своей страны, пишет Трудолюбов: «Вещи стали своими, а страна своей по-настоящему так и не стала». Собственность как результат присвоения, а не созидания не привела к образованию класса независимых собственников. Как и в Российской империи, право собственности и гражданские права стали явлениями разной природы: за них борются люди, которые могут оказываться по разные стороны баррикад.

Историю борьбы за частное пространство автор рассказывает не только теоретически, но и автобиографически, через личные истории. Он вспоминает, как радовался дед обретению собственной квартиры. Его поколение начинало жизнь в бездомных, нечеловеческих условиях, а к концу своего пути доросло до человеческих, попробовав «потребительскую жизнь». Пройдя советскую мясорубку, они выглядели так, как будто никакой мясорубки и не было. Из опыта наших дедов и бабушек видно, что патернализм — не культурная, а историческая особенность. Они многого добились сами и рассчитывали только на себя. Но другого работодателя, кроме государства, это поколение не знало.

Зависимость от государства — не «врожденное», а «благоприобретенное» свойство, выращенное революцией, раскулачиванием, коллективизацией, войной, а потом и распадом СССР. Каждое из этих событий обнуляло социальный (да и материальный) капитал: все приходилось начинать с нуля. Результат — постоянное ожидание помощи от государства и готовность идти против него, если «что-то пошло не так» (как в момент написания этой статьи делают дальнобойщики). И бесконечная повторяемость дискуссий — не происходит межпоколенческого накопления опыта, культурный капитал тоже обнуляется, новые поколения заново начинают спор, идущий как минимум с Петра Чаадаева — о ценностях, путях развития, месте России в мире.

Формирование в стране правового режима защиты частной собственности так важно потому, что оно ведет к появлению автономных деятелей, не зависимых от государства, к ограничению его влияния, к появлению суда как арбитра между человеком и государством. Это никогда не происходит бесконфликтно. Как показывают Дарон Асемоглу, Джеймс Робинсон и другие исследователи авторитарных режимов и демократических трансформаций, авторитарные лидеры и элиты не склонны добровольно делиться властью. Свобода добывается кровью. В России заменой правовых институтов стала силовая защита — забор, вынесенный Трудолюбовым в титул книги.

Всевозможные заборы (главный — кремлевский), огораживание, охранники на каждом углу, превращение каждого дома в крепость должны компенсировать невозможность защитить собственность легально. Но они не спасают от силового захвата, государственной экспроприации или деятельного интереса к вашей собственности конкурентов, имеющих властный ресурс. Заборы возникают даже внутри общественных пространств, где их не должно быть по определению: в метро, перед входами в общественные здания. Это психология охранников: они начинают нервничать, если люди «неконтролируемо» входят через разные двери (даже если их четыре, открыта должна быть только одна), если не могут выстроить людей в цепочку очереди. Режим ограниченного доступа вводится даже там, где никаких угроз нет и в помине: недавно моя трехлетняя дочка плакала из-за того, что полюбившаяся ей детская площадка, построенная у нового дома, внезапно оказалась за оградой, пройти за которую могут только его жильцы.

Двери запирают, говорил профессор НИУ ВШЭ Сергей Медведев, не только по указанию верховного начальства — точно так же поступают рядовые комендантши и вахтеры: у них в голове «прошита» логика забора как логика власти. Забор — элемент войны всех против всех, необходимый атрибут системы, в которой люди не доверяют друг другу.

Результат — ограничение человеческой мобильности и превращение городов в вязкую, непроходимую среду. Но низкий уровень взаимного доверия, материализующийся в заборах и охранниках, — это еще и сигнал, что люди совсем не чувствуют себя защищенными. Поэтому, как показывает профессор Мичиганского университета и ВШЭ Рональд Инглхарт, в их приоритетах доминируют материалистические ценности выживания, а не постматериалистические ценности, преобладание которых способствует становлению демократии. Испуганные, не уверенные в личной безопасности и в сохранности своей собственности люди не видят и возможности общества организовать жизнь самостоятельно, без «царя-батюшки».

