Всего новостей: 2573206, выбрано 44 за 0.011 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Иноземцев Владислав в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортМеталлургия, горнодобычаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиХимпромСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромМедицинавсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > snob.ru, 30 июля 2018 > № 2694338 Владислав Иноземцев

(Ир)рациональность налоговых реформ

Владислав Иноземцев

Повышение пенсионного возраста и НДС принесут в казну только в первый год около триллиона рублей. Власти уверяют, что эти деньги будут потрачены на социальные проекты. Экономист Владислав Иноземцев попытался разобраться в том, куда на самом деле пойдут эти финансовые потоки

Успешно пережив в начале 2018 года очередной плебисцит о доверии «национальному лидеру», российский политический класс озвучил ту повестку дня, в реализацию которой не вполне верили даже его последовательные критики. Увеличение срока выхода на пенсию, повышение налога на добавленную стоимость, стимулирующий рост цен на топливо «налоговый маневр» в нефтяной отрасли, возможное введение прогрессивной ставки подоходного налога и никто не знает, что еще, — такое фронтальное «выжимание» денег в пользу казны и внебюджетных фондов вызывает сегодня в обществе практически единодушное осуждение.

Я не хотел бы повторять наиболее распространенные аргументы критиков. Отмечу лишь, что, помимо указания на нарушение «социального контракта», лежавшего в основании пресловутой «стабильности», чаще всего говорится о том, что изменения в налоговой политике будут разгонять инфляцию, снизят реальные располагаемые доходы населения и уровень жизни, что в свою очередь сократит спрос и заметно затруднит жизнь предпринимателям. Все это, уверены практически все неангажированные эксперты, приведет к замедлению хозяйственного роста и с высокой вероятностью запустит новую рецессию уже в ближайшие годы.

Между тем я хотел бы обратить внимание на один из аспектов «новой экономической политики», который в последнее время обычно остается в тени. Например, послание президента, оглашенное 1 марта, запомнилось всем не пожалевшим времени на его просмотр акцентом на теме обеспечения обороноспособности, однако в ближайшие годы никакого роста затрат на оборону бюджетные проектировки не предполагают — на 2019 год, наоборот, намечено их сокращение. Вскоре после своей инаугурации Владимир Путин проехал по Крымскому мосту, однако на недавней рабочей встрече с губернатором Сахалина президент ограничился довольно абстрактным замечанием о том, что вопрос о строительстве еще одной гигантской «скрепы» «он поручил правительству проработать», а там «посмотрим». Космическая программа, одна из «визитных карточек» столь ныне почитаемого Советского Союза, тоже не рассчитывает пока на мощное дополнительное финансирование.

И у меня возникает резонный вопрос: на что правительство намеревается потратить те 600+ млрд рублей, которые оно предполагает получить от повышения НДС? Куда пойдут 350–400 млрд рублей, сэкономленные в первый год на повышении пенсионного возраста (не надо рассказывать о «дополнительной» 1000 рублей к пенсиям — ее «съедят» утраченные льготы)? Как распорядятся средствами от других «реформ», которых, судя по всему, не придется долго ждать?

Ответ на этот вопрос властями уже дан — и, я должен заметить, он звучит как минимум неожиданно. Оказывается, существует практический консенсус по направлению дополнительных средств в «новые нацпроекты». Озвучено, к примеру, что более 3,5 трлн рублей пойдут до 2024 года на улучшение демографической ситуации в стране, около 1,5 трлн — на поддержку здравоохранения, 1,3 трлн — на развитие интернета и связи, почти 800 млрд — на образование и т. д. Не кажется ли, что все статьи, по которым предполагается резкое увеличение расходов, что-то сближает?

Сближает их, на мой взгляд, одно очевидное обстоятельство: все, что правительство снова «заворачивает» в обертку нацпроектов, граждане… могут (и даже были бы рады) с удовольствием сделать сами. В рамках этих стратегий высказывается намерение увеличивать поддержку семьям с детьми, способствовать «активному долголетию» граждан, повышать долю тех, кто регулярно занимается спортом.

Все это, рискну предположить, не более чем пустые слова. Чтобы у людей было время для занятия спортом, они должны меньше работать — но в условиях, когда все вокруг будет ускоренно дорожать из-за повышения НДС, им, скорее, придется искать приработку. Средний класс и предприниматели были бы рады тратить больше денег на те же фитнес-клубы, но, вероятно, будут больше отдавать времени бизнесу. Что касается не вышедших на пенсию лиц старшего возраста, то тут и говорить нечего — они как раз будут сбивать зарплаты тех, кому сейчас относительно несложно найти хорошую работу в условиях дефицита на рынке труда. Как будет идти процесс вовлечения граждан в спорт, мы можем догадаться: ценники на спортивные сооружения (в среднем в 2,5 раза превышающие европейские) мы уже видели на примере чемпионата мира.

В здравоохранении все обстоит еще более очевидно: сегодня рынок поделен между фармкомпаниями и перепродавцами лекарств. Например, в Москве «Фармстандарт» контролирует почти 40% всех централизованных закупок лекарств, а «Биокад» близок к полной монополии на поставку противоопухолевых препаратов, причем в последнем случае они оцениваются почти в 2 (!) раза выше, чем продаются в рознице (и этот показатель во многих хорошо известных случаях еще выше). Столь же немалыми будут ценники на строительство детсадов и домов престарелых. В Москве содержание одного ребенка в государственном детском саду обходится в 13–14 тыс. рублей в месяц, в то время как дотация для частных детских садов не превышает 4,5 тыс. рублей. Однако это не предел «наценки»: содержание одного пациента в доме престарелых стоит до 80 тыс. рублей в месяц), что почти в семь раз превышает величину прожиточного минимума пенсионера в Москве.

Все это означает лишь одно: правительство осознанно увеличивает «социальные» расходы именно потому, что на этой «поляне» нарисовалась самая роскошная «кормушка» в условиях, когда повышать военные расходы или ассигнования на «общегосударственные нужды» уже затруднительно. Ошибка многих критиков власти заключается сегодня в том, что они акцентируют внимание на «революционных» изменениях в методах собирания налогов, почти не замечая не менее революционных перемен в сфере расходования народных средств.

Налоговая реформа, проводимая ныне властями, задумана очень просто и реализуется в интересах понятных групп лиц. Власти не лукавят: все или почти все, что дополнительно получит бюджет, государство направит на социальные программы. Проблема состоит в том, что эти деньги, пока (и если) они дойдут до получателей, проследуют по всей цепочке бюджетных счетов и частично прилипнут к рукам посредников, что и является основной задачей российского чиновничества (не случайно воровство на закупках увеличилось за последние десять лет почти вдвое — с 1 трлн до 1,9 трлн рублей). Развитие «социалки» выгодно всем: допущенные будут зарабатывать, завышая по согласованию с чиновниками цены на товары и услуги, более мелкие «винтики» в системе станут вымогать у граждан взятки и благодарности за распределение формально бесплатных услуг, и наконец, «силовики» не останутся в стороне, пресекая «спекуляции» в сумме нескольких тысяч рублей.

Как показывает опыт большинства рыночных экономик, экономический рост стимулирует прежде всего снижение налогов, а не их повышение (это идеально подтверждается даже ситуацией, складывающейся сегодня в США, где реформы Дональда Трампа поддержали рост ВВП, продолжающийся уже девятый год). Повышение налогов имеет смысл только в том случае, если дополнительное средства в первую очередь инвестируются в критически важные «точки роста», способные обеспечить мультипликационный эффект. Однако эффект Сколково, космических программ, строительства высокоскоростных железнодорожных магистралей и прочих «мегапроектов» в России известен. И именно поэтому, мне кажется, сейчас предпринимается попытка сместить акценты в пользу повседневного и долгосрочного бизнеса, состоящего в методичном изъятии у граждан денег, которые могли бы пойти на рыночные покупки, ради настырного навязывания людям нерыночно оцениваемых товаров и услуг — с «монетизацией» маржи в карманах заинтересованных чиновников и приближенных к ним лиц.

И если понять государство, которое помогает гражданам обороняться от внешних врагов или развивать далекие окраины страны, еще можно, то государство, помогающее людям неэффективно обеспечить их нужды, отнимая для этого деньги, которые они годами эффективно тратили каждый день, выглядит каким-то изощренным издевательством над здравым смыслом.

Подводя итог, я повторю еще раз: в условиях нестабильной экономической ситуации бессмысленно и вредно забирать деньги у населения — и особенно странно объяснять это изъятие необходимостью повышения социальных расходов, как сегодня делают власти. Просто потому, что из кармана потребителей финансируются наиболее эффективные предприятия; распределение этих денег в наибольшей степени стимулирует конкуренцию; и наконец, именно эти расходы производятся в стране наиболее экономно.

Сегодня нет более эффективного инструмента запуска в России экономического роста, чем снижение налогов, повышение денежных доходов низкообеспеченным категориям населения и максимальное ограничение деятельности любых коммерческих посредников. И если ни одна из этих мер не находится в списке приоритетов наших властей, сложно не прийти к выводу, что их интересы расходятся с интересами граждан. Причем правительство понимает это гораздо отчетливее, чем его подданные, и потому его действия могут казаться иррациональными лишь непосвященным.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > snob.ru, 30 июля 2018 > № 2694338 Владислав Иноземцев


Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 18 июля 2018 > № 2678370 Владислав Иноземцев

Воронки мегаполисов : как остановить деградацию российских регионов

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Москва является донором в отношении многих других регионов, но это «донорство» осуществляется через федеральный бюджет, а потому не решает проблем ближайших к Москве регионов. Только прямое взаимодействие с соседними областями и их региональными центрами остановит концентрацию населения в Москве и предотвратит деградацию соседних субъектов федерации

На днях на Московском урбанистическом форуме случилось ожидаемое: председатель Счетной палаты Алексей Кудрин и мэр Москвы Сергей Собянин не сошлись в оценке роли Москвы в экономической жизни России и перспектив ее развития.

Критика перекосов регионального развития России и сетования, что Москва и Санкт-Петербург выделяются на фоне остальной страны, звучат не первый раз. На это мэр столицы привычно отвечает, что не следует «предлагать ограничить Москву в ее развитии», и подчеркивает, что административное регулирование лишит Россию единственного ее «глобального города».

Дискуссии, ведущиеся на эту тему, часто и активно освещаются отечественной прессой. Конечно, Россия развивается неравномерно, и это чревато значительными проблемами в будущем. Однако для их предотвращения и преодоления необходимо, с одной стороны, разобраться в их причинах и, с другой, предложить реалистичные механизмы решения.

Хотя не только Алексей Кудрин, но и многие эксперты нередко говорят о «гипертрофированности» Москвы, глобальные тренды указывают на непреодолимость урбанизации. Концентрация ресурсов в городах, особенно крупных, — естественная мировая тенденция. Здесь Москва с ее 9% населения России отнюдь не является чем-то особенным.

В одной из самых демократичных стран мира, Великобритании, в Лондоне и пригородах живет 14% населения, и никого такая ситуация не удручает. 16% населения Франции живет в Париже и городах-спутниках, 29% австрийцев — в Вене. Это также не оказывается поводом для рассуждений типа тех, которые в России сегодня стали столь популярны.

Более того, тот же Алексей Кудрин неправ, говоря о том, что «Москва, Санкт-Петербург и прилегающие к ним области создают 32% ВВП России»; валовый внутренний продукт, как известно, не равен совокупности региональных валовых продуктов, и при ближайшем рассмотрении упомянутая доля по итогам 2016 году (то есть согласно последним из доступных на сегодня данных Росстата) составляет 26,2%, а доля собственно Москвы — лишь 16,65% (расчет исходя из ВВП России в 2016 году в 85,87 трлн рублей в текущих ценах и ВРП регионов по данным Росстата).

Самое интересное, что в 2014 году показатель Москвы был выше — 17,89% (исходя из ВВП России в 2014 году в 71,41 трлн рублей и тех же данных Росстата по ВРП за 2014 год). Так что откуда у главы Счетной палаты возникает ощущение, что доля Москвы, Питера и «прилегающих областей» достигнет в российском ВВП 40%, мне не вполне понятно.

Сегодняшние власти столицы в наименьшей мере ответственны за якобы «неконтролируемый рост» московской агломерации; они вовсе не стремятся к тому, чтобы Москва затмила собой всю Россию. Напротив, не в пример прошлым десятилетиям, когда в городе царил «дикий рынок», основное внимание уделяется нуждам горожан (создана самая совершенная в масштабах страны система социальной защиты и разнообразных льгот), приданию городу современного европейского облика (здесь можно упомянуть и реконструкцию улиц, и организацию парковок, и велодорожки, и развитие общественных пространств), повышению качества жизни и преодолению многих застарелых инфраструктурных проблем, которые обостряются столичным статусом города.

Недавно компания McKinsey назвала транспортную систему Москвы одной из самых эффективных в мире. Мне не кажется, что Москва развивается гипертрофированно — скорее городские власти хорошо пользуются теми конкурентными преимуществами, которыми обладает город, и всемерно развивают их.

На мой взгляд, именно российское правительство, а не московские власти, ответственно за совершенство нашего регионального развития, но в то же время они не пытаются дать ответ на то, что в нем следует поменять. Сегодня все, до чего додумались чиновники в Министерстве финансов, это перераспределение части московского налога на прибыль в пользу других регионов. А в Министерстве экономики мечтают взимать налог на доходы физических лиц по месту жительства граждан, а не по месту работы.

Но перераспределение у нас работает плохо: в отличие от Москвы, которая научилась зарабатывать, получая доходы от налогов на доходы, прибыль и в виде поступлений за аренду, многие регионы живут на федеральные дотации, а некоторые умудряются работать так, что совокупный финансовый результат всех (!) отраслей хозяйства годами остается отрицательным. Можно спорить о том, насколько успешно Москва сегодня конкурирует «не с Рязанью и Вологдой, а с Нью-Йорком, Лондоном и Парижем», как сказал Сергей Собянин, но невозможно согласиться с тем, что ее проблемы можно решить очередным финансовым переделом.

Гораздо правильнее позволить городским властям продолжать тот курс на рациональное управление московскими финансами и акцентировании внимания на важнейших проблемах жизни города, который проводится сегодня, не пытаясь постоянно менять правила игры.

В то же время очевидно, что на федеральном уровне проблема региональных диспропорций должна обрести новое звучание. Следовало бы начать поиск более оригинальных решений, чем те, на которые принято сегодня уповать. В частности, я бы обратил внимание вот на какую проблему.

Когда чиновники говорят, что Москва — это какой-то «иной мир», допускается преувеличение. По данным Росстата, Москва занимает 6-ю (а Московская область — 17-ю) строчку по показателю ВРП в расчете на душу населения. С 2014 по 2016 год отрыв от Москвы Ненецкого автономного округа по данному показателю вырос с 4,11 до 5,03 раза. Впереди также ряд других сырьевых регионов, где с показателями подушевого ВРП и подушевых доходов дела обстоят не хуже, чем в Москве.

Проблема несколько в другом: не в том, что есть богатые Москва и Санкт-Петербург и отстающие периферийные области, — она состоит в том, что в полном смысле слова периферия начинается практически «за околицей». Если в 2016 году подушевой ВРП Москвы составлял 1,16 млн рублей, а Московской области — 484 000 рублей, то у соседних с ней территорий он падает еще в два раза: во Владимирской, Тверской и Смоленской областях показатели составляли соответственно 281 000, 276 000 и 274 000 рублей.

Если подушевой ВРП Петербурга достигал 712 000 рублей, а Ленинградской области — 511 000 рублей, то в Псковской области он обрушивается до 224 000 рублей (по данным Росстата). На мой взгляд, диспропорции, которые порождают крупнейшие российские мегаполисы, носят не общестрановой, а ярко выраженный региональный характер. Москва и Санкт-Петербург создают «воронки», высасывающие силы не из России в целом, а из соседних регионов.

Собственно, об этом, на мой взгляд, и стоило бы говорить на урбанистическом форуме. Сергей Собянин совершенно прав, когда он говорит, что Москва является донором в отношении многих других регионов, но это «донорство» осуществляется через федеральный бюджет, а потому не решает проблем прилежащих к Москве регионов. Между тем только прямое взаимодействие с соседними областями и их региональными центрами остановит концентрацию населения в Москве и предотвратит деградацию соседних субъектов федерации.

В свое время активно дебатировался вопрос об объединении Москвы и области. Подобный шаг не кажется мне целесообразным, так как качество управления в очередной раз понизится. Скорее стоило бы пересмотреть сам принцип деления страны на федеральные округа — в пользу ведения нескольких крупных регионов, состоящих из нескольких областей, явно тяготеющих к одному из крупных мегаполисов.

Эти объединения могли бы иметь некие консультативные органы, возглавляемые руководителями этих метрополий, которые вырабатывали бы перспективные планы развития на уровне таких «мегарегионов». Сегодня региональные диспропорции должны исправляться не столько перераспределением трансфертов на текущую бюджетную сбалансированность, сколько осознанной и скоординированной инфраструктурной политикой.

На мой взгляд, сегодня статистика не подтверждает опасений относительно того, что доля столичных регионов в российской экономике будет бесконечно расти. Скачок в данных показателях был обеспечен постсоветскими тредами, в первую очередь, как отметил тот же Сергей Собянин, отменой ограничений на прописку и регистрацию в Москве.

Пик этого бума остался в прошлом — и сейчас стоило бы стремиться к максимальной экономической интеграции всего центрального региона с целевым значением его доли в валовом региональном продукте страны на уровне около 1/4. В 2016 году она составляла для Москвы, Московской, Тульской, Тверской, Владимирской, Ивановской, Рязанской, Калужской и Смоленской областей 23,6%. И тогда и при опережающем развитии российской метрополии присказка «Опять двадцать пять!» не будет пугать даже опытных экономистов.

Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 18 июля 2018 > № 2678370 Владислав Иноземцев


США. Евросоюз. Китай. Весь мир. РФ > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 9 июля 2018 > № 2694335 Владислав Иноземцев

Обыкновенный кризис

Владислав Иноземцев

Когда кризис на Западе станет реальностью, удар по российской экономике будет очень тяжелым. Стране предстоят несколько «потерянных лет» и очень медленное восстановление. Но когда этого ждать?

На прошлой неделе аналитики Bank of America выпустили небольшой доклад, посвященный рискам в глобальной экономике, — и реакция, которая последовала на него в России, где он стал поводом для комментариев даже со стороны пресс-секретаря Путина, показывает, что ожидание если не кризиса, то серьезных экономических проблем стало в стране практически всеобщим и обыденным. Однако насколько это является следствием объективной оценки сложившейся в мировой экономике ситуации? Забегая вперед, скажу: поводы для беспокойства безусловно имеются.

Bank of America в своем докладе акцентирует внимание прежде всего на неустойчивости «развивающихся» (или — что, на мой взгляд, было бы точнее — периферийных) рынков, обещая повторение кризиса 1998 года. Неудивительно, что данный прогноз вызывает в России панические реакции: последствия кризиса двадцатилетней давности для нашей страны сродни итогам Великой депрессии для Германии. Однако мне кажется, что ни один кризис не повторяет предшествующий и не стоит пытаться готовиться к новым потрясениям, используя инструментарий, с той или иной успешностью применявшийся несколько десятков лет назад.

Не будет преувеличением сказать, что последние крупные «глобальные» кризисы были достаточно нетипичными на фоне довольно традиционных кризисов второй половины ХХ века, которые развивались в целом предсказуемо и циклично до начала 1990-х годов. Кризис, «повторения» которого ждет сегодня Bank of America и который традиционно называется «Кризисом 1997–1998 годов», на самом деле сложно таковым назвать. Если воспринимать его как кризис, пришедший с «периферии», то драматичных событий «на флангах» мировой экономики вокруг этой даты было довольно много: можно вспомнить мексиканский долговой кризис 1994 года и дальше вести линию через собственно «азиатский» кризис 1997-го и российский дефолт в 1998-м до дефолта Аргентины в 2001-м. Если говорить о ведущих странах, то здесь вспоминается лопнувший «пузырь» на рынке NASDAQ в 2000 году, но при этом приходится констатировать, что кризис в его привычном понимании в Штатах так и не случился: ВВП США непрерывно рос каждый год с 1992 по 2008 год. Кризис 2008–2009 годов также был не слишком ординарным: он разворачивался не столько как кризис перепроизводства, сколько как долговой кризис, где в эпицентре оказались прежде всего финансовые институты, дисбалансы в которых накапливались по сути с самого начала устойчивого роста рынков, стартовавшего как раз в первой половине 1990-х годов. При этом никогда прежде на кризис не было дано столь решительного ответа: развитые страны «залили» его по меньшей мере 5 триллионами долларов, которые выделялись в США, еврозоне и Великобритании в течение почти шести лет с момента начала кризиса.

Однако то, что происходит сейчас, напоминает мне подготовку к «классическим» кризисам, которых мир не видел, наверное, со второй половины 1980-х годов. Главное опасение должно вызывать, на мой взгляд, невероятно раздутое потребление. Потребительские расходы, направляемые на покупки товаров, увеличились в Соединенных Штатах с 2009 года на невиданные 35,2%; прибыли до налогообложения увеличились в 1,52 раза; экономика за данный период создала почти 15,5 миллиона новых рабочих мест — но медианный доход домохозяйств вырос на 16%. Фондовые рынки в полной мере отыграли этот потребительский бум: сегодня индекс S&P500 находится на 93,7% выше пиковых значений, достигнутых в 2008 году, а немецкий DAX30 — на 62,5% на протяжении последних двадцати лет.

В таких условиях даже относительно незначительного раздражителя может оказаться достаточно, чтобы «свечка» в потребительском спросе осталась в прошлом, а за ней последовал и фондовый рынок.

Мне сложно сказать, что может стать той неровностью, на которой экономика ведущих стран может «споткнуться», но пока заметны два момента, каждый из которых способен претендовать на подобную роль.

С одной стороны, это фискальная реформа в США, которая в 2018 году увеличит средние доходы американцев после налогообложения на 2,2% и которая поможет частным лицам и компаниям сэкономить за пять лет до $1,5 триллиона, что дополнительно разгонит спрос как на потребительские, так и на инвестиционные товары и тем самым ускорит экономический рост сильнее, чем притормозит его продолжающееся повышение ставки ФРС. Кроме того, помимо чистой экономии на налогах свою роль сыграет и возвращение в США значительного количества средств, ранее хранившихся на офшорных счетах.

Вся логика реформ Трампа подстегивает экономический рост в условиях и без того опасного перегрева экономики. Напомню, что в предшествующий период столь же быстрого роста потребления и инвестиций, в конце 1990-х годов, налоги в США были значительно выше, а ставка ФРС достигла 6,5% годовых, что во многом и стало причиной «мягкой» посадки экономики в начале 2000-х и последующего нового подъема. Сейчас складывается ситуация, в которой в случае непредвиденных проблем инструментов для обеспечения «взлета» у правительства будет намного меньше.

С другой стороны, это торговые войны, в которые сейчас втягиваются Соединенные Штаты. В целом Трамп прав, требуя от своих партнеров более справедливых правил торговли: у США сегодня гораздо более низкая таможенная защита внутреннего рынка, чем у ЕС или Китая в отношении американских товаров. Однако запуск взаимного повышения пошлин способен не столько спасти некоторые проигрывающие в глобальной конкуренции отрасли американской промышленности, сколько повысить цены на множество импортируемых товаров, тем самым став «холодным душем» для сверхоптимистичных потребителей.

На протяжении большей части 2000-х годов индекс цен импортеров в Соединенных Штатах устойчиво снижался, что помогало физическим объемам потребления расти даже при стагнировавших доходах — и если сейчас ситуация резко изменится, не стоит ожидать продолжения бума. Сложно сказать, учитывает ли это Трамп и готовы ли рисковать его партнеры, подталкивая американскую экономику к опасной черте, но пока события развиваются по не самому оптимистическому сценарию.

На этом фоне вряд ли можно говорить о фундаментальных проблемах, существующих вне ведущих экономических центров. Наученные кризисом конца 1990-х, периферийные экономики скопили огромные резервы, которые они могут пустить в ход даже при «прорыве» особо «надутых» пузырей типа китайского рынка недвижимости. В других странах бума давно уже нет, и в последнее время наблюдается устойчивая коррекция (с начала текущего года основные фондовые индексы в Китае, Бразилии и Индонезии потеряли по 18%, в Турции — 30%, а в Аргентине — 41%). При этом данные рынки находятся сегодня под пристальным вниманием — в случаях, где за нисходящими трендами в экономике стоят серьезные долговые проблемы, МВФ уже вмешался и будет вмешиваться и дальше, если это потребуется. Так, Аргентине было стремительно выделено $50 миллиардов — больше, чем всем странам, пострадавшим от кризиса 1997–1998-го. Я не утверждаю, что в случае начала кризиса в США или в Европе развивающиеся страны не столкнутся с серьезными проблемами, но я думаю, что кризис стартует не с них.

Конечно, та реакция, с которой к предсказанию очередного кризиса отнеслись в России, указывает на неуверенность и бизнеса, и властей в том, что у страны есть какой-то ответ на возможные вызовы. Действительно, на фоне даже не самых сильных экономик Россия сегодня смотрится очень блекло. Как ни парадоксально, именно в этом контексте новый кризис может быть похож на кризис 1997–1998 годов: в тот раз практически весь мир демонстрировал крайне высокие темпы роста на протяжении пяти-шести лет, предшествовавших кризису, в то время как российская экономика уверенно сокращалась весь этот период (стабилизация наступила как раз в 1997-м). Сегодня большинство стран, как развитых, так и развивающихся, уверенно растут без перерыва с 2010 года, в то время как Россия практически потеряла 2014–2017 годы и только-только начинает выходить в плюс.

Соответственно, в таких условиях можно не сомневаться, что удар по нашей стране будет очень тяжелым: одновременно стоит ожидать снижения цен на сырьевые товары, роста курса доллара и запуска новой волны инфляции, оттока капитала из долговых бумаг периферийных стран в более надежные инвестиционные инструменты. В случае если кризис на Западе станет реальностью, России предстоят еще несколько «потерянных лет» и очень медленное восстановление.

Естественно, всех интересует и главный вопрос: когда стоит ждать нового кризиса? Если просто взглянуть на график изменения основных фондовых индексов за последние 20 лет, то мы увидим, что 30–40-процентный рост ведущих индексов на протяжении трех-четырех лет чреват их резким снижением — а именно такой период роста мы наблюдаем в США с 2015 года, и это значит, что кризис может случиться вот-вот. Схожий вывод даст изучение показателей доходности государственных долговых бумаг большинства развивающихся стран. В то же время, мне кажется, нужно делать скидку на сохраняющийся пока эффект невиданных по своему масштабу стимулов в виде «количественного смягчения» 2008–2011 годов и анонсированной с 2017 года мягкой налоговой политики. Они способны отсрочить спад на несколько лет, но не отменить его.

Не претендуя на верность моего прогноза, я рискну сказать, что обычно продолжающийся 8–9 лет цикл (именно таким он в среднем был между 1973 и 2008 годами) в этот раз может растянуться на 10–11 лет. В этом случае Трамп может повторить судьбу Джорджа Буша-старшего, на президентство которого пришлись разгром Хусейна в 1991-м и победа США в холодной войне, но который вчистую проиграл Биллу Клинтону из-за экономического спада 1992 года.

Мне кажется, что именно на 2020–2021 годы и придется новый циклический спад, который способен будет внести серьезные коррективы в карьеры многих ведущих политиков. В том числе и российских.

США. Евросоюз. Китай. Весь мир. РФ > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 9 июля 2018 > № 2694335 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 июля 2018 > № 2667920 Владислав Иноземцев

Простить «награбленное». Почему борьба с коррупцией в России неэффективна

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Новые власти в Ереване, и несменяемые в Москве, искренне ведут борьбу с казнокрадами. Но для экономического прорыва этого недостаточно

Мало кто в России обратил внимание на то, что 30 июня президент России Владимир Путин подписал Национальный план противодействия коррупции, рассчитанный до 2020 года. Событие это показалось рутинным прежде всего потому, что представление россиян о собственной стране как безнадежно коррумпированной стало практически неоспоримым. Но даже если страна поражена коррупцией, это не отрицает возможности борьбы с ней.

Может показаться, что борьба с коррупцией — прерогатива оппозиционных политиков, а власть «по определению» не будет этим заниматься. Российская практика последних лет опровергает это мнение все более решительно. Да, расследования того же Алексея Навального и других активистов действительно предотвратили ряд коррупционных преступлений, таких, например, как переоцененные госзакупки. Но вряд ли можно найти случаи, когда по следам таких расследований возбуждались дела и производились громкие аресты.

В то же время сама российская власть с относительно недавних пор начала довольно радикально бороться с коррупцией в своих рядах. Разумеется, избирательно и, конечно, после сложных внутренних согласований, но начала.

В 2015–2017 годах в стране были арестованы министр и восемь действующих и бывших губернаторов (один из них заочно), возбуждены уголовные дела против десятков вице-губернаторов и массы чиновников федеральных ведомств. Только в Ростехнадзоре за последние три года было арестовано 11 руководителей региональных отделений, из них 7 — только в прошлом году, причем у последнего задержанного конфисковали около 1 млрд рублей наличными. Серьезные встряски произведены в целых регионах, от Республики Коми до Дагестана, от Сахалина до Карачаево-Черкесии, на очереди, по некоторым признакам, Алтайский край и Башкортостан.

Но проводимый российской властью коррупционный «стресс-тест» вряд ли угрожает основам отечественной государственной системы и к тому же воспринимается населением с показным безразличием.

В чем разница борьбы с коррупцией в России и Армении

На мой взгляд, нынешняя борьба с коррупцией в России характеризуется двумя отличительными признаками. С одной стороны, она ориентирована не на демонтаж сложившейся системы, а скорее на передел сфер влияния внутри нее и на избавление от тех «винтиков», деятельность которых либо выходит за рамки допустимого по правилам системы поведения, либо представляется совершенно неэффективной (в публичном пространстве, разумеется, распространяется версия о том, что государство заинтересовано в искоренении злоупотреблений).

С другой стороны, борьба с коррупцией все больше сосредотачивается в руках ФСБ, выходцы из которой контролируют большую часть высших постов в государстве и которая, по сути, становится параллельной «вертикалью власти». Поэтому говорить о том, что сформировавшаяся в последние пятнадцать лет российская политическая элита, будь то в лице своих наиболее заметных представителей или как социальная группа в целом, что-то теряет, будет неверно. Антикоррупционная деятельность в современной России является борьбой, которая ведется с коррупцией как аномалией от лица «приватизированного государства», являющегося воплощением нормы. И она служит прежде всего укреплению существующей стабильности, а не ее подрыву.

Совершенно иначе воспринимается коррупционный «стресс-тест», проводящийся уже несколько месяцев в соседней с Россией Армении. В начале мая к власти в республике на волне массовых протестов пришли силы, враждебно относящиеся к политикам, «владевшим» страной на протяжении предшествующих полутора десятилетий. И борьба с коррупцией стала инструментом легитимации власти не в глазах представителей высших уровней бюрократической иерархии, а целого народа.

Сигнал, который при этом посылается, должен быть намного большей силы. И мы видим массовое возбуждение дел против членов парламента и министров и тотальную «чистку» государственного аппарата — от смены всех губернаторов провинций до увольнения руководства Службы национальной безопасности и других силовых ведомств. Естественной «сакральной жертвой» в подобной борьбе пали пусть и не бывшие первые лица государства, но их родственники, в том числе брат и племянник бывшего президента и премьера Армении Сержа Саргсяна.

Таким образом новая власть в Армении, как и несменяемая власть в России, совершенно верно использует борьбу с коррупцией для укрепления своей социальной базы, которой, повторюсь, в закавказской республике избран народ, а в России — бюрократия. Какими бы разными ни были эти процессы, возникают два вопроса.

Экономические итоги антикоррупционных мер

Первым является вопрос значимости непосредственного экономического эффекта, достигаемого в этой борьбе, ведь граждане, наблюдая за арестами и посадками, надеются на то, что жизнь станет от этого лучше. Экономика России, если оценивать ее в твердой валюте по рыночному курсу, превосходит армянскую в 140 раз — $1,53 трлн против $11 млрд в 2017 году. По данным МВФ, доходы российского федерального бюджета в прошлом году были больше доходов армянского в 94 раза.

Если предположить, что коррумпированность экономик наших стран в исходной точке, например, по состоянию на начало 2018 года была сопоставимой, очевидной оказывается относительно низкая эффективность и российской, и армянской антикоррупционных операций. Самыми большими суммами, попавшими в поле зрения армянских правоохранителей, были незадекларированные племянником экс-президента Саргсяна банковские вклады на $6,8 млн, а также деньги и имущество на сумму $1,5 млн, изъятые у бывшего главы президентской охраны Вачагана Казаряна. В России максимальной из известных сумм стали изъятые у полковника МВД Дмитрия Захарченко $150 млн.

Если сравнить эти цифры, то их разброс вполне соответствует различию масштабов российской и армянской экономик. И тут, какой бы важной ни казалась сама по себе борьба с коррупцией, возникает вопрос: если даже в Армении, где борьба с казнокрадами сейчас выведена на уровень национальной идеи, государство за два месяца вернуло себе не более $40 млн, что соответствует доходам бюджета за пять дней, а в России показатели на порядок ниже, то насколько оправдано такое «сотрясение основ»? Не правильнее ли будет странам, которые хотят реально распрощаться с коррупционным прошлым, подвести под этим прошлым черту и гарантировать масштабную и необратимую легализацию активов, оставив в прошлом дикую эпоху первоначального накопления? Просто потому, что только запуск экономического роста, а не передел награбленного, может реально повысить уровень жизни населения таких государств.

Второй вопрос состоит в том, в какой мере процесс антикоррупционной борьбы является «самодостаточным». Экономики постсоветских стран страдают не столько от коррупции, сколько от экономической политики, сдерживающей активность предпринимателей. Да, коррупция снижает инвестиционную привлекательность любой страны. Но в том же Китае она отнюдь не блокирует экономический рост.

В постсоветских государствах бюрократия восстанавливала свою власть над обществом годами, и демонтировать ее можно лишь системными мерами. Взыскание неуплаченных налогов или посадка чиновника — это куда менее действенные инструменты, чем упрощение фискальной системы, снижение уровня налогообложения или роспуск отдельных ведомств с практически полной сменой кадрового состава, как это было сделано с грузинской полицией при президенте Михаиле Саакашвили.

Если борьба с коррупцией подразумевает перераспределение доходов и подменяет собой обнаружение новых точек роста и обеспечение условий для инвесторов, то она не принесет перемен. С помощью борьбы с коррупцией можно прийти к власти (вспомним пример Александра Лукашенко), можно уничтожить политических противников (это почти наверняка будет сделано в Армении), можно перенаправить финансовые потоки, обеспечить себе популярность в обществе и выиграть очередные выборы, но при отсутствии глубинных экономических реформ ситуация неизбежно начнет возвращаться «на круги своя». Прекрасный пример — современная Украина.

Разумеется, никто не призывает оправдывать незаконное обогащение, будь то в России или в Армении. Однако то, насколько быстро заводит все постсоветские общества борьба с коррупцией, указывает прежде всего на нацеленность граждан на «негативную» мобилизацию и одновременно их неспособность к «позитивной» мобилизации. Люди многократно доказывали свою готовность выходить на акции протеста, потрясать фундамент государственного строя и даже успешно менять правящие клики. Но раз за разом их энергии не хватало на то, чтобы начать строить новое, разумно организованное и экономически эффективное, общество, сделав эту задачу более важной, чем сведение счетов и выявление затаившихся врагов.

Большой ошибкой всех постсоветских стран стало то, что их граждане надеялись перейти к современным экономике и обществу по относительно «ровной» и «беспроблемной» дороге, не принимая неизбежности беспринципного периода «первоначального накопления капиталов» бизнесменами или чиновниками. Сегодня важнейшей задачей является не их раскулачивание, а создание условий, при которых награбленное можно легально использовать не за рубежом, а в экономике собственной страны. В противном случае нам всем — и гражданам России, и гражданам Армении — придется долгие десятилетия искать выход из постоянно возвращающегося прошлого.

Россия > Армия, полиция. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 июля 2018 > № 2667920 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 июля 2018 > № 2662649 Владислав Иноземцев

В круге третьем. Какой модернизации ждать России после Путина

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В России было несколько попыток модернизации, они прошли через сходные этапы, и итог их в целом неутешительный

Слово «модернизация», пик использования которого пришелся на период президентства Дмитрия Медведева, давно исчезло из российского лексикона, однако сама логика восприятия развития как не столько естественного, сколько конструируемого процесса по-прежнему присутствует в сознании российской элиты. В часто цитируемом послании Федеральному собранию от 1 марта президент Путин заявил: «Мы готовы к настоящему прорыву», — и этот тезис отражает если не кремлевские замыслы, то кремлевский стиль мышления.