Таким образом, принцип верховенства права оказался у нас заменен принципом верховенства безопасности. Территориальные завоевания требовали жертвовать интересами развития, диктовали презрение к индивидуальным правам и требовали максимальной консолидации власти. В советский период принцип безопасности расширился даже по сравнению с самыми жесткими периодами царской России: коммунисты воспринимали как угрозу минимальные идеологические разногласия. Угрозами оказывались и любые институты, защищающие чьи-либо интересы, не совпадающие с государственными: общественные организации, клубы, научные группы, осмеливающиеся ставить под сомнение идеологические догмы.

В постсоветские годы вступила в действие бюрократическая логика, описанная социологом Симоном Кордонским: поскольку всевозможные министерства и ведомства создаются ради отражения разных угроз, они получают больше полномочий и денег, если сумеют продемонстрировать, что эти угрозы день ото дня все опаснее и их все больше. Угрозы становятся для бюрократии валютой, которую можно обменивать на властный ресурс. Чем страшнее угроза (правозащитники, терроризм, оранжевая революция, сексуальные меньшинства), чем лучше удается «продать» ее верховному правителю (убедить его в реальности угрозы), тем больше можно заработать на безопасности.

В итоге тотальное стремление к безопасности становится главной, неосознаваемой угрозой общественному благу. Безопасность — условие жизни, но получив в качестве «доброго защитника» самообучающегося сверхъестественного друга, настроенного на защиту своего подопечного от всего, на тотальное отражение мельчайших угроз, человек быстро придет к невозможности есть, пить, дышать и выходить на улицу — эту коллизию описывает Роберт Шекли в рассказе «Защитник». До его появления «жизнь никогда не была для меня такой опасной», осознает главный герой. А когда угрозы возрастают многократно, он узнает от специалиста по безопасности то, о чем должен был подумать в самом начале: «Принимая защиту, ты должен принять заодно и ее последствия. Защита возбуждает потребность во все новой защите».

Тотальная безопасность делает невозможной саму жизнь — поэтому последняя глава книги Трудолюбова называется «Выход: уехать или достроить дом». Недостроено все: демократия, рыночные институты, право собственности. Ничем не ограничена власть спецслужб. И консервативные, и демократические команды, находившиеся у власти в России, стремились не построить институты, а сохранить за собой возможность ручного управления. Эта система несовместима с современной экономикой, с постматериалистическими ценностями новых поколений. Так что либо достраивать дом, либо уезжать.

Но есть надежда: все-таки нынешнее российское общество прошло по пути организации частной жизни дальше, чем предыдущие поколения. К счастью, это работает как с защитой: чем больше приватных, отдельных от государства пространств, тем больше их нужно. Но это долгий процесс. Поэтому борьба сейчас идет на фронте образования и культуры, а не политики: уже не за то, что удастся сделать нам, а за то, к чему будут стремиться наши дети.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 декабря 2015 > № 1594199 Борис Грозовский


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 9 октября 2015 > № 1514222 Борис Грозовский

Забытое чувство: как государство крадет у граждан счастье

Борис Грозовский, журналист

Бывший ректор РЭШ Симеон Дянков показал, что коррупция и плохое управление в бывших соцстранах приводят к снижению качества жизни

Колонка из №11 Forbes (поступит в продажу 22 октября).

За четверть века после распада советского блока входившие в него страны преодолели большой путь. Они отказались от централизованного планирования, отпустили цены, либерализовали внешнюю торговлю. В большинстве стран экономики после трансформационного спада быстро росли, некоторым удалось построить полноценные демократические системы и вступить в Евросоюз. Однако для жителей посткоммунистических стран по-прежнему характерен аномально низкий уровень счастья по сравнению как с развитыми, так и с развивающимися странами с тем же уровнем экономического развития. Экономические и политические реформы не привели в посткоммунистических странах к росту удовлетворенности жизнью, не позволили им преодолеть разрыв в уровне счастья с жителями других стран.

Переход от социализма к рынку в одних странах завершен, в других он на полпути, но где же плоды?

Если в Дании довольны жизнью почти все, то на Украине всего 31%, а в России — 33%. Разрыв между уровнем счастья в переходных экономиках и развитых странах Европы составляет 13–32% и почти не меняется с начала 1990-х. Лишь Словения (82%), Чехия (77%) и Эстония (72%) догнали по уровню счастья такие страны, как, например, Великобритания и Австрия. Самые несчастные из постсоветских стран — Россия и Украина, уровень удовлетворенности жизнью у них ниже, чем в Бангладеш и Сенегале (на уровне Туниса, Пакистана и Иордании). А в Армении, Болгарии, Грузии, Сербии и Молдавии он ниже, чем, например,в Перу и Индии. Почему экономический рост и политические трансформации не обеспечивают прежним строителям коммунизма сопоставимого с другими странами уровня счастья? Почему транзит от социализма к капитализму и демократии вызвал столь длительный провал в удовлетворенности жизнью?

Ответить на эти вопросы пытаются Симеон Дянков (РЭШ), Елена Николова (EBRD) и Ян Жилинский (PIIE). Объединив несколько межстрановых исследований удовлетворенности жизнью (опросы EBRD «Life in Transition», Pew Research Center, Eurobarometer, European Values Study), они построили базу, показывающую самочувствие жителей 82 стран с начала 1990-х по 2014 год.

Неудовлетворенность жизнью в посткоммунистических странах не объясняется ни подушевым ВВП, ни относительно низкой продолжительностью жизни. Рост доходов вообще плохо объясняет разницу в уровне счастья между странами. Казалось бы, рост потребления должен непосредственно отражаться на удовлетворенности жизнью. Но люди не сравнивают свой нынешний уровень потребления с прошлым. Для оценки удовлетворенности жизнью важно не сопоставление своих доходов или потребления с прошлым, а сопоставление своего актуального благосостояния с другими людьми, доказывают китайские экономисты в недавнем докладе BOFIT. Поэтому так важен выбор «референтной группы», с которой люди сравнивают достигнутое ими благосостояние. Но такой подход не показывает разницы в уровне счастья при межстрановом анализе.

У недавних строителей социализма счастье украдено правительствами, считают Дянков и его соавторы. Две переменные, которые лучше всего объясняют отставание восточноевропейских стран в степени удовлетворенности жизнью, — уровень коррупции и качество госуправления. Если сделать поправку на эти две величины, а не на подушевой ВВП или продолжительность жизни, разрыв в удовлетворенности жизнью исчезает. В случае коррупции речь идет не о мелком взяточничестве при оказании госуслуг, а именно о политической коррупции, когда элита увеличивает свое богатство благодаря связям в госаппарате, а труд и заслуги людей слабо влияют на их карьерный рост. Получается, коррупция и плохое качество госуправления влияют не только на уровень благосостояния (это отражается в экономических показателях), но и на субъективное самочувствие людей.

Переходные экономики еще не завершили свой переход — возвращение из социалистического рая к тому, чтобы стать «нормальными странами» — термин Андрея Шлейфера (Гарвард) и Дэниэла Трейзмана (UCLA). Эксперимент по построению социализма был масштабным, он задействовал не только политико-экономические системы, но и социально-психологические основы человеческого существования. Теперь быстро к нормальной жизни не вернуться — разрушен социальный капитал, люди не доверяют друг другу и не очень способны к коллективным действиям. Они крайне медленно становятся более позитивными, с трудом приспосабливаются к конкуренции, неизбежной в рыночной экономике.

В постсоциалистических странах, показывали Сергей Гуриев и Катя Журавская, переходный период сопровождался непредвиденной девальвацией заработанного человеческого капитала (полученные в командной экономике навыки не помогали жить в условиях рынка), ухудшением качества и снижением количества получаемых населением общественных благ, ростом неопределенности и волатильности личных доходов, ростом неравенства и восприятием социально-экономического строя как несправедливого. Все эти причины могут объяснять разрыв в уровне счастья, но лишь частично.

В 2007 году Гуриев и Журавская прогнозировали, что если экономики постсоветских стран продолжат быстро расти, то через несколько лет разрыв в уровне удовлетворенности жизнью сойдет на нет. Проверить этот прогноз пока невозможно — 2007 годом период быстрого роста закончился.

Разрыв в уровне счастья до сих пор не преодолен даже между жителями Восточной и Западной Германии (он объясняется множеством факторов, включая разницу в доходах, более высокую безработицу на Востоке и дефляцию социального капитала у строителей коммунизма). Снизившись в первые годы после объединения, этот разрыв в дальнейшем долго остается примерно на одном уровне, снижаясь только у тех, кто родился уже в единой Германии (правда, не за счет роста удовлетворенности жизнью в Восточной Германии, а за счет ее снижения в Западной). На уровне счастья мог сказаться и духовный вакуум, образовавшийся после того, как коммунистическая идеология перестала быть государственной: ведь она, по сути, заменяла многим людям религию, писал в 2008-м Рональд Инглхарт (Мичиганский университет), основатель всемирного исследования ценностей (WVS). Коммунистическая идеология указывала людям путь в светлое будущее, придавала смысл их личным действиям, так что ее крах не мог не вызвать резкого падения уровня счастья.