Модернизаций в российской истории было много, я бы даже сказал, больше, чем в истории любой другой страны. Они всегда начинались тогда, когда правители понимали, что «изменения в мире носят цивилизационный характер» (слова из того же послания), а Россия за ними не поспевает. Об истории отечественных модернизаций — от петровской до современной — написаны горы книг, их главным выводом является тот, что Россия не довела ни одну из своих модернизаций до той стадии, когда измененная страна встает на путь естественного, органичного разития, не нуждаясь в постоянном взбадривании сверху. Исходя из этого многие исследователи (я в их числе) делали вывод, что успешная модернизация в России вряд ли возможна. Сегодня, однако, мне хочется обратить внимание на иной аспект проблемы — на динамику циклов российских модернизаций.

Первый, самый долгий, цикл продолжался со времени «пробуждения» в конце XVII века до краха Российской империи. В нем легко прослеживаются три основных этапа.

Во-первых, это фаза быстрой и радикальной ломки прежних порядков на фоне успешного развития большинства критически значимых направлений (экономического, военно-технического, культурного и научного). Можно сказать, что эта фаза продолжалась около ста лет — с европейской поездки Петра I до кончины Екатерины II и ее итогом оказалось превращение России в крупнейшую военно-политическую силу Европы. Однако социальные основы страны не подверглись серьезным изменениям: сохранялись абсолютная монархия и крепостное право, образ жизни большинства подданных оставался прежним, а европейские порядки приживались лишь в столице, где формировалось одно из самых космополитичных обществ того периода.

Во-вторых, это период смутного ощущения неустойчивости и стремления законсервировать существующие порядки. Он уже существенно короче (от воцарения Александра I до конца Крымской войны) и порождает ощущение тупика, требующего решительных преобразований.

В-третьих, это сам еще более скоротечный период реформ, пусть и проходящих несколько стадий (при Александре II и в короткий период после первой русской революции), который завершается разбалансировкой системы и — sic! — полным ее крахом, влекущим за собой распад государственности и «переучреждение» страны. Итог в целом печален: система нереформируема.

Второй, более динамичный (я имею тут в виду чисто хронологический аспект) цикл открывается большевистским переворотом и заканчивается в начале 1990-х годов. Примечательно, но и в нем можно заметить такие же три основных этапа.

Во-первых, это фаза революционного отрицания всех прежних порядков и уверенного продвижения идеологии технологической модернизации без оглядки на потребности среднего человека. Логика в данном случае почти полностью копирует шаблоны двухсотлетней давности: на фоне развития технологий и роста масштабов экономики происходит архаизация социальной структуры, замыкание страны, попрание правовых норм и невиданный всплеск государственного насилия. Советский Союз превращается в одну из двух глобальных сверхдержав ценой катастрофического перенапряжения сил нации и безжалостного уничтожения ее лучшей части. Этот период опять наиболее продолжительный — с 1917 по середину 1950-х годов. Во-вторых, его снова сменяет время тонкого баланса между развитием и консервацией (хрущевская оттепель и первая волна разрядки играют ту же роль, что и заграничный поход русской армии 1813–1814 годов). Затем — успех консервативных сил, переводящий ситуацию в застой.

В-третьих, за этим следует скоротечный период реформ, запускаемых ради ускорения, быстро переходящий в перестройку и завершающийся тем же самым: система идет вразнос, государство рушится, возникает новая политическая реальность. Итог аналогичный: советская система оказалась столь же нереформируемой, как и имперская.

Я могу (и, наверное, хотел бы) ошибиться, но создается впечатление, что сегодня Россия уверенно заходит на третий круг в своем развитии. Началом его можно считать 1990-е годы, когда система пыталась перестроиться с акцентом на преодоление прежних типов собственности и экономического регулирования, отказ от традиционной закрытости и встраивание в глобальную экономику и политику, переосмыcление характера «связки» гражданина и государства. Несмотря на традиционно нигилистическое отношение к 1990-м, это было время радикальной социальной модернизации (причем не «перестройки» чего-то существовавшего, а именно модернизации), которое напрямую подготовило 2000-е годы и обусловило все их положительные и отрицательные моменты.

Этот период растянулся с падения СССР до 2010–2011 годов. Затем ровно так же, как и прежде, доминирующим в элитах стало ощущение неустойчивости и дискомфорта, которое породило тренд на консервацию и поворот вспять, что самым явным образом проявилось в возвращении Путина в Кремль в 2012 году. Эта фаза продолжается по сей день, а курс на охранительство, означающий застой в экономике и политике, остается доминирующим и вряд ли будет скорректирован. Вероятно, у общества есть запас прочности, чтобы смиряться с ним до середины 2020-х годов. Дальше — если принимать во внимание исторические уроки — начнется время неопределенности, которое не порождает оснований для оптимизма.

Сегодня, как никогда прежде, понятно, что Россия время от времени «вползает» в застой не столько из-за прихоти властителя, сколько потому, что раз за разом оказывается: любая созданная сверху система не может стать саморазвивающейся, не может «перезапуститься» снизу. Попытки ее реформировать разрушают не только политическую оболочку, но также общество и страну. Инстинктивный ужас заставляет элиты и народ впадать в коматозное состояние и ждать неминуемого конца. Настоящего прорыва произойти тут не может.

Значит ли это, что Россия на протяжении уже более трех столетий ходит по кругу, находясь на приблизительно одинаковом расстоянии (если судить, например, по уровню жизни) от развитых стран? Может показаться, что именно так и происходит, однако мне кажется, что в сменяющих друг друга схожих картинах есть как минимум два различия.

С одной стороны, расширяется «пространство современности» — я имею в виду ту vie matérielle, о которой писали классики школы «Анналов» как об основе капитализма. В ходе первой модернизации трансформировалась не страна, а столица, несколько мануфактурных центров и разбросанный по России десяток губернских центров, а уровень жизни большинства людей не изменился. Перемены стали заметны только на этапе, предшествовавшем разрушению системы.

В ходе второго цикла, уже в период вступления в застой, если не уровень потребления, то представления о том, каким он должен быть, почти соответствовали тем, какие существовали в развитых странах (Раймон Арон писал в те годы, что «Европа состоит не из двух коренным образом отличных миров — советского и западного, а представляет собой единую реальность — индустриальную цивилизацию»).

Наконец, третий цикл был запущен теми секторами хозяйства и общественными слоями, которые были максимально близки к передовым отраслям глобальной экономики и ориентировались прежде всего на идеалы общества потребления. В таких условиях полномасштабный застой, предполагавший возможность вообще не обращать внимания на меняющиеся в мире стандарты потребления и поведения, выглядит намного менее вероятным, чем прежде.

С другой стороны, разрушается стена, традиционно отделявшая Россию от внешнего мира. Если результатом петровской модернизации стало создание в Петербурге европейского общества за счет массированного «импорта» европейцев, а итогом начала строительства социализма — образование в Европе и в Америке русских диаспор, представления которых диаметрально расходились с представлениями большинства советских граждан, то именно «третий круг» создал за рубежами России значительное русское сообщество, которое уже минимально отличается от среднего класса в самой России, хотя и выглядит более «рисковым» и зачастую более мотивированным.

Масштабы формирующейся сегодня связи между Россией и миром не сопоставимы ни с одним этапом предшествующей истории, а внутреннее единство новой диаспоры и российского общества не позволит создать железный занавес, который существовал прежде. Такая попытка возможна, и она, как я говорил, может быть успешной, но в итоге окажется лишь прелюдией к очередному (пусть и не немедленному) взрыву.

Исторические аналогии не должны приниматься за доказательства, однако мне кажется, что сегодня, задумываясь о перспективах страны, нельзя не обращать внимания на прежний опыт отечественных модернизаций. Вероятно, он может быть осмыслен и каким-то иным образом, однако мои банальные наблюдения не позволяют считать, что Россия в состоянии выйти из штопора, в который она сегодня входит, в том виде, в каком мы привыкли ее наблюдать после распада Советского Союза.

Вполне вероятно, что Вячеслав Володин прав, и Путин — это и есть Россия, та, которая нам известна. И сегодня стоит задуматься не о России после Путина, а о совершенно новой европейской стране и новом европейском обществе, которые уже не будут «той же Россией, [даже] называющейся по-другому» (слова Путина). Потому что только в этой новой стране наши сограждане получат шанс на приобщение к нормальности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 июля 2018 > № 2662649 Владислав Иноземцев


Россия. США > . Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 9 апреля 2018 > № 2564589 Владислав Иноземцев

Блокадная экономика

Владислав Иноземцев

Обвал акций «Русала» и российской биржи в понедельник — предвестник экономического будущего новой России

Мне кажется, что понедельник — практически идеально пришедшийся на середину периода между победой Владимира Путина на выборах и его очередной инаугурацией — стоит считать точкой начала того нового президентства, смутные черты которого многие давно уже пытались разглядеть. Этой точкой отсчета не могли стать ни мусорные бунты, ни трагедия в Кемерове — просто потому, что свалки будут вонять, а торговые центры гореть все предстоящие шесть лет, в то время как ответственные за них губернаторы будут переизбираться или на худой конец пересаживаться в не менее теплые чиновничьи кресла. Однако обвал на финансовых рынках, которого Путину все же удалось добиться своей политикой, имеет совершенно иное звучание: это качественно новое явление, прямо завязанное на внешнюю политику — главное содержание нового путинского срока.

Не буду излагать предысторию вопроса — она всем известна. Отмечу лишь, что с кризиса 1998 года ни одна российская компания не теряла более половины своей капитализации в течение одной торговой сессии, а провалы индекса RTS более чем на 11% отмечались лишь 6 раз за последние одиннадцать лет. В понедельник инвесторы поняли, что США (а Европа, уверен, последует за ними с небольшим отставанием) намерены серьезно «разобраться» с теми вызовами, которые бросает миру современная Россия.

Первые результаты наверняка обнадежат тех, кто разрабатывает западную санкционную политику. Уже сейчас можно практически наверняка говорить о том, что международный бизнес Дерипаски закончился: акции его компаний падают, иностранные члены советов директоров кладут заявления об отставках, Bloomberg и Reuters вычищают из торговых платформ евробонды Rusal’a. Следующими шагами станет отказ партнеров от импорта алюминия (цены на него на биржах уже пошли вверх как верный сигнал того, что один из поставщиков «сошел с дистанции»); разрыв контрактов с компанией со стороны иностранных менеджеров, юридических компаний и банков-андеррайтеров; закрытие счетов за рубежом.

Чуть менее драматично будет развиваться ситуация у «Реновы»: еще вчера компания успела выйти из капитала швейцарской Sulzer, а ее основной бизнес сосредоточен в России («КЭС-Холдинг», «Российские коммунальные системы», «РЭМКО» и «Аэропорты регионов») и связан с программами федеральных и региональных властей, так что тут можно надеяться на устойчивость финансовых потоков и даже на государственную поддержку. Однако надо понимать, что через несколько дней «волна» может дойти до Керимова и ассоциированного с ним «Полюса» (хоть компания и переписана на сына, но американский закон позволяет автоматически распространять санкции на тех, кто действует в интересах первоначально попавшего под них лица), Газпромбанка во главе с Акимовым, ВТБ, возглавляемого Костиным, да и до многих других компаний.

Логика этого «бикфордова шнура» понятна: сначала санкции вводятся против конкретного лица, а затем распространяются на компании (именно так было, например, с Чемезовым), так что сейчас мало кто может считать, что находится в безопасности. И для того, чтобы организовать такой же расстрел российской экономики, каким было для российского флота Цусимское сражение, не требуется ни отключать SWIFT, ни отрезать российские государственные бумаги от торговых площадок, ни объявлять принудительный делистинг акций отечественных компаний на западных биржах. Достаточно, собственно, только одного: последовательного расширения сообщества попавших под санкции со списка 6 апреля до списка 29 января, методично растянутого пусть даже на несколько лет — до тех пор, пока «кот», которому кто-то раз за разом отрубает кусочки хвоста, не обезумеет и не покусает и расцарапает пока еще держащего его на руках «хозяина».

Общая стратегия санкций проста: наши «партнеры» будут без лишней аргументации включать в лист все новых и новых чиновников и предпринимателей, близких к Кремлю. Тем самым они будут наносить все новые и новые удары по экономике, обесценивая российские активы и демотивируя инвесторов, с одной стороны, и заставлять пока еще не попавших под санкции бизнесменов сворачивать свою деятельность и бежать из страны, уводя свои деньги (как давно уже делают и «Альфа», и Прохоров, и Абрамович). Итогом станет полное разделение «списка “Форбс”» на тех, кто рискнет быть похороненным (как бизнесмен) вместе с режимом, и на тех, кто «хоть тушкой, хоть чучелом» предпочтет ощутить себя вне российских границ. Для такой «сепарации» российского бизнеса — а именно она и станет содержанием «следующих серий» захватывающего блокбастера — потребуется, на мой взгляд, от двух до трех лет. Если к концу этого срока отечественная экономика не встанет вновь на те же самые колени, которые она так неуклюже «распрямила», начнется второй акт, детали которого пока видны не слишком отчетливо.

Характерно, что сейчас, в начале реального действия санкций, ситуация складывается самым неблагоприятным для России образом — прежде всего потому, что событий, к которым при желании можно будет приурочить введение дополнительных ограничительных мер, окажется в ближайшее время в достатке.

Среди главных стоит отметить как минимум четыре.

Во-первых, относительно скоро (3–6 месяцев) будет завершено расследование по делу о вмешательстве российских властей в президентские выборы в США в 2016 году. Я не думаю, что такое вмешательство серьезно изменило результаты голосования, но сам факт того, что русские делали все возможное, чтобы на него повлиять, будет подтвержден и станет первым основанием для новой волны ограничений.

Во-вторых, примерно в то же время Великобритания представит доказательства по «делу Скрипалей», и что-то мне подсказывает, что масштабы «засветок», оставленных доблестными бойцами Кремля, превзойдут самые смелые ожидания, что не прибавит Москве союзников в Европе.

В-третьих, до конца года начнутся заседания суда на процессе по сбитому в 2014 году малайзийскому «Боингу» — ну а тут в непричастность России верят разве что Соловьев и Киселев. Процесс будет открытым, доказательств будет представлено много — и ниточки потянутся прямо к людям, так или иначе санкционировавшим операцию в Донбассе. К тому же, учитывая нынешнюю вовлеченность России в торговлю углем с сепаратистских территорий, санкции можно будет распространить на РЖД и все крупнейшие угольные и металлургические компании страны.

В-четвертых, не стоит сбрасывать со счетов «друга Башара»: России уже давно пора уносить ноги из Сирии, но это не в правилах Путина — и не стоит сомневаться, что дело там хотя и не дойдет до большой войны, но пойдет в таком направлении, которое позволит относиться к России как к стране — спонсору наемничества, покровителю военного преступника и одной из сторон в преступлениях против человечности. Поэтому основной вопрос будет сводиться только к тому, против кого и как вводить санкции — причин для этого будет в достатке.

Соответственно, возникает и фундаментальный вопрос о том, как все это отразится на российской экономике. Я бы обратил внимание прежде всего на три важных «среза» появляющихся проблем.

Во-первых, это катастрофическая ситуация с привлечением финансирования и расплатой по долгам. Сегодня российские корпорации должны западным кредиторам почти $350 млрд, и возникает выбор между дефолтом и замещением этих кредитов средствами Центрального банка. Речь идет даже не о сделках валютного РЕПО (т. к. они могут оказаться под запретом для таких клиентов), а, скорее, о рублевом кредитовании под залог активов или векселей. Мы, замечу, помним, чем заканчивались такие опыты с «Роснефтью», когда котировки рубля оказывались в свободном падении — и нечто подобное, я думаю, можно прогнозировать и в будущем, особенно если желающих перекредитоваться окажется слишком много.

Во-вторых, это стабильность национальной валюты и цен. Как увеличение кредитования из внутренних источников, так и спекулятивное давление на рубль в достаточно краткосрочной перспективе вызовут инфляционную волну, которая хоть и окажется несравнимой с той, что мы видели в 2014–2015 годах, вернет инфляцию с нынешних 2–3% к как минимум 6–8%, что поставит крест на самых амбициозных путинских обещаниях: росте инвестиций, сверхдешевой ипотеке и т. д. При этом я не предполагаю, что Центральный банк будет столь же жестко сдерживать инфляцию, как прежде, так как правительство окажется заинтересовано в дешевом рубле, позволяющем поддерживать бюджет в условиях сокращающейся валютной выручки.

В-третьих, это совершенно новая ситуация на внешних рынках: удары по российским компаниям действительно являются в том числе и ударами по конкурентам западных корпораций; ограничение экспорта российских товаров (оружия, алюминия, практически наверняка черных металлов и угля, а в конечном итоге, вероятно, даже нефти и газа) приведет к вытеснению нас с наиболее высокомаржинальных рынков и в конечном счете разрушит экономику, которая по-прежнему специализируется на обмене сырья на готовую промышленную продукцию. При этом никакой модернизации при закрытом рынке технологий и сокращающейся валютной выручке ожидать, конечно, не стоит.

Однако сегодня российским предпринимателям и чиновникам следует не паниковать и тем более не делать вид, что «все обойдется», а занимать «круговую оборону», искать и находить оригинальные инструменты выживания в «новой нормальности» и пытаться минимизировать нанесенный ущерб. И не забывать, что речь идет не о быстром столкновении, а о настоящей блокаде. Блокаде, которую мир не хотел вводить в отношении России практически «до последнего», но которой сегодня никто уже не видит альтернативы.

Россия. США > . Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 9 апреля 2018 > № 2564589 Владислав Иноземцев


Россия. США > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > snob.ru, 5 апреля 2018 > № 2560688 Владислав Иноземцев

Вызовы новой экономики

Владислав Иноземцев

Колумнист «Сноба» размышляет о том, что российским компаниям необходимо сделать для конкуренции с гигантами технологического мира

Разговоры о модернизации в России затихли давно, однако задача обеспечения хотя бы локального технологического развития сохраняет свою актуальность. 2000-е годы прошли во всем мире под знаком увлечения традиционными отраслями: дорожали нефть и иные виды сырья, экономики индустриального типа развивались быстрее западных, к тому же всем был памятен эпический крах доткомов в первые годы нового столетия. Однако, как и в 1970-е и 1980-е годы, ренессанс прошлого оказался временным и в прошлом году мы впервые за тридцать лет увидели в первой пятерке самых дорогих компаний мира по итогам каждого квартала только американские корпорации, причем по итогу года все они — Apple, Alphabet, Microsoft, Amazon и Facebook — представляли «новую экономику».

Сегодня одна Apple стóит больше, чем все российские публичные компании, вместе взятые — как и Microsoft превосходила их по стоимости, например, в 2001-м. С этой точки зрения все наши «вставания с колен» не привели ровным счетом ни к чему. Российская экономика оценивается мировым рынком не дороже, чем одна лидирующая американская компания с персоналом в пятнадцать раз меньшим, чем взрослое население аннексированного Крыма (обо всей стране я и не говорю). Может ли ситуация измениться, или мы обречены жить в нынешней «системе координат», лишь иногда корректируя ее вследствие проявления непредсказуемых колебаний глобальной конъюнктуры?

Ответить на этот вопрос невозможно: все зависит от политического выбора, от решимости властей произвести революцию в российском отношении к технологиям и их развитию. И так как на царящие в Кремле настроения мы повлиять не можем, отметим хотя бы несколько важных особенностей, которые характеризуют сегодняшнее высокотехнологичное хозяйство и без учета которых нельзя даже надеяться на то, чтобы найти свой собственный путь в высококонкурентном мире.

— Современная высокотехнологичная (при всей условности этого термина) экономика отличается от индустриальной прежде всего тем, что главную роль в ней играет не производитель, а потребитель. Масштабы выбора, возникшие в последние десятилетия, таковы, что конкуренция между коммуникаторами от Apple и другими мобильными телефонами — это не то же самое, что конкуренция между различными типами холодильников или стиральных машин. Все большее количество товаров и услуг начинают нести в себе статусные и скрытые смыслы, предполагают принадлежность к определенному сообществу, удовлетворяют не материальные, а психологические потребности пользователей. Характерно, что все «взорвавшие» фондовые котировки компании действуют в секторах, максимально ориентированных на личностные качества человека: общение и стремление к социальному признанию (Facebook), статусное потребление и подчеркивание принадлежности к группе (Apple), стремление получить желаемое не в некоей перспективе, а «здесь и сейчас» (Amazon). Компании, ориентированные на В2В-проекты, не смогут достичь подобных результатов — а именно «промежуточные» продукты всегда были сильной стороной российского инновационного сектора, а спрос на них формировался крупными компаниями или «оборонкой». Поэтому сегодня не стоит замахиваться на то, чтобы повторить успех лидеров: куда правильнее в рамках «зонтичных» структур (таких, например, как «Роснано») выращивать «монопродуктовые» компании и либо выводить их на биржу, либо довольствоваться непубличным присутствием в тем не менее высоко маржинальном рынке частных технических решений. Пока нам стоит довольствоваться созданием новаций, которые впоследствии будут использованы другими (вспомним, что, например, сенсорный экран был изобретен в 1965-м, запатентован в 1972-м, и начал использоваться в середине 1980-х General Motors в автомобилях Buick и Casio — в своих калькуляторах, но лишь с появлением первого iPhone «пошел в массы»), однако защищать свое технологическое первенство и стремиться максимизировать обусловливаемые им доходы.

— Из сказанного следует и второй важный момент: успех в новых условиях наиболее вероятен у компаний, ориентированных на узкий сегмент рынка и доводящих до совершенства как свою технологию, так и способы общения с ее потребителями. Традиционный «отраслевой» подход, доминировавший долгое время в российской экономике, оказывается в такой ситуации естественным тормозом нашего развития. Соответственно, важнейшей задачей становится «переформатирование» как самой экономики, так и наших взглядов на нее: государству через имеющиеся у него инструменты (холдинговые структуры типа «Ростеха» и «Роснано», фонды типа «Сколково», ФАНО и ведущие университеты) стоит продвигать повестку дня, завязанную на «точечные» инновации и максимально гибкие коммерческие структуры, которые смогут их коммерциализировать. Технологический прогресс XXI века отличается от прогресса ХХ-го: если раньше «военка» или машиностроение создавали новые технические решения, которые позже начинали использоваться в гражданских отраслях, ориентированных на конечного потребителя, то сейчас технологический трансферт происходит в обратном направлении. В стране сейчас очевидно не хватает компаний последнего типа — и поэтому реалистичной задачей я бы видел развитие хотя бы тех «промежуточных» звеньев, о которых говорил выше. Задача состоит в стимулировании частных инноваторов и инвесторов на разработку новых «точек роста», которые могут затем встраиваться в самые разные сектора экономики, а не во «фронтальном наступлении» в какой-либо отрасли, которая впоследствии может оказаться тупиковой. Более того, учитывая сложную обстановку, в которой функционирует российская экономика и ее зависимость от глобальной политики, следовало бы акцентировать внимание на таких технологиях, которые не касаются отраслей, испытывающих серьезное влияние политических факторов (т. е. лучше создавать нанопокрытия для автомобильных стекол, чем элементы защиты ядерных реакторов, инвестировать в материалы для строительства, чем в ракетные технологии, и т. д.).

— Не менее важным моментом является совершенно новый тренд на постоянное удешевление продукции, задаваемый «новой экономикой». Если раньше его демонстрировали лишь на повышении быстродействия компьютеров и увеличении емкости жесткого диска при снижении цены, то с начала 2000-х годов этот тренд был продолжен за счет соединения различных функций в одном девайсе (современный смартфон сочетает в себе телефонный аппарат, планшет для выхода в интернет, фотоаппарат, диктофон, часы, таймер и с десяток других назначений), а с 2010-х — за счет появления и распространения полностью бесплатных для потребителя опций (Skype, отказ от взимания платы сервисами электронной почты, Facebook, система передачи сообщений и звонков в iMessages и Telegram, и т. д.). При этом целый ряд продукции, коммерциализированной несколько десятилетий назад (в первую очередь сами персональные компьютеры) окончательно переходит в традиционный сектор, и практически перестает и снижаться в цене, и качественно наращивать свои функции — зато попытки навязать потребителю относительно монофункциональный продукт по высокой цене практически всегда терпят провал, как это случилось с iWatch или Google Glass. Быть же на острие конкуренции означает быть готовым устойчиво повышать качество своего продукта без повышения издержек, а также обязательно предлагать потребителю некий набор бесплатных услуг. Здесь перед «новыми» российскими технологическими предпринимателями, действующими в рамках государственных холдингов и фондов, стоит крайне сложная задача слома характерного для российского (и еще советского) государства тренда на решение задач «любой ценой»; если им удастся изменить этот стереотип, именно с таких структур могут начаться перемены во всей системе управления отечественной экономикой.

— Еще одним очень важным обстоятельством является локализация места производства продукции или оказания услуг. Сегодня возникает консенсус относительно перспектив биотехнологий и передовых технологий использования возобновляемой энергии как очередных драйверов «новой экономики». Проблема, однако, состоит в том, что потребление новых продуктов в этой сфере территориально привязано к определенным локальностям. В случае с Facebook вы можете загрузить мессенджер везде, где есть мобильная связь — но Amazon опирается на гораздо более сложную логистику компаний срочной доставки, которые есть не везде. Новые методы лечения на основе нанотехнологий могут быть изобретены где угодно, как и нанопокрытия для медицинских инструментов или нанооболочки для лекарств — но применять их (и получать основную прибыль) будут там, где медицинские услуги доведены до совершенства, а рынок наиболее широк. Это предполагает необходимость приспособления к новым реалиям глобальной экономики и их использование. Прежде всего российские инноваторы должны сосредотачиваться на максимальном обеспечении прав на свои изобретения; Китай сегодня подает в 43 раза больше патентных заявок, чем Россия — и это один из факторов быстрого роста технологического сектора в этой стране. Мы, я полагаю, должны принимать в расчет, что нам будет крайне сложно обрести возможность прямого доступа к конечному потребителю, и поэтому необходимо получать гарантии международного признания наших разработок и скорее создавать совместные с западными фирмами компании для их коммерциализации, чем пытаться наладить производство конечного продукта в России.

— Наконец, следует сказать пару слов об особенностях финансирования сектора новых технологий. Здесь не действуют очень многие традиционные принципы, которые предполагали высокую предсказуемость отдачи тех или иных инвестиций. Именно поэтому фундаментально важными оказались два новых подхода. С одной стороны, для создания необходимой для развития «новой экономики» среды государство должно фактически спонсировать исследователей, не ожидая отдачи (это было институционализировано в т. н. Законе Бэя-Доула, принятом в США в декабре 1980 г., но практически нигде не было повторено — про Россию мы и не говорим). С другой стороны, компании, которые пытаются делать первые шаги со своими изобретениями, должны иметь возможность практически бесплатного (и даже невозвратного) фондирования во впечатляющих масштабах (тот же Amazon показывал убытки четыре года после своего выхода на биржу, компенсируя их продажей частей пакета акций, принадлежавшего его основателям). Во многом это объясняет, почему «взрыв» новых технологий и новых коммуникационных форм произошел именно в США, где традиционно была сильна культура рискового и венчурного финансирования через использование фондового рынка (которая в России, собственно говоря, отсутствует до сих пор). Кроме того, нужно иметь в виду, что «новая экономика» является важным подспорьем для бюджета прежде всего тогда, когда она порождает класс богатых граждан, преуспевающих налогоплательщиков, а не сама по себе: тот же Apple в 2016 году заплатил в американский бюджет 13,9 млрд долларов, или 2,1% от средней капитализации компании, а, например, «Газпром» выплатил в российский бюджет в 2017 году почти 2,2 трлн рублей, что соответствовало… 76% его рыночной оценки. Так что нормальной средой для развития современных технологических компаний могут быть только те страны, правительства которых не научились «разевать роток» на то, что им не принадлежит, не надеются радикально поправить свои финансовые дела за счет развития «новой экономики» и не боятся появления богатого и независимого «среднего класса».

Можно продолжать оценивать те особенности, которые приносит в мир современная «новая экономика», но пора, наверное, перейти к некоторым выводам относительно того, насколько возможно ее строительство в России и к чему оно может привести.

На мой взгляд, структуры типа «Роснано», «Сколково», разного рода наукограды и т. д. находятся сегодня в сложной ситуации, так как государство дало им некоторые важные инструменты для развития, но ожидает от них практически недостижимых результатов (отсюда, я думаю, проистекает и критика, которая часто слышится в их адрес). Чтобы не утратить того задела, который уже сделан, не остановить движение в правильном направлении, сегодня как никогда важно скорректировать задачи и пересмотреть ожидаемые результаты. Технологическим компаниям, которые действуют при государственной поддержке, я бы советовал сосредоточиться на проектах, имеющих конкретное практическое значение. Например, почему бы не заняться наноприсадками к бетону, разработка которых ведется в стране начиная с 1980-х годов, и которые могут радикально изменить методы строительства, если довести технологию их производства «до ума» и применить государственные рычаги для изменения строительных СНИПов? Или обратиться к банальным газовым горелкам с объемной матрицей, обеспечивающим направленное пламя даже на простой газовой плите — применение нанотехнологий в этой сфере может сэкономить до четверти всего потребляемого населением природного газа. Я не говорю про те же солнечные батареи или оконное стекло с нанопокрытием, которое позволит сократить затраты на отопление в районах с холодным климатом, но значительной инсоляцией, да и про многое другое. Используя свою близость к государству, эти компании должны — просто обязаны, я бы сказал — не только продуцировать инновационные технологии, но и лоббировать изменение стандартов и технических регламентов, которые сегодня практически закрывают собственно российский рынок для большинства их изобретений. Не стоит забывать, что важнейшие рывки в области прикладных технологий как раз в тех сферах, которые могли бы стать наиболее перспективными для «Роснано» (строительные материалы, топливо, энергосбережение и т. д.) были обусловлены в Европе действиями правительств, последовательно стимулировавшими технологический прогресс ужесточением стандартов.

Россия сегодня не только отстала от многих глобальных трендов, но она, как становится все яснее, стремится обособиться от них, не воспринимая их как «руководство к действию». Это политический выбор, и спорить о нем сейчас, наверное, уже бесполезно. Поэтому следовало бы спуститься с небес на землю и серьезно подумать о том, что могут сделать государственные технологические компании в огосударствленной экономике, опираясь на свою близость к политической элите. Подумать о конкретных вещах и о том, какую пользу они могут принести стране.

Россия. США > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > snob.ru, 5 апреля 2018 > № 2560688 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 марта 2018 > № 2559290 Владислав Иноземцев

Стабилизация кризиса. Что ждет экономику России после победы Путина

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Россия приспособилась к цене нефти $60 за баррель, а россияне — к жизни в условиях снижения реальных доходов

Как и ожидалось, президент Владимир Путин в памятный день крымского референдума выиграл очередной референдум о «переназначении» самого себя президентом, причем выиграл даже более убедительно, чем этого могли ожидать те, кто разрабатывал стратегию предвыборной программы и был ответственен за внесение в бюллетень еще семи фамилий. Всего через месяц он снова принесет президентскую присягу, и вся страна начнет отсчет его четвертого срока на посту главы государства.

В день инаугурации правительство, согласно Конституции, сложит полномочия перед новоизбранным президентом. Будет назначен новый премьер и сформирован очередной кабинет.

В последнее время высказываются две основные гипотезы относительно того, кто его возглавит: часть аналитиков считает, что это будет новый человек, символизирующий очередную попытку реформаторства (Кудрин, Греф, Набиуллина), часть же полагает, что «контракт» Медведева рассчитан на любую продолжительность путинского президентства и радикальных перемен не случится. На мой взгляд, вероятнее всего «смешанный вариант». Причин для его реализации я вижу несколько.

Первое, что стоит отметить, — это то, что кабинет образца 2018 года не сможет просуществовать так же спокойно, как работало шесть лет правительство образца 2012 года. За эти годы произошли события, которые окончательно отрезали главе российского государства любые пути «к отступлению».

Путин мог бы покинуть вершину властной пирамиды в 2024 году, если бы весь период с 2012 по 2024 год был потрачен на установление в России подлинного верховенства права (а не «власти законов»), итогом чего стала бы хоть относительная безопасность его и его соратников в устоявшейся правовой среде. Но последние годы стали периодом наиболее беспардонного нарушения юридических норм с начала 1990-х. Россия попирала международные договоры, принимала законы, ущемляющие права меньшинств, крайне вольно обращалась с законодательством о выборах, реквизировала деньги у собственных пенсионеров и т. д.

Поэтому новый срок Путина — что бы ни говорила официальная пропаганда — будет посвящен одной теме: обустройству его пожизненного лидерства. И пост премьера практически наверняка станет критически важным в этом проекте.

Учитывая, что конституционные изменения должны приниматься парламентом предшествующего их внедрению созыва, они будут инициированы до 2021 года. И это основная причина того, что до и после этой даты у нас будут разные правительства. Если в ближайшие годы перемен в распределении полномочий и «силы» может не происходить, то сразу после новых выборов в Думу вес Краснопресненской набережной обречен резко усилиться — и туда будут массово призваны новые люди.

При этом и до и после 2021 года следует ожидать продолжения курса на ручное управление и пренебрежения правовыми нормами, который мы видели в 2012–2018 годах. И это также наложит печать на деятельность исполнительной власти.

Второй важный момент: в предстоящие годы России придется принять судьбоносные решения не только в политической, но и в социально-экономической сфере. Демографическая политика властей провалилась, производительность стагнирует, пенсионные накопления изъяты. Все это означает, что повышение пенсионного возраста случится обязательно, и это произойдет еще при «техническом» правительстве, до 2021 года. «Мораторий» на повышение налогов тоже вроде заканчивается. Поэтому в те же сроки многие временные налоги станут постоянными, будет введена пусть и плавная, но прогрессивная шкала НДФЛ, принята масса решений о дополнительных сборах, вплоть до самых экзотических.

Повторю: я убежден, что все эти перемены случатся до начала работы Государственной думы VIII созыва, в которую на утверждение будет впоследствии внесен новый состав кабинета.

Серьезные изменения произойдут и в политике — от конституционных поправок и очередных новаций в избирательном законодательстве до существенного ужесточения правил «информационной безопасности» и изменений системы управления регионами. Большинство их будет направлено на ужесточение авторитарных норм и ограничение прав граждан, и общество воспримет их негативно. Популистские меры типа повышения НДФЛ для состоятельных граждан или повышения «денежного содержания» пенсионных баллов не компенсируют общего разочарования. Накапливающийся эффект «непопулярных мер» Кремль попытается обнулить отправкой кабинета в отставку и формированием той новой «команды технократов», которую после 2024 года возглавит Путин.

Третьим заслуживающим внимания обстоятельством я бы назвал совершенно новую ситуацию в обществе, которая сложится в ближайшие годы. Не будем кривить душой: все мы прекрасно понимали уже в 2011 году, что Путин возвращается в Кремль не на шесть лет, а на двенадцать. Именно это скорее всего вызвало и безнадежные протесты 2011 года, и стремительный рост эмиграции уже в 2012–2013 годах, до аннексии Крыма и противостояния с Западом. К наиболее драматичным годам третьего срока все это, как говорят биржевые трейдеры, уже было priced in в народные ожидания, ориентировавшиеся на 2024 год. Однако в наступающий период будут множиться признаки того, что Путин для России — это не надолго, а навсегда.

Такое понимание высвободит огромный негативный потенциал гражданской и человеческой усталости, полностью лишая общество стимулов к развитию. Кроме того, сохранение ситуации «осажденной крепости», неминуемое развитие событий в Сирии по афганскому сценарию, «размораживание» конфликта на Украине, что почти наверняка случится на фоне президентских выборов там 2019 года, — все это вызовет ужесточение санкций, продолжение экономической стагнации и лишит граждан надежд на рост благосостояния и доходов.

И не стоит надеяться, что до 2024 года не произойдет масштабного спада давно перегретой глобальной экономики, а это добавит России проблем. Иначе говоря, новое/ые правительство/а станет первым в текущем столетии, кому придется работать в условиях постоянно снижающегося оптимизма граждан и перманентного экономического кризиса.