В 45 странах из 52, которые не были затронуты коммунизмом, уровень счастья в 1980–2000-х годах, наоборот, рос. Инглхарт и его соавторы объясняют это так: благодаря демократизации, экономическому развитию и большей толерантности у жителей этих стран увеличилась свобода выбора. Экономическое развитие влияет на уровень счастья не непосредственно, но через увеличение степени свободы. По этой же причине уровень счастья растет вместе с демократизацией. Толерантность к людям других религий, наций, сексуальной или идеологической ориентации крайне важна для ощущения личного благосостояния: чем выше уровень толерантности в обществе, тем больше у людей свобода выбора. Кстати, неприязнь, которую испытывают в том или ином обществе к разным меньшинствам, схожа: где не любят инородцев, там, скорее всего, не любят еще и иноверцев.

У Дянкова несколько другая версия причин несчастья посткоммунистических стран — он считает, что основным пожирателем счастья в постсоветских странах (этот вывод особенно применим к России и Украине) стало рентоориентированное поведение государства, и без радикального улучшения качества госуправления эту ситуацию не исправить. Так ли сильно жизнь человека связана с государством? Когда государство «хорошее», люди могут его «не замечать», воспринимая, например, компетентную, быструю и неопасную полицию как должное. Но когда государство «плохое» — не справляется с базовыми функциями, коррумпированное, вмешивается в бизнес и частную жизнь людей, это оказывает очень сильное влияние на удовлетворенность жизнью.

Реформировать государство, воспринимаемое людьми как неэффективное и коррумпированное, гораздо сложнее, чем экономику, пишут Дянков и Андерс Ослунд в статье «Великое возрождение» из одноименной книги, русскоязычное издание которой сейчас готовится.

Поэтому, например, на Украине поддержка реформ не будет устойчивой, пока стране не удастся обуздать тотальную коррупцию.

Но для этого в первую очередь нужно дерегулирование — когда государство сохраняет за собой слишком много ролей, это создает благоприятную почву для расцвета коррупции. Пересмотреть роль государства в экономике гораздо сложнее, чем приватизировать имущество или отпустить цены. В этом проблема российских реформ начала 1990-х и нынешних попыток реформирования на Украине: те перемены, которые реформаторы проводили на самом раннем этапе, были не технократическими, а политическими. Просвещение и коммуникация с обществом здесь гораздо важнее, чем написание законов в соответствии с лучшими зарубежными образцами.

Разумеется, в условиях демократии люди счастливее, чем при авторитаризме, а рыночная экономика дает куда больше возможностей для реализации, чем социализм. Но транзит, завершенный лишь наполовину, очевидным образом не радует граждан. Элите, конечно, очень удобно (хотя это и рискованно) жить в обществе с высоким неравенством и повсеместной коррупцией, в полубандитском капитализме с неработающими социальными лифтами. Но трудно ожидать, что в этой системе будут счастливы и те, кому не удалось пробиться наверх. А многие и не захотят, ведь в такой системе вознаграждается лояльность, а платить за продвижение вверх приходится компромиссами с собственной совестью.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 9 октября 2015 > № 1514222 Борис Грозовский


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 августа 2013 > № 871561 Борис Грозовский

ЛОВУШКА СТАГНАЦИИ

Борис Грозовский, Журналист, Экономический обозреватель. Работал редактором отдела экономики газеты "Ведомости". Участвовал в подготовке "Стратегии-2020" и докладов ВШЭ

Россия столкнулась с отсутствием экономического роста. Проблема в том, что эта ситуация может затянуться на десятилетия.

К СЕРЕДИНЕ 2013 ГОДА ЭКОНОМИЧЕСКИЙ рост в России практически остановился. Инвестиции, строительство и промышленность находятся на уровне прошлого года. ВВП увеличивается "европейским" темпом - 1,6%. Снижается экспорт. Инвестиции стагнируют уже полтора года, а строительство - почти два, грузооборот транспорта - полгода.

Почти вдвое замедлилось кредитование предприятий (при росте дорогих потребительских кредитов). На 28% упала сальдированная прибыль компаний. Рентабельность снижается во всех секторах, и компании не могут позволить себе дорогие кредиты. Поэтому в Кремле часто совещаются, как снизить процентные ставки. Наконец, сменился демографический тренд: при неизменном уровне безработицы число занятых в экономике с февраля начало снижаться.

Причины остановки роста, в отличие от 2008 года, надо искать не во внешнем мире, а внутри. Да, перестали расти цены на нефть: в январе - июне она стоила "всего" $106,5, почти на 5% дешевле, чем годом ранее. Да, серьезно подешевели цветные металлы. Но эти изменения не должны были привести к остановке роста. В целом условия торговли немного ухудшились, но они все еще заметно выше предыдущего пика (май 2008-го). К тому же в глобальной экономике сохраняется избыток денег и кредиты остаются очень дешевыми.

Правительство приступило к стимулированию роста, ограничивая рост тарифов монополий и финансируя инфраструктурные проекты из резервных фондов. Подготовка к Олимпиаде, футбольному чемпионату мира, развитие

Дальнего Востока и строительство скоростной дороги до Казани за счет сокращения расходов на образование и здравоохранение едва ли оживят экономику. У бюджета наметились трудности из-за остановки экономического роста и снижения поступления пошлин.

Россия утратила способность расти даже при цене $100-110 за баррель. Но Федеральная резервная система США не обещала России вечного благоденствия. Недавно она сигнализировала, что период мягкой денежной политики подходит к концу. Правда, пока ФРС собирается только свернуть "количественное смягчение", то есть выдачу банкам денег под залог бондов (в месяц на $85 млрд). Первое повышение процентных ставок ожидается только в 2015 году.

Но рынки меняются быстрее, чем политики переходят к действиям. За май-июнь заметно выросли ставки по "безрисковым активам" - 10-летним облигациям США, Германии и Великобритании. Бумаги с таким сроком - хороший индикатор стоимости денег. В 2012 году котировки американских бондов были на самом низком уровне за 60 лет. Теперь этот период закончен. Выросли процентные ставки и на китайском межбанке. Все это означает, что внешние займы будут дорожать.

Ну и как прикажете расти в таких условиях?

Тем более что внутренний кредит в российской экономике крайне слаб: Центробанк не может повышать ставки из-за инфляции, во многом вызванной ростом тарифов монополий и зарплат в бюджетном секторе. Из-за доминирования в системе госбанков, низкой конкуренции и больших трат, вызванных избыточным госрегулированием, банки поддерживают высокую процентную маржу. В результате ставки по рублевым кредитам физлицам в мае составляли 20-28%, а предприятиям - 10-12% (при ставках депозитов на уровне 6-7%). Что с этим делать: снижать процентную маржу постановлением правительства?

Направить прибыль Сбербанка (346 млрд рублей в 2012 году, в этом году растет почти на 5%) на льготное кредитование фермеров через Россельхозбанк?

Внутренних источников роста не видно, а внешние условия в ближайшие годы будут ухудшаться. Поэтому резонно предположить, что российская экономика втягивается в стагнацию (застой). Россия не Европа, и рост на уровне 1-2% здесь будет ощущаться как стагнация.

"Прилив поднимает все лодки": во время быстрого экономического роста, как правило, улучшается благосостояние всех социальных групп. В первой половине 2000-х годов рост в России привел к снижению бедности и неравенства, быстро наращивал обороты малый бизнес. Параллельно росли траты в госсекторе, но благодаря общему росту это было не слишком ощутимо. Теперь все не так: ростом может похвастаться только госсектор. Зарплаты бюджетников и сотрудников правоохранительных органов, инвестиции в северокавказские курорты и проекты естественных монополий. Во всей экономике рентабельность сжимается, и лишь госкомпании и промышляющие госзаказом фирмы продолжают получать хорошую прибыль.