Готова ли к этому Россия? Если исходить из сегодняшнего положения, то я бы рискнул утверждать, что скорее да, чем нет. В 2015–2017 годах экономика относительно приспособилась к новым реалиям: нефти по $60 за баррель, рублю в диапазоне 60–65 за доллар, довольно устойчивому снижению долларовых фондовых индексов и жизни в условиях медленного снижения реальных доходов. Основное пожелание и граждан, и предпринимателей — не было бы хуже. Эта «стабильность» при нулевом росте может сохраняться практически бесконечно. Умеренной девальвацией рубля при низкой инфляции легко компенсировать некоторое снижение котировок нефти, если оно случится. Бюджет при нынешних ценах на энергоносители можно сбалансировать и уже в этом году даже направить часть средств на пополнение резервных фондов. Граждане 1967-го и последующих годов рождения, которые могут лишиться ожидаемой пенсии, начнут выходить на заслуженный отдых не ранее 2022-го, так что еще несколько лет на проблему можно не обращать внимания, а потом ею займутся другие люди.

Все это позволяет предположить, что в мае мы скорее всего увидим, как Путин предложит Думе утвердить очередное правительство Медведева. В нем, правда, не будет нескольких вице-премьеров (вероятнее всего Рогозина, Мутко, Приходько и Шувалова), но главные отраслевые министерства (финансов, экономики, промышленности и торговли, энергетики, не говоря уже о силовых и внешнеполитическом) не поменяют своих глав, а состав кабинета в целом станет немного моложе. Этим «эффективным менеджерам» Кремль поручит проводить экономические реформы, главной целью которых станет максимальное «выжимание денег» из экономики для финансирования популистских программ, укрепления «безопасности» и углубленной реализации «миролюбивого внешнеполитического курса».

Сам же президент и его администрация займутся новой конституционной реформой. Мы помним, как идея увеличения срока президентских полномочий прозвучала в первом же послании Дмитрия Медведева Федеральному собранию в 2008 году, и я думаю, что новые инициативы будут вероятнее всего озвучены уже в ближайшие месяцы, а работа по продвижению их через парламент может вестись неторопливо и занять весь 2019 год.

Новое старое правительство примется за реализацию непопулярных мер исходя из того, что текущая ситуация остается достаточно благоприятной, и, судя по всему, мы имеем дело с последним временным окном для подобных реформ. Первые результаты их реализации на фоне относительно устойчивой внешнеэкономической конъюнктуры и пусть незначительной, но мобилизации, связанной с ощущением давления извне, окажутся оптимистическими, однако через два-три года их эффект исчерпается.

Именно поэтому мне кажется, что в наступающем десятилетии 2021 год как политический рубеж может оказаться даже более значимым, чем 2024-й. К этому времени сомнения относительно планов Путина должны развеяться, внешнеполитическая конфигурация окончательно сформироваться, глобальный экономический кризис созреть и случиться.

И тогда перед Кремлем встанет действительно серьезный вопрос о том, на что должно быть похоже правительство, которое предстоит возглавить «национальному лидеру», какие первые лица должны в нем фигурировать и какие задачи оно будет ставить. Но это вопрос среднесрочного, а не ближайшего будущего.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 марта 2018 > № 2559290 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 14 марта 2018 > № 2533023 Владислав Иноземцев

Все взять и поделить: какая налоговая реформа нужна России

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Куда правильнее было бы оставлять в регионах НДС, а не НДФЛ — и при этом дать региональным властям право изменять его в относительно широких рамках, например варьировать от 10% до 22%

В последние годы разворачивается все больше споров о налоге на доходы физических лиц — и они обостряются в моменты пусть и формального, но выбора: похоже, многие россияне не готовы смириться с «плоской» (а учитывая систему организации страховых социальных платежей, то даже с регрессивной) шкалой налогообложения доходов. Отчасти с этим можно согласиться: данная система с точки зрения мировой практики представляется аномальной — стран, в которых подоходный налог не диверсифицирован в зависимости от благосостояния плательщика, сегодня меньше, чем государств, в которых такой налог… не взимается вовсе. И поэтому спорам условных «либертарианцев» и «социалистов» в России суждено продолжаться еще долго.

На фоне этих динамичных дискуссий в тени остается другой, куда более интересный и несоизмеримо более практический вопрос, касающийся не столько плательщиков налога на доходы физических лиц, сколько его получателей.

С формальной точки зрения подоходный налог основан на равенстве людей как граждан или резидентов определенного государства, которое его и устанавливает. Мало что так явно подчеркивает принадлежность к единому социуму, как универсальное участие в финансировании деятельности правительства. Не приходится удивляться тому, что не только эпизодическое введение этого налога обычно происходило в условиях войны (так было в 1798 году в Великобритании в период Наполеоновских войн или в 1861-м в США после начала Гражданской войны), но и его превращение в один из центральных элементов бюджетной системы также приходилось на периоды масштабных межгосударственных конфликтов (Крымской войны в Англии и Первой мировой — в США). В России попытки введения подоходного налога или его аналогов также предпринимались в знаменательные моменты, в 1812 и 1917 годах. Соответственно, этот налог в большинстве случаев администрировался центральными властями и направлялся в государственный (федеральный) бюджет.

Со временем ситуация немного поменялась, особенно в странах с сильной федеративной традицией, где собственные подоходные налоги ввели провинции, штаты или земли, как в США, Канаде, Индии, Бразилии, и даже отдельные города, как в Германии.

Однако фундаментальный принцип пересмотрен не был: в странах, где существует подоходный налог, он сегодня направляется либо исключительно, как во Франции, Великобритании и большинстве европейских стран, либо в доминирующей части, как в США или Германии, в центральный бюджет, становясь одним из основных источников его наполнения. В 2016 году подоходный налог обеспечивал 23,8% доходов бюджета Франции, 25,4% — Великобритании, 28,9% — Германии и 46,7% доходов федерального бюджета США.

Если особенность России, как мы уже отметили, заключается в недифференцированной шкале налога на доходы физических лиц, то ее подлинная уникальность в том, что получателем этого налога выступают региональные и местные бюджеты. Согласно Бюджетному кодексу (ст. 56), 85% НДФЛ направляются в бюджеты субъектов РФ (в случае уплаты налога иностранным гражданином, работающим в России на основании патента, сумма возрастает до 100%), а 15% зачисляются в местные бюджеты и распределяются в зависимости от того, как организованы данные территории с точки зрения городских и/или сельских поселений.

Пикантность ситуации придает тот иррациональный факт, что, получая подоходный налог в свои бюджетные системы, региональные власти не имеют права менять его ставки или модернизировать систему его распределения между разными уровнями бюджетов — и то и другое жестко задано федеральным законодателем и регулируется только им.

На мой взгляд, именно этот момент сегодня стоило бы сделать центральным в дискуссиях о налоговых реформах. Хорошо известно, что идея перехода к плоской шкале подоходного налога в России всегда обосновывалась проблемами с его собираемостью и трудностями администрирования (в середине 1990-х в казну поступало не более 60% суммы причитавшегося государству налога), и ситуация резко изменилась после введения 13%-ной шкалы: прирост поступлений за 2000–2007 годы составил 1% ВВП. Однако именно относительно низкая собираемость стала, судя по всему, и фактором определенного пренебрежения данным налогом со стороны федерального правительства, в результате чего он оказался передан регионам, и больше к этому вопросу не возвращались и его ставки не пересматривали.

Сегодня ошибочность такого решения видна невооруженным глазом. Экономика России остается рентной и огосударствленной, из-за чего основные финансовые потоки и их бенефициары концентрируются в столицах. По итогам 2016 года Москва и Санкт-Петербург собрали в свои бюджеты соответственно 633 млрд и 199 млрд рублей данного налога, что составляет 27,6% его собираемости по стране. Соответственно, власти этих мегаполисов могут позволить себе перекладывать плитку на тротуарах по нескольку раз в год, устраивать праздники за сотни миллионов рублей и думать не о том, где взять деньги, a о том, на какие выдуманные нужды их потратить. В то же время на половину наименее обеспеченных регионов страны приходится всего 19,2% собираемого подоходного налога.

Но более важна другая сторона проблемы. В большинстве развитых стран экономическая активность не концентрируется в столицах, и потому регионы могут конкурировать за своих резидентов, предоставляя гражданам отличающиеся налоговые режимы и привлекая на жительство наиболее успешных из них. Лучше всего это видно на примере США.

В России же, увы, ничто не способно сделать жизнь в Омске или Воронеже лучше, чем в столицах, по основным показателям, поэтому сосредоточение налогоплательщиков в мегаполисах непреодолимо. Только с помощью административного ресурса или не вполне прозрачных льгот можно прописать Романа Абрамовича на Чукотке, а Михаила Прохорова — в Красноярском крае.

Налоговая революция

Однако в России регионы могут привлекать на свою территорию производства, и для этого у них намного больше аргументов, чем для привлечения к себе на жительство их владельцев. Соответственно, куда правильнее было бы оставлять в регионах НДС, а не НДФЛ — и при этом дать региональным властям право изменять его в относительно широких рамках, например варьировать от 10% до 22%. Если мы обратимся к статистике исполнения консолидированного бюджета Российской Федерации за 2016 год, окажется, что сумма собранного НДФЛ (3,2 трлн рублей) несколько превышает сумму НДС, начисленного на товары и услуги, реализуемые на территории России (2,66 трлн рублей). Поменяв эти налоги местами, можно было бы совершить настоящую мини-революцию в отечественной системе налогообложения.

Какой эффект дала бы такая реформа?

С одной стороны, сегодня практически все доходы федерального бюджета представляют собой либо косвенные налоги (как тот же НДС), либо ренту (как НДПИ), либо таможенные пошлины и сборы. Иначе говоря, центр делает все для того, чтобы не вступать в «прямые налоговые отношения» с гражданами и делать вид, что он только финансово благодетельствует их, почти ничего не требуя взамен. С политической точки зрения перенаправление подоходного налога в федеральный бюджет предполагает появление у граждан бóльших прав требовать подотчетности у правительства. Совершая подобную трансформацию, мы, по сути, создаем базу для появления в перспективе движений, когда-то отмеченных лозунгом «no taxation without representation», потому что пока у россиян, как это ни странно, не так уж и много поводов требовать, чтобы правительство считало их равным партнером. Особенно важно это в условиях, когда доля нефтяных доходов будет, видимо, сокращаться.

С другой стороны, указанное изменение налоговой системы может дать важный стимул конкуренции между отдельными регионами за привлечение бизнесов, стать толчком к повышению товарооборота и к созданию лучших условий для предпринимательской деятельности. В Америке такую функцию выполняет крайне диверсифицированный налог с продаж, некоторым аналогом которого и является НДС, и России, как стране с очень разными условиями хозяйствования, подобный инструмент, несомненно, необходим. По сути, регионы потеряли бы налог, на объем и ставку которого они не в состоянии влиять, и получили бы взамен существенно более гибкий инструмент, ничего значимого при этом не потеряв. Они тогда в большей степени стали бы зависеть от собственной привлекательности для бизнеса, чем от общей экономической конъюнктуры и решений правительства, устанавливающего уровень зарплат бюджетников, что чрезвычайно важно в условиях продолжающегося экономического кризиса и неочевидности его скорого преодоления.

Наконец, предлагаемый маневр существенно уравнял бы возможности регионов и столиц. Разница в суммах поступающих НДФЛ и «внутреннего» НДС (361 млрд рублей) в 2016 году была бы потеряна прежде всего мегаполисами, у которых сократились бы сверхдоходы. Она оказалась бы в распоряжении федерального бюджета, и он обрел бы таким образом дополнительную возможность обеспечить трансферты наименее благополучным регионам или погасить их задолженность перед банками и рассчитаться по бюджетным кредитам.

Иначе говоря, Кремль также имеет определенную заинтересованность в такой перемене, так как она и повысит степень его влияния на регионы, и сделает руководство обеих столиц более восприимчивым к факторам финансовой целесообразности. А в условиях, требующих бюджетной экономии, это не выглядит лишним. К сожалению, в ходе заканчивающейся уже президентской кампании ни один из ведущих кандидатов не предложил практически ничего из того, что могло бы изменить существующую в стране налоговую систему не с точки зрения повышения или снижения налогов, а в контексте придания ей большей гибкости и сбалансированности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 14 марта 2018 > № 2533023 Владислав Иноземцев


Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 14 марта 2018 > № 2528620 Владислав Иноземцев

Чего вы не знаете о Москве

Владислав Иноземцев

Колумнист «Сноба» Владислав Иноземцев — о том, почему доходы городского бюджета делают Москву более современной, чем любые новаторские решения последнего времени, а московские власти, вопреки распространенной точке зрения, в своем отношении к горожанам демонстрируют трезвомыслие и гуманизм

В начале марта департамент финансов московского правительства подвел предварительные итоги исполнения бюджета Москвы за 2017 год — и практически сразу эксперты отреагировали на опубликованные цифры критически. Это вряд ли может вызвать удивление: Москва традиционно считается многими чуть ли не злокачественной опухолью на теле страны. Однако на моей памяти впервые в адрес мэрии начались упреки не в извлечении излишних доходов из вертикально интегрированных федеральных компаний, штаб-квартиры которых расположены в городе, а в обирании москвичей. Конечно, низкие налоги лучше, чем высокие — но в данном случае мне кажется, что необходимо разобраться в ситуации немного глубже.

Москва — город, власти которого, вероятно, заслуживают критики в части того, как зачастую тратятся бюджетные средства. Программа «Моя улица» или многочисленные фестивали и иллюминации ежегодно требуют денег побольше, чем составляет бюджет иного российского города. Но сейчас хочется поговорить об обратной стороне столичных финансов — о доходах. Которые, на мой взгляд, делают Москву более современной, чем любые новаторские архитектурные решения последнего времени.

Основные параметры московского бюджета не меняются много лет. В отличие от федерального бюджета, где более 54% доходов прямо связаны с добычей сырья или экспортно-импортными операциями, Москва «живет на свои»: 39% всех доходов обеспечивается сбором налога на доходы физических лиц и еще 32% — налогом на прибыль в той части, в которой он зачисляется в бюджет региона. В России налоговая система отличается от, например, американской, где подоходный налог идет в значительной части в федеральную казну и обеспечивает ей более 40% всех доходов, но даже на фоне Америки Москва смотрится очень неплохо. Тем более если учесть, что после 2015 года, когда поступления налога на прибыль дополнительно перераспределились в пользу центральных властей, «сырьевая» компонента московского бюджета еще более сократилась.

Москва ответила на вызовы последнего кризиса многими правильными шагами: либерализовала патентную систему и много сделала для развития малого и среднего бизнеса; последовательно минимизировала доли в непрофильных активах (в том числе в ЦУМе, гостиницах «Метрополь» и «Националь», Банке Москвы и т. д.), взяла курс на отказ от новых заимствований и практически полностью выплатила все городские долги. Как следствие, доходы города продолжали расти даже в 2014–2015 годах, а с 2016 года резко пошли вверх. Собственно, к этому периоду и относится новая волна критики, в том числе и обличений городских властей в «залезании в карман москвичей» на основании того, что Москва особенно быстро увеличивает доходы по статьям, прямо касающимся благосостояния горожан: транспортный налог, налог на имущество физических лиц, плата за парковочные места и даже сбор штрафов за нарушение правил дорожного движения.

На первый взгляд действительно кажется, что пора бить тревогу: поступления транспортного налога выросли с 2013 года по 2017-й на 60%, штрафы увеличились в 3,6 раза, сбор налога на имущество физических лиц — в 5 раз, а плата за парковку — почти в 18 раз. Но все, как известно, познается в сравнении — и им не стоит брезговать.

Если посмотреть на транспортный налог (25,6 млрд рублей в 2017 году), то он составит 1,2% московских бюджетных поступлений — и менее 18% суммы, которую власти города реально потратили в том же году на строительство и реконструкцию объектов дорожного хозяйства города, каковые и должны быть профинансированы именно из собранного транспортного налога. «Баланс» в этом вопросе несомненно сводится в пользу автомобилистов, армия которых только растет (в прошлом году москвичи купили каждый пятый новый автомобиль, проданный в России, и только на это потратили почти 400 млрд рублей). Намного более показательной является ситуация с налогом на жилую недвижимость. Средняя ее цена в Москве на конец прошлого года составила (по данным IRN) 166 тыс. рублей/кв. м, что всего в 1,5 раза ниже усредненного показателя для Большого Нью-Йорка ($4,2 тыс./кв. м). При этом в Москве этого налога собрали 17,6 млрд рублей, что составило 0,84% городских доходов — тогда как в Нью-Йорке гражданам пришлось расстаться с… $24,6 млрд, или с 1,5 триллионами (не миллиардами!) рублей. Иначе говоря, каждый из 8,4 миллиона жителей Нью-Йорка только за счет этого источника профинансировал город на $2900 в год, тогда как каждый из 11 миллионов москвичей — на 1470, но рублей. После, замечу, повышения кадастровой оценки недвижимости. Налог в 100 раз меньший за недвижимость, которая дешевле всего на 30%, — это ли показатель жадности московского чиновничества?

Что касается платных парковок, то поступающие от них средства пока не очень велики — 5,3 млрд рублей, или 0,25% городских доходов. Если сравнивать с тем же Нью-Йорком (замечу, все доходы бюджета Москвы в 2017 году были меньше нью-йоркского показателя лишь в 2,5 раза), то поступления от уличных парковок окажутся меньше в 6,5 раз (в Нью-Йорке цифра составила $565 млн — но стоит добавить, что уличная парковка в Нью-Йорке, как и в других американских городах, в несколько раз дешевле, чем использование паркингов, что более распространено). В Лондоне, другом глобальном городе, мэрия в прошлом году собрала около ?250 млн (≈20 млрд рублей) только в виде платы за въезд в центральную часть города площадью 21 кв. км (что сопоставимо по размерам с Москвой внутри Садового кольца). При всем при этом стоит иметь в виду, что рост поступлений от парковок в прошлом году в Москве составил «всего» 20,5%, что недотягивает до общего увеличения бюджетных доходов (27%). Сравнения же с 2013 годом, когда система только вводилась и приносила очень небольшой доход, на первый взгляд впечатляющи, но по сути своей не слишком ценны для определения трендов на ближайшие годы.

Стоит сказать несколько слов о московском «иждивенчестве». В последние годы доля субвенций — денежных пособий — на исполнение столичного статуса (а ведь сложно отрицать, что инфраструктура города активно используется органами власти федерального уровня и задействована во многих общероссийских акциях и мероприятиях) упала почти до нуля, хотя в 2003 году достигала 1,8% бюджетных доходов. На это могут сказать, что богатые мегаполисы в подобной поддержке не нуждаются — но тут будет интересно узнать, что в доходах бюджета Нью-Йорка (самого большого из городских бюджетов в мире) помощь от федеральных властей и властей штата составляет… 27%. Москва же выступает одним из крупнейших регионов-доноров в стране, перечисляя ежегодно в федеральный бюджет около 1 трлн рублей, и этот статус она сохраняет на протяжении всей истории новой России.

На мой взгляд, московский бюджет в его доходной части выглядит не менее современно, чем бюджеты многих крупнейших мегаполисов мира. Власти города действительно вводят новые налоги и сборы, но это делается не столько для мобилизации последних ресурсов в оскудевшую казну, сколько с целью решения вполне конкретных задач: развития транспортной инфраструктуры, разгрузки центральной части города, постепенного приведения в соответствие налогов на недвижимость с ее рыночной ценой. Любой непредвзятый анализ покажет, что Москва и близко не подошла с новыми налогами и сборами к тем параметрам, которые демонстрируют успешные глобальные города.

На это может быть дан ответ, сводящийся к существенной разнице в доходах москвичей и жителей, например, Лондона или Нью-Йорка — и этот аргумент кажется неоспоримым. Однако я хотел бы обратить внимание на один очень примечательный факт: ставки и суммы, с одной стороны, налога на жилую недвижимость и, с другой стороны, транспортного налога или платы за городское парковочное пространство, если сравнивать их с европейскими или американскими показателями, разительно различаются. Как мы отметили, налог на недвижимость в Нью-Йорке превышает московский показатель более чем в 100 раз, тогда как транспортный налог — всего в 3–4 раза (в США он уплачивается в размере 8% при покупке автомобиля), а когда дело доходит до уличной парковки, тарифы оказываются практически сопоставимыми. Это означает, что московские власти применяют достаточно дифференцированный подход к жителям: отдавая себе отчет в том, что большая часть москвичей либо имеет в собственности жилье, полученное в советский период и приватизированное бесплатно, либо приобрела его в ипотеку и находится далеко не в наилучшем финансовом положении, они не устанавливают рыночного налога на недвижимость (про платежи за капремонт я сейчас не говорю — они имеют совершенно иную природу); в то же время применительно к гражданам, способным купить новый автомобиль или работающим в расположенных в центре города офисах, они используют более рыночные тарифы и ставки, что выглядит вполне обоснованным. Иначе говоря, Москва пытается несколько скорректировать существующую в России «плоскую» налоговую шкалу, которая, замечу, подвергается критике куда чаще, чем «высокие» московские налоги.

Можно коснуться еще некоторых особенностей московского бюджета — в частности, постоянно растущих поступлений от единого упрощенного налога, уплачиваемого преимущественно малым и средним бизнесом (его город собирает в три раза больше, чем налога на имущество физических лиц), или от продажи патентов на индивидуальную трудовую деятельность, что свидетельствует об упорядочении ситуации с занятостью работников-мигрантов. Однако заслуживающих внимания тем очень много, а мне хотелось прежде всего призвать коллег-экспертов к более взвешенному анализу тех «угроз», которые представляют для жителей Москвы финансовые аппетиты ее руководителей, — и эта задача кажется мне выполненной.

Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 14 марта 2018 > № 2528620 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 5 марта 2018 > № 2523268 Владислав Иноземцев

География роста: как города России будут конкурировать с мегаполисами мира

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Самое время приступить к выработке нового видения Москвы на конкурентной карте мира, поскольку международное общественное мнение сейчас к этому готово

Пару недель назад случилось — и прошло относительно незамеченным — довольно примечательное событие. Аналитики подразделения издательско- го дома Financial Times, компании FDIntelligence, презентовали свое очередное ежегодное исследование о наиболее перспективных с точки зрения развития бизнеса городах Европы — рейтинг «Европейские города и регионы будущего». И хотя лидирующие позиции Лондона по-прежнему не вызывают у специалистов каких-либо сомнений, Москва получила высокие оценки сразу в нескольких номинациях — оценки, подчеркивающие существенные достижения городских властей, хотя и указывающие на некоторые «проблемные точки».

Рейтинг FDIntelligence примечателен тем, что его составители принимают во внимание очень большое число разнообразных черт городской жизни — от количества новых бизнес-проектов, инициированных иностранными инвесторами до числа обучающихся в границах мегаполиса студентов, от стоимости жизни до удобства передвижения и экологической обстановки, от раз- витости информационной инфраструктуры до эффективности затрат, которые придется понести потенциальным инвесторам.

Участниками рейтинга в этот раз стали более трехсот городов с населением от 60 000 до 15 миллионов человек, а также около ста регионов, положительно зарекомендовавшие себя в последнее время с точки зрения бизнес-климата.

Точки роста и региональный потенциал

Общая российская картина выглядит очень показательно. С одной стороны, среди крупных европейских стран с более чем 30 миллионами жителей Россия представлена наименьшим числом городов и регионов — что в первую очередь отражает масштаб сосредоточенности потенциала страны в столице и ее окрестностях (на которых я позже остановлюсь подробнее).

Москва заняла высокую общую позицию в рейтинге, оказавшись на шестом месте (и заняв первую строчку в списке «городов будущего» Центральной и Восточной Европы) — однако уже в категории городов среднего размера (от 300 000 до 1 миллиона жителей) Россия в интегральном списке не представлена (тут Тюмень заняла 7-е место по оценке экономического потенциала, Калининград — 10-е место по эффективности издержек, или дешевизне ведения бизнеса, и Казань — 10-е место по стратегии планирования развития города, но это не позволило никому низ них пробиться в top-25).

Неудивительно, что в категории небольших и микрогородов Россия вообще никак не фигурирует: крупные международные коопорации бóльшая часть территории страны не интересует.

То же самое относится и к регионам в целом: в рейтинге европейских макрорегионов Центральный федеральный округ занимает 13-е место, но как только дело доходит до средних (размера российской области) и малых регионов, Россия вновь исчезает с карты Европы, а лидерами выступают прежде всего провинции относительно недавно вступивших в Европейский Союз стран, Германии, Британии и Скандинавии. Иначе говоря, довольно беспристрастный взгляд со стороны подтверждает то, что мы сами хорошо знаем: Россия – это страна двух больших городов, уровень жизни и предпринимательский климат в которых сопоставимы с европейскими, и огромных территорий, которые в большинстве своем яв- ляются по мировым «меркам» неконкурентоспособными.

С другой стороны, стоит отметить, что Москва в новом рейтинге получила в целом очень высокие оценки — общее 6-е место поставило ее впереди не только Копенгагена, Стокгольма и Хельсинки, но даже Берлина и Франк- фурта. Фактор Москвы вывел ЦФО на 13-е место в «общем зачете» в региональном рейтинге, причём в числе первых пятнадцати оказались исключительно регионы наиболее благополучных стран Европы — от Швейцарии и Дании до Франции и Германии.

Стоит обратить внимание на то, чтó обеспечило высокие показатели Москвы — это прежде всего высокий уровень развития человеческого капитала и квалификация работников (2-е место), отк- рытость к нуждам бизнеса и благоприятствование предпринимательству (5-е место) и общий экономический потенциал и емкость местного рынка (6-е место).

Таким образом, можно сказать, что рейтинг FDIntelligence выглядит самым благосклонным к Москве на фоне всех крупных рейтингов, которые составляются широко признанными в мире консалтинговыми компаниями. Впечатляет и довольно уверенное укрепление позиций города в новом рейтинге: особенно по сравнению с отсутствием в первой двадцатке в 2015 году и с 12-м местом в 2016-м. При этом данный прогресс, судя по всему, не является следствием пиара — никаких рекламных описаний Москвы, в отличие от часто появляющихся в брошюре с презентацией рейтинга изложения преимуществ других городов, нет.

Критерии оценки

Успешное продвижение столицы к вершине рейтинга обусловлено, на мой взгляд, двумя группами причин. Во-первых, московские власти провели в последние годы большую работу по приближению города к европейским стандартам — тут можно прежде всего отметить усилия по благоустройству, упорядочению дорожного движения, улучшению организации работы общественного транспорта и системы парковок, развитию коммуникаций и внедрению современных информационных технологий.

Особенного внимания заслуживает оценка благоприятствования предпринимательству, которая в Москве резко выросла несмотря и на общее сокращение иностранных инвестиций в Россию, и на недружелюбный тон, в котором обычно высказываются относительно нашей страны западные аналитики и политические деятели. Я бы дополнительно отметил особенности московского бюджета, прочной основой которого выступает налог на доходы физических лиц (37,4% по итогам 2016 года, что сопоставимо с тем, сколько подоходный налог приносит в федеральный бюджет США и в несколько раз больше среднего для России показателя).

Конечно, можно понять составителей рейтинга, отметивших высокие цены на товары и услуги среди проблем, с которыми столкнутся приходящие в Москву иностранные компании (столица не попала в десятку по эффективности издержек; в этой части рейтинга на 8-й позиции расположился Санкт-Петербург, что, однако, не позволило ему войти в общий список лидеров), но эта проблема сегодня практически непреодолима, учитывая роль города в российской экономике и степень сосредоточения в нём людей с высоким уровнем материальной обеспеченности.

Во-вторых, Москва естественно выступает центром притяжения успешных россиян со всей страны, что формирует в городе европейские поведенческие практики и создаёт конкурентную среду, которую сложно предположить где бы то ни было ещё в России. Помимо того, что исторически в Москве сосредоточены и лучшие вузы, и ведущие учреждения культуры, и самые заметные интеллектуальные кадры, московские власти активно инвнстируют в образование, в том числе и в формирование «цифровых» навыков у моло- дого поколения. На базе ряда университетов, в том числе МГТУ, в последние годы открыты семь технопарков для школьников, где изучаются IT-решения, био- и нанотехнологии, промышленный дизайн, прививаются навыки 3D моделирования и компьютерной анимации. В московские вузы сейчас поступают совсем иные школьники, чем пять или десять лет назад, что и признается авторами рейтинга «городов будущего».

В мировом контексте

Назвав фактически впервые Москву глобальным городом, имеющим хорошие перспективы для развития, авторы рейтинга FDIntelligence тем самым неявным образом поставили вопрос о том, на чем это развитие может основываться в будущем. Хотя мы часто говорим, что Россия — европейская страна, главным выводом из изучения нового рейтинга становится скорее тезис о том, что Москва — это европейский город; и, соответственно, его миссия должна состоять в том, чтобы, ворвавшись в элитную группу мегаполисов, ис- пользовать появляющиеся возможности для того, чтобы подтягивать к европейскому уровню и прилежащие регионы, а в перспективе — и всю страну.

Москва, как это признает новое исследование, стала глобальным городом — и в ближайшие годы задача городских властей должна состоять в превращении ее в глобально конкурентоспособный город, а для этого потребуется четкая стратегия движения вперед: экономическая, социальная, и культурная.

Это особенно важно сейчас, когда выработка и презентация такой стратегии может придать реальное смысловое наполнение московской мэрской избирательной кампании, которая по сути стартует сразу после завершения президентской. Мне кажется, что городскому правительству самое время приступить к выработке нового видения Москвы на конкурентной карте мира — коль скоро международное общественное мнение сейчас к этому готово (а в самом общем виде основной вывод рейтинга FDIntelligence сводится именно к этому).

Я, разумеется, не могу предсказать, будет ли такая стратегия предложена и на чем она будет основываться, но простая логика подсказывает, что коль скоро успех Москвы обусловливается и концентрацией человеческого и социального капитала со всей России, и «европеизацией» поведения жителей, и учетом в управлении городом лучших мировых практик, то, быть может, идеальным позиционированием столицы могло бы стать исполнение ею роли некоего «моста» между Россией и Европой. Ведь какой бы ни была поли- тическая конъюнктура, экономически, социально и культурно мы остаёмся одной цивилизацией — о чем, собственно, и свидетельствует новое исследование британских экспертов и его основные выводы.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 5 марта 2018 > № 2523268 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 7 февраля 2018 > № 2488243 Владислав Иноземцев

Сомнительная стабильность. Отсутствие перемен тормозит развитие экономики России

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Превозносимая ныне стабильность выглядит скорее как предкризисное явление, и чем дольше она будет сохраняться, тем выше вероятность серьезных политико-экономических потрясений

Как я и предполагал почти полтора года тому назад, никаких неожиданностей, на которые нам настойчиво намекали самые разные «информированные аналитики», не случилось: Владимир Путин пошел на очередные выборы, и ничто не помешает ему через несколько недель плебисцитарным голосованием подтвердить — и продлить — свои президентские полномочия.

На протяжении всей скоротечной и довольно блеклой кампании нам со всех сторон внушали один базовый тезис: России нужна стабильность, да и обстановка почти на всех «фронтах» слишком сложна для того, чтобы что-то менять. Эта позиция мало у кого вызывала открытые возражения. Иногда в дискуссиях можно было услышать, что нынешняя «стабильность» слишком похожа на застой, но и те, кто это утверждал, не подвергали сомнению позитивность стабильности как таковой. Аналогично можно констатировать существенные различия в оценке того, в сколь непростой ситуации в последнее время оказалась страна, но и тут мало кто допускал мысль о том, что пришла пора сменить кучера или вообще отпустить вожжи.

Между тем оба эти тезиса при ближайшем рассмотрении не выглядят очевидными. Начнем со «стабильности». В России XXI века стабильность ассоциируется с несменяемостью не только верховного лидера, но и всего корпуса властной элиты. Однако простой взгляд как на относительно недавнюю, так и на более отдаленную историю говорит совершенно об ином. В ХХ веке (я сейчас вообще не хочу вспоминать сталинскую эпоху) в России было два периода быстрого экономического роста, повышения уровня жизни населения, технологического прогресса и относительной внешней открытости.

Первый из них пришелся на начало столетия, второй — на 1950-е и 1960-е годы. Однако со «стабильностью» в ее нынешнем понимании в обоих случаях дело обстояло как-то не очень. С 1901 по 1913 год в России сменилось шесть глав правительства, произошла неудачная попытка революции, был учрежден парламентаризм и избрано четыре состава Государственной думы. С 1953 по 1965 год страна пережила разоблачение «культа личности», разгром как минимум трех «антипартийных групп» и единственное в советской истории смещение главы партии и правительства.

Я не говорю о том, что в течение обоих периодов реорганизации министерств и ведомств происходили почти постоянно. Если обратиться к более ранним событиям, то в XVIII веке Россия трансформировалась быстрее и увереннее, чем когда-либо прежде, но и число пришедшихся на нее переворотов и цареубийств было рекордным. Напротив, длительные периоды «стабильности», такие как 30-летнее царствование Николая I или 20-летний период от Леонида Брежнева до Константина Черненко, заканчивались общенациональным позором или катастрофой.

Восхваление политической и экономической «стабильности» обусловливается вопиющим пренебрежением, которое российская элита испытывает в отношении законов общественного развития. Между тем именно экономика и политика всегда выступали факторами революционных перемен в обществе, тогда как социальные процессы и частная жизнь (которую исследователи порой называли «структурой повседневности», как, например, Филипп Арьес и Жорж Дюби в «Истории частной жизни») как раз и выполняли роль стабилизатора, часто противившегося излишнему темпу экономических и политических перемен. В таком контексте я бы сказал, что не только экономическая конкуренция (что в целом очевидно), но и политическая борьба и соперничество (с чем согласиться психологически намного сложнее) выступают факторами развития, в то время как консолидация власти и этатизация хозяйственной жизни — верной гарантией наступающего застоя.

Так что превозносимая ныне стабильность выглядит скорее как предкризисное, чем посткризисное явление, и чем дольше она будет сохраняться, тем выше (а не ниже) вероятность серьезных политико-экономических потрясений.

Кризис и внешняя угроза

Не менее сомнительным представляется и тезис о внешней угрозе. На мой взгляд, само ее существование должно восприниматься как динамический и развернутый во времени процесс, потому что лишь при таком условии мы можем понять ее причины (и ее виновника). В конце прошлого года в России активно смаковалась новость о том, что США увеличили свой военный бюджет и численность Вооруженных сил… впервые за семь лет. Между тем вряд ли вменяемый человек сочтет этот шаг необоснованным, учитывая, что за те же семь лет военные расходы России выросли в 2,5 раза, с 1,28 трлн до 3,14 трлн рублей, а Москва присоединила Крым и спровоцировала войну на востоке Украины. Можно по-разному реагировать на действия американцев, но назвать их превентивными или неспровоцированными не поворачивается язык.

В 2003 году, например, российско-­украинские отношения были чуть ли не в идеальном состоянии, как, замечу, и российско-европейские. Президент Путин незадолго до того говорил, что Россия «не просто поддерживает процессы [европейской интеграции], но и смотрит на них с надеждой»; в противостоянии готовившейся агрессии США в Ираке складывалась чуть ли не новая «ось» Париж — Берлин — Москва.

Что мешало тогда не противиться наметившемуся движению Украины в сторону ЕС, а поддержать его? Европа как не готова сейчас, так и тогда была не готова принять Киев в Евросоюз. Но, оставаясь в стороне, Москва могла бы стать незаменимым переговорщиком в этом процессе, десятилетиями играя на противоречиях сторон и оставаясь другом для обеих.

Чем была вызвана необходимость противостоять неизбежной в 2004 году смене украинского руководства и вполне разумной (если учитывать наш собственный опыт с Чечней) политике властей Грузии на реинтеграцию страны в 2008-м? Зачем было захватывать и так вполне принадлежавший «русскому миру» Крым и допускать братоубийственную войну в Донбассе? И как можно было ожидать, что после всего этого международная обстановка не обострится, а Россия не превратится в изгоя?

Иначе говоря, 15-летний период «стабильности» в российской политике был, если смотреть под несколько иным углом, временем стабильно нараставшей враждебности к России в остальном мире, отчасти порожденной ее собственными действиями на международной арене. Сегодня у нас нет доказательств того, что в случае продолжения «стабильности» таких действий не станет больше, но есть опасения совершенно противоположного: возможного военного вмешательства в Судане и Ливии, наращивания присутствия в Сирии, более активной поддержки исчезающей из глобального политического пространства вместе с нашими инвестициями Венесуэлы и т. д. Гарант российской «стабильности», надо отдать ему должное, никогда не признавал ошибок и не сворачивал назад, поэтому данный внешнеполитический тренд кажется мне крайне устойчивым, а он тоже ведет страну отнюдь не к новым победам, а к милитаризации экономики и новой холодной войне.

На мой взгляд, привлекательность идей «стабильности» и «осажденной крепости» в нашем обществе объясняется довольно просто.

Проблема большинства

С одной стороны, в России сильна традиция апологизировать, если так можно сказать, «коллективную проблемность»: пусть происходит довольно мало хорошего, но зато этого хорошего немного не только в моей жизни, но и у всех остальных. «Стабильность» тут — прекрасный политический выбор, просто потому, что в эпоху перемен часть людей пользуется открывающимися возможностями и выигрывает, а часть не рискует и оказывается проигравшей.

Это, как показывает история, действует на российское общество намного более деструктивно, чем совместное погружение в трясину в сомнамбулическом состоянии, где пусть даже все в итоге проигрывают, но мало кто резко поднимается на фоне всеобщей деградации. Именно поэтому лозунг «стабильности» электорально крайне привлекателен, и, если взглянуть на карту итогов любых общенациональных выборов последнего десятилетия, он особенно популярен там, где низка степень благосостояния и социальной активности людей. Поэтому, как ни парадоксально, даже некоторое ухудшение экономической ситуации, наблюдающееся в последнее время, не в состоянии лишить данный лозунг поддержки.

С другой стороны, в России столь же сильна тоска по «сильной руке», однако здесь нужно принимать в расчет одно важное обстоятельство. Будучи относительно готовым к авторитарным методам управления собой, население не считает себя вполне холопским и инстинктивно требует для введения такого типа управления неких оснований. Внешняя угроза среди них — безусловно оптимальный вариант, так как во многом снимает ответственность с вождя за de facto осуществляемую им узурпацию власти, а с народа — за готовность в очередной раз перед этой властью прогнуться.

Соответствующая риторика позволяет всем участникам процесса вполне комфортно квалифицировать некую аномалию как естественный и правильный выбор и тем самым оправдать все свои действия. Дополнительным фактором становится и то, что люди по-прежнему верят: только сплочение перед лицом внешнего врага может мобилизовать общество и обеспечить достижение многих амбициозных целей (а о том, насколько таковые являются желаемыми и оптимальными, мало кто задумывается).

Подводя итог, можно сказать: «стабильность» выглядит в наши дни намного более опасной, чем даже «дестабилизация», причем по двум причинам.

С одной стороны, она увеличивает отставание России в период, когда в мире назревает (если уже не случилась) новая производственная революция. С другой — предполагает сохранение того безответственного внешнеполитического курса, который чреват полным отчуждением России от сообщества развитых стран. Эти два аспекта характеризовали обе «великие эпохи стабильности»: николаевскую Россию и брежневский СССР, — и они закончились далеко не лучшим образом. И все это должно заставить всех ответственных граждан еще раз задуматься о том, какой выбор им следует сделать в наступающем марте.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 7 февраля 2018 > № 2488243 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 17 января 2018 > № 2460378 Владислав Иноземцев

Ощущение кризиса. Анализ мировых фондовых рынков предвещает приближение коррекции

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Самым важным сегодня является вопрос о степени вероятности нового глобального кризиса. Экономист Владислав Иноземцев оценивает ее как очень высокую

Последние несколько лет отечественные чиновники и эксперты соревновались в поиске того «дна», от которого, по их мнению, вот-вот должна была оттолкнуться российская экономика или на которое на худой конец она могла бы залечь. Это «дно» было нащупано в ушедшем году, но оно оказалось каким-то илистым: за год ВВП вырос всего на 2%, однако и располагаемые доходы населения, и частные инвестиции не увеличились, а число банкротств вплотную приблизилось к рекордным показателям 2009 года. Хотя цены на нефть резко повысились, бюджет сбалансировать не удалось; инфляция снизилась до невиданных величин, однако сложно сказать, что стало тому причиной — жесткая монетарная политика или банальная стагнация спроса, не позволявшая производителям повышать цены. Иначе говоря, итоги 2017 года позволяют говорить не столько о хороших стартовых позициях для роста (как это было в 1999 или в 2009 году), сколько о том, что экономика замерла в раздумье, что ей делать дальше.

Чтобы ситуация изменилась, должны произойти значимые события либо внутри страны, либо во внешнем мире — или позитивные, или несущие отрицательный заряд.

Проблема, на мой взгляд, в том, что в самой России ничего оптимистического ждать не приходится. Переизбрание президента Путина в марте будет обеспечено его личной харизмой и не потребует никакой внятной программы действий, следовательно, стоит рассчитывать только на дальнейшее ужесточение контроля силовиков над экономикой. Предвыборные траты, чемпионат мира по футболу, запуск новых проектов типа моста на Сахалин или иных инфраструктурных строек приведут к бессмысленным тратам, не подталкивающим экономику к росту. Режим экономии по большей части других бюджетных статей сохранит стагнацию доходов, а излишняя закредитованность домохозяйств удержит спрос на сегодняшних уровнях. При этом выживание многих компаний потребует повышения цен, инфляция снова приблизится к 5%, а Банк России не снизит сколь-либо серьезно учетную ставку. Цены на нефть, которые выросли по сравнению со средними значениями 2016 года почти на 30%, вряд ли продолжат рост и не смогут обеспечить дополнительного оптимизма.

Между тем во внешнем мире накапливаются сигналы, которые дают основания для беспокойства. В отличие от России, где последние годы были потрачены на реализацию «майских указов» и борьбу с выдуманными угрозами, большинство развитых экономик использовало уникальную комбинацию низких цен на основные виды сырья и сверхнизких процентных ставок для быстрого роста. Российская экономика с 2008 года смогла вырасти лишь на 5,2% (если принять рост в 2017 году за 2%), а американская показала рост на 12,7%, европейская — на 8,8%. Характерно, что данный рост дополнялся стремительным повышением биржевых котировок и восстановлением цен на недвижимость, уже превысивших в США и в ЕС уровни 2008 года (про Азию я и не говорю).

Вот несколько примеров. Если сравнить сегодняшние уровни — нет, не с низшими точками падения образца 2009 года, а с докризисными максимумами 2008-го, — многое видится в новом свете. Основной фондовый индекс Германии DAX-30 сегодня превышает показатель весны 2008 года более чем на 2/3; в США с максимумов 2007 года индекс DJIA поднялся на 67,3%, S&P — на 68,3%, а NASDAQ — в 2,87 раза, и темпы роста в последние месяцы увеличиваются. Всего за 12 месяцев капитализация фондового рынка США повысилась на $4,65 трлн, или ровно на три размера российского ВВП, исчисленного с применением текущего курса доллара к рублю. С момента состоявшихся год назад президентских выборов индекс DJIA установил уже более 75 рекордов — больше, чем за любые 12 месяцев своей истории. Рост по индексу DJIA за 2017 год превысил 20%, притом что среднегодовые темпы прироста за предшествующие 15 лет составляли скромные 5,7%. Американские корпорации дорожают такими темпами, что по итогам 2016 года все 10 наиболее высоко оцениваемых рынком компаний мира были американскими, чего не наблюдалось со времен Рональда Рейгана.

На другом конце мира, в Азии, колоссальные прибыли, получаемые местными индустриальными компаниями, инвестируются в расширение производства, государства вкладываются в инфраструктуру, а частные лица — в недвижимость. На фондовых рынках здесь пузырей нет: в Японии Nikkei составляет всего 57,9% от своего пикового значения, достигнутого 29 декабря 1989 (!) года, а индексы в Гонконге (Hang Seng) и Шанхае (Shanghai Composite) торгуются на уровнях на 10,5% и 42,2% ниже максимумов 2007/2008 годов соответственно. Однако с предшествующего пика 2008 года средняя цена жилья в Гонконге поднялась в 2,3 раза, в Пекине — в 3,6 раза, в Шанхае и Гуанчжоу — в 5–7 раз. По самым скромным оценкам, стоимость китайской недвижимости выросла на $3,5–4,0 трлн менее чем за 10 лет. Только в прошлом году в Гонконге было зафиксировано два мировых рекорда — покупка земельного участка под строительство высотного здания за $3,1 млрд и части уже действующего офисного комплекса за $5,2 млрд. Как и вложения в американские акции, приобретение подобных объектов экономически оправданно только при ожидании дальнейшего роста цены, так как аренда не позволяет отбить инвестиции так же, как и дивиденды по акциям.

«Пузырятся» не только рынки активов, но и все другие точки приложения спекулятивного капитала. Самая дорогая покупка предмета искусства в 2008-м («Триптих» Фрэнсиса Бэкона) обошлась Роману Абрамовичу в $85,9 млн, самая дорогая сделка уходящего года («Powerful» Жан-Мишеля Баския) была оценена в $110,5 млн. Самый дорогой трансферт в мировом футболе в 2008 году (переход Робиньо из мадридского «Реала» в «Манчестер Сити») стоил Є43,1 млн, а в 2017-м Неймар из «Барселоны» был куплен PSG уже за Є222 млн. Я уже не говорю о появившемся в 2009–2010 годах (как раз на выходе из предшествующего кризиса) рынке криптовалют, который по-настоящему ожил именно в прошлом году, когда его капитализация выросла более чем в 10 раз.

Россия на этом фоне выглядит совершенно особо. Если учитывать, что в глобальном мире инвесторы ориентируются на доходность и показатели развития экономики, выраженные в долларах и евро, окажется, что и размер российской экономики, и стоимость российских акций, и цена недвижимости в крупных городах — все эти показатели сократились на 45–50% за прошедшие 10 лет. Россия почти отсоединилась от мировых рынков капитала, оборот ее внешней торговли в 2017 году (по данным за три квартала) сократился по сравнению с аналогичным периодом 2008 года на 41,8%. В отличие от Запада российская экономика в 2014–2016 годы пережила еще один кризис, даже более серьезный и системный, чем предшествующий. И у нее сейчас нет резервов, чтобы противостоять кризису, если он, как и прежде, придет извне (а ведь России не удавалось оставаться «островком стабильности» ни в 1997–1998 годах, ни в 2008-м).

Поэтому самым важным сегодня является вопрос о степени вероятности нового глобального кризиса. Я оцениваю ее как очень высокую, если рассматривать период с лета 2018-го по весну 2020 года. Если, например, взглянуть на динамику индекса DJIA, можно видеть сначала плавный подъем, относительную остановку, потом резкий взлет, потом резкий спад. Взлеты — на 25,2% в 1999 году, на 22,6% в 2006–2007 годах — сопровождались падением, относительно растянутым на 2000–2002 годы (на 30,1%) и стремительным в 2008-м (на 33,7%). В 2005-м, за три года до краха, индекс демонстрировал незначительный спад (на 0,6%). Сегодня картина почти повторяется: рост по итогам года превысит 20%, а в 2015-м фиксировалось такое же осторожное падение, как и в 2005-м (на 2,2%). Конечно, политика ведущих мировых центробанков обеспечила невиданную накачку экономик деньгами, но мы не знаем, как эти экономики будут вести себя при сокращении вливаний, а именно это входит в планы ФРС и ЕЦБ на 2018 год. Так что я бы определил вероятность серьезной коррекции на фондовых рынках в 25–30% на 2018 год и в 45–60% на 2019-й. Конечно, ведущие экономические институты сегодня более оптимистичны — достаточно ознакомиться с апрельским докладом МВФ, который настраивает инвесторов на то, что в наступившем году мировая экономика будет расти быстрее, чем в прошлом, однако не стоит забывать, сколь уверен был, например, Всемирный банк в устойчивости экономического роста в Азии в 1993 году.

Если кризис случится, последствия для валютных и товарных рынков окажутся самыми драматичными — и самыми неблагоприятными для России (нефть устремится к $40 за баррель, доллар — к паритету с евро). В отличие от кризисов 2008–2009 и 2014 годов новые потрясения произойдут на фоне практически исчерпанных резервов, пяти лет бюджетного дефицита и — что самое важное — глубокой усталости как предпринимателей, так и населения от нескончаемой стагнации и минимального внимания, которое власти страны проявляют к проблемам экономического развития. По сути, это будет похоже на вступление свежей и хорошо вооруженной армии на «островок», обороняемый выдохшимися защитниками почти без оружия и боеприпасов.

Конечно, очень хочется верить, что наступивший год станет для нашей экономики хотя бы столь же благополучным, каким был ушедший. Однако циклический характер развития мирового хозяйства никто не отменял, а опасность, грозящая если и не в 2018 году, то в относительно близкой перспективе, сегодня усугубляется еще и тем, что отечественные политики стремятся оценивать прежде всего персонифицированные политические и личностные вызовы (от военных угроз до персональных санкций), а не относительно обезличенные экономические тренды, несмотря на то что Россия остается более тесно связана с миром экономически, чем политически и социально. И не дай Бог в очередной раз убедиться, как прочна и неизбывна эта связь.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 17 января 2018 > № 2460378 Владислав Иноземцев


Гонконг. Азия > Госбюджет, налоги, цены. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 19 октября 2017 > № 2361598 Владислав Иноземцев

Опыт двадцатилетия. Стоит ли ждать повторения азиатского кризиса в ближайшем будущем

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Кризис начался летом 1997 года с коллапса на рынке недвижимости. Тогда в Бангкоке до 20% недвижимости было не распродано, а девелоперы в 1996 году заложили новых офисов больше, чем было сдано за предшествующие пять лет

Сегодня особое внимание экономистов и политиков привлекают текущие события — каждодневные колебания цен на нефть, новые санкции, крупные корпоративные тяжбы. В такие моменты бывает полезно вспомнить прошлое, особенно если для этого возникает подходящий повод, а такой как раз есть. Прошло ровно 20 лет с пика азиатского финансового кризиса — одного из самых масштабных потрясений, которые пережила глобальная экономика на памяти нашего поколения. Именно в октябре 1997-го достигли минимальных значений курсы корейского вона, индонезийской рупии и филиппинского песо. Именно тогда, 27 октября, Dow Jones зафиксировал самое большое в ХХ веке падение — на 554 пункта, а российский RTS достиг рекорда, с которого начал свое катастрофическое снижение к постдефолтным минимумам.

С тех пор случились новые кризисы, мировая экономика то глобализировалась, то пыталась распасться на защищенные протекционистскими правилами отдельные субъекты; цены на сырье, достигавшие в те годы многолетних минимумов, взлетели почти до небес и снова упали; экономика доткомов, которая казалась переоцененной, достигла уровней, о которых самые смелые футурологи 1990-х не могли и мечтать. Однако, несмотря на все смены трендов, в экономическом развитии за эти годы проявились устойчивые тенденции, а на фоне выдающихся результатов отдельных отраслей и стран сохранились причины для опасений, которым 20 лет назад не придавалось должного значения.

Во-первых, сегодня понятно, что обаяние emerging markets, под которое в 1990-е годы подпало большинство аналитиков, оказалось обманчивым. Летом 1997-го (данные на 1 июля) малайский KLSI находился на отметке 1070 пунктов, гoнконгский Hang Seng — 15 202 пункта, российский RTS — 571 пункт, тайcкий SET — 662 пункта, а китайский Shanghai A Shares — 1372 пунктa. Двадцать лет спустя их значения превышали прежние на 65,1%, 69,2%, 76,0%, в 2,38 и 2,43 раза соответственно. При этом вложения даже в относительно консервативные развитые рынки дали не худшие результаты: французский САС-40 вырос с 2944 до 5195 пунктов (+76,4%), канадский TSI — c 6620 до 12 475 (+88,4%). Я не говорю про американский DJIA (c 7728 до 21 479 пунктов, в 2,78 раза) и германский DAX-30 (c 3867 до 12 475 пунктов, в 3,22 раза). Да, экономики многих развивающихся стран показали масштабный рост: китайская за 20 лет выросла в 7,6–11,6 раза в зависимости от методик подсчета и стала первой в мире по валовому продукту, исчисленному с учетом паритета покупательной способности валют. Но если смотреть глазами инвестора, окажется, что мир не только не изменился, но стал даже более вестернизированным: на 1 января 2017 года 10 из 10 крупнейших по капитализации публичных компаний мира были американскими, тогда как в 1997-м в первой десятке их набиралось всего шесть.

Во-вторых, стало ясно, что технологический сектор закрепил свое лидерство, еще больше оторвавшись от традиционного, чем это имело место в период «революции доткомов». Если в конце 1990-х новые компании выступали скорее суперпопулярными объектами для спекулятивных инвестиций, чем «генераторами» прибылей, сегодня они прочно стоят на ногах: убыток Amazon в $31 млн за 1997 год сменился прибылью в $4,186 млрд в 2016-м, убыток Apple в $1,045 млрд — прибылью в $45,678 млрд, а их капитализация за это время выросла в 625 и 322 раза соответственно. Число корпораций, связанных с производством компьютерной техники, программного обеспечения и деятельностью в интернете, в первой десятке глобальных корпораций выросло с 2 до 5. При этом энергетические гиганты заметно растеряли свою привлекательность: если PetroChina после ее IPO в мае 2007 года стоила более $1 трлн, а в 2008-м «Газпром» оценивался на 27% дороже Microsoft, то сегодня капитализация первой компании отстает от производителя программного обеспечения в 4,96 раза, а второй — в 13,2 раза. Мозг победил ресурсы — и никаких «энергетических сверхдержав» в будущем не появится. Сверхдержавы смогут быть лишь интеллектуальными, и это (а также исключительная возможность ориентированных на инновативность и личные свободы обществ Запада привлекать лучшие креативные силы всей планеты) обеспечит неизменность экономических лидеров на многие десятилетия.

В-третьих, одним из важнейших трендов двадцатилетия стало доминирование интеграционных тенденций (хотя они сталкивались и сталкиваются с огромным сопротивлением). Европейский союз увеличил число своих членов с 15 в 1996 году до 28 в 2017-м — и это наверняка не предел. В мире возникла первая крупная наднациональная валюта, евро. И вопреки чуть ли не консенсусным предсказаниям она не девальвировалась (сейчас имея ровно ту же стоимость по отношению к доллару, как на момент введения), из зоны евро не вышел ни один участник, и сама зона отнюдь не развалилась.

Именно расширение европейской интеграционной системы превратилось в самую большую «головную боль» для России, став проявлением ее привлекательности для большинства постсоветских государств. Как отмечал в начале 2000-х М. Мандельбаум, Европейский cоюз обладает сегодня более значительной «мягкой силой», чем США, что подчеркивается успешностью европейского расширения на фоне неспособности США осуществить «демократизацию» за своими пределами.

На этом фоне Россия особенно радикально провалилась за 20 лет: подписав договор о Союзном государстве с Белоруссией в 1996-м и потратив затем на его поддержание более $100 млрд, Москва не сумела даже существенно укрепить свои связи с другими постсоветскими государствами, не говоря уже о выходе за их пределы. Доктрина «русского мира» окончательно перечеркнула надежды на любые успешные интеграции с участием России.

В-четвертых, за эти годы проявилась вся мощь современных глобальных финансов, контроль за которыми по-прежнему находится в Вашингтоне (и отчасти в Брюсселе). В 1997 году международные финансовые институты санкционировали самые большие пакеты помощи в своей истории (выделенные только одной Южной Корее $55 млрд превосходили предшествующий самый крупный bailout — $48 млрд Мексике в 1994-м). Многие тогда говорили о «глобальной неустойчивости глобальных финансов». Однако эта неустойчивость не подтвердилась: чем дальше, тем больше становились финансовые вливания (в случае c Грецией в 2010–2012 годах они превысили $220 млрд, а два первые месяца финансового кризиса в США в 2008-м потребовали увеличить баланс ФРС на $1,45 трлн), но потрясения в реальном секторе экономики оказывались все менее значительными. Сегодня становится понятно: ведущие державы через механизмы управления эмиссией способны купировать практически любой кризис, если для этого окажется достаточно политической воли. Понятно и то, что развивающиеся страны пока не смогли сами выбраться ни из одного серьезного экономического испытания. Повторись азиатский кризис сегодня, роль Вашингтона в разруливании его последствий была бы схожей — несмотря на весь экономический рост на мировой периферии за эти годы.

Возникает вопрос: может ли этот кризис повториться? Традиционно говорится, что сейчас многое качественно изменилось: азиатские экономики накопили огромные финансовые резервы (их совокупный объем у Китая, Гонконга, Южной Кореи, Малайзии, Индонезии и Филиппин вырос за 20 лет с несколько менее чем $200 млрд до $4,14 трлн по итогам 2016 года), обладают профицитом платежного баланса, стали крупнейшими кредиторами США и т. д. Однако, на мой взгляд, не стоит забывать те факторы, которые стали триггерами азиатского кризиса, потому что многие из них присутствуют в регионе и сегодня, причем даже в больших масштабах.

Кризис начался летом 1997 года с коллапса на рынке недвижимости. Тогда в Бангкоке до 20% недвижимости было не распродано, а девелоперы в 1996 году заложили новых офисов больше, чем было сдано за предшествующие пять лет; цены на двухкомнатную квартиру в Сеуле превышали среднюю стоимость дома в Калифорнии. Сейчас в Китае не находит покупателей порой до четверти жилья, причем стоимость трехкомнатной квартиры в Шанхае составляет более $2 млн (при средней годовой зарплате китайца в $10 100). Обрушение рынка недвижимости в Китае может повлечь за собой суммарные убытки, превышающие $2 трлн, с ними крайне сложно будет совладать. Можно обратить внимание и на валютные проблемы. В канун кризиса, в 1995–1996 годах, цены на большинство товаров в Южной Корее в пересчете на доллары приблизились к американским, итогом кризиса стала девальвация вона более чем в четыре раза. Сегодня в том же Китае цены на промышленные товары повседневного спроса сопоставимы с американскими, а курс юаня остается стабильным. Девальвация китайской валюты неизбежна, если оценивать проблему с точки зрения поддержания конкурентоспособности, но как она отразится на глобальной экономике, сказать сейчас сложно. Наконец, относительно высокие цены на сырье, которые сейчас поддерживают на плаву ресурсные экономики от России и Саудовской Аравии до Нигерии и Венесуэлы, определяются уровнем потребления энергии и металлов в той же Азии и в случае неблагоприятного развития ситуации могут упасть не менее резко, чем в 1997–1998 годах.

Конечно, на каждом витке экономического роста принято полагать, что «ошибок прошлых мы уже не повторим», и это отчасти верно, так как вызовы всякий раз несколько отличаются от предыдущих. Однако, сталкиваясь с массой литературы о фантастическом взлете Китая, о наступившем «тихоокеанском столетии» и необходимости для всей мировой экономики «повернуться на восток», постоянно хочется вернуться и перечитать восторженный доклад Всемирного банка о восточноазиатском экономическом чуде, выпущенный всего за четыре года до того, как это чудо обернулось катастрофой.

Гонконг. Азия > Госбюджет, налоги, цены. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 19 октября 2017 > № 2361598 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 28 сентября 2017 > № 2328750 Владислав Иноземцев

Ловушка низких доходов. В чем главный вызов для России?

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Проблема не в «излишнем» благосостоянии, а в его разительном отсутствии

К концу 2013 года, когда было уже ясно, что экономическое развитие России замедляется по причинам в основном институционального характера, у отечественной политической элиты возник спрос на относительно благообразное объяснение происходящего. Оно было вложено в уста Дмитрия Медведева, который на V Гайдаровском форуме в январе 2014-го сообщил, что страна «постепенно приближается к ограничениям по цене рабочей силы» и это «…может привести нас к проблемам конкуренции как с развитыми экономиками, обладающими высококвалифицированной рабочей силой и экспортирующими технологические инновации, так и с экономиками с низкими доходами, низким уровнем заработной платы и дешевым производством промышленных товаров». Премьер назвал этот феномен «ловушкой среднего уровня доходов», и политики стали повторять этот тезис — причем, что удивительно, делают это и поныне (например, Алексей Кудрин на последнем Санкт-Петербургском экономическом форуме). Между тем уже через пару месяцев после объявления о выявленной проблеме решение об экспансии в сторону Украины резко изменило ход российской истории — и сегодня Россия оказалась совсем в другой ловушке.

«Ловушка средних доходов» предполагает, что зарплаты по какой-то причине (в нашем случае — из-за пролившегося на экономику «нефтяного дождя») выросли настолько, что производимая в стране традиционная продукция оказывается неконкурентоспособной, а передовые отрасли недостаточно развиты. Однако в России указание на подобную «ловушку» лукаво — как потому, что наша страна не экспортировала ничего, кроме сырья (в цене которого рента составляет до 90%), даже тогда, когда зарплаты были низки, так и потому, что сегодня их никак нельзя назвать неоправданно завышенными. Остановимся на втором обстоятельстве.

Начиная с 2014 года из-за снижения цен на нефть и «мудрой» внешней политики российских властей, приведшей к разрывам финансовых связей с главными инвестиционными партнерами, переоцененный ранее рубль резко девальвировался. Максимальное значение, которого достигала средняя зарплата россиян в долларовом эквиваленте (то есть в том количестве долларов, которое человек мог купить на свой заработок в обменном пункте), составляло $751 в июле 2008-го (средняя зарплата, по данным Росстата, — 17 538 рублей при 23,34 рубля за доллар) и $915 осенью 2013-го (средняя зарплата — 29 640 рублей, курс — 32,41 рубля за доллар). Затем она упала до $716 в ноябре 2014-го и до $412 в январе 2016-го, стабилизировавшись на $655–680 к весне 2017 года. При этом правительство сегодня не рассчитывает на существенные «отскоки»: если в 2008–2011 годах предкризисный долларовый уровень доходов восстановился через 30 месяцев, то сегодня власти открыто заявляют, что даже через 20 лет номинальные зарплаты в долларовом исчислении не вернутся к уровням 2013-го. Учитывая, что мир не стоит на месте, доходы россиян в 2035 году, вернись они на уровень 2013-го, окажутся по мировым меркам вовсе не «средними». Иначе говоря, Россия сейчас и в будущем останется в «ловушке низких доходов». Если в очередном «тринадцатом году», который надолго может остаться нашей «реперной точкой», средняя зарплата россиянина была больше, чем в Румынии, Литве, Турции и Латвии ($673, $856, $907 и $913 соответственно), то сегодня она ниже, чем в Бразилии, Иордании, Китае и Мексике ($894, $796, $740 и $702).

Так о какой «ловушке средних доходов» можно говорить, если зарплаты в России ниже среднемирового значения? Наоборот, любой экономист-международник скажет, что нынешняя ситуация открывает огромные возможности для модернизации, — но только не тот, кто знаком с реалиями России XXI века.

Экономический рост в годы процветания (1999–2007), когда ВВП вырос на 77%, обеспечивался прежде всего сектором услуг и торговлей импортируемыми товарами. Валовой продукт в сфере коммуникаций и связи увеличился (в сопоставимых ценах) более чем в 10 раз (объем услуг по предоставлению интернет-трафика — в 22 раза), валовой доход банков и финансовых организаций — в 6,7 раза; сектор оптовой и розничной торговли вырос в 4,3 раза, строительство — в 2,3 раза. К началу кризиса 2008 года доля торговли в российском ВВП достигла 18,7%, строительства и операций с недвижимостью — 16,3%, коммуникаций и связи — 5,2%, финансового сектора — 5,1%.

Суммарно на эти четыре отрасли пришлось почти 2/3 прироста ВВП РФ за первые два президентских срока Путина. При этом, в отличие от всех успешно модернизировавшихся стран, промышленность в России отставала — и все сильнее — по темпам роста: в 2000–2004 годах — 28,6% при приросте ВВП на 39,3%, в 2005–2008 годах — 19,2% при 31,4%. И не было создано ни одной новой отрасли индустрии.

Именно поэтому снизившиеся зарплаты не подталкивают экономический рост: с одной стороны, рынок в ряде сегментов сферы услуг (мобильная связь, торговля, общепит и ряд бытовых услуг) насыщен и ориентирован на внутреннего потребителя, значит, низкие зарплаты не могут повысить предложение, но ограничивают спрос; с другой — промышленность тоже не получает особых выгод, так как внутренний спрос сжимается, а взаимодействие с внешним миром минимально — в Южной Корее, где пересчитанные по рыночному курсу в доллары зарплаты упали с $1500 до $790 между августом 1997-го и июлем 1998-го, доля машиностроения и электроники в экспорте составляла на начало периода 54,8%, а в России на момент оккупации Крыма — 5,3%. Именно поэтому последствия кризиса в Корее с точки зрения доходов населения были преодолены за четыре года, а в России их не надеются преодолеть и за 20 лет.

Я утверждаю: структурные особенности экономики России таковы, что она склонна к подъему при растущих, а не снижающихся доходах — как это было в начале 2000-х. Для этого, однако, необходим дополнительный внешний фактор, способный подталкивать это повышение. В счастливые времена им выступал рост цен на нефть — и к 2012–2013 годам Россия стала рынком, крайне привлекательным для крупных международных компаний. Единственным верным шагом в таких условиях было максимальное привлечение в страну иностранных корпораций для создания нового экспортного потенциала на случай завершения сырьевой бонанзы. Но власть сделала прямо противоположное, порвав отношения с Западом накануне резкого падения цен на нефть. Поэтому экономика не оживет, даже если месячная зарплата инженера в промышленности упадет до часовой таксы московской проститутки (политических в расчет не берем). «Ловушка низких доходов» в закрывающейся экономике — приговор куда серьезнее, чем «ловушка средних доходов» в открытой миру стране.

Российская ситуация усугубляется еще одним фактором, который относится к роли и стратегии действий правительства. В ближайшие годы у России нет ни одного шанса перестать быть сырьевой страной. Значит, правительство de facto будет продолжать получать значительную часть доходов в валюте. Это предполагает, что помимо объективного давления на рубль, усиливающегося при снижении сырьевых цен, постоянно будет присутствовать и стремление искусственно занизить курс, чтобы сокращающиеся валютные поступления все же позволяли обеспечивать рублевое финансирование расходов бюджета. Соответственно, долларовые доходы россиян в принципе не имеют шансов на рост — и поэтому российская экономика еще долго не будет интересовать мировых игроков как рынок сбыта и потребительских, и инвестиционных товаров. Основной акцент мы сделаем на Китай, который продолжит поставлять нам относительно дешевые товары и покупать наше сырье, но ничего не предпримет для превращения страны в новую индустриальную державу.

Наконец, нельзя не учитывать, что «низкие», по российским меркам, доходы предполагают не попадание их получателей в низший сегмент среднего класса, а скатывание в глубокую бедность. В последние три года число лиц, получающих доходы ниже прожиточного минимума (определяемого властями в $5,4 в день), колеблется вокруг значения в 20 млн человек. Эти люди находятся в ситуации практически полной исключенности из экономической жизни; никакие рациональные аргументы об «импортозамещении» или повышении загрузки производственных мощностей не имеют к ним отношения. Проваливаясь в бедность, Россия может пойти после очередной девальвации не по восточноазиатскому, а по латиноамериканскому пути 1970–2000-х годов, которому были присущи консервация бедности и отсталости при огромном имущественном неравенстве, криминализации экономики и власти и сохраняющемся акценте на сырьевом секторе.

Мне кажется, что, выступая в 2014 году на Гайдаровском форуме, Медведев оказал услугу российской политической элите, но при этом отвлек внимание экономистов и политиков от действительно грозящей стране опасности. Если бы он был прав, сегодня мы бы увидели мощные потрясения на рынках того же Китая — но последний, похоже, прошел «критические» уровни зарплат, даже не заметив расставленных вблизи «капканов». Уверенность в том, что проблемы России происходят от ее успехов, а не от слабостей, имела критическое значение для принятия в 2014–2015 годах череды ошибочных решений, задавших новую траекторию развития.

Оптимисты, конечно, могут надеяться, что на четвертом, пятом или шестом президентском сроке у Путина проснется либеральный реформаторский зуд, но не стоит забывать, что главный вызов для России исходит не от «излишнего» благосостояния, а от его разительного отсутствия.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 28 сентября 2017 > № 2328750 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 августа 2017 > № 2314631 Владислав Иноземцев

Широка ль страна моя родная? Сценарии развития российских городов

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В Германии населенные пункты занимают 8,2% территории страны, во Франции — 7,3%, а в России — всего 1,1%. Россияне живут, «сбиваясь в кучки»

Масштабная программа «реновации», затеянная московскими властями, мало кого в городе оставила равнодушным. Первоначальные страсти улеглись, и уже видно, что процесс будет начат, хотя нельзя быть уверенным, что в стране, где каждый год приносит все большие неожиданности, рассчитанный на десятилетия проект реализуется по плану. Однако хотелось бы задуматься о том, что означает эта гигантская стройка для идеологии развития страны, так как Москва для России — это больше чем столица. Не приходится сомневаться: в новом облике Москвы в той или иной степени сфокусируются представления о будущем всей России. И логика эволюции этих представлений, на мой взгляд, вызывает тревогу.

В мире доминируют— если предельно упростить — два варианта развития городских агломераций, и они соответствуют той или иной траектории экономического развития страны. Один вариант присущ относительно успешным обществам, развивающимся с учетом интересов своих граждан, удобства их жизни, экологических стандартов и т. д. В такой парадигме города, даже крупные, развиваются, не превращаясь в гигантские муравейники, перенаселенные и скученные. Если посмотреть даже на столицы, которые являются историческими центрами своих государств и в которых сосредоточена значительная часть населения, — на Берлин, Варшаву, Мадрид, Лондон и Вену, мы увидим именно такой подход к градостроительству. Притом что в этих мегаполисах живет 4,25%, 4,51%; 6,72%, 13,5% и 19,8% населения соответствующих стран (показатель Москвы — 8,43%), они остаются комфортными для жизни: средняя плотность населения составляет в них 3,8; 3,3; 8,6; 5,3 и 4,0 тысячи человек на 1 кв. км. В Москве к подобным значениям тяготеют лишь предназначенные к сносу «хрущевские» кварталы: в Нижегородском районе показатель составляет 6, Даниловском — 7,4, Кунцевском и Донском — по 9 тысяч на 1 кв. км. В Америке с ее небоскребами, если исключить Нью-Йорк, ситуация в целом такая же: Атланта, Вашингтон, Чикаго, Бостон и Сан-Франциско имеют плотность населения 1,3; 3,8; 4,5; 4,9 и 6,6 тысячи человек на 1 кв. км соответственно. При этом площадь, например, полумиллионной Атланты достигает трети площади Москвы в пределах МКАД.

Если подходить с более общей позиции, окажется, что успешные страны на удивление расточительно относятся к своей территории: значительная ее часть приходится на городские поселения и используется не для промышленных объектов, сельского или лесного хозяйства, а для организации комфортного человеческого существования. В Германии населенные пункты занимают 8,2% территории страны, во Франции — 7,3%; даже в Америке, огромной континентальной державе, этот показатель составляет 4,2%. И, пожалуй, только в России он отличается в разы, не превышая 1,1%. Это в песне у нас поется о том, как «широка страна моя родная», а россияне живут по совершенно иному принципу, «сбиваясь в кучки», будто хотят обнести свои города средневековыми стенами.

Конечно, стен давно уже нет, если не считать кремлевских, но психологию централизации не вытравишь. В городской среде обязательно присутствует центральное отопление, которое требует более плотной застройки, иначе потери в энергосистемах зашкалят, узкие дороги, обусловленные стоимостью земли и неготовностью их расширить, а также преклонение перед инфраструктурой, развивающейся с огромным отставанием: в Москве на единицу площади приходится в 15,7 раза меньше станций метро, чем в Париже станций метро и RER. И это притом что площадь пашни в России с 1990 по 2016 год сократилась на 18,8 млн га, то есть практически на такую же территорию, которую занимают все населенные пункты и районы индивидуальной жилищной застройки.

Второй вариант характерен для развивающихся стран (которые на деле не обязательно успешно развиваются), где важнейшим трендом является концентрация населения в городах из-за гигантского имущественного неравенства между крупными мегаполисами и сельскими районами. Было бы неправильно считать города «третьего мира» центрами благосостояния — однако те, кто в них стремится, надеются прорваться хотя бы в средний класс. Это часто удается в индустриализирующихся странах (Китае, Бразилии, Мексике) и реже — в более отстающих (на Филиппинах, в Индии, Пакистане, Египте, Нигерии). Однако факт остается фактом: плотность населения в Каире, Бандунге и Коломбо составляет 18–21 тысячу на 1 кв. км; в Ченнаи, Дакке и Лагосе — от 25–27 тысяч, а например, в Маниле — 41 тысяча. В России, несмотря на сопоставимые с развивающимися странами показатели социальной дифференциации, города не выполняют функции «собирателей» люмпен-пролетариата, не становятся они и промышленными и финансовыми центрами глобального масштаба. Будучи скорее историческими центрами (и этим напоминая европейские мегаполисы) или появившись как центры регионального типа по мере освоения новых территорий (и в этом близкие к американским или австралийским), российские города вряд ли могут повторять паттерны тех, что в последние 30–40 лет выросли на мировой периферии, — а политика «реновации», за которой наверняка последуют схожие эксперименты в провинции, подталкивает как раз к этому.

Быстрорастущие мегаполисы развивающихся стран либо поддерживают сами себя, организуя вокруг себя глобальные финансовые потоки (показательно, что совсем недавно в Гонконге участок земли в 1,4 га был продан за рекордные в мире $3,16 млрд), либо развиваются скорее стихийно, порождая внутри себя очаги бедности (как, например, в Сан-Паулу или Каракасе). Характерно, что в бедных странах, как и в России, города занимают меньшую часть территории, чем в богатых, и серьезных причин повторять периферийный опыт в России я, честно говоря, не вижу.

Мне представляется очевидной необходимостью расширение территории, отведенной под городские и иные поселения в России, — и не случайно-административное, как это было сделано с Новой Москвой в 2011 году, а систематическое, следующее за потребностями граждан. Мегаполисы должны расширяться de facto, как расширяются американские города, фактически превращаясь в сплошные агломерации. Подобный тип развития, на мой взгляд, не только естественен для России с ее пространствами, но и способен породить совершенно новую экономику.

Строительство в центральной части мегаполисов, вполне понятное с коммерческой и бюджетной точек зрения, предполагает высокую стоимость жилья и, соответственно, будет воспроизводить стесненные условия существования горожан. Даже если хрущевки расширятся в полтора раза в общей площади, средняя жилая площадь на человека в Москве не станет больше 22–24 кв. м против 71 кв. м в среднем в США. Напротив, при расширении предложения земель за счет вывода на свободный рынок значительной части участков, принадлежащих государству (в России сегодня в государственной и региональной собственности находится 92,9% земель против 40,4% в США), отмене категорий использования земель (в частности, разрешения застройки лесных зон) и соответствующем падении цен за те деньги, которые будет стоить небольшая квартира в Москве, можно будет построить большой дом в относительно недальнем Подмосковье. «Расползание» московской и питерской агломераций породит спрос на инфраструктуру и сделает ту же автотрассу Москва — Петербург (и тем более ЦКАД) окупаемой и потому интересной для частных инвесторов.

Новая организация пространства спровоцирует использование гибких локальных систем отопления, что позволит с течением времени потреблять меньше энергии и сократить потери в теплосетях — это уже подтверждено в европейских странах. По мере рассредоточения рабочей силы станет больше удаленных рабочих мест и возможностей работать из дома, как это происходит в развитых странах, разовьются интернет-торговля и системы доставки. Список преимуществ можно продолжать.

Однако самыми важными я бы назвал психологические последствия. Российское сознание, как я уже отмечал, травмировано не столько пространствами страны, сколько ощущением того, что эти пространства не принадлежат человеку. Города сконцентрированы, земельные участки малы и огорожены, мир за МКАД или за околицей воспринимается как чужой и враждебный. Считается, что нельзя посягнуть на лес (национальное богатство) или разбить на участки для жилья поле (как же без урожая) — и тем самым формируется сознание постоянного дефицита и устойчивой небезопасности, хотя правильным решением было бы расширение обжитого пространства, что совершенно не противоречит интересам природы — в окрестностях Вашингтона белок, наверное, больше, чем во всей Сибири. Наконец, преодоление постоянного загоняния себя внутрь воображаемого заграждения могло бы помочь формированию сознания, не столь зацикленного на противопоставлении «нас» и «их», страны и мира.

Выбор стратегии развития российских городов — это на самом деле выбор между доминированием «общественных» интересов и частной инициативой, формальным богатством и качеством жизни, между автаркией и стремлением к открытости. Учитывая нашу историю и доминирующую в российском социуме мотивацию, менее всего можно предположить, что выбор будет сделан в пользу отказа от традиционности.

А жаль — это еще больше отдалит Россию от тех обществ, культурной частью которых она, безусловно, является.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 августа 2017 > № 2314631 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 июня 2017 > № 2195432 Владислав Иноземцев

Принуждение к рублю. Как чиновники демонстрируют, что сами не верят в рубль

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Пока власти не перестанут собирать доллары в бюджет, придираться к компаниям за расчеты в условных единицах глупо и непродуктивно

С тех пор как в начале 2000-х годов российская экономика стала устойчиво расти, в финансовой системе начались последовательные изменения, целью которых было превращение рубля в единственное платежное средство на территории страны и обеспечение его полной конвертируемости. На первом этапе были установлены ограничения, по сути, исключившие из системы расчетов популярные в конце 1990-х денежные суррогаты и «зачетные» схемы, сошедшие на нет уже в 2000–2001 годах. Но с 15 июня 2004 года законодательно был установлен общий запрет валютных операций между резидентами. В послании Федеральному собранию 2003 года президент Путин поставил задачу обеспечить конвертируемость рубля, а в таком же выступлении три года спустя предложил ускорить работу в этом направлении «и завершить ее к 1 июля 2006 года». Однако годы шли, валюты в стране меньше не становилось, а доверие к рублю то росло, то снижалось. В результате возникла, я бы сказал, лукавая система, которая, с одной стороны, обеспечивает формальное соблюдение правовых норм, а с другой — дает достаточно широкую свободу участникам рынка.

Основным методом, который позволял обходить данное требование, для компаний стало установление цен в «условных единицах» и осуществление сделки в рублях, пересчитывая в них обозначенную цену по курсу ЦБ или курсу, устанавливаемому банком, в котором обслуживалась компания-продавец. Такого рода практика существует до сих пор при продаже импортных автомобилей, турпутевок, авиабилетов на рейсы иностранных компаний (где в тарифе прямо расписаны его элементы в евро или долларах и указан курс) и т. д. При этом большинство и компаний-производителей тех же автомобилей, и, например, авиаперевозчиков давно учредили в России дочерние предприятия, и, таким образом, расчеты с привязкой к валюте проводились и проводятся именно между российскими контрагентами.

В принципе во всех этих случаях формального нарушения законодательства не просматривается, так как закон определяет порядок расчетов, а не формулу расчета цен. И если последняя устраивает и продавца, и покупателя, властям не должно быть дела до происходящего — если им нечем заняться, пусть реализуют многократно озвученные замыслы продавать российские нефть и газ за рубли. Но не тут-то было: забыв о внешней торговле, чиновники в последние годы развернули наступление на компании, которые пытаются (по понятным причинам производственной необходимости) устанавливать привязанные к курсу валют ценники.

С началом кризиса идея «всецело рублевых» расчетов вошла в противоречие с интересами фирм, работающих на стыке российского и внешнего рынков. Первыми изменения ввели аэропорты. Например, с 1 февраля 2015 года в Домодедово начали устанавливать тарифы, не регулируемые ФСТ, в евро (к таким отнесены общее наземное и оперативное техническое обслуживание, оформление сопроводительной документации к рейсам, доставка питания и т. д.). Эти тарифы были применены ко всем обслуживаемым рейсам российских и иностранных компаний — таким образом, казавшаяся забытой практика вернулась. Массовые случаи назначения индикативных цен в валюте возникли в то время при осуществлении сделок на рынке недвижимости, а также назначении ставок аренды офисных, торговых и складских площадей — во многом потому, что они часто принадлежали иностранным компаниям или управлялись ими или их представительствами. Распространилась эта практика и на другие сектора: например, воспользовавшись трендом на дерегулирование портовых тарифов и исключением стивидорных компаний из списка «естественных монополий», закрепленным распоряжением Правительства РФ 381-р «Об утверждении плана мероприятий по развитию конкуренции в сфере услуг в портах» от 17 марта 2014 года, портовики установили тарифы в долларах (что, впрочем, устраивало и экспортеров, чьи контракты были номинированы в валюте, и иностранные шипинговые компании).

Однако вскоре новая ситуация привлекла внимание Владимира Путина. На заседании Комиссии по вопросам стратегии развития ТЭК 27 октября 2015 года он призвал «начать серьезную проработку комплексного вопроса усиления роли рубля в расчетах» и привел в пример «рублевую» торговлю газом на СПбМТСБ, объемы которой за год составили 6,8 млрд куб. м (это 1,07% общего объема добычи за тот же период). При этом президент возмутился «практикой использования иностранной валюты во внутренних расчетах, [когда] тарифы на перевалку нефтепродуктов и нефти в российских портах или напрямую устанавливаются в долларах, либо номинируются в долларах в системе онлайн практически в режиме реального времени», что «прямо противоречит действующему законодательству». Вскоре ФАС начала возбуждать дела против портовиков и выносить портам предписания о переходе на рублевые расчеты.

Конечно, можно рассуждать о том, как тяжело живется аэро- и морским портам и насколько их клиентам привычно иметь дело с валютным тарифом; можно напоминать, что законодательство РФ запрещает расчеты, а не установление цен в валюте. Но рациональные аргументы на власть действуют редко. Хотелось бы отметить нечто другое, а именно тот простой факт, что правительству следовало бы сначала обратить внимание на собственные действия, а уже потом критиковать предпринимателей.

В 2015 году, когда Владимир Путин произнес эти нетленные слова, совокупные доходы российского федерального бюджета составили 13,66 трлн рублей. Из этой суммы 2,78 трлн рублей пришлось на таможенные пошлины: экспортные — на нефть, нефтепродукты, природный газ и коксующиеся угли и импортные — на автомобили и ряд других товаров. Удивительно, но все эти пошлины устанавливаются в… долларах за тонну экспортируемых энергоносителей или в евро за кубический сантиметр рабочего объема двигателя автомобиля. Я не говорю про НДС, которым облагаются импортируемые товары, — его поступило в бюджет 1,79 трлн рублей и он также исчисляется от таможенной стоимости товаров, прописанной в договорах купли-продажи (а они пока составляются не в рублях — где там полная конвертируемость нашей национальной валюты, обещанная 10 лет назад?). Таким образом, трансакции суммой в 1/20 ВВП России, рутинно проводимые между отечественными юридическими лицами и органами федеральной власти, согласно распоряжениям Министерства финансов, «либо напрямую устанавливаются в долларах, либо номинируются в долларах». Это не противоречит действующему законодательству? И ведь те же экспортные пошлины пересматриваются правительством ежемесячно — означает ли это, что чиновники не верят в рубль даже на столь коротком интервале?

На мой взгляд, правительство имеет право принимать законы и распоряжения, которые приводят к реальному ухудшению условий для ведения предпринимательской деятельности (как оно часто и делает). Если отечественные бюрократы так чуднó читают ими самими написанные законы, что расчеты в валюте приравниваются к установлению в ней цен и тарифов, то я даже готов согласиться с тем, что требования той же ФАС могут быть признаны справедливыми. Но суть любого закона в том, что он одинаков для всех — иначе утрачивается сам смысл правового акта. И если государство получает треть своих доходов, открыто привязывая размер платежей к исчисляемым в иностранной валюте суммам, оно не имеет ни малейшего основания указывать портовикам или авиакомпаниям, как им номинировать цены на свои услуги.

Сегодня для России нет более важной задачи, чем возврат к устойчивому экономическому росту, а это возможно только при формировании благоприятного предпринимательского и потребительского климата, не создающего проблем покупателям и продавцам. Вытеснение иностранной валюты из национального оборота должно обеспечиваться не инструкциями, а банальной нецелесообразностью ее использования в расчетах. В Лондоне и Варшаве, Стамбуле и Марракеше можно расплатиться евро: пусть иногда и неохотно, но у клиента их примут. В бутиках Парижа и Милана на кассах обозначены курсы доллара и иены, которыми также можно оплатить покупки. В Мексике доллары принимают даже в оплату проезда по автострадам. И никто в правительстве этих стран не переживает за судьбу национальной валюты — главное, чтобы полученная выручка не проходила мимо налоговой системы.

Я, разумеется, не призываю вернуть в России валюту в наличный оборот или разрешить расплачиваться ею в расчетах между российскими компаниями, но мне кажется, что придираться к тому, к чему сейчас придирается ФАС, глупо и контрпродуктивно. По крайней мере до тех пор, пока рубль не станет конвертируемым и сами власти не перестанут собирать доллары в доходы бюджета «в системе онлайн практически в режиме реального времени».

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 июня 2017 > № 2195432 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 4 мая 2017 > № 2163726 Владислав Иноземцев

Спор хозяйствующих монополистов. В чем опасность конфликтов между госкомпаниями

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Чем крупнее и ближе к «государству» та или иная российская компания, тем чаще и успешнее она участвует в разного рода спорах и противостояних с конкурентами

В последние месяцы наше «нефтяное всё» — государственная компания «Роснефть» — привлекала к себе внимание с завидной регулярностью. Иск «Роснефти» к АФК «Система», обернувшийся падением капитализации компании Владимира Евтушенкова на 37% за один день. Громкий судебный процесс против холдинга «РБК» о репутационном вреде, конфликт Игоря Сечина с самим Рамзаном Кадыровым, отказ «Роснефти» исполнить решение правительства о перечислении в бюджет не менее 50% чистой прибыли по МСФО — все эти события раз за разом доказывали, что крупнейшая российская нефтяная компания наделена статусом, который открывает перед ней практически неограниченные возможности, и любые попытки изменить ситуацию обречены на провал.

Однако на прошлой неделе вокруг «Роснефти» завязалась (а точнее будет сказать — достигла кульминации) интрига, которая может вывести конфликты вокруг компании на качественно новый уровень, так как задействованы в ней оказались три крупнейшие российские монополии: сама «Роснефть», «Газпром» и «Транснефть», а также, что вполне ожидаемо, Федеральная антимонопольная служба. Глава «Транснефти» Николай Токарев обвинил руководителя ФАС Игоря Артемьева в действиях, «целевым образом направленных на дестабилизацию работы ‘Транснефти’» и предпринимаемых «в интересах других хозяйствующих субъектов».

«Транснефть» неявно дала понять, что государственные регуляторы осуществляют давление на компанию по многим вопросам, в которых прослеживается заинтересованность «Роснефти»: от установления искусственно заниженных цен на перекачку сырой нефти по трубопроводу «Заполярье-Пурпэ» (на 2017 г. они определены в 399 руб/т, хотя даже при заявлявшихся «Транснефтью» 692 руб/т проект окупился бы за 30 лет) и попытке применить новый подход к исчислению потерь сырья при его транспортировке в магистральных нефтепроводах («Роснефть» по состоянию на конец года стала единственной компанией, которая отказалась заключить с транспортной монополией договор на её стандартных условиях) до отказа от установления чёткого тарифа на транспортировку газа для независимых производителей на 2017 год и крупных штрафов, выписанных Новороссийскому морскому порту («Транснефть» контролирует 35,5% его акций) «без проверки обоснованности жалоб отдельных нефтяных компаний».

Ситуация складывается непростая. В некоторых случаях предложения «Роснефти» формально выглядят обоснованными: так, например, компания совместно с «Новатэком» в ноябре прошлого года вышла на Дмитрия Медведева с предложением поручить ФАС выровнять условия работы для газодобывающих компаний в части транспортировки газа по магистральным газопроводам (сейчас «дочки» «Газпрома» платят меньше, чем независимые производители), и ФАС отрапортовала, что уже начала работу по данному вопросу. Столь же разумной кажется и проверка морских портов — о том, что стивидоры получают «сверхдоходы», сегодня говорят многие. Однако при ближайшем рассмотрении ситуация оказывается более сложной. В случае с «Газпромом» очевидно, что компания представляет собой единый организм, и оплата за транспортировку является своего рода элементом внутрикорпоративных расчётов, не оказывающих влияния на интегральные показатели деятельности компании; меньше тариф — больше консолидированная прибыль — выше налоги.

В случае с НМТП тоже не всё просто: тарифы стивидоров обычно привязаны к валютному курсу, что по сути санкционировано постановлением правительства «Об утверждении плана мероприятий по развитию конкуренции в сфере услуг в портах» от 17 марта 2014 года, — и с того времени тариф на перевалку нефти в Новороссийске вообще не менялся. Но сегодня ФАС, по данным рынка, пытается приостановить исполнение решения правительства, вернуть систему регулирования рынка, лоббируя принятие решения об установлении тарифов для стивидоров в рублях, открывая дела против стивидорных компаний и пытаясь ограничить прибыльность стивидоров.

Логика таких действий не очень ясна, учитывая, что за последние десять лет инвестиции в портовую инфраструктуру только портов северозападного, дальневосточного и южного бассейнов перевалили за $2,5 млрд, большая часть которых — частные инвестиции. Если под видом «сверхприбылей» ФАС и «Роснефть» хотят изъять у портовиков доходы, образующиеся вследствие изменения курса, то пусть коллеги Игоря Сечина посмотрят на себя: «Роснефть» экспортирует нефть вовсе не за рубли и сама выступает одним из основных бенефициаров девальвации национальной валюты, а Новороссийский порт для нефтяной компании по итогам прошлого года является наименее значимым по объёму перевалки.

В то же время, в тех вопросах, где ситуация выглядит более очевидной — как в том же случае с выплатой дивидендов — «Роснефть» не готова подчиняться решениям правительства. При этом стоит заметить, что в 2015 году эта компания заплатила дивиденды, соответствовавшие $1 в расчёте на 1 бар добытого нефтяного эквивалента в то время как, например, Лукойл — более $2, а ExxonMobil — $8 (см.: Милов, Владимир. ‘Делиться надо’). Когда речь идёт о получении дополнительных привилегий (например, касающихся добычи нефти на шельфе и в северных широтах или получения средств из Фонда национального благосостояния), «Роснефть» козыряет статусом госкомпании, а как только речь заходит о налогах, убеждает всех, что государству не принадлежит (формально являясь собственностью «Роснефтегаза»). При этом легко заметить, что «Роснефть» выглядит наименее эффективной из крупных государственных энергетических монополий, что легко подтверждается текущей отчётностью.

За период с 2014 по 2016 год чистая прибыль «Газпрома» по МСФО выросла со 159 до 951 млрд. рублей, или в 6 раз; тот же показатель у «Транснефти» увеличился с 60 до 232 млрд. рублей, или почти в 4 раза — но у «Роснефти» прибыль упала с 350 до 181 млрд. рублей, или без малого вдвое. При этом замечу, что доля экспортных поставок у «Роснефти» — 109,1 млн т в 2015 г. из добытых 202,3 млн т (или 54%) значительно больше, чем у «Газпрома» (в 2016 г. — 179,3 млрд. куб м из добытых 419,1 млрд., или 42%), так что эффект девальвации для нефтяников оказался даже более благориятным, хотя, как мы видим, менеджерам «Роснефти» это не помогло. При этом более всего впечатляет, разумеется, «Транснефть», тарифы на прокачку у которой растут ниже инфляции (на 2017 г. запланировано повышение с коэффициентом 0,9 к инфляции) и при этом номинированы в рублях.

Конечно, за годы можно было бы уже привыкнуть к тому, что чем крупнее и ближе к «государству» та или иная российская компания, тем чаще и успешнее она участвует в разного рода спорах и противостояних с конкурентами — однако ныне рассматриваемый случай выделяется из общего ряда как минимум двумя важными обстоятельствами.

С одной стороны, это, конечно, масштабы противостоящих сторон. Суммарная выручка трёх компаний составляет почти 14% российского ВВП, в них занято более 800 000 сотрудников, а аппаратный вес их руководителей сложно переоценить. При этом участники трений играют ведущую роль в отрасли, которая обеспечивает львиную долю российского экспорта и приносит в казну более трети всех доходов федерального бюджета. Несогласованность действий данных компаний способна нанести экономике серьёзный ущерб и выглядит, на мой взгляд, тем более иррациональной, что у всех них, какой бы казуистикой кто ни прикрывался, один хозяин — российское государство, и одна (по крайней мере, в идеале) задача — повышать собственную эффективность и обеспечивать нарастающие поступления налогов и устойчивое развитие энергетической отрасли.

С другой стороны, что представляется мне даже более важным, стороны конфликта, похоже, опираются каждая на своих сторонников в государственных структурах. «Газпром» и «Транснефть» — как, собственно, и положено согласно принятой «субординации» — ориентированы на Минэнерго (в своё время оно выходило с предложением об установлении экспортной монополии на поставки газа за рубеж и продолжает поддерживать такой статус «Газпрома» до сих пор). «Роснефть» в последнее время стала всё более откровенно опираться на ФАС — и цитировавшиеся строки из письма Н.Токарева выглядят пусть даже и немного резкими, но совершенно правильно отражающими происходящее. На мой взгляд, не беда, что у крупных корпораций возникают взаимные претензии, которые могут решаться в государственных ведомствах и в судах — но если их споры начинают раскалывать правительство, ничего хорошего ждать не приходится.

Споры хозяйствующих субъектов — вещь хорошая. Но споры хозяйствующих монополистов — скорее опасная. Первые говорят о зрелости экономики и общества, тогда как вторые — только о слабости и разобщённости государственных институтов.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 4 мая 2017 > № 2163726 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 мая 2017 > № 2160569 Владислав Иноземцев

Почему современная Россия — не третий Рим, а второй, и насколько он жизнеспособен?

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Дуалистическая хозяйственная система, подобная той, что формируется сегодня в России, является идеальной конструкцией, позволяющей превращать власть в бизнес, но в итоге разрушающей и экономику, и власть

В 1524 году старец псковского Елеазарова монастыря Филофей в послании к великому князю Московскому Василию III изложил свою доктрину о Московском княжестве как о «третьем Риме» («два Рима падоши, а третей стоит, а четвертому не быти»). Современные идеологи российской государственности могут спорить о том, насколько стройна и убедительна эта концепция, но многое говорит о том, что современная Россия является не третьим Римом, а скорее, вторым.

Сегодня, говоря о российской экономике, любой аналитик отметит, что ее основой является государственный сектор, который в последнее время постоянно расширялся и сейчас обеспечивает до 70% ВВП. Власть контролирует главные источники доходов и распределяет собранные средства среди подданных, в значительной мере покупая их лояльность. Бюджетные поступления в основном обеспечиваются рентой, таможенными пошлинами и акцизами. Государство эксплуатирует гигантский военно-промышленный комплекс, чьи предприятия находятся в его собственности, а не действуют на рыночной основе — не как в большинстве развитых стран. При этом экономика полностью подчинена политике и по сути является не более чем инструментом, который обеспечивает средства для реализации политических и геополитических задач.

В то же время существует частный сектор, действующий на рыночных принципах и демонстрирующий определенную эффективность; он порождает феномены, характеризующие классическое капиталистическое общество: торговлю, денежное обращение, кредитные операции и даже биржи. Однако становится все более очевидным, что идеология современного российского государства ориентирована не на «экономизацию», а на окончательное доминирование «народнохозяйственного» подхода, при котором цели достижения благосостояния подчинены «общенациональным» политическим задачам.

Две тысячи лет назад весьма похожая система (разумеется, с поправками на масштаб исторических перемен) существовала в Древнем Риме, только что променявшем (совершенно случайное совпадение) республику на принципат. В той системе народное хозяйство также было прежде всего поставщиком ресурсов, необходимых для содержания государственного аппарата, армии и двора; плебс питался за счет раздачи хлеба, бесплатно доставляемого из принадлежавшей лично императору Сиб… простите, Египта.

Прославленное римское оружие производилось в принадлежавших правительству ремесленных мастерских. Но главным сходством было то, что основная часть хозяйства была нерыночной: аристократы, жившие в столицах, «кормились» со своих латифундий, часть продукции которых, производившейся в основном рабами, перерабатывалась в небольших мастерских, принадлежавших familia urbana того же господина. Простолюдины в провинциях работали на своих участках, зачастую раздававшихся властями даже не на Дальнем… простите, в Галлии, а в самой Италии, и жили натуральным хозяйством.

В то же время в империи существовал и рыночный сектор, представленный, с одной стороны, эффективными частными сельскохозяйственными предприятиями — рабовладельческими виллами, специализировавшимися на производстве того или иного продукта, а с другой — эргастериями, примитивными мануфактурами, применявшими не только рабский, но и вольнонаемный труд. Это позволяло организовать товарный обмен, требовавший денежного обращения, ростовщического капитала и примитивных банков — всего того, что позволяло, например, Дж. Сальвиоли и М. И. Ростовцеву рассуждать о якобы существовавшем в античном мире капитализме.

Эти две системы имеют фундаментальные сходства. Во-первых, это четкие границы между государственным/натуральным и рыночным секторами (в современном понимании — между чиновниками и «коммерсантами») и примитивизация нерыночного сектора (который в римском случае постепенно разорил рыночный, превратив свободных крестьян в колонов и уничтожив ремесленные традиции). Во-вторых, искусственный и преходящий характер всех товарно-финансовых надстроек над государственным/натуральным хозяйством, которые в римском случае обслуживали непроизводственные нужды богачей, а в российском помогают легализовать сомнительные финансовые операции. В-третьих, основные доходы власть извлекает из эксплуатации природных ресурсов (серебряных рудников или нефтегазоносных полей) и получает их из провинций, а не из центральных районов империи. И, в-четвертых, — что самое важное — главными инструментами преодоления границ между натуральным и товарным, государственным и частным секторами выступали казнокрадство и коррупция.

Дуалистическая хозяйственная система, подобная той, которая была создана в Древнем Риме, или той, что формируется сегодня в России, является идеальной конструкцией, позволяющей превращать власть в бизнес, но в итоге разрушающей и экономику, и власть.

Римская империя рухнула по ряду причин, но наиболее существенными из них стали примитивизация хозяйства, подчиненного военно-­политическим задачам, а не собственной логике; замещение свободного населения подданными, закрепощенными на землях крупных аристократов; запустение центральных регионов, превратившихся из движителей развития в обезлюдившие окрестности паразитирующей столицы, и, наконец, кризис управления провинциями, который сократил денежные поступления в казну и подорвал лояльность граждан.

Практически все это можно наблюдать сегодня в России, по мере того как государство устанавливает все более тотальный контроль над экономикой, маргинализируя рыночный сектор, воспринимая в качестве основных форм богатства ресурсы и территорию и практически не признавая в качестве таковых человеческий капитал и интеллект. Римская история показывает, к чему приводит поглощение натуральным (читай: автаркическим) хозяйством рыночного: люмпенизации населения, распаду единого политического пространства, дестабилизации центральной власти и последующему краху. Экономика, разумеется, впоследствии вновь пробивает себе дорогу: к X–XII векам потребление королевских дворов Европы будет уже (в отличие от императорского хозяйства) вполне рыночным, а к XVI веку капитализм станет уже не «античным», а современным. Но от империи к этому времени останутся только воспоминания.

Живший пятьсот лет назад псковский монах ошибался: Византия не была «вторым Римом». Она не создала ничего подобного римской цивилизации, оставшись не более чем ее догорающим угольком — причем светящим куда слабее, чем сформировавшиеся на развалинах империи западноевропейские государства. Она практически никогда не приобретала территорий и не распространяла своей идеологии, а лишь теряла их и замыкалась в себе на протяжении отпущенной ей историей тысячи лет дряхления. В отличие от нее Россия — пусть при наличии у наблюдателя воображения — с некоторыми допущениями может быть признана «вторым Римом»: она создала империю, которая, если учитывать размер контролируемой территории и время контроля над ней, была крупнейшей в мировой истории; объединила колониальную по своей сути державу в рамках единого государства; распространила на одной шестой территории суши свои политические принципы и свой lingua franca, породила великую культуру и создала культ героических подвигов.

Однако, воображая себя наследницей римской цивилизации (в истории российских мифологем известны попытки не только доказать византийское происхождение шапки Мономаха, но и возвести родословную Рюрика к несуществовавшему брату Октавиана), Россия, похоже, добилась не вызывающих большого оптимизма экономических сходств, позволяющих не только видеть в ней преемника прежней великой цивилизации, но и разделять озабоченность ее схожей судьбой.

Конечно, если углубиться в предложенную концепцию, можно найти и массу других — социальных, политических и идеологических — совпадений или сходств. Как и в римском случае, на границах российской территории присутствует и агрессивно поднимается религия, возникшая практически через те же шесть веков после христианства, какие отделяют его собственное появление от перенятия римлянами греческого сонма богов, и никто не гарантирует, что выглядящая пока в масштабах страны маргинальной, она когда-нибудь не станет доминирующей. Как и в римском случае, империя кооптирует все больше жителей сопредельных территорий для поддержания своей экономической и политической жизнеспособности, и нельзя не задуматься о том, к чему приведет этот тренд. Как и в римском случае, идея лояльности вытесняет понятие гражданственности, что разрушает устойчивую структуру общественных связей и отношений. Однако ни одна из этих поверхностных аналогий не может, на мой взгляд, сравниться со сходствами, прослеживаемыми в экономической сфере и прямо указывающими на то, что современный «второй Рим» столь же нежизнеспособен, как и первый.

Конечно, мы, как и все жившие до нас люди, должны признать вслед за Огюстом Бланки, что «никому не дано угадать тайны будущего и только безумцы могут полагать, что имеют у себя в кармане подробный план этой неизвестной земли». Но не случится ли так, что когда-нибудь — ну, скажем, в середине XXII столетия — очередной интеллектуал и философ повторит слова Филофея, имея в виду в качестве «второго Рима» вовсе не Константинополь, а Москву? На мой взгляд, учитывая современные тенденции, это более чем вероятно — и вопрос скорее в том, в какой стране будет жить этот новый прорицатель.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 мая 2017 > № 2160569 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 29 декабря 2016 > № 2024735 Владислав Иноземцев

Прогнозы – 2017: почему надо готовиться к сдуванию экономического пузыря

Владислав Иноземцев

Forbes Contributor

В перспективе до 2035 года мы увидим несколько кризисов и несколько оживлений — и рассчитывать нужно именно на это, а не на пресловутые «околоноля»

В начале каждого года экономисты и политологи привычно обращаются к прогнозам и пытаются представить себе, какими окажутся его итоги. И, как правило, большинство из них ошибаются, так как развитие — причем не только России, но и мира в целом — становится все более волатильным. И странно видеть, как официальные российские прогнозы превращаются на этом фоне в нечто настолько линейное, что утрачивают остатки реалистичности.

Я не знаю, сколь серьезно в Министерстве экономического развития относятся к своему знаменитому прогнозу о долгих годах стагнации и будет ли он изменен новым руководством ведомства, но сам я отношусь к нему с изрядным скепсисом. Как известно, специалисты министерства верят, будто в России на протяжении ближайших 18 лет темпы экономического роста составят 0,6–1,7% в год, курс рубля к 2035 году составит 78,4 за доллар, а нефть подтянется к цене $55 за баррель.

Ничего подобного, я убежден, не произойдет. Если смотреть на 20 лет вперед, следует исходить из двух очевидных моментов. С одной стороны, на таком временном промежутке ни одна развивающаяся экономика не демонстрировала ровного тренда к росту с крайне низкими темпами; иначе говоря, застой, который предсказывают в Минэке, попросту невозможен. Развитие на глобальной периферии идет или устойчиво быстро (как в Юго-Восточной Азии), или от кризиса к кризису, как в Латинской Америке. Мы очевидно неспособны развиваться по азиатскому тренду — и это означает, что никакой стагнации у нас не случится. В перспективе до 2035 года мы увидим несколько кризисов и несколько оживлений — и рассчитывать нужно именно на это, а не на пресловутые «околоноля». С другой стороны, при прогнозировании всегда надо учитывать опыт прошлого, а он также не указывает на устойчивость трендов. Как можно предполагать, что рубль через 20 лет будет стоить на 19% меньше, чем сегодня, если за предшествующие 20 лет он обесценился почти в 10 раз(!), а средняя волатильность за последние три года составила 32%? На чем основана гипотеза о медленном поступательном росте цен на нефть на 20%, если в 2008–2016 годах колебания в среднем составляли почти 23% в год, а общее падение котировок достигло 54,5% (в текущих ценах)? Я убежден: нет оснований предполагать, что экономическое развитие в ближайшие годы окажется бескризисным — напротив, неустойчивость его будет расти.

Оценивая ближайшие перспективы, я бы счел их вполне безрадостными. С одной стороны, экономический спад 2016 года (0,6–0,8%) случился в условиях заметного стимулирования экономики за счет бюджетного дефицита в 3,7% ВВП, беспрецедентных военных расходов в 3,9 трлн рублей (4,7% ВВП) и финансирования крупных инвестиционных проектов (включая стройки к ЧМ-2018). Если бы вливания в ВПК оставались на уровне 2009–2010 годов, а дефицит бюджета не выходил за 2% ВВП, спад наверняка превысил бы 2%. При этом следует учитывать, что расходы по линии военного ведомства в 2017 году сокращаются на 750 млрд рублей (0,9% ВВП), а Резервный фонд может быть потрачен в 2018-м. Совершенно неочевиден и рост нефтяных котировок выше $50. Наиболее оптимистичные ожидания в сфере борьбы с инфляцией в последние недели года также показали свою безосновательность.

Самым важным трендом, однако, остается замедление инвестиционной активности (инвестиции падают третий год подряд и сократились по сравнению с 19.. — простите, 2013-м — на 16,4%). Наиболее драматичная ситуация складывается в провинции, где строительная индустрия попросту останавливается, продажи товаров длительного пользования падают на четверть и более, а население готовится к новому витку сжатия расходов. Экономический рост в условиях сокращения реальных доходов и ограниченности бюджетных средств невозможен — это аксиома. А переменам взяться неоткуда. Вопрос лишь в том, окажется спад в 2017 году существеннее нынешнего или его удастся удержать в пределах 1%. Оптимистический сценарий выглядит сегодня маловероятным.

Ситуацию можно было изменить, если бы правительство «повернулось лицом» к бизнесу и осознало, что задача роста важнее задач безопасности (лично мне не верится, что кто-то в мире покусится на страну, защищающую производимые ею 1,7% мирового валового продукта 44% глобального ядерного арсенала). Существенно снизив налоги, введя мораторий на силовое вмешательство в бизнес, амнистировав осужденных предпринимателей, приняв законы о свободе торговли и либерализации малого бизнеса, можно было добавить к экономическому росту 1,5–2,5% в год. Однако ничего подобного сделано не будет, и предприниматели продолжат сокращать инвестиции и продавать свои бизнесы. Поэтому я не вижу драйверов, которые в 2017-м могли бы поддержать российскую экономику даже на уровне 2016-го, не то чтобы обеспечить ей рост.

С другой стороны, мы не хотим признаться себе в том, что в течение 2016 года в мире не реализовалось ни одного негативного экономического сценария. В США не повышалась учетная ставка, и экономика показала неплохой рост (1,7%). В Китае, несмотря на накапливающиеся трудности, не произошло ни коллапса фондового рынка, ни резкого снижения потребления. В Европе продолжается количественное смягчение, а перспектива Brexit пока туманна. Деривативы, торговля которыми практически не снижается, не спровоцировали падения крупных банков. Среднегодовой темп прироста глобального валового продукта в 2010–2015 годах составил 2,9%, ВВП США — 2,1%, ВВП стран ЕС — 1,3%. Но и в такой относительно комфортной среде российская экономика отказывается расти — и это очень тревожный знак.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 29 декабря 2016 > № 2024735 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 13 октября 2016 > № 1928941 Владислав Иноземцев

Контрсанкции ударили по нам самим

Политолог, социолог, доктор экономических наук, основатель и директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав ИНОЗЕМЦЕВ рассказал «Миру Новостей» о том, почему не нужно верить прогнозам и обещаниям власти, зачем тратить деньги Резервного фонда на население и чем плох долгосрочный бюджет. Начало беседы опубликовано здесь. Сегодня мы публикуем окончание беседы.

Начало беседы опубликовано здесь. Сегодня мы публикуем окончание беседы.

СТАРЫЕ ПЕСНИ О ГЛАВНОМ

- Многие говорят о необходимости прихода в Россию зарубежных инвестиций. Но есть ли у нас предпосылки для того, чтобы до нас добрались эти деньги и дали толчок к развитию производства?

- Мы видели, какой гигантский отток капитала из страны был в последние годы, и он еще продолжается. Это значит, что внутри страны и за рубежом у частных лиц есть огромные запасы средств, так что говорить о том, что нужно привести иностранных инвесторов, когда даже наши предприниматели не инвестируют в страну, странно.

При этом надо понимать, что рано или поздно падение инвестиций закончится - многие, имея бизнес, не продают его и смотрят, что происходит. Но выжидать лет пять, не вкладывая ничего в развитие, - это катастрофично для бизнеса, так что через год-два, думаю, инвесторы активизируются. Последовательность привлечения инвестиций может быть только такая: сначала в игру должны вступить внутренние инвесторы, а уже потом подтянутся иностранные, если увидят, что наши добились хороших результатов.

- Президент обещал не повышать налоги до 2018 года. Но маячат налог на туристов, повышение НДС и страховых сборов на зарплату. Получается: обещал не делать, но...

- Если посмотреть программу партии «Единая Россия» образца 2003 года, там сказано, что партия ставит своей задачей в 2008 году обеспечить россиянам безвизовый режим для въезда в ЕС, а в 2014-м сделать Россию ассоциированным членом в ЕС.

Где мы сейчас? Несмотря ни на какие обещания, даже президента, налоговые новации продолжают внедряться, а Налоговый кодекс меняется у нас в среднем раз в три недели последние пять лет.

- Разве это нормально?

- Нет. Первым ответом на кризис еще в 2008 году должны были быть резкое снижение налогов и задействование резервов. Ведь если в бюджете осталось средств на 3-4 года, за это время производство может подняться только при условии, что будет снижен налог для предпринимателей. Когда ситуация начнет выравниваться, надо корректировать налоги и создавать базу для сбора больших доходов.

Правительство почему-то на это не пошло ни тогда, ни сейчас, убивая бизнес и сокращая спрос на товары. Если повысить НДС на 2%, по цепочке все автоматически подорожает на 3-4% и покупательная способность населения снизится еще больше, а товаров производить станут меньше. Это очевидные вещи, но не для руководства нашей страны.

- Вы противник или сторонник прогрессивной шкалы подоходного налога, которую недавно пообещали вернуть?

- Давно говорю, что это можно сделать. Переходные нормы могут пересматриваться. Путин ввел плоскую шкалу налогообложения в 2001 году в размере 13%. Тогда аргумент был такой: народ у нас все равно налоги не платит, давайте брать меньше, зато регулярно. Сборы от налогов выросли в 60 раз, и это был один из лучших шагов президента.

Сейчас ситуация другая. Бизнес и люди вышли из тени, появилась относительно нормальная административная система с ИНН, справками 2-НДФЛ и прочими инструментами налогового контроля. Сейчас население готово к тому, что налоги на богатых будут повышены, тем более что сегодня этот шаг особенно легко обосновать. Конечно, не до 76%, как это было в США при президенте Картере, но до 25-30% на сверхвысокие доходы при освобождении от уплаты НДФЛ тех, кто получает доходы ниже прожиточного минимума.

- Вам не кажется, что силовики в последние годы активно становятся крупными экономическими агентами?

- Это настораживает. Если у какого-то майора обнаруживают «Лексус» или «Бентли» - это прискорбно, но можно объяснить и бороться с этим. Когда у полковника находят 100 млн долларов, складированные в специально для этого купленной квартире, это уже другой уровень и наводит на определенные мысли о том, что такие люди давно не правоохранители, а теневые бизнесмены.

Мотивы, которыми руководствуются настоящий бизнесмен и бизнесмен-полицейский, - разные. Мотивы последнего нарушают экономическую логику. Силовики играют катастрофически негативную роль, залезая в экономику и начиная считать себя в ней главными. Это не доведет до добра.

ВСЯ СЛОЖНОСТЬ В ПРОСТОТЕ

- Скажите, какие решения власти вы считаете наиболее разумными с экономической точки зрения, а за какие ей должно быть стыдно?

- О положительном. С кризиса 2008 года правительство много чему научилось и стало на порядок лучше понимать специфику момента. Например, в начавшийся в 2014 году кризис оно, с моей точки зрения, правильно сделало, что не стало поддерживать рубль и тратить резервы. Но отрицательно влияющими на экономику решениями я считаю все, которые связаны с повышением любых налоговых нагрузок на население и предпринимателей.

Неразумным я считаю и нежелание по максимуму получать деньги от госсобственности. Надо серьезнее давить на госкомпании в энергетике и стопроцентно изымать прибыль у Газпрома и Роснефти. Даже если инвесторы разбегутся и акции упадут, ничего страшного. Зато их можно будет по дешевке скупить. Конечно, важным тормозом экономики я считаю наши контрсанкции в ответ на санкции Запада. Это сильно ударило по нашим людям, не нанеся ощутимого урона западным партнерам.

- В одной из своих статей вы говорили, что проводимая в стране политика - эксперимент над народом.

- Над народом все еще экспериментируют, хотя, объективно говоря, уже не так жестоко, как это делали в 1990-е «великие реформаторы». Тогда руководство страны плевало на население. Сейчас, безусловно, положение народа гораздо лучше, хотя пренебрежение к интересам человека еще велико, что прискорбно.

Сейчас, как правило, испытывают на прочность не столько людей, сколько страну - если еще вот такой опыт над ней проведем, выживет она или нет? Если все эти эксперименты добьют экономику, масштаб катастрофы будет огромным.

- Может, все неприятности, оттого что у нас страна огромная и ею очень сложно управлять?

- Один пример. В 2008 году капитализация Газпрома составляла 28% к ВВП России, а капитализация самой дорогой компании США General Electric - меньше 3% к ВВП Америки. В отличие от американской, где в десятки раз больше экономических агентов, в России управлять экономикой просто, потому что она довольно примитивна. Не понимаю, зачем при этом власти все время делают вид, что у нас все сложно.

Полагаю, развитие нашей экономики также тормозит и то, что мы хотим выглядеть жестче, чем это объективно необходимо, и с завидным упорством пытаемся на собственной шкуре перепробовать все неправильное, чтобы в конце прийти к верному решению.

Елена Хакимова

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 13 октября 2016 > № 1928941 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 7 октября 2016 > № 1928937 Владислав Иноземцев

Населению ничего нельзя обещать

О том, почему не нужно верить прогнозам, зачем тратить деньги Резервного фонд на население, чем плохи долгосрочные бюджеты, и о многом другом корреспондент «Мира Новостей» беседовала с доктором экономических наук, основателем и директором Центра исследований постиндустриального общества Владиславом ИНОЗЕМЦЕВЫМ.

ПРОГНОЗЫ – ДЕЛО НЕБЛАГОДАРНОЕ

- Минэкономразвития в конце сентября сделало новый прогноз на 2017-2019 годы, сообщив, что большинство экономических показателей ухудшилось по сравнению с аналогичным апрельским прогнозом. Несмотря на небольшой, но все же рост промышленного производства и курса рубля, в 2019 году инфляция составит 4,1% вместо ожидаемых ранее 4%, а объем ВВП будет 98,3 трлн рублей вместо предполагаемых 101,4. Выходит, дела в стране все хуже? Можно ли ожидать просвета и когда?

- Все эти прогнозы - гадания на кофейной гуще, и всерьез относиться к ним сложно. В среднем за год прогнозы пересматриваются четыре-пять раз. Просто Россия и ее экономика зависят от факторов, которые не поддаются прогнозам, как хотели бы в Кремле.

На 2013-2015 годы у нас прогнозировали рост доллара на 2-4% в год, а нефти - на 2-3%. В результате первый вдвое подорожал, а вторая вдвое подешевела. И снова в очередные прогнозы закладываются колебания этих переменных на 2-3% в год.

Мы не можем знать, что будет в 2019 году, и бессмысленно спорить о том, будет рост каких-то показателей на 0,7 или на 0,9%, потому что его может не быть вообще или он может быть 2%. Конечно, в других странах министерства экономики тоже пересматривают свои прогнозы, но не так часто и не так значительно. У нас экономическая политика реагирует на внешние факторы, и потому чиновники вынуждены корректировать свои же прогнозы постоянно.

- И что, ни разу не попадали в точку при планировании бюджета?

- За последние пять лет отклонения по доходам от плана (в ту или другую сторону) составляли в среднем 28% (в США - 0,4%). При такой «вилке» можно сказать, что бюджета вообще не существует и все сводится к схеме «как получится, так и получится». Причем нам же мало, как любой нормальной стране, годового бюджета - мы норовим принять сразу трехлетний. Только на 2016 год одобрили однолетний бюджет, хотя такой подход по-прежнему скорее исключение из правила, чем норма.

ПОД КОНТРОЛЕМ ПРАВИТЕЛЬСТВА

- Что же движет правительством, когда оно берется что-то планировать на три года вперед?

- В этом проявляются патологическое желание власти контролировать все и даже больше, а также отказ признавать очевидный факт: нельзя себе представить, каким будет состояние российской экономики не то что в ближайшие два года, а в ближайшие шесть месяцев.

- Но китайцы вообще занимаются пятилетним планированием, а их экономика растет.

- Большая часть китайских планов формулируется в натуральных показателях: построим столько-то тысяч километров дорог, введем в строй столько сотен тысяч квадратных метров жилья... У нас все выражается в деньгах: освоим 300 млрд рублей на строительство космодрома, и редко кто проверит, построен он или нет. Даже в «Стратегии-2020» говорилось об увеличении доходов населения до определенной величины в рублях, но не уточнялось, сколько этот рубль будет стоить к 2020 году.

Если у нас страна с экономикой, зависящей от нефти, то наш бюджет должен допускать отклонения, скажем, в 5%. То есть если мы недобираем по доходам 5%, то снижаем расходы на столько же либо берем их из резерва или привлекаем извне. Если доходы увеличились на 5%, расписываем их по отраслям или отдаем в резерв. Нельзя ни себе, ни президенту, ни населению ничего обещать, потому что страна давно находится в зависимой ситуации, а в мировой, как и в российской, экономике могут произойти вещи, о которых сегодня никто даже не догадывается.

ЕСЛИ ОПУСТЕЮТ ФОНДЫ…

- Замминистра финансов Алексей Лавров считает, что Резервный фонд России будет полностью израсходован в 2017 году. Другие источники, близкие к Минфину, утверждают, что фонд исчерпается уже в этом, а третьи - что в первой половине 2017-го... Главное, что все эксперты уверены: фонд опустеет совсем скоро и придется начать тратить Фонд национального благосостояния. Что вы думаете об этом?

- Нет сомнений в том, что Резервный фонд закончится, но, полагаю, он спокойно доживет до конца следующего года, а Фонд нацблагосостояния при нынешних темпах падения экономики даст возможность протянуть еще до конца 2019-го.

Радует, что правительство все же старается делать выводы из происходящего, например, дефицит в последние месяцы в процентном отношении к ВВП меньше, чем в начале года. Хотя это и происходит за счет сокращения финансирования отдельных программ, стоит рассматривать этот факт, как положительный.

Кроме того, не стоит забывать, что экономика подвижна и реагирует на любые события и новости. Если будет объявлено, что в Резервном фонде ноль, экономика тут же среагирует: упадет доверие к рублю, доллар начнут гнать вверх.

Этот процесс Центробанк и правительство уже не смогут остановить, но, как бы дико это ни звучало, он станет спасением - чем больше будет стоить доллар, тем больше будет наполняемость бюджета: ведь половина доходов (от экспортной пошлины на нефть и газ) номинирована в долларах, и чем он дороже, тем больше рублей поступает в казну. Правительство сбалансирует бюджет, сократив расходы на 15% и доведя курс доллара до 85-90 рублей, но при нынешней затухающей инфляции население сможет это пережить.

А ДЕНЬГИ РАЗДАЙТЕ ЛЮДЯМ

- Давайте обсудим предложения Столыпинского клуба, план которого по восстановлению роста экономики, как говорят, власть может взять за основу в этот кризис. На выполнение плана требуется около 2 трлн рублей, и, если начать его реализацию в IV квартале 2016 года, положительный эффект будет виден уже во второй половине 2017-го. 2 триллиона - почти весь Резервный фонд. Стоит ли пускать такие деньги на реализацию идей клуба?

- Я не за то, чтобы никому не давать денег ради подавления инфляции и тем самым окончательного убийства экономики, и считаю правильным предложение Столыпинского клуба бросить деньги в экономику в условиях кризиса. Так делалось в Америке, Европе, Японии - везде, где складывались непростые ситуации. Но в отличие от Столыпинского клуба я считаю, что деньги нужно давать не предприятиям, чтобы те что-то могли производить, а потребителям, потому что каждый россиянин является «отечественным потребителем», а «отечественными производителями» выступают далеко не все.

- Но ведь считается, что каждый рубль, вложенный в промышленный комплекс, дает пять рублей отдачи. Разве произведенный подъем не поможет экономике?

- Хоть убейте, я не видел никаких данных, подтверждающих правило про отдачу каждого вложенного рубля. Какой от него будет эффект, когда людям просто не на что будет покупать то, что будет производиться?

От того, что будет сделано больше на 200 штук танков «Армата», лучше станет жить лишь тысяче работникам этого предприятия, но эта тысяча своим потреблением не изменит ситуацию в экономике, и прирост ВВП будет равен всего лишь совокупной стоимости танков.

Поэтому я считаю, что два триллиона нужно дать населению. Проиндексируйте нормально пенсии, увеличьте минимальные зарплаты, прекратите «оптимизировать» образование и здравоохранение.

Пусть Центральный банк выкупит пакет облигаций Минфина, а тот направит полученные средства на финансирование потребления - это нормальная практика: в 2009 году в США Федеральная резервная система выкупила целиком один из траншей министерства финансов, и эта эмиссия помогла экономике в кризис. Усильте программу покупки жилья, автомобилей, товаров длительного пользования...

В конце концов, создайте систему талонов на питание, но не раздавайте их, чтобы не порождать спекулянтов, а раз в месяц распределяйте через собес малоимущим, которые, купив талоны номиналом 10 тысяч, заплатят за них, например, половину. Люди пойдут в магазины, купят товары, причем, скорее всего, российские, и это потащит экономику вверх.

Если дать много денег Уралвагонзаводу, Автовазу, Алмаз-Антею, фонду развития сельского хозяйства и прочим фондам, как предлагает Столыпинский клуб, половину денег украдут, часть уйдет на финансирование сотрудников фондов, часть будет потрачена на что-то, что не даст экономике ничего.

- Что вас еще удивляет в наших реформах и наших ответах на кризис?

- Хотя на тему, как выбраться из кризиса, существуют сотни стратегий, Россия все время изобретает велосипед и хочет идти своим путем.

Когда в 2008 году начался мировой кризис, в Великобритании и еще в 15 странах с начала 2009-го были запущены программы по выкупу старых автомашин при условии, что человек покупает новую. Мы ввели эту программу в конце 2010-го, чем сильно помогли нашему автопрому. Сейчас мы начинаем оптимизировать бюджет и эту программу режем первой. Зачем? Это же мера работает во всем мире и сработала в России!

(Продолжение следует)

Елена Хакимова

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 7 октября 2016 > № 1928937 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 16 сентября 2016 > № 1897627 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: «Экономику сдают силовикам»

На вопросы корреспондента «Мира Новостей» ответил известный экономист, доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав Иноземцев.

- Владислав Николаевич, как изменится ситуация в экономике после выборов 18 сентября 2016 года в Государственную думу?

- Никак не изменится. В существующей системе власти парламент играет скорее декоративную роль и принимает законы, идея которых возникла в Кремле или в Белом доме. Поэтому Государственная дума и ее состав никак не повлияют на хозяйственную политику, тем более что никаких неожиданностей не предвидится и состав Думы останется прежним - те же четыре партийные фракции, то же абсолютное большинство у «Единой России». Бюджет (правда, на один год, а не на три, но трехлетние бюджеты у нас никогда и не выполнялись, корректируясь в среднем по доходам на 28%, а по расходам - на 12%) Дума утвердит, практически не читая, так как поджимают сроки.

- Каковы ваши прогнозы на 2017 год в сфере экономической политики?

- Я бы сказал, что не на 2017-й, а существенно дальше она останется прежней. Еще год или полтора назад многие эксперты говорили о том, что падение цен на нефть, международные санкции и паника среди инвесторов «поставят российскую экономику на колени». Однако ничего такого не произошло. Жизненный уровень снижается, но серьезных протестов не зафиксировано. Стабилизировался курс. В приемлемых границах находится инфляция. В такой ситуации президент практически наверняка сочтет любое изменение курса опасным (или невозможным).

Реформы «по Кудрину» угрожают всевластию силовиков и «ручному управлению». Реформы «по Глазьеву» вполне могут запустить инфляцию и вызвать серьезное недовольство в массах.

Поэтому экономическую дискуссию о программе президента к выборам 2018 года я считаю чистой клоунадой. Путин пойдет на выборы, выиграет их, и ничего в сфере экономики в стране не изменится. Ведь главный его лозунг - «стабильность». Именно она важнее и роста, и благосостояния.

- Насколько справедливы прогнозы экспертов по поводу падения курса рубля по отношению к доллару? И до какого уровня он упадет?

- Я убежден, что рубль будет слабеть. Фундаментальная причина в том, что при нынешних ценах на нефть экономический спад продолжится (и, может быть, даже ускорится в 2017 году). А это значит, что доверие к национальной валюте будет снижаться. Кроме того, - и это куда важнее - федеральный бюджет дефицитен, налоги повышать сложно, а так называемые нефтегазовые доходы (в основном экспортные пошлины на нефть и газ) устанавливаются в долларах.

Если нефть не дорожает, то тот же эффект для бюджета может обеспечить падение рубля: за меньшее количество долларов бюджет получает больше рублей и выполняет свои обязательства.

Наконец, снижение рубля благоприятствует импортозамещению. Так что власти незаинтересованы в его укреплении. Я считаю реалистичным прогноз в 71-72 рубля за доллар на конец 2016 года и 80-85 рублей на конец 2017-го.

- О том, что сейчас проедается Стабфонд, не говорит только ленивый. Какие шаги государство делает не так? Какие вы посоветовали бы сделать?

- В отношении Стабфонда государство делает «все так». Он предназначался для финансирования бюджетного дефицита в сложные времена, он на это и используется. Было бы ошибкой тратить Фонд национального благосостояния на текущие проблемы, ведь он предназначался для поддержания стабильности Пенсионного фонда, но пока его и не тратят (скорее всего, это вопрос будущего года).

В чем государство ошибается, так это, по-моему, в том, что оно излишне потворствует силовикам, а сейчас, по сути, сдает им всю экономику. Около 10% ВВП тратится сейчас на армию, полицию и чиновников, то есть в значительной мере впустую (мы видели недавно, как живут полицейские полковники). При этом растут налоги, мы остаемся чемпионами по проверкам и ревизиям.

Я бы попытался снизить налоги (пока еще есть деньги в Резервном фонде), минимизировать препоны для малого бизнеса и предпринимателей-индивидуалов, отодвинуть силовиков от экономической сферы. Путин сам в начале своего правления снизил подоходный налог - и его стали собирать куда больше. Так и сейчас: нужно не доить бизнес в кризис, а дать ему возможность подняться. Потому что люди в погонах, как ни крути, ничего не производят.

Андрей Князев

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 16 сентября 2016 > № 1897627 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 сентября 2016 > № 1899754 Владислав Иноземцев

Путь к экономическому спасению

Владислав Иноземцев

Проходят месяц за месяцем и квартал за кварталом, но нашей экономике так и не удается оттолкнуться от пресловутого «дна». Инфляция упорно не хочет укладываться в целевые значения; рост государственных инвестиций далеко не всегда обеспечивает реализацию заявленных проектов; розничный товарооборот сокращается. Эксперты предлагают разные пути «запуска» экономического роста, борясь при этом не столько за реалистичность программ развития, сколько за благосклонное внимание президента. И, что удивительно, никто не обращает внимания на фактор, который, казалось бы, давно уже должен оказаться в центре общественного внимания.

Чем сильна Европа? Качеством жизни и историей, влекущими туда туристов на время, а состоятельных людей — навсегда. Чем берет Америка? Средоточием мозгов и инновационной экономикой, «потворствующей» созданию новых товаров и услуг. Что есть у России? Если верить словам ее лидеров, то самое важное в стране и народе — наша несравненная духовность, придающая всем нам моральную чистоту и не всегда осознаваемую особость. Но в той же Европе ее история давно капитализирована в ценах старинных замков и квартир на тихих улицах уютных городков, не говоря уже о средствах, оставляемых там каждый год почти 60 миллионами туристов. В Америке ее инновационность воплощается в интеллектуальной собственности, оцениваемой в сотни миллиардов, если не триллионы долларов. И только российская духовность не включена в «хозяйственный оборот».

На мой взгляд, пришло время исправить эту ошибку. Прежде всего следует пересмотреть оценки ВВП. В стране сияют на солнце купола более чем 36 тысяч православных храмов и почти 800 монастырей (позволю себе ограничиться пока ведущей конфессией, ведь говорил же в 2002 году нынешний патриарх: «…Мы должны вообще забыть расхожий термин: многоконфессиональная страна: Россия — это православная страна с национальными и религиозными меньшинствами (курсив мой. — В. И.)». Если предположить, что «добавленная стоимость», создаваемая на одной службе, составляет мизерные 100–120 тыс. руб., получим, что за год неучтенный валовый продукт достигает 3,5 трлн руб., что составляет более 4% общероссийского показателя (правда, такая оценка может быть несколько занижена, так как она ставит производство духовных ценностей строкой ниже сельского хозяйства [4,7% ВВП], а «приоритет духовного над материальным» и «сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей [как] стратегическая цель обеспечения национальной безопасности» закреплены в Стратегии национальной безопасности России (ст. 78 и 76), в которой о фермерах ничего не сказано). Таким образом, простой учет данного сектора увеличит ВВП страны на 4%, что может нивелировать спад 2015 и 2016 годов. Если (но это вопрос дискуссионный) «подключить» к процессу и представителей других конфессий, то статистика вообще не должна бы показывать кризисные явления, по недосмотру нашей отчетности отмечавшиеся в стране в последние годы.

Но это только самое очевидное обстоятельство. Куда важнее может оказаться вклад духовности в выполнение отдельных проектов, которые не воплощаются у нас в жизнь исключительно в силу бездушного подхода к их реализации. То, что российская политическая элита постепенно приходит к осознанию данного обстоятельства, иллюстрируется недавним молебном, совершенным в помещениях строящегося стадиона «Зенит», в котором приняли участие митрополит Петербуржский и Ладожский Варсонофий, около 20 священников и 30 их помощников, а также все светское руководство города на Неве. Участники таинства, как отмечает «Фонтанка.ру», обошли все помещения стадиона, площадь которого превышает 280 тыс. кв. м, и освятили Державную икону Божией Матери, которая впоследствии будет храниться в одном из помещений объекта. Если стадион теперь чудесным образом будет достроен в срок, экономический эффект священнодействия составит не менее 3–5 млрд руб. — и, на мой взгляд, должен быть немедленно реплицирован на всех сложных инвестиционных стройках в разных регионах России. Прежде всего следует организовать встречный крестный ход по местам проложения прóклятой, судя по всему, автомобильной трассы Москва — Петербург, да и регионы несомненно выйдут со своими предложениями. Если не бросать работу на самотек, можно достаточно легко довести долю инвестиций в ВВП с нынешних 17,9% до искомых 25%, недавно обещанных В. Путиным.

Существенные недоработки очевидны и в осуществляемой на государственном уровне политике импортозамещения. РПЦ двусмысленно уклоняется от решительных действий в данной области. Лишь изредка можно увидеть на бутылках с минеральной водой пометки о том, что таковая освящена кем-то из священнослужителей. Я убежден, что реальный толчок нашей промышленности могла бы дать тотальная маркировка импортных товаров бирками с информацией о том, до какой степени морального разложения дошли в странах-производителях и какие негативные последствия в нескольких поколениях может нести подлинно духовным россиянам потребление подобной продукции.

Для подъема отечественного автопрома непереоценимые последствия могло бы иметь предание персональной анафеме всех граждан, приобретающих автомашины, либо ввозимые в Россию из-за рубежа, либо производимые со степенью локализации менее 70% (замечу, что, с одной стороны, все данные о собственниках таких транспортных средств в полном объеме имеются в органах, осуществляющих их регистрацию, и, с другой стороны, применение подобных протекционистских мер не запрещено соглашениями, заключенными в рамках ВТО). Данную тему можно было бы продолжить, но не будем утомлять читателя.

Не меньше возможностей духовные скрепы открывают и в деле регулирования финансовой сферы. Известно, что Центральный банк для борьбы с инфляцией активно берет денежные средства банков в депозиты, ограничивая давление денежной массы на рынок. Министерство финансов готовится к наращиванию внутреннего долга для покрытия не снижающегося пока дефицита федерального бюджета. В такой ситуации удивляет отсутствие массового предложения качественных индульгенций — частных и корпоративных, обычных и привилегированных. Если бы данные ценные бумаги обеспечивали не только отпущение прошлых грехов (что свойственно было ранее отсталым католическим финансистам), но отпускали бы и будущие, в пределах некоторого периода (можно выпустить 1-, 3- и 5-летние бумаги разных серий), спрос на них составил бы не менее 2–2,5 трлн руб. в год, что, во-первых, способствовало бы снижению текущей инфляции на 1,5–2,5 процентных пункта и введению ее в целевой коридор Банка России, и, во-вторых, практически покрыло бы дефицит Пенсионного фонда и поставило бы точку в крайне раздражающей граждан дискуссии о «неминуемом» повышении пенсионного возраста. Если бы трансферт этих средств со счетов Патриархии в ПФР осуществлялся, минуя федеральный бюджет, серьезные для страны проблемы были бы решены в полном соответствии с намерениями президента не повышать налоги ни до, ни после 2018 года.

Список предложений можно продолжить — но, я думаю, читатели без труда добавят дополнительные полезные для страны и народа инициативы, лежащие в данном тренде. Моя задача состояла лишь в постановке чрезвычайно важной проблемы — в пересмотре отношения к российской духовности и ее проявлениям как к чему-то «внеэкономическому», а иногда даже затратному и препятствующему хозяйственному росту. Сегодня, когда кризис нравственный и идейный угрожает нашей стране даже больше, чем экономические неурядицы, как никогда необходимо творческое осмысление возможностей, открываемых перед Россией этой чертой ее великого народа. Руководству страны, ее интеллектуальным лидерам, церковным иерархам и простым мирянам следует задуматься над тем, как превратить наши важнейшие нематериальные активы в нечто более осязаемое, что сможет подтолкнуть наше развитие и заставить весь мир — в котором, замечу, сегодня нематериальные активы играют невиданную ранее экономическую роль — осознавать и учитывать все богатство ресурсов современной России и все ее неограниченные возможности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 сентября 2016 > № 1899754 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 августа 2016 > № 1867295 Владислав Иноземцев

Благословенная пустота: в чем польза плохой исторической памяти

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Одним из основных лейтмотивов российского дискурса является возвращение — возвращение к духовным основам, к советскому опыту, к индустриальной экономике, к прежним геополитическим доктринам. Власть, похоже, упорно и последовательно хочет найти точку опоры, обнаружить какие-то преимущества в сегодняшнем положении страны, протянуть в пространстве и времени линии исторической преемственности.

Однако слишком многое говорит сейчас о том, что такая стратегия в нашем положении выглядит целиком и полностью контрпродуктивной. Мир меняется слишком быстро, чтобы его можно было трансформировать, опираясь на уроки истории и на принципы ушедших времен.

Взглянем на геополитику. В России она трактуется в основном в макиндеровском изложении: мы стремимся контролировать «срединные земли» в Центральной Азии, рассматриваем в качестве нашего главного преимущества огромные пространства страны, тщимся изобразить себя «соединителями» Европы и Азии. При этом, оказывается, мы не понимаем простой истины: в XXI веке экономики лучше всего соединяют не «солидные просторы» континентов, а «пустота» океанов. Это в XIX веке важнейшими промышленными регионами были упрятанные вглубь от береговой линии Рур и Силезия, Урал и район Великих Озер — сегодня около 70% глобального валового продукта создается на территориях, отстоящих от океанического побережья менее чем на 100 миль, а 77% мирового товарооборота обеспечивается морским транспортом. Экономика изменилась, и она никогда не станет такой, как прежде. Именно поэтому в США с середины ХХ века разобрали 2/3 всех построенных в стране железных дорог, мы же по-прежнему бредим Транссибом. Страны, которые сумели использовать к собственной выгоде свободу передвижения по «пустыне» Мирового океана и приблизили свои экономические центры к побережьям, переиграли тех, кто увлекся расширением и освоением своей континентальной территории.

Посмотрим на экономику. Где в последние 30–40 лет сформировались самые современные глобальные экономические центры? Сингапур и Дубай, Доха и Эр-Рияд — они появились там, где недавно были пустыни или небольшие деревни. Пудонг, новый район Шанхая, или Цяньхай рядом с Шэньчжэнем, где создается китайская «Кремниевая долина», — это тоже территории, до последнего времени остававшиеся очевидным greenfield’ом. Не привязанные к тем или иным сложившимся производственным и организационным цепочкам, они стали идеальным местом, где реформаторам удалось претворить свои планы в жизнь. Выбрав кусок безжизненных барханов и построив там самый крупный в мире пассажирский аэропорт, власти эмирата Дубай идеально использовали «пустоту» как конкурентное преимущество, за несколько лет превратив виртуальную реальность авиаперевозок между Европой и Азией в главный источник пополнения своего бюджета. В России же мы «модернизируем» аэропорты, выстроенные под потребности экономики советского типа, и, наращивая кольцевые дороги вокруг Москвы, консервируем зацикленность на освоенных пространствах и их дальнейшем использовании.

«Пустота» будущего — это лучшее место для эксперимента и развития, чем заполненное обломками исторических конструктов прошлое

Обратимся к технологиям. Сегодня нет более успешных компаний, чем те, что сделали ставку на освоение виртуального пространства, — вне зависимости от того, глобальны они или локализованы. Американская JDS Uniphase проложила в США оптические кабели, которые cпособны обслужить в пять раз больше интернет-трафика, чем сейчас генерируют все американские пользователи, — но обанкротилась из-за распространения беспроводных систем передачи данных. Социальные сети, облачные технологии и многое другое, что существует в виртуальном пространстве, обеспечивают своим создателям и акционерам вполне конкретные миллиарды долларов. Даже аутсайдеры технологического прогресса получают от него выгоду, создавая центры для хранения данных, занимаясь процессингом платежных систем или располагая на своей территории кол-центры глобальных корпораций. И только Россия пытается построить свою собственную систему платежных карт, сохранить данные своих компаний и граждан под своим контролем, ограничить использование новых возможностей интернета. Похоже, мы упорно стремимся к осязаемости в мире, где пустота становится лучшей средой для бизнеса, а виртуальность — важнейшим из конкурентных преимуществ.

Оценим стиль и образ жизни. Сегодня между богатыми и бедными странами существует масса различий, но одним из наиболее разительных выступает отношение к мегаполисам: если в бедных странах они каждый год притягивают к себе до 30 млн человек, то в богатых они теряют жителей, предпочитающих жить вдали от городских неудобств. Креативные экономики требуют творчества и допускают автономную занятость, тогда как хозяйственные системы, основанные на массовом производстве и/или управляющиеся централизованно, склонны к гипертрофированному сосредоточению ресурсов и людей. Именно поэтому в той же Америке сегодня дисперсия регионального подушевого ВВП составляет 2,15 раза, а в «единой» России — 16,8 раза. Но нам враги не указ — в России по-прежнему нет «освоения пустоты», нет центробежных тенденций; напротив, все большая часть населения и все большее количество ресурсов сосредотачиваются в Москве, а структуры власти и управления не только не принимают сетевого характера, но коснеют все больше.

Наконец, коснемся идеологии. Модернизация, как показывает опыт нескольких последних десятилетий, наиболее успешно проходит там, где у народов не остается в прошлом позитивного опыта, который можно рассматривать в качестве определенного идеала. В Корее и на Тайване после поражения в гражданских войнах, в Сингапуре после изгнания из Малайской Федерации, в странах Восточной Европы после падения просоветских диктатур — везде основным стремлением было создать новую страну, чтобы как можно дальше уйти от страшного прошлого. И в каждом случае модернизационный успех был следствием масштабного социального проектирования, не восстанавливавшего традиции, а уничтожавшего их. Мир XXI века — это, наверное, самая податливая среда, которая только существовала в истории цивилизации, и возможности социального инжиниринга сейчас велики как никогда. Соответственно, и в этом случае «пустота» будущего — это лучшее место для эксперимента и развития, чем заполненное обломками исторических конструктов прошлое. Самыми успешными народами в наше новое время обречены быть те, кто имеет самую плохую историческую память. И опять-таки в России власти стремятся к совершенно обратному…

Мы вступаем в мир, где наибольшей ценностью является свобода маневра, а наибольшим преимуществом — «благословенная пустота», понимаемая в геополитическом, экономическом, технологическом, культурном и идеологическом смыслах. Уничтожение любых рамок, максимальный уход от привычности и канона — единственный залог успеха развивающихся стран в XXI столетии. Конечно, есть и иной вариант, вариант приверженности традиции и patrimoine, сохранения существующего и максимальной его «капитализации». Этот путь тоже реален, но чтобы идти по нему, нужно, во-первых, иметь что капитализировать, а во-вторых, смириться с тем, что развитие будет медленным. Сохранять лидерство таким образом можно, но добиться его нельзя. Думаю, что окончательные выводы применительно к России читатель сделает сам.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 августа 2016 > № 1867295 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 24 июня 2016 > № 1805541 Владислав Иноземцев

Спасти подполковника Путина

Владислав Иноземцев

Несмотря на бодрые заявления отечественных чиновников, экономическая ситуация в России остается тяжелой. Возможность возвращения к росту пока выглядит неочевидной; бизнес-климат в стране называют «весьма враждебным» даже самые успешные предприниматели; программа экономических реформ не будет принята как минимум в ближайший год; напряженность в отношениях с внешним миром не снижается. Бюджет сводится с дефицитом, а накопленные резервы будут исчерпаны через полтора-два года — и то если сырьевые цены снова не пойдут вниз.

Сегодня, и это всем известно, за влияние на президента борются экономисты, призывающие к либерализации, и те, кто стремится усилить роль государства в экономике, в том числе и через наращивание денежной эмиссии. По некоторым вопросам оппоненты согласны друг с другом, однако различий в их позициях куда больше, чем точек соприкосновения. Президент колеблется, понимая, что каждый из предлагаемых вариантов таит в себе значительные риски. Время уходит. С момента начала кризиса 2008 года — своего рода «первого звоночка» для путинской системы — прошло десять лет, но страна практически застыла на месте, если сравнить ее «достижения» с теми, что можно наблюдать в Китае и Сингапуре, Дубае и Эр-Рияде.

В такой ситуации, вероятно, возможны самые неожиданные предложения, и одно из них могло бы сводиться к созданию того, что, я уверен, немедленно будет названо «экономической опричниной» — к формальному разделению народного хозяйства на государственный и частный секторы.

Если описывать это предложение кратко, я бы начал с того, что серьезной проблемой России является не столько излишняя доля государства в активах, сколько неопределенность ее границ. Это приводит к тому, что интересы бизнеса и государства пересекаются постоянно, а защита последних оборачивается непрекращающимся «кошмарением» предпринимателей. При этом основная часть доходов не извлекается правительством из среднего или мелкого бизнеса и не обеспечивается налогами с граждан, а связана именно с деятельностью крупных компаний или проистекает из налогов на экспорт и импорт. Поэтому суть предложения сводится к консолидации (хотя могут спросить — куда уж дальше) крупных компаний и ослаблению давления на частное и индивидуальное предпринимательство.

Что имеется в виду? Возьмем хотя бы несколько крупных госкомпаний — «Роснефть», «Газпром», «Башнефть», «Транснефть», РЖД, «Аэрофлот», ВТБ и Сбербанк, Ростехнологии и ряд других. Первые две из них в 2015 году заплатили в бюджет в виде налогов и пошлин более 2 трлн руб. каждая, что в совокупности составило около трети федеральных доходов. Все вместе крупнейшие госкомпании обеспечивают более половины доходов федерального бюджета. В то же время многие из них, скажем так, не слишком эффективны: у того же «Газпрома» эксперты выявили бесполезные траты более чем на 2,4 (!) трлн руб. за шесть лет; себестоимость продукции и услуг госкомпаний растет, а многие рынки оказываются потерянными. При этом капитализация «национальных достояний» сократилась более чем в пять раз за последние восемь лет, опустившись с $1+ трлн до менее чем $200 млрд. И, на мой взгляд, вместо того чтобы выжимать из рыночных секторов экономики «последние копейки», повышать налоги и сборы, устраивать бесконечные проверки и в итоге уничтожать бизнесы и рабочие места, власти правильнее было бы заняться тем, что она уже имеет.

Сегодня в Кремле обсуждается вопрос о продаже части акций госкомпаний для покрытия бюджетного дефицита. На мой взгляд, правильнее всего было бы пойти другим путем.

Принадлежащие государству контрольные пакеты акций следовало бы передать в национальный инвестиционный фонд — такой, например, как сейчас создается в Саудовской Аравии, или такой, какие существуют в Сингапуре и Объединенных Арабских Эмиратах. Приоритетом деятельности такого фонда являлось бы пополнение казны и повышение эффективности государственных компаний, а не «инвестиции» в футбольные клубы, пустые трубы и самолеты для менеджеров. Наблюдательный совет, который мог бы возглавить президент Путин, должен состоять исключительно из профессионалов международного класса, ранее не связанных с российским бизнесом. Соответственно, управление всеми входящими в холдинг компаниями следует поручить успешным международным менеджерам, полностью деполитизировав коммерческую деятельность этих корпораций.

Сегодня сложно понять, чем являются «Газпром» или РЖД — спонсорами спортивных мероприятий и внешнеполитических акций или ориентированными на повышение core results компаниями. Задачей реформы должно стать превращение их в своего рода cash machines для государственного бюджета. Газ должен не «разворачиваться на Восток», а продаваться туда, где это наиболее выгодно; нефтяные компании не должны строить судостроительные предприятия, а заниматься органическим наращиванием добычи; про шубохранилища я и не говорю. Учитывая масштабы превышения смет госкомпаний над аналогичными сметами за рубежом, издержки можно снизить как минимум на треть, прибыли существенно увеличить, массу ненужных расходов — «порезать». В перспективе 3–5 лет несложно удвоить сумму выплачиваемых 10–15 госкомпаниями налогов, пошлин и особенно дивидендов (в том числе и за счет сокращения инвестпрограмм). Не менее важной в данном контексте является и другая задача — повышение капитализации всего национального инвестиционного фонда в 2–3 раза и продажа 20–25% его акций крупнейшим международным инвесторам.

Иначе говоря, пришло время для того, чтобы проявить по-настоящему государственный (а не чиновничий) подход к управлению крупной собственностью. Результатом может стать рост налоговых поступлений от такой «опричнины» как минимум до 10 трлн руб. в год, или 2/3 доходов федерального бюджета, и повышение капитализации государственных активов на $150–250 млрд, что эквивалентно еще одному годовому доходу бюджета.

При этом основная цель заключается не только в решении текущих проблем. «Спасти подполковника Путина» от неминуемого краха сложившейся в России экономической системы можно только в случае, если через 10–15 лет (а этот горизонт, я убежден, находится вполне в рамках предполагаемых им сроков его управления страной), когда в мире резко снизится потребность в ископаемых энергетических ресурсах и большинстве других видов производимого в России сырья, страна обладала бы устойчивой саморазвивающейся неолигархической экономикой. В этом аспекте предлагаемая стратегия повторяет то, что было сделано китайскими властями на первом этапе реформ, в 1980–1990-х годах.

Обладая мощным источником стабильных налоговых поступлений и регулируя их размер в случае падения цен на нефть за счет валютного курса, российские власти могли бы пойти на максимальную либерализацию экономической деятельности за пределами «корпорации». Иначе говоря, нужно ориентироваться не на то, чтобы выгодно продавать имеющиеся компании, а на то, чтобы в России создавались тысячи новых. Налоги на частный бизнес следует снизить, с тем чтобы в стране появлялись новые рабочие места, в которые перетекала бы рабочая сила, высвобождаемая на предприятиях «корпорации», ведь немыслимо, когда в «Газпроме» занято в три раза больше работников, чем в Shell, при втрое более низкой выручке, а в РЖД — в 12 раз больше персонала, чем в железных дорогах сопоставимой Канады! Частный сектор, таким образом, будет сопряжен с повышением эффективности государственного. Более того, продолжительное освобождение от налогов должно на время превратить Россию в своего рода большой офшор, в который могли бы приходить иностранные компании и развиваться свои — с пониманием того, что после 10–15-летнего периода налоги начнут повышаться, так как золотые дни «корпорации» останутся позади.

Имея прочную опору в виде эффективного государственного сектора — а во всем мире он может управляться эффективно, если государство имеет лишь титул собственника, позволяя компании развиваться по рыночным законам, — российские власти могли бы сделать страну привлекательной для инвестиций. А независимые инвесторы за 10–15 лет «покоя» от бессмысленной своры «силовиков» создали бы основы той экономики, на которую в будущем и могла бы быть переложена пресловутая «налоговая нагрузка» — разумеется, постепенно и аккуратно. Повторю: как показал тот же китайский опыт, политическое руководство, сосредоточив полный контроль над крупнейшими компаниями, вполне может допустить опережающее развитие частного сектора, которое — каким бы успешным оно ни стало — не будет угрожать авторитарной «стабильности».

Россия, судя по всему, не собирается становиться европейской страной — даже в экономической сфере. Это печально, но не катастрофично, потому что Азия демонстрирует массу впечатляющих примеров того, как от Китая до Саудовской Аравии государство выбирает разумную стратегию отделения бизнеса от политики, которая в большинстве случаев приносит достаточно впечатляющие результаты. Нам, я уверен, наконец следует начать учиться — если не у Запада, то у Востока. Потому что в «чистом» виде никакой идеологический проект — ни новая «либеральная революция», ни возвращение во времена Госплана — спасти нынешний режим, на мой взгляд, уже не сможет.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 24 июня 2016 > № 1805541 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 13 июня 2016 > № 1794869 Владислав Иноземцев

Что делать с пенсиями?

Владислав Иноземцев

Практически все экономисты — и те, кто во всем поддерживает власть, и те, кто выставляет себя оппозиционером, — сегодня сходятся в одном: государство не в состоянии обеспечить «нормальное» пенсионное обеспечение. Число граждан старшего возраста растет, экономика сталкивается со все большими трудностями, и поэтому повышению пенсионного возраста «нет альтернативы». На мой взгляд, это по сути преступные утверждения, призванные оправдать бездарное управление экономикой со стороны правящей элиты и в очередной раз заставить население расплачиваться за ошибки власти; более того, предлагаемое решение не способно в перспективе справиться ни с одной из экономических проблем, стоящих перед страной.

Преступность определяется прежде всего тем, что власти лгут народу, говоря о том, что повышение пенсионного возраста обусловлено ростом продолжительности жизни и «старением населения». Сегодня ожидаемая «при рождении» продолжительность жизни в России составляет, согласно Росстату, 71,4 года — но это умозрительная прогнозная цифра, возникающая через ряд экстраполяций. Даже если принять ее за верную, остаются два вопроса: с одной стороны, почему невыносимо сложно платить пенсию в среднем 14 лет (71,4 — 57,5; последняя цифра получается как медиана между 55 и 60 годами, в которые выходят на пенсию), если в Германии намного большую пенсию платят в среднем почти 19 лет (81,2 — 62,5; средняя от 60 и 65); и, с другой стороны, почему в Советском Союзе, которым у нас сейчас столь принято восхищаться, нынешние сроки выхода на пенсию были установлены, когда реальная средняя продолжительность жизни составила 70,5 года? Мы действительно хотим оставить нашим старикам пожить на пенсии пять-шесть лет, аргументируя это тем, что люди в России стали (если не врет статистика, в чем есть сомнения) жить на один год дольше? Сами приведенные цифры указывают только на одно: власть и приближенные к ней олигархи в современной России воруют слишком много, и если что-то и нужно менять в системе, то прежде всего не возраст выхода россиян на пенсию, а методы распределения общественного богатства.

Однако, как говорил Талейран, «ошибка — это больше, чем преступление», и к рассматриваемой теме его слова применимы вполне. Рассмотрим три основные ошибки, которые кроются в рассуждениях большинства обсуждающих тему «специалистов».

Во-первых, повышение пенсионного возраста аргументируется потребностями экономики в большем количестве рабочей силы. Я не вполне понимаю, откуда эта потребность возникает и как можно говорить о нехватке рабочих рук, если в России сосредоточены самые перенасыщенные персоналом компании в мире? Так, например, Канадские железные дороги обходятся 69 тыс. занятых против 1,05 млн (!) работающих в РЖД (а эксплуатируют при этом всего лишь на треть меньшую по протяженности сеть стальных магистралей), а ExxonMobil — 75 тыс. человек против 261 тыс. «Газпрома» (хотя по выручке американская компания опережает российскую в 4 раза). Нам нужны еще работники? На мой взгляд, такой потребности нет и не предвидится. Вероятно, в Кремле очень хотят, чтобы россиян было больше — тогда удалось бы создать армию, сопоставимую по численности с китайской, — однако с экономической точки зрения никакого показателя «естественной нормы населенности» страны не существует. Проблема в нашем случае состоит в том, что труд должен использоваться эффективно — и как раз повышение пенсионного возраста выступает самым иррациональным ответом на существующие вызовы: чем больше на рынке работников, тем ниже мотивация к технологическим нововведениям и к росту производительности. Повышение пенсионного возраста — гарантия того, что России не потребуются модернизации; ни технологическая, коль скоро рабочих рук будет в избытке; ни финансовая, так как деньги пенсионных фондов удобно будет размещать даже в инструменты с отрицательной доходностью; ни управленческая, так как любую проблему можно переложить на граждан. Повышение пенсионного возраста — средство не повысить эффективность российской экономики, а замаскировать полное отсутствие таковой.

Во-вторых, говорится о том, что финансовая система сталкивается со значительным дефицитом Пенсионного фонда. Это также вызывает определенные сомнения. Если посмотреть на пенсионные системы в разных странах мира, окажется, что доля доходов работника, направляемая на обеспечение в старости, составляет от 15,3% в США до 18,5–19,0% в Швеции и Германии (сюда входят и базовая, и обязательная накопительная части). Притом что продолжительность жизни на пенсии в западных странах выше, чем в России, на 30–60%, а коэффициент замещения превышает российский в 1,5–2 раза, пенсионные системы сводят концы с концами, а у нас — нет, и это при том, что пенсионные отчисления составляют намного бóльшую часть зарплаты — 22%. Сегодня официальная статистика сообщает, что коэффициент замещения в России составляет 37%; если перевести это на понятный язык, окажется, что для обеспечения подобной пенсии 35,5 млн пенсионеров 22% от своего заработка должны отчислять 60 млн работающих (37:26х35,5). Однако занятых в стране в 2015 году насчитывалось 72 млн. человек — и Пенсионный фонд все равно оказывался в дефиците. По сути, простое распределение между ныне живущими пенсионерами выплачиваемых работниками денежных средств должно обеспечивать как минимум 45%-ный коэффициент замещения без всякого дополнительного инвестирования. Почему же дыра продолжает расти, сколько средств в нее уходит и где они в конечном счете оседают? Чтобы не отвечать на все эти вопросы, нужно, понятное дело, повысить пенсионный возраст как можно скорее.

В-третьих, власти ошибаются, когда говорят о том, что граждане выходят на пенсию в 55 и 60 лет — формально это так, но на деле заслуженному отдыху предаются очень немногие. Согласно статистике, среднестатистический пенсионер продолжает работать 4,5–5 лет после достижения пенсионного возраста (на 1 января 2016 года в России насчитывалось 35,5 млн человек, получавших пенсии по старости, но при этом 14,2 млн человек, оформивших пенсию по старости, продолжали работать). Это означает, что пенсионный возраст de facto давно повысился. Журнал «Профиль» приводит данные о том, что с 2001 года число официальных пенсионеров выросло на 4,3 млн человек, а количество работающих пенсионеров — на 9,2 млн; общее число занятых среди пенсионеров достигло 36%. Это, замечу, делает ситуацию еще более странной, так как работающие пенсионеры (с заработков которых в той же пропорции, что и с прочих, платятся взносы) фактически финансируют сами себя как минимум наполовину (если принять их среднюю зарплату в 25–27 тыс. руб., а пенсию по старости — в 12,8 тыс.). Все это говорится для того, чтобы показать: ситуация со «старением населения» не такая уж и очевидная, на самом деле на одного «полного», т. е. неработающего, пенсионера в России приходится почти 3,8 работающих гражданина, тогда как в Японии, например, всего 2,4. Ситуация, повторю, ни по каким параметрам не выглядит критической.

Какими могли бы быть рекомендации для тех, кто заинтересован в реальной реформе пенсионной системы России, а не просто в избавлении президента и правящей элиты от порождаемой стариками «головной боли»? Я бы остановился на трех моментах.

Прежде всего нужно разобраться с работающими пенсионерами. Это важно потому, что основой реформы должно стать не формальное — и обязательное для всех — повышение пенсионного возраста, а превращение выхода на пенсию в дело добровольное и договорное. Основной принцип состоял бы в том, что при приближении к пенсионному «порогу» (такому же, как и сейчас) граждане делали бы выбор: либо оформляли пенсию и отказывались от работы, либо продолжали бы работать, но при этом в первые 3 года вообще не получали бы пенсии, а в следующие три — только половину суммы. Если человек продолжал работать и через 6 и более лет с момента формального наступления пенсионного возраста, он получал бы и пенсию, и зарплату. При этом работодатели не платили бы с доходов таких граждан страховые платежи, что обеспечило бы заинтересованность в трудоустройстве пенсионеров и дало бы возможность даже повысить их доход на 10–12% (чтобы дополнительная выгода распределилась между работником и предпринимателем). Этот момент я считаю принципиальным — вопрос о предпочтительном возрасте выхода на пенсию становится частным для каждого конкретного человека, переставая быть элементом давления государственной бюрократической модели на общество. При этом расходы Пенсионного фонда снижаются на 15–23%. Дефицит устраняется.

Вторым элементом реформы могло бы стать возвращение к сугубо солидарной модели пенсий. Играть в «накопления» с российским государством также увлекательно, как в «русскую рулетку» с полностью заряженным барабаном. Поэтому правильнее было бы немедленно направлять все собранные пенсионные платежи на выплаты нынешним пенсионерам, «закрывая» дыры в балансе из Фонда национального благосостояния. Система начисления пенсий должна быть максимально прозрачной, возможности нецелевого использования пенсионных средств должны попросту отсутствовать, масса «управляющих компаний» (за исключением тех, кому граждане доверяют средства в сугубо индивидуальном порядке) должна прекратить свое существование. Пенсионная система, «списанная» с существующих в развитых странах, слишком сложна и современна для такого отсталого петрогосударства, которым является нынешняя Россия.

Третьим моментом могла бы стать реформа Фонда национального благосостояния, который должен действовать как классическая инвестиционная компания, размещающая средства прежде всего в первоклассные иностранные активы. Последнее принципиально важно по двум причинам: с одной стороны, мы видим, что в долгосрочной перспективе (например, на горизонте последних 20 лет) основные мировые валюты подорожали к рублю в 11–12 раз — значит, любое вложение в долларах или евро приносило бы 14–16% годовых, которые ни один пенсионный фонд в России не обеспечивает; с другой стороны, сама суть резервного фонда требует прежде всего избегать риска, связанного с действиями власти, — а инвестирование в крупные проекты в России никогда не может быть свободно от такового. Поэтому, нравится это кому-то или нет, пенсионные накопления (если они будут предусмотрены в новой пенсионной системе) не должны размещаться в Российской Федерации. Если мы снова услышим на это, что нельзя подвергать пенсионеров политическим рискам, стоит спросить таких критиков, сколько раз в последние полвека у российских граждан воровали деньги чужие правительства и сколько раз — их собственное.

Я убежден: сегодня работающие россияне платят достаточно, чтобы обеспечивать нынешних пенсионеров — причем лучше, чем это происходит на самом деле; повышение пенсионного возраста — решение безнравственное и экономически ошибочное; и, наконец, наши проблемы лежат в области эффективности — и только в ней. Но в той же мере я убежден и в том, что залогом благосостояния российской правящей элиты выступает неэффективность экономики и забитость населения, а значит, повышению пенсионного возраста действительно нет альтернативы.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 13 июня 2016 > № 1794869 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 мая 2016 > № 1779242 Владислав Иноземцев

Холодильник vs телевизор, акт 2

Владислав Иноземцев

На протяжении некоторого периода времени, который в России называют этапом устойчивого «путинского консенсуса», считалось, что при заполненном холодильнике — или, говоря иными словами, в условиях относительного достатка — население (народом его никто и не думал считать) с готовностью предоставит власти carte blanche на любые политические шаги, позволяя ей ограничивать гражданские свободы, расширять пространство коррупции и сводить экономические и личные счеты с оппонентами. И действительно, в такой ситуации большинство населения практически никак не реагировало на очевидно менявшуюся обстановку в стране: даже кризис 2008–2009 годов власть «залила» деньгами, и протесты исчезли, не успев появиться.

Следующим этапом стало формирование новой реальности, с ухудшающимся экономическим положением (темпы роста замедляются ровно столько же месяцев и лет, сколько В. Путин находится в Кремле в свой третий президентский срок) и необходимостью на это реагировать. Собственно, именно с этого времени и можно говорить о той «борьбе телевизора с холодильником», о которой мы так много слышим.

Важнейшей задачей власти в этой ситуации стал поиск врага и постоянное смещение фокуса пропагандистской машины. Мы, как помнится, слышали про необходимость бороться с иностранными агентами в среде общественных организаций; про угрозу нашей нравственности, исходящую от людей «нетрадиционных» сексуальных ориентаций; про растущую агрессивность Запада, не понимающего, с чего бы это вдруг Россия начала «воссоединяться» с не принадлежащими ей территориями, и так далее.

Мы пока еще живем именно в этом периоде, где задачей пропаганды является формирование у граждан убежденности в том, что некоторое ухудшение их материального положения (вследствие инфляции, невозможности повысить зарплаты и пенсии, эффекта дешевеющего рубля, самоограничений в поставках импортного продовольствия и др.) — вполне допустимая плата за «вставание с колен» и повышение (иллюзорное или нет, решать каждому человеку) международного престижа России. Война идет, по сути, между реальным и воображаемым миром, между повседневной реальностью и ее восприятием. Пока, судя по рейтингам поддержки и всем опросам общественного мнения, воображение побеждает реальность.

Подавляющее большинство либерально настроенных экспертов убеждены в том, что такое состояние не может продолжаться долго, и с упоением ждут (многие уже семь-восемь лет) неизбежного краха режима. Однако год за годом горизонт их надежд отодвигается — и, как положено горизонту, способен перемещаться, на мой взгляд, практически до бесконечности. Почему итог эпической схватки так и не кажется определенным и может ли власть обеспечить «телевизору» победу над «холодильником» (под победой я понимаю в данном случае возможность удерживать существующее status quo неопределенно долгое время)?

Оптимисты (те, кто рассчитывает на перемены на «политическом фронте» по причине сложностей на «экономическом») исходят из понятного для них концепта нормы. В любой западной стране сокращение экономики на 5–6% в условиях двукратного обесценения национальной валюты способно вызвать общественный протест, который снесет любое правительство. Однако, оценивая российскую ситуацию, нужно учитывать две особенности.

С одной стороны, российский социум бессубъектен. В большинстве развитых стран между властью и населением стоит масса общественных структур, транслирующих сигналы, идущие как сверху вниз, так и снизу вверх. Сигналы, посылаемые властями, уцениваются в зависимости от степени влияния этих институтов. В случае, если правительство «продвигает» реформу трудового законодательства, которую не поддерживает большинство профсоюзов, она не будет воспринята трудящимися с энтузиазмом, какими бы ни были усилия пропагандистов. Если некоторые группы граждан недовольны тем или иным трендом в политике, это недовольство вряд ли воплотится в модификацию политического курса, если не будет поддержано ни одной из влиятельных партий (или если не спровоцирует создание новой). В России же «поражающая способность» (в любом значении первого слова) провластной пропаганды неизмеримо выше, чем в большинстве демократических стран, а обратное влияние жителей на власть — неизмеримо ниже. Поэтому влиятельность «холодильника» (импульсов снизу) менее значительна, чем «телевизора» (нажима сверху). Именно поэтому, даже если значение «холодильника» для большинства людей начнет перевешивать роль и влияние «телевизора» (что отчасти уже происходит), обществу просто сложно будет об этом узнать.

С другой стороны, здесь есть куда более важное обстоятельство, на котором я и хочу остановиться подробнее.

Когда большинство населения считает свое материальное положение хорошим, кажется, что в случае его изменения люди могут выйти на улицы. Если уровень жизни снижается до некоторого предела, так и происходит: недовольных становится больше, протест оказывается все заметнее. В какой-то момент наступает опасная «точка бифуркации»: люди перестают в массе своей верить пропаганде, но при этом их жизнь еще выглядит нормальной, т. е. располагающей к нормальному ответу (к протестам, критике, организованным выступлениям, избирательной активности). Это и есть самый опасный для властей момент: страна выглядит по сути своей нормальной, хотя власть очевидно «сошла с рельсов». Именно в такие моменты возможны, на мой взгляд, серьезные социальные потрясения, завершающиеся в итоге продуктивными реформами.

Однако если ни перемен, ни реформ не случается, вполне вероятен «провал» общества ниже этой точки неустойчивости — в, как ни странно, «новую стабильность». Если пропаганде удается удерживать общество в состоянии напряжения; если значительная часть критически мыслящего населения выходит из борьбы (например, эмигрирует); если воображаемая угроза продолжает выглядеть реальной для большинства — в такой ситуации «холодильника», который обусловил бы его триумф над «телевизором», просто не существует. Для полной победы пропагандистов над здравым смыслом необходимо лишь, чтобы процесс выживания стал занимать все время и мысли большинства граждан.

В России многие уже привыкли к тому, что главный вопрос дня — в какой ресторан пойти ужинать, и, неважно, как этот выбор в итоге будет решен, за ужином можно будет посудачить о власти и ее безумствах. Но если предположить, что после работы надо отстоять в очередях за самым необходимым, связаться с «дядей Петей», обещавшим отложить дефицитные «импортозамещающие» шины для автомобиля, потому что свободная продажа запчастей давно забыта, а еще желательно немного заработать денег в дополнение к основной зарплате, на которую не выжить, — где тут место обсуждению властей и время для участия в пикетах?

Собственно говоря, так жили не только в Советском Союзе, в который, по некоторым параметрам, мы стремительно возвращаемся, — такой была реальность существования во многих странах, правительства которых сумели убедить свои народы в том, что они находятся во враждебном окружении, и смогли создать минимально эффективные системы силового подавления недовольных. Я в данном случае не говорю о Северной Корее — достаточно вспомнить вполне европейскую Югославию второй половины 1990-х годов, Зимбабве 2000-х и, на худой конец, сегодняшнюю Венесуэлу, где народ на в целом демократических выборах два года назад предпочел необразованного демагога в президентском дворце продуктам и туалетной бумаге на полках магазинов.

Сегодня в России, на мой взгляд, существуют серьезные предпосылки для «проваливания» в это новое состояние стабильности. Власть мастерски осуществляет ползучее наступление на права граждан (выдавливает политику из жизни общества, ограничивает возможности протеста, готовится к резкому перекрытию доступа к информации); активно выдавливает из страны несогласных (новые законы, формально ограничивающие выезд из России, на деле направлены скорее на поощрение эмиграции); делает все от нее зависящее для усиления доминирования политики над экономикой (что хорошо видно на примере, в частности, последних дебатов в Экономическом совете). И я думаю, что у нынешней политической элиты есть хорошие шансы на успех и на достижение нового стабильного состояния, в котором идеология радикально возьмет верх над здравым смыслом.

Момент, в который в системе могла возникнуть необходимая бифуркация, пришелся на 2013–2015 годы: в это время внутренняя политика, проводившаяся властями и дополненная изменениями экономической конъюнктуры на глобальных рынках, вела ситуацию именно к такому коллапсу, который мог бы дать реальности преимущества перед иллюзией. Однако столь опасное для власти развитие событий было купировано целым рядом событий: от Олимпиады в Сочи с российским триумфом и захвата Крыма до усилий по политическому воссозданию «русского мира» и конфронтации с Западом. На поднятой ими волне способность общества к адекватному восприятию негативной информации снизилась — и поэтому близится «второй акт» в борьбе телевизора с холодильником, акт, который пройдет при более явном доминировании первого над последним, чем то, которое мы наблюдали ранее.

Каким окажется финал? Разумеется, он сведется к возвращению страны и общества к более рациональным типам поведения. Однако произойдет это не раньше, чем сама властная элита утратит желание продолжать ранее выбранный курс (что в принципе может случиться — примером является Куба с ее медленными реформами), либо уйдет со сцены по естественным причинам (хотя пример Р. Мугабе дает не слишком обнадеживающие ориентиры по срокам таких изменений). По крайней мере, на быстрые перемены я бы не рассчитывал. Система как никогда далека от разбалансировки — хорошо это или нет.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 мая 2016 > № 1779242 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 мая 2016 > № 1764375 Владислав Иноземцев

Восьмилетка: почему экономические реформы в России остаются нереализованными

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Завтра в Кремле пройдет заседание Экономического совета при президенте, которое уже несколько недель представляется чем-то эпохальным. Часть экспертов считают, что Алексей Кудрин и Сергей Глазьев представят на нем противоположные взгляды на методы вывода экономики из кризиса и глава государства примет судьбоносное решение о реформах. Часть полагает, что ничего подобного не случится и результатом обсуждения станет не более чем сама дискуссия, которая будет вскоре забыта.

На мой взгляд, наиболее вероятен, однако, третий вариант. Правительство время от времени охватывает реформаторский зуд – причем происходит это с определенным (если не сказать: странным) постоянством. Можно вспомнить реформы Егора Гайдара и старт развития по рыночному пути, первый срок Владимира Путина и экономическую программу, написанную в ЦСР, замечательный текст «Россия, вперед!» и модернизацию Дмитрия Медведева. Каждые восемь лет экономическая мысль страны (или то, что от нее осталось) приходила в движение. И если выстраивать ряд из памятных цифр – 1992, 2000, 2008 – можно было предположить, что в 2016-м у нас снова должно «зачесаться». Так что само начало новой волны обсуждений естественно.

Однако столь же очевидно, что всякий новый раз разговоры о реформах во все меньшей степени воплощаются в сами реформы.

В начале 1990-х встряску почувствовали все: страна радикально изменилась и к концу десятилетия, казалось бы, встала на новые рельсы. В 2000-м относительно хаотичный рыночный процесс, который всегда свойственен эпохе первоначального накопления, решили упорядочить, пока не выяснилось, что такое упорядочивание позволяет в условиях высоких цен на нефть неплохо жить, но развития все же не приносит. В 2008-м задумали объявить новый рывок, но его результаты сегодня не хочется даже вспоминать. Точнее, может быть, хочется, но не можется: вспомнить нечего. Стоит ли надеяться на то, что сегодня мы получим «перестройку №2», а не «модернизацию №2»? Думаю, нет.

Каждые восемь лет страна начинает обсуждать реформы – и всякий раз ее амбиции оказываются все меньше. Сейчас дискуссия опустилась уже на самый что ни есть примитивный уровень: обсуждается не то, как мы намерены развить промышленность или технологии, а какую долю ВВП следовало бы направить на инвестиции: 18% или 25%. Но на инвестиции во что? Этот вопрос вообще не стоит на повестке дня. Говорится о необходимости повышения пенсионного возраста, но понимают ли авторы этого предложения, что оно полностью убивает шанс на модернизацию: чем больше будет трудовых ресурсов, тем слабее окажутся мотивы для инноваций и повышения производительности? Рассуждают о необходимости структурной перестройки экономики, но что имеется в виду? Звучат слова о верховенстве права и следования законам, но разве может это быть реализовано в стране, где подчиненность судебной власти исполнительной сама давно стала законом?

Иначе говоря, я убежден, что итогом завтрашнего заседания станет скорое рождение нового экономического органа федерального уровня (типа приснопамятной Комиссии по модернизации), который разовьет бешеную активность в формулировании (и, возможно, даже в популяризации) программы экономического обновления страны (им, кстати, вполне может стать и сам Экономический совет). Такой орган и такая дискуссия сейчас нужны как никогда: обсуждения экономических концепций призваны компенсировать отсутствие хозяйственных достижений как минимум до 2018 года. Начнется работа над очередной Стратегией (теперь уже, наверное, «2035»), которая завершится столь же невнятными результатами, как и Стратегия-2020. Однако ученые бдения практически наверняка принесут зримые результаты: Алексей Кудрин усилит свои позиции и, вследствие того что избирательный цикл 2018 года пройдет под знаком экономических дебатов (обсуждать что-либо во внешней или внутренней политике к тому времени будет бессмысленно), с высокой степенью вероятности займет после президентских выборов пост премьера, став самым послушным и, вероятно, самым эффективным из глав правительств путинской эпохи. Будут реализованы болезненные, но в то же время и бессмысленные реформы типа повышения пенсионного возраста, сокращения государственных расходов и формального роста внимания к правовым вопросам. Но как только избирательный цикл закончится, верховная власть снова почувствует себя увереннее и экономические темы постепенно отойдут на второй план.

История последних экономических дискуссий и реформ показывает, что реформаторский потенциал российской власти резко снижается. Еще в конце 2000-х Герман Греф говорил, что программа ЦСР была реализована приблизительно на треть. В середине 2010-х никто не сомневался, что из начинаний медведевской модернизации воплотилось в жизнь в лучшем случае каждое десятое. В нынешних условиях даже такой показатель выглядел бы чудом. Чем больше акцентов делается на работе комиссий и советов, чем большее влияние во власти имеет силовой блок, чем более внимательно смотрим мы назад в историю, а не вперед в будущее, тем менее вероятно, что в стране начнутся необходимые для ее поступательного развития реформы (но зато видимость таковых будет создаваться с исключительным умением).

Почему сценарий новой экономической дискуссии, возвышения ее идеологов и забалтывания сути кажется мне наиболее реалистичным? В первую очередь потому что такова, на мой взгляд, бюрократическая логика режима, сложившегося в России в последние годы. Однако в стране, лучше всего понимающей не язык фактов, а разные теории символов и скрытых смыслов, в подтверждение тому можно найти и другой аргумент: если реформа (любая, по Кудрину или по Глазьеву) удастся, то это должно означать выход на траекторию устойчивого развития на довольно продолжительный срок – и, следовательно, крах красивой схемы восьмилетних циклов. Но разве может не случиться новых перемен по этому плану, если следующие восемь лет истекают в 2024 году – в момент новой «исторической развилки», на которой окажется Россия? Так что не стоит ждать развязки ни завтра, ни в ближайшие годы: в стране, которая не хочет меняться, обсуждения могут продолжаться без конца и без результата.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 мая 2016 > № 1764375 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 4 мая 2016 > № 1744906 Владислав Иноземцев

Помощь друга

Владислав Иноземцев о том, кому выгодно возвращение Алексея Кудрина в большую экономику

29 апреля Алексей Кудрин, бывший министр финансов, а в последние годы – известный общественный деятель и просветитель, был назначен главой совета Центра стратегических разработок, а на следующий день, 30-го – заместителем председателя Экономического совета при президенте России.

В преддверии этих кадровых решений многие либеральные экономисты приветствовали потенциальное возвращение Алексея Леонидовича «во власть» или даже присутствие его рядом с теми местами, где принимаются стратегические решения. Герман Греф в середине апреля отмечал, что «его любое назначение на любые публичные позиции – это большое благо, поскольку это приведет к большей ясности и четкости в формулировании экономической политики».

Эксперты высказывали и более осторожные ожидания: Алексей Леонидович, по их мнению, хотел бы предложить разумную и грамотную концепцию реформ, но кто же даст ему ее реализовать – ведь власть давно находится в руках неисправимых силовиков. Отмечали, что и ЦСР, и Экономический совет при президенте – не самые значимые институции; что маневр с назначением скорее выглядит отвлекающим, ну и так далее.

В общем, если суммировать, все разговоры сводятся к двум тезисам – шаг «правильный», но «недостаточный».

Мне, однако, хотелось бы привлечь внимание к несколько иным аспектам темы.

Я не буду акцентировать внимание на биографии Алексея Кудрина, хорошо известной большинству читателей. Давний личный друг Владимира Путина, Алексей Леонидович, на мой взгляд, не будет на любом посту, на который он может быть назначен, делать что-либо, что может нанести ущерб власти и авторитету своего друга и единомышленника.

Бывший министр финансов практически наверняка не в восторге от многих шагов, предпринимаемых в последнее время, – но лично мне сложно отделаться от впечатления, что его недовольство порождено прежде всего тем, что эти меры во многом дискредитируют сложившуюся в России экономическую и политическую систему, а не его несогласием с ее основными элементами.

Сегодня сплошь и рядом говорится о том, что Алексей Кудрин – последовательный либерал. Приверженность либеральной экономической модели вытекает из многих его заявлений – но я бы не сказал, что она проявлялась в его поступках на посту министра финансов.

За годы работы Алексея Кудрина в правительстве в бюджетной системе России произошли радикальные изменения.

Во-первых, они коснулись распределения финансовых потоков между федеральным центром и регионами. Если в 2000 году на федеральный бюджет приходилось 51,5% всех доходов, а на региональные и местные бюджеты – 48,5%, то далее эта пропорция устойчиво менялась в сторону федерального бюджета, и в 2012-м достигла 62,2%/37,8%. При этом значительная часть доходов местных бюджетов формировалась из трансфертов из центра – если учитывать ее, то соотношение станет еще более диспропорциональным: 69,5%/30,5%. Соответственно самостоятельность региональных руководителей сокращалась, создавая основу для непротивления отмене сначала губернаторских, а потом и (зачастую) мэрских выборов.

Во-вторых, именно при Кудрине бюджет стал «таможенным» и «нефтегазовым»: если в 2000 году в федеральный бюджет от внешнеэкономической деятельности поступало 3,3% доходов, то в 2012-м – 38,6%. Именно при нем в начале 2000-х годов оформилась современная система взимания экспортных пошлин на нефть и газ – и именно она так погрузила власти «в атмосферу нефти и газа», позволив в полной мере насладиться последствиями повышения сырьевых цен, что поставила крест на структурных реформах в экономике, результаты чего мы наблюдаем до сих пор.

В-третьих, в рамках той же налоговой реформы начала 2000-х был введен НДПИ, который стал важнейшим инструментом радикального изъятия доходов у производителей энергоресурсов (98,6% этого налога приходится на нефте- и газодобычу). Если в 2000 году сборы от платежей за пользование недрами составляли 1,7% доходов федеральный казны, то в 2012-м – уже 19%. Соответственно, основные нефтедобывающие компании либо «оказались» государственными, либо перестали представлять сколь-либо значимую независимую группу интересов, какими они были в начале 2000-х.

«Раздевание» регионов и «реквизирование» нефтедолларов – вот суть работы Министерства финансов при Алексее Леонидовиче.

Если это подтверждает либерализм министра, то я, вероятнее всего, не вполне понимаю современное значение этого слова.

Алексею Кудрину приписывают еще одно важное достижение – создание Стабилизационного фонда, который помог «стерилизовать» денежную массу, способствовал обузданию инфляции и (что самое существенное) удержал экономику от коллапса в 2009 году и в период текущего кризиса.

Я не собираюсь уподобляться Сергею Глазьеву и его коллегам, которые считают, что тем самым Алексей Кудрин помог Соединенным Штатам, которые без российских вложений в их ценные бумаги давно бы обанкротились, – но налицо очевидный факт: резервные фонды стали критически важным элементом обеспечения устойчивости той экономической системы, которая зависела не от степени модернизированности российской экономики, а исключительно от конъюнктуры сырьевых рынков. Эта система могла бы если не рухнуть, то заметно дискредитировать себя уже несколько раз, открывая путь либеральным реформам, но возможность использовать резервы всякий раз позволяла властям «отделаться легким испугом» – то есть детище Кудрина способствовало пресловутой «стабильности» больше, чем все силовые ведомства и любая правительственная пропаганда, вместе взятые.

Более того; после разделения Стабилизационного фонда на Резервный фонд и Фонд национального благосостояния ФНБ стал прекрасной «кормушкой» для малоэффективных государственных корпораций и для докапитализации банков, «профукавших» свои средства в больших, но бессмысленных стройках времен «зрелого путинизма». В этом контексте мне кажется странным считать оппозиционером того, кто не только привел Владимира Путина к власти, но и дал ему в руки самый мощный инструмент ее удержания.

Какие шаги предлагает предпринять Алексей Кудрин в последние годы? Самым известным его предложением уже долгое время выступает идея повышения пенсионного возраста. Может быть, ее и можно принять за воплощение либерализма, если бы не одно обстоятельство.

Повышение пенсионного возраста – самый примитивный ответ на дефицит рабочей силы. Столь же простой, как введение экспортных пошлин – на повышение цены нефти в условиях несказанной жадности государства.

В нормальной либеральной экономике ее дефицит вызвал бы резкое повышение эффективности и создал спрос на новые технологии – ведь любой ресурс, доступ к которому ограничен (в данном случае труд), должен использоваться максимально рачительно. Но в России пошли по другому пути – сначала максимально открыли двери для гастарбайтеров (каковые сами по себе выступают мощнейшим тормозом технологической модернизации), а когда по экономическим причинам их приток сменился убылью, на щит поднимается предложение о повышении пенсионного возраста.

Но действительно ли у нас недостаток трудовых ресурсов, или властям просто категорически не хочется перемен? Напомню, что, например, в РЖД (активном, кстати, получателе средств из ФНБ) работают сейчас 1,05 млн человек, тогда как в эксплуатирующих всего лишь вдвое меньшие по протяженности пути Канадских железных дорогах… – 65 тыс. Но вместо того, чтобы повышать производительность труда, «лучший министр финансов» предлагает добавить рабочих рук. Как обычно – для того, чтобы у национального лидера и его соратников было как можно меньше проблем (типа модернизации), отвлекающих их от решения важных (геополитических, например) вопросов.

Я, как и многие российские эксперты, искренне и упорно стремлюсь найти в Алексее Кудрине черты либерала (пусть хотя бы только применительно к экономике) – но у меня это не очень получается…

Можно также спросить: разве деятельность Алексея Леонидовича после отставки – Комитет гражданских инициатив, Школа гражданских лидеров и т.д. – не указывают на его склонность к оппозиционности? В этом, на мой взгляд, также имеются основания сомневаться, так как таковая была и остается исключительно дозированной, и, видимо, в подавляющем большинстве случаев согласованной с первым лицом.

А если возникали «спонтанные» инициативы, то они отдавали сервильностью куда больше, чем заявления многих официальных лиц: вспомним хотя бы предложение о более раннем сроке проведения президентских выборов.

Опытный финансист в момент самого резкого скачка вниз нефтяных цен осознал, что у системы может не хватить запаса прочности до 2018 года, и рекомендовал не рисковать «нашим всем». С точки зрения придворного советника это более чем разумное предложение – но с имиджем оппозиционера оно вяжется менее всего.

Иначе говоря, я бы не советовал тем, кто искренне придерживается ценностей демократии, федерализма и экономических свобод, приветствовать возвращение Алексея Кудрина во власть или его приближение к ней. Мне кажется это неуместным просто потому, что один умный и грамотный апологет системы способен продлить ее существование намного дольше, чем дюжина сумасшедших, собравшихся у трона и не способных ни на что, кроме восхваления вождя и возведения хулы на его оппонентов в стране или за ее пределами.

И я не удивлюсь, если новые статусы бывшего министра финансов в конечном счете укажут на вектор развития страны, совершенно противоположный тому, который так хочется видеть сегодня многим очарованным комментаторам…

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 4 мая 2016 > № 1744906 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция. Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 26 апреля 2016 > № 1735932 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Оружие не спасет

С каждым годом Россия становится все более милитаризованной страной — и неудивительно, что именно в сферах, так или иначе связанных с военным делом, власти ищут доказательства собственной успешности. А поскольку, невзирая на присоединение Крыма и войну с терроризмом в Сирии, в экономике продолжается кризис, отечественная элита и тут стремится показать, что ее «силовая» ориентация может обеспечивать позитивный — и значимый — результат. Одним из доказательств этого считаются рекордные показатели экспорта российского оружия, военной техники и снаряжения, зафиксированные по итогам 2015 года.

В конце марта Путин, выступая в Нижнем Новгороде на заседании комиссии по военно-техническому сотрудничеству с иностранными государствами, сообщил, что поставки военной продукции за рубеж достигли в прошлом году $14,5 млрд, а за год портфель заказов на российское оружие вырос более чем на $26,0 млрд (тем самым выйдя на постсоветский максимум). Россия, как подчеркнул президент, удерживает второе место в мире по этому показателю (контролируя около четверти мирового оружейного рынка).

Безусловно, любой рост, тем более в такой высокотехнологичной сфере экономики, происходящий в условиях жесточайшей рыночной конкуренции, не может не рассматриваться как позитивный тренд. Проблема, однако, состоит в том, что наращивание военных поставок, как мне кажется, не может стать тем средством, которое способно вывести российскую экономику из кризиса или существенно замедлить нарастание тех проблем, с которыми она сегодня сталкивается.

Прежде всего, следует оценить масштабы данного бизнеса в контексте как общего состояния российского экспорта, так и экспортных потоков других стран. В 2015 году, даже несмотря на резкий спад российского экспорта, он составил $343,4 млрд; следовательно, наша оборонная промышленность обеспечила всего 4,2% экспорта (на энергетические товары и металлы пришлось по-прежнему 73,5% зарубежных поставок). Значит, никакого существенного «структурного сдвига» в данной сфере не произошло. Кроме того, если взглянуть на наших соседей, можно заметить, что они добиваются сопоставимых результатов в куда менее сложных сферах. Так, к примеру, Китай год за годом опережает российский оружейный экспорт со своими… детскими игрушками, вывезя их в прошлом году более чем на $20 млрд, а если еще раз вспомнить сумму заказов на отечественное военное оборудование ($56 млрд), то она в целом соответствует прошлогоднему объему продаж за рубеж китайской обуви ($53,6 млрд). При этом очевидно, что международный рынок оружия достаточно ограничен (он составляет сейчас чуть менее $60 млрд в год), и потому любые успехи, достигнутые в его освоении, не способны радикально изменить ситуацию в российской внешней торговле.

Однако более важными представляются два других обстоятельства.

С одной стороны, экспорт оружия составляет лишь малую часть его производства в мире (по данным SIPRI, в 2015 году достигшего в мире $401 млрд [не считая Китая]). В сфере же производства однозначное лидерство остается за США: они производят вооружений на $218 млрд, тогда как Россия — всего на $40,8 млрд. При этом не следует переоценивать значение «объемных показателей»: маржа в производстве вооружений не слишком велика, это не нефть. В США компании оборонного сектора имеют рентабельность на уровне 9–14%; в России, допустим, она достигает 30%, однако если сравнить с себестоимостью нефти в $3–7 за баррель и ее даже нынешней ценой в $45 за баррель, разница очевидна: прибыль оборонно-промышленного комплекса спасти российскую экономику не в состоянии.

Есть и еще один аспект проблемы. Если в США или Европе военные заказы получают компании, работающие далеко не только в сфере «оборонки» (у Boeing на заказы Пентагона приходится 34% выручки, у EADS на нужды европейских и американских военных — всего 21%), то в России гособоронзаказ выполняют стопроцентно государственные компании, всецело ориентированные на военную продукцию. Следовательно, те прибыли, которые они получают, и те государственные вливания, которые делаются в оборонку, практически ни при каких условиях не обогащают гражданский сектор и потому не обеспечивают экономического мультипликатора. Бюджет тратит, сам себе собирает налоги, обеспечивает зарплату чиновников и рабочих, но дополнительный рост не генерируется. Кончатся средства бюджета — не будет и оборонных предприятий.

С другой стороны, современное оружие не обеспечивает уже того «толчка» для экономики и технологического развития, какой оно давало в прежние времена. Мы хорошо помним, что военные технологии привели, например, к созданию и использованию микроволновых печей, и полагаем (с несколько меньшей степенью основательности), что интернет сформировался в свое время на технологической платформе, сконструированной с военными целями. Однако даже Всемирная сеть развилась сугубо в гражданской среде — как и мобильная связь, и современная оптика, и жидкокристаллические панели, и новые материалы, которые сейчас используются для производства оружия и экипировки. Эпоха, на протяжении которой инвестиции в оборонную индустрию оборачивались технологическими прорывами, давно ушла в прошлое. Как прекрасно показано в известной работе Джона Элика и его коллег, 1980-е стали последним десятилетием, на протяжении которого был заметен чистый трансферт военных технологий в гражданский сектор [Alic, John, et al. Beyond Spinoff: Military and Commercial Technologies in a Changing World, Cambridge (Ma.): Harvard Business School Press, 1992]; 1990-е отличались на этом «фронте» каким-то странным затишьем, а начиная с 2000-х поток начисто развернулся в совершенно противоположную сторону. И потому представлять наши успехи в военной сфере как некую предпосылку модернизации российской экономики я бы не стал.

Наконец, следует сделать еще одно немаловажное замечание. Да, Россия наращивает экспорт оружия, но она далеко не всегда разборчива в его направлениях. Мы поставили Сирии вооружений более чем на $9 млрд за последние десять лет, потом сами ввязались там в военные действия, а сейчас приходят новости о том, что Россия выделит Сирии на послевоенное восстановление до $1 млрд. Иначе говоря, постарается исправить ущерб, нанесенный ее собственным оружием. Я не говорю о еще большем достижении — о продаже на $4,5 млрд за шесть лет оружия и военного снаряжения Азербайджану, который сейчас успешно применяет его в боях со стратегическим союзником России в Закавказье и нашим партнером по Евразийскому союзу Арменией. Стоит, наконец, помнить, что 39% российского оружейного экспорта направляется в Индию, а еще 11% — во Вьетнам, то есть в государства, далеко не очевидно дружественные «нашему всему» — Китаю. И сколько еще России придется «расхлебывать» ее собственные успехи, покажет время.

Вполне понятно, что государство выражает удовлетворение ростом оружейного экспорта — в значительной мере это подтверждает успешность его экономической политики, ориентированной на сращивание госкорпораций и военного лобби. Однако может оказаться, что все эти успехи — не более чем попытка подтянуть ВВП за счет инвестирования ранее собранных налогов в то, что никогда не даст хозяйственного эффекта. Конечно, операция в Сирии показала, что российское оружие может изменить картину войны (особенно если речь идет об авиации, «работающей» по территории, где нет систем ПВО). Однако вероятнее всего, что такого же эффекта для экономики успехи российского военно-промышленного комплекса иметь не будут — по перечисленным выше причинам и не только.

Россия > Армия, полиция. Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 26 апреля 2016 > № 1735932 Владислав Иноземцев


Евросоюз. США. РФ > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 14 марта 2016 > № 1685172 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Экономика нуля

10 марта произошло событие, которое в России не было особо отмечено, но значение которого сложно переоценить. Европейский центральный банк снизил базовую ставку до нулевой отметки, а ставку по депозитам, принимаемым от банков, — с минус 0,3 до минус 0,4% годовых. Еврозона стала, таким образом, очередной — и самой большой — экономикой, допустившей нулевую базовую и отрицательную депозитную процентные ставки. До этого аналогичные меры принимали Япония (с небольшими перерывами с 1999 года), Швеция и Дания (с 2009 года) и Швейцария (с 2014-го). ФРС США с 2008 по 2015 годы удерживала ставку в номинальном диапазоне 0–0,25% годовых, что на деле также означало нулевой процент. Учитывая, что данное явление становится все более распространенным, стоит задуматься о том, откуда оно происходит и в какой степени меняет глобальную экономику.

Обычно принято говорить о том, что нулевая или отрицательная ставка — ответ на одновременное сокращение экономической активности и снижающуюся практически до нуля инфляцию: в этих условиях монетарные власти стремятся «влить» в экономику деньги и подстегнуть рост, для чего стимулируют сверхдешевое кредитование (а порой реализуют программу выкупа финансовых активов у банков, тем самым обеспечивая их дополнительной ликвидностью). Масштабы подобной поддержки экономики бывали исключительно большими: в первой половине 2000-х годов Банк Японии по сути беспроцентно выдал банкам более ¥150 трлн, или около $1,2 трлн по курсу того времени; ФРС с 2008 по 2014 годы увеличила свой баланс более чем на $3,2 трлн; программы количественного смягчения ЕЦБ уже превысили Є2,0 трлн. При этом довести инфляцию до «приемлемого» уровня (1,5–2,5% в год) удавалось далеко не всегда — и с каждым новым циклом проблема становилась все более драматичной и трудноразрешимой.

Мне кажется, что современные аналитики, совершенно правильно оценивая предпосылки политики нулевых ставок, принципиально не задумываются о том, имеется ли у данного феномена глубинное основание. На мой взгляд, оно есть — и заключается в том, что нынешняя экономика все сильнее отличается от прежней, развивавшейся в целом линейно. В индустриальную эпоху технологический прогресс приводил к появлению новых, более совершенных продуктов, но каждый из них оказывался все же более трудоемким и потому дорогим. Инфляция была естественной; положительные процентные ставки — тоже (ведь доминировало осознание того, что в будущем можно продать товар дороже, чем сегодня). Начиная с середины ХХ века ситуация изменилась: резкое ускорение технологического прогресса стало устойчиво снижать цены на значительное число товаров при повышении их качества и улучшении потребительских свойств. Самым хорошим тому подтверждением стали персональные компьютеры, подешевевшие с 1995 по 2015 года в среднем в 15–20 раз при увеличении объема жесткого диска более чем в 300 раз, а быстродействия — в 200 раз, и мобильная связь: тарифы в развитых странах за тот же период сократились в среднем более чем в 40 раз. До поры до времени снижение цен на высокотехнологичные товары в развитых государствах могло компенсироваться ростом стоимости традиционных услуг, однако когда доля сервисного сектора в экономиках достигла предела и стабилизировалась, этот фактор стал играть ограниченную роль. Иначе говоря, технологии (а отчасти аутсорсинг) обеспечили невиданную прежде возможность снижения цен даже при повышении потребительских качеств товара, причем даже в условиях роста цен на ресурсы, что было характерно для 2000-х годов. В ситуации же, когда возможность продать свой товар на новом производственном цикле дороже, чем он продается сегодня, неочевидна, сама мысль о привлечении дорогого кредита является иррациональной. На мой взгляд, не случайно, что первые появления нулевой или отрицательной ставки в отдельных странах фиксировались тогда, когда становился видимым очередной этап технологической революции или имплементации ее достижений.

Изначально монетарные власти пытались снижением ставки «разогреть» экономику, но это получалось плохо. Несмотря на то что в той же Японии в 1998–2001 годах государство увеличило доходы населения на ¥60 трлн, или около $45 млрд, граждане поспешили разместить эти средства под нулевой процент, но не потратить их, надеясь на снижение цен в будущем. Сейчас в США или Европе происходит нечто подобное: при минимальных инфляционных ожиданиях в «реальный сектор» направится лишь часть того объема финансовых средств, которые предлагают рынку центральные банки. Иначе говоря, если исходить из особенностей современного хозяйства, то может оказаться, что близкие к нулю процентные ставки в развитых странах — не аномалия, а новое правило, новая экономическая реальность. Если это так, то можно говорить о некоем «двуедином оружии», появившемся в распоряжении западного мира: с одной стороны, это технологические достижения, во многом создающие «неограниченное богатство» (подробнее об этом читайте в статье «Ренессанс индустриального мира?»); с другой стороны, нулевые ставки, позволяющие этой новой экономике преодолевать периоды трудностей куда легче, чем прежде. Если такая система окажется устойчивой, конкурентные преимущества развитых стран, еще недавно казавшиеся исчезающими, приобретут совершенно новый облик.

На этом фоне, разумеется, облик российской экономики — с процентными ставками в 11–15%, которые при этом не могут обеспечить инфляцию ниже 10% в год, и с полным отсутствием каких-либо намеков как на отечественный инновационный комплекс, так и на способность к рецепции западных образцов — выглядит особенно несовременным. Мы оказываемся в намного более сложном положении, так как может оказаться, что сама возможность снижать процентные ставки до нуля и тем самым безгранично увеличивать денежное предложение является не вопросом выбора монетарных властей, а своего рода «бонусом» для тех стран, которые сумели оказаться на передовом рубеже технологического развития.

Почти двадцать лет назад известный американский историк, экономист и специалист по выработке мегастратегий Эдвард Люттвак выпустил книгу о чрезвычайно быстром экономическом росте, который он назвал турбокапитализмом (см.: Luttwak, Edward. Turbo-Capitalism: Winners and Losers in the Global Economy, London: Weidenfeld & Nicolson, 1998). Вполне возможно, что мы находимся сейчас в моменте рождения настоящего «турбокапитализма», соединяющего технологические достижения с отсутствием кредитной нагрузки на экономику.

При этом следует заметить, что даже эти новые возможности могут вовсе не способствовать «росту» в его традиционном понимании. Собственно говоря, феномен нулевых или отрицательных процентных ставок — если наша гипотеза верна — является прелюдией к эпохе нулевых или отрицательных темпов роста (который, однако, не будет стагнацией или регрессом). Откуда, спрашивается, должен возникать рост в его традиционном смысле, если каждый новый автомобиль потребляет меньше топлива, чем предыдущий, а дома начинают отапливаться термальными водами и энергией солнца? И если можно купить три ноутбука за деньги, которых пару лет назад с трудом хватало на один? Ведь валовой внутренний продукт — это показатель, измеряющий затраты усилий на производство того или иного набора благ, но не их полезность; и если с меньшими усилиями удастся производить все больше, он не будет расти, даже несмотря на то что люди будут пользоваться все большим числом все более совершенных товаров.

Я не могу утверждать это безапелляционно, но вероятность формирования нового типа хозяйственного механизма, в котором не действуют или очень искажены прежние закономерности, сегодня очень высока. Нервные и иногда непредсказуемые действия монетарных властей развитых стран в определенной мере могут отражать уже происходящие или еще только ожидающие нас перемены — перемены, которые могут сделать разрыв между успешными и отстающими народами еще более заметным, чем сегодня.

Евросоюз. США. РФ > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 14 марта 2016 > № 1685172 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 9 марта 2016 > № 1678101 Владислав Иноземцев

Привычка к кризису

Владислав Иноземцев о том, почему власти не торопятся реагировать на падение экономики

Несмотря на углубляющийся экономический кризис, российские власти, кажется, не слишком торопятся не только с разработкой антикризисной программы, но и с простым реагированием на происходящее. По мнению многих экспертов, налицо пренебрежение властей угрожающим ростом социального недовольства и полное игнорирование снижающегося уровня жизни подавляющего большинства населения.

Все больше авторов сегодня ищут причины подобного положения дел, объясняя его несогласованностью действий бюрократического аппарата, ошибками в оценке глубины проблем и даже тем, что правительство настолько уверено в неизбежности войны или иных схожих потрясений, что опасается тратить резервы и готово и дальше наблюдать снижение доходов граждан, считая его наименьшей из существующих угроз.

В отличие от этих политологов, я не вижу в политике властей тех ошибок, которые кажутся им столь очевидными.

Действительно, сегодня много говорится о том, что правительство не хочет тратить резервы, повышая пенсии и социальные пособия, поддерживая банки и промышленные предприятия, но это не значит, что на самом деле оно их не тратит. Как ни крути, принятый прошлой осенью с расчетом на цену нефти $50 за баррель бюджет на 2016 год имеет дефицит более чем 2,4 трлн руб. — и его придется покрыть из резервных фондов, так как, судя по всему, ни «большая приватизация», ни внешние заимствования денег в казну не принесут.

Поэтому рассуждения о «сбережении резервов» как минимум не очень точны. Что же касается трат на поддержку банковской системы или промышленности, то первые продолжаются (вместе с совершенно разумной «зачисткой» несостоятельных банков, а вторые никогда не были эффективными (сколько ни поддерживай «АвтоВАЗ», его результаты потребуют лишь еще большей поддержки). Наконец,

пресловутое повышение пенсий и зарплат госслужащих сегодня также не выглядит первоочередной задачей — пока ни пенсионеры, ни чиновники бунтовать не собираются.

Оценивая политику властей, я бы пока назвал ее довольно реалистической. Кремль четко выделил определенные группы населения и некоторые направления, которые он считает приоритетными. Это, прежде всего, оборонная промышленность — буквально на днях появились сообщения о том, что предполагавшийся бюджетный секвестр ее не коснется, — внутренняя безопасность, поддержка отдельных регионов и, что крайне важно, сохранение финансовой стабильности и недопущение резких скачков цен.

То, что российское руководство готовится к большой войне и ради этого «сохраняет резервы», представляется мне в высшей мере иррациональным.

Даже такие талантливые руководители, которые собрались сейчас вокруг Путина, не могут не понимать, что война со странами, в которых размещены твои резервные фонды, немедленно их обнулит. Достаточно вспомнить, что в рамках крайне жестких международных санкций против Ирана — даже не войны — в иностранных банках (причем не только западных, но и китайских) было заблокировано $101,6 млрд. Поэтому готовиться к войне и потому не тратить резервы — самая странная тактика, которую только можно избрать.

Реалистичность проводимого ныне курса дополняется, разумеется, явно присущей Путину и его окружению нерешительностью, которая проявляется практически всякий раз, когда дело касается экономических проблем. Однако в нынешней ситуации такая нерешительность также вряд ли может быть объектом жесткой критики — просто потому, что ситуация зависит от слишком большого числа внешних факторов, над которыми российские руководители не имеют контроля.

Убеждая самих себя на протяжении многих месяцев, что цена на нефть не может упасть до $20 за баррель и ниже, кремлевские стратеги вряд ли начнут предпринимать какие-то решительные шаги во внутренней экономической политике в тот момент, когда котировки демонстрируют признаки восстановления.

Доказывая всем и каждому, что экономика «достигла дна», они вряд ли будут пытаться расширять антикризисную программу в тот момент, когда падение впервые несколько приостановилось.

На мой взгляд, правительство в наши дни — и в этом их существенное отличие от 2008–2009 годов — исходит из нескольких допущений.

Во-первых, сам факт отказа от масштабного стимулирования промышленности и населения указывает на понимание властями долгого характера кризиса — и это правильный исходный пункт (даже если нефть отскочит до $50–60 за баррель, это не выведет российскую экономику на траекторию устойчивого роста).

Во-вторых, приняв это допущение, власти пытаются понять, какими окажутся в новой реальности хозяйственные пропорции, сколь значительным станет в ближайшие месяцы сжатие совокупного спроса, увеличится ли безработица, сумеют ли крупные частные компании продолжить свою деятельность в прежнем режиме.

Сегодня в экономике нет недостатка денег как таковых — есть оцепенение экономических агентов, воздерживающихся от инвестиций.

Чтобы процесс возобновился, предприниматели должны убедиться в том, что улучшение в экономике является не фиктивным, вызванным мимолетной государственной поддержкой части отраслей, а долговременным.

В-третьих, власти не ожидают общественных протестов, о которых говорят сегодня оппозиционеры, они видят, что недовольство имеет сейчас точечный характер, и принимают адекватные меры в ответ (например, увольняя губернатора Забайкальского края, чьи действия возмущали учителей и врачей в регионе).

Самое главное, что позволяет считать это допущение верным, — это то, что в ходе нынешнего кризиса никто не отнимает у незащищенных групп каких-то льгот (как было во время «монетизации»), а инфляция, повышение курса доллара и даже рост цен на услуги ЖКХ касаются большинства граждан практически в равной степени.

Основываясь на том, что высокая поддержка президента (его переизбрания на очередной срок, согласно опросу ВЦИОМа, желают 74% россиян), а кризис будет долгим, правительство, на мой взгляд, вырабатывает сегодня тактику «предельно малого вмешательства» в экономику. Некоторое повышение цен на нефть, видимо, остановит начавшуюся было дискуссию о повышении налогов на добывающие сектора экономики; правительство, вероятно, воздержится от наиболее одиозных мер, планировавшихся на конец года (повышение акцизов с 1 апреля может оказаться последним в этом ряду). Банк России в условиях некоторой стабилизации рубля сумеет серьезно сократить инфляцию. Проблема, однако, заключается в том, что все эти меры не прекратят спада — они лишь сделают его более управляемым и, что самое важное, привычным.

Если говорить предельно прямо, то власти проводят сегодня курс, который направлен на воспитание у населения ощущения рутинизации кризиса.

Не будучи в силах противостоять негативным явлениям, они предпочитают в нынешней ситуации плыть по течению, тем более что порогов и стремнин на пути следования пока не видно. Именно это, а не перспектива войны или нечто подобное и должно, на мой взгляд, тревожить российских либералов, так как наиболее опасно для продвигаемой ими повестки дня.

На протяжении ближайших 12 месяцев мы увидим реальное отношение населения к кризису, тем более что на этот период приходятся выборы в новую Государственную думу.

Власти надеются — и небезосновательно — что граждане интерпретируют нисходящую экономическую динамику как обусловленную внешними обстоятельствами (падением цен на нефть, западными санкциями, враждебностью некоторых иностранных государств и т.д.). Если они получат мандат доверия (в чем лично у меня мало сомнений), то смогут продолжать свою политику «невмешательства в экономику» еще некоторое время — как минимум до президентских выборов 2018 года, приближать которые было бы демонстрацией собственной слабости.

И, думается мне, только в том случае, если к лету 2018 года цены на нефть останутся в диапазоне $40–50 за баррель, экономика России будет пребывать в слабой рецессии, а отношения с внешним миром не нормализируются, власти задумаются об изменениях в экономической политике.

При таком сценарии остается лишь один вопрос: к лету 2018-го кризис будет продолжаться уже четыре года, а общее нестабильное состояние экономики России (премьер-министр Медведев был прав, когда констатировал, что страна вошла в кризис 2015 года, даже не выйдя из кризиса 2008–2009 годов) — почти десять лет, не значит ли это, что Россия привыкнет жить в состоянии скольжения по наклонной плоскости вниз?

Этот сценарий представляется мне очень вероятным — и именно ощущение нормальности стагнации и кажется самым опасным последствием сегодняшнего курса властей. Привыкание к спаду способно на неопределенно долгий срок сохранить у власти элиту, но ведет страну в тупик, разлагает общество, выталкивает за рубеж наиболее талантливых и перспективных сограждан.

Нынешний курс я бы назвал оптимальным с точки зрения сохранения политического режима, но катастрофическим для страны, однако не советовал бы надеяться на его изменения до тех пор, пока большинство населения искренне считает, что «Россия — это Путин, а Путин — это Россия».

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 9 марта 2016 > № 1678101 Владислав Иноземцев


Россия. СЗФО > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 1 марта 2016 > № 1670414 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Горный приговор

В конце прошлой недели Россия в очередной раз узнала о крупной производственной аварии — и, почти как всегда, в энергетической сфере. На этот раз на шахте «Северная» под Воркутой произошла серия взрывов метана, в общей сложности унесшая жизни 36 человек. Многие поспешили связать ее с кризисом: дескать, в нынешних условиях и собственники шахты — ради дополнительной выработки — и работники — для повышения зарплаты — все чаще пренебрегают правилами безопасности. Однако, я думаю, не все так просто, ведь аварии подобного рода случались и в самые благополучные годы: в апреле 2004 года из-за взрыва метана на шахте «Тайжина» погибли 47 человек, в феврале 2005 года на шахте «Есаульская» из-за аварии, причины которой так и не установлены, погибли 22 человека, в июне 2007-го жизни 39 горняков унес взрыв на шахте «Юбилейная». Да и что «ходить» в другие регионы — на одних только шахтах «Воркутаугля» за последние 20 лет было более 170 аварий, в которых погибли около 200 шахтеров. Трагедии в угольной отрасли в России продолжаются в привычном темпе, несмотря на кризисы и подъемы — и причина тому не в рвачестве бизнесменов, а в политике государственной власти.

На протяжении последних пятнадцати лет в России каждый миллион тонн добытого угля оплачивается двумя шахтерскими жизнями, тогда как в США и Германии аналогичный показатель почти в 20 раз ниже — один погибший горняк на 9 миллионов тонн ископаемого топлива. Основа этого фундаментального различия — в технологии: вместо размывания пласта мощной струей воды и поднятия на поверхность пульпы в России сегодня в основном применяют опасную, но зато более дешевую отработку пластов комбайном, требующую пребывания в забое десятков человек. Струйная, более передовая технология начала применяться в стране еще в 1990-е годы, когда угольную промышленность пытались реформировать с привлечением кредитов Всемирного банка, однако впоследствии от нее практически полностью отказались по «социальным» соображениям: применение такого метода приводило к сокращению слишком большого числа рабочих мест (против чего выступали и выступают власти, стремящиеся поддерживать «социальную стабильность» в шахтерских регионах). Поставленные в подобные условия, предприниматели отвечают все бóльшим пренебрежением к нормам техники безопасности.

Можно ли изменить ситуацию, даже не меняя радикально технологий (в большинстве случаев аварии на российских шахтах происходят из-за осознанного нарушения установленных правил и регламентов выполнения работ)? Конечно, если подойти к оценке человеческой жизни так, как принято в развитых странах.

В большинстве происходящих в Европе и США аварий, если они приводят к человеческим жертвам, наиболее значительная часть убытков компаний связана с выплатой компенсаций родственникам погибших. В России все поставлено с ног на голову. Вспомним август 2009 года, трагедию на Саяно-Шушенской ГЭС с 74 жертвами. Правительство и коммерсанты потратили на восстановление работоспособности станции 26 млрд рублей. ($850 млн по курсу периода производства затрат). Компенсации родственникам пострадавших составили по $95 тысяч на одного погибшего, а в общей сложности (с учетом раненых) — 260 млн рублей. Май 2010 года, катастрофа на шахте «Распадская», 91 погибший горняк. Капитализация «Распадской» на протяжении недели упала на $860 млн, или на 29 млрд рублей. На восстановление предприятия собственники потратили более 8,6 млрд рублей. Говорили о как минимум 12 млрд рублей недополученной прибыли. При этом все компенсации погибшим и пострадавшим рабочим — и из государственных фондов, и из средств компании — составили 440 млн рублей — около $100 тыс. на одного погибшего. В среднем по этим двум трагедиям компенсации погибшим и пострадавшим составили менее 3% совокупных финансовых потерь, понесенных соответствующими компаниями, и этот уровень сохраняется и по сей день.

Чтобы изменить ситуацию и заставить бизнес, в том числе и окологосударственный, поменять свое отношение к людям, нужен нормальный закон об ответственности за травматизм и смерть на производстве, основанный на четко рассчитываемом показателе цены человеческой жизни как ориентире для расчета страховых выплат. В современной версии закона об обязательном страховании опасных производственных объектов предельная сумма страховых выплат родственникам погибших установлена на уровне в 2 млн рублей (по сегодняшнему курсу — менее $30 тысяч). Такая же сумма будет выплачена родственникам в случае гибели авиапассажира в катастрофе самолета, и несколько большие компенсации предусмотрены для военнослужащих, погибших при прохождении службы. Эти показатели не соответствуют даже текущему уровню экономического развития России, не говоря уже о том образе «вставшей с колен» страны, который транслируется каждый день кремлевской пропагандой.

Если обратиться к международной практике, то первой на ум приходит Монреальская конвенция 1999 года, по которой родственникам каждого погибшего в авиапроисшествии пассажира выплачивается не менее $160 тысяч в виде немедленной компенсации (что не отменяет исков к авиакомпании о возмещении морального ущерба). Россия, понятное дело, к данной конвенции не присоединилась. Если говорить, например, о Соединенных Штатах, то тут официально рассчитываемая «цена жизни» в 2014 году составила $9,1 млн — и это значит, что если мероприятия по, например, повышению безопасности автомобилей, позволяющие, по статистике, спасти жизнь 500 людям, обходились дешевле $2–3 млрд, их следовало санкционировать. Обычно в Америке смерть гражданина по вине государства, например, от действий полицейских или иных «силовиков», обходится властям в сумму от $5 до $12 млн. Около $3–5 млн выплачивают родственникам погибших авиационные или железнодорожные компании в случае масштабных аварий и катастроф. До $600 тысяч может доходить цена серьезной врачебной ошибки. Как следствие, компании и государственные структуры страхуются от подобных случаев, и цена страховки становится дополнительным фактором как повышения безопасности, так и развития страхового бизнеса.

В 2014 году средний показатель ВВП на душу населения, рассчитываемый по рыночному курсу Всемирным банком, составлял в России $12,7 тысячи, а в США — $54,6 тысячи. Если применить простой пропорциональный расчет, то средняя компенсация за каждую загубленную на производстве жизнь составила бы в нашей стране около $2,1 млн. Глядишь, столкнувшись с риском потери $75 млн, администрация «Воркутаугля» задумалась бы о том, следует ли заставлять рабочих отключать датчики метана. Да и в целом идея модернизации производства во многих сферах уже не казалась бы такой противоестественной, какой она выглядит сегодня в России.

Но ведь российская промышленность не выдержит таких штрафов! — скажут некоторые эксперты. Я не согласен. Всего несколько недель назад московский суд отказался выпустить под залог Д. Каменщика, за которого предлагали внести 15 млн рублей, что в три раза больше средней суммы залога, под который в 2012 году выходили на свободу до суда подозреваемые в США ($67 тысяч). То есть если подданные провинились в чем-то перед государством, пусть даже факт их вины еще не установлен, оно готово относиться к ним в разы жестче, чем Америка относится к своим гражданам, но не наоборот: получить достойную компенсацию от нашего государства почти невозможно.

Почти двадцать лет в России не применяется смертная казнь. Считается, что таким образом государство демонстрирует приверженность принципам человеколюбия и гуманизма. Однако плотная смычка интересов власти и бизнеса, безнаказанность крупных бизнесменов и нежелание чиновников нести — ни от собственного имени, ни от имени государства — адекватную ответственность приводят и будут приводить к новым и новым трагедиям. И смертные приговоры, которые все чаще «приводятся в исполнение» на российских шахтах, лишь по «природной скромности» наших политиков не предваряются словами: «Именем Российской Федерации...» Но и без того понятно, кто их выносит и какие интересы скрываются за нарастающим валом производственных трагедий.

Россия. СЗФО > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 1 марта 2016 > № 1670414 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 24 февраля 2016 > № 1661155 Владислав Иноземцев

Мечты не сбываются

Владислав Иноземцев о том, что мы хотели свершить за последние 25 лет и что из этого получилось

России как независимому государству уже четверть века. Это большой срок, в который зачастую умещались драматические исторические события. В этот отрезок времени вписались вся Французская революция и эпоха Наполеона, за такой же срок Европа закончила Первую мировую войну и начала Вторую, Китай превратился из глобального захолустья в крупнейшего в мире экспортера, а Apple и Microsoft — из маленьких групп энтузиастов в самые дорогие корпорации мира.

Россия же, хотя и изменилась довольно сильно, все же остается в целом той же страной, какой мы знали ее четверть века назад. Что мы хотели свершить за эти годы и что у нас не получилось? Этот вопрос редакции показался мне очень интересным, и я попытаюсь ответить на него по нескольким направлениям.

Прежде всего следует отметить, что у России не получилось реализовать ни одну из экономических «мечт», к которым она стремилась.

В 1990-е годы в качестве цели провозглашалось формирование «нормальной» рыночной и конкурентной экономики (в 2005-м американский профессор А. Шлейфер даже издал книгу «А Normal Country: Russia After Communism»). Сегодня, когда монополии плодятся каждый день, а основными экономическими ньюсмейкерами выступают представители силовых структур, о «нормальности» никто уже не вспоминает.

В 2003 году президент Путин объявил следующий экономический лозунг — знаменитое «удвоение ВВП» к 2013 году. Пик был отмечен лишь в 2014-м, и то на уровне не 200%, а 163% от уровня 2003-го. В 2006 году он же провозгласил лозунг «энергетической сверхдержавы», но и эта цель вспоминается сегодня с улыбкой: если в 1990 году РСФСР обеспечивала 16,2% мировой добычи нефти и 29,7% — газа, то в результате беспримерных усилий последних лет сейчас ее доля составляет соответственно 12,6 и 16,7%.

В 2008-м, как мы помним, была объявлена модернизация и переход к высокотехнологичной экономике; сейчас, когда Россия полностью зависит от импорта не только компьютеров и оргтехники, но даже расходных материалов к ним, а в городах не хватает вакцин от гриппа, о модернизации (а также лидерстве в производстве софта и фармацевтических товаров как ее части) давно забыто. Что характерно, с тех пор амбициозных экономических целей больше не выдвигалось (власть стала если не более умелой и опытной, то хотя бы более адекватной).

Провалив все намеченное, мы логично впали в хозяйственную стагнацию, которая может затянуться на годы.

С более частными задачами получалось ненамного лучше. В большинстве быстроразвивающихся стран движителем экономического роста является промышленность — сначала менее, а потом более высокотехнологичная. Россия оказалась единственной страной, «выпавшей» из этого тренда. За годы в стране не построено почти ни одного нового предприятия (за исключением разве что автомобильных заводов иностранных компаний).

Мы производим сейчас меньше промышленной продукции, чем во времена РСФСР, по отдельным позициям в 2,5–200 (!) раз.

Отрасли промышленности, определяющие облик современной экономики (разработка и производство компьютеров и оргтехники, средств связи и коммуникации, лекарств и медицинского оборудования и даже конкурентоспособное машиностроение), у нас почти полностью отсутствуют — страна не производит даже собственного инсулина, лишь разливая привозной на заводе в Орловской области. В результате Россия не только не преодолела зависимость от нефти и газа, но и углубила ее: энергоресурсы, составлявшие 26,2% экспорта в 1989 году, расширили долю до 39,7% в 1999-м и 69,5% — в 2014 году.

Рассуждая о «возрождении суверенитета» и «вставании с колен», Россия во многом загнала себя в угол, перестав быть крупной промышленной державой. По объему экспорта конечной индустриальной продукции мы в 2015 году серьезно отстали от… Словакии. Структура нашей экономики, отраслевая и региональная, не оставляет сомнений: Россия — страна третьего мира, зависящая от экспорта ресурсов и развивающая только столичный регион.

Еще одним