Это закономерно. Элитные группы пытаются максимизировать свои доходы, наращивать их, несмотря на экономическую конъюнктуру. А размер пирога не увеличивается - и они волей-неволей "откусывают" чужие куски. Государство в первую очередь кормит "своих". Это огромная часть экономики - в ней трудятся не менее 40% всех занятых в экономике. В одном только "Газпроме" 431 000 человек, и штат растет. В "Почте России" 380 000 сотрудников, и три четверти из них вступили в "Народный фронт" чуть ли не в ту же секунду, как тот был создан. Только в этих двух госкомпаниях, РЖД, Сбербанке и "Роснефти" работает порядка 2,4 млн человек - 3,4% всех занятых в стране. И все эти люди, а также члены их семей кровно заинтересованы в том, чтобы деловой климат не менялся, а о реформах государство только болтало. И это вполне рациональный интерес. Ведь трезво глядя на деловой климат в стране, сотрудник региональной почты, контролер местной электрички или охранник небольшой аптеки, которым любые реформы грозят увольнением, не могут рассчитывать на успешный старт в качестве владельца небольшого бизнеса.

Получается, что торможение роста не уменьшает, а увеличивает долю тех, кому выгодно текущее положение дел, а перемены страшны. Это очень опасная ситуация. Она может толкнуть страну в длительную стагнацию. Например такую, какую переживала в 1981-2010 годах Мексика. В первые 15 лет из этих 30 экономика росла в среднем на 1,3%, а ВВП в расчете на жителя трудоспособного возраста (15-64 года) ежегодно падал на 1,6%. Стагнация началась из-за снижения цены нефти. Упал экспорт, вырос дефицит бюджета и госдолг, стране пришлось реструктурировать платежи по нему, девальвировать валюту.

"Потерянным десятилетием" называют 1990-е годы в Японии. Высокие цены на недвижимость и услуги, закредитованность корпораций, плохие долги у банков и нежелание правительства выводить банкротов с рынка привели к возникновению "экономике зомби". В ней действуют компании и банки, которые только издалека кажутся живыми. На самом деле они функционируют лишь благодаря господдержке, "питаются" нормальными компаниями и быстро их инфицируют.

Как выходить из стагнации?

Мексика в 1982-1994 годах вчетверо сократила количество принадлежащих государству фирм, открыла экономику для внешней торговли. Правительство снизило инфляцию, либерализовало банковский сектор. Но прежние темпы роста не вернулись. Во многих секторах экономики конкуренция развита слабо, трудовой рынок негибкий и провоцирует неформальную занятость, господствуют олигополии. Япония рецепт выхода из депрессии фактически так и не нашла. Ее экономика до сих пор полуживая. Предприниматели потеряли драйв: японские компании, бывшие 25 лет назад лидерами в своих секторах, уступили американским, корейским и т. д. В то же время правительство боится сделать неосторожный шаг, ведь это может затронуть интересы какой-нибудь влиятельной группы.

Сейчас потерять годы и годы для роста - реальная угроза для Европы, ведь чем страна богаче, тем труднее ей выйти из стагнации. И для России, за 2000-е годы переместившейся в группу стран со средним ВВП на душу населения (около $15 ооо в год). На этом уровне многие страны замедляются, причем надолго. Почему?

Пережив несколько лет догоняющего роста, развивающиеся страны тормозят на пороге "высшей лиги" мировой экономики. Снизить инфляцию и бедность, открыть экономику для внешней торговли - эти задачи они успешно решают. На этом этапе экономический рост похож на сбор плодов, висящих на расстоянии протянутой руки.

Следующий шаг сложнее: высокорентабельные инвестиции уже сделаны, добраться до созревших плодов все труднее и труднее. Для этого нужно повысить конкуренцию, сделать суд справедливым, перестать помогать госкомпаниям и олигархам, увеличить инвестиции в человеческий капитал. Именно низкие инвестиции в образование объясняют стагнацию Малайзии и Таиланда после достижения ими среднего уровня подушевого ВВП, пишет Барри Эйхенгрин из Университета Беркли в докладе о ловушке для стран со средним подушевым ВВП. А Корея успешно ее преодолела, перейдя в группу богатых стран с бурно развивающимся инновационным бизнесом и сильными университетами.

Россия пока предпочитает инвестициям в образование наращивание госпрограммы закупки вооружений и строительство дорог, которых никогда не бывает достаточно. И уверенно приближается к ловушке стагнации.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 августа 2013 > № 871561 Борис Грозовский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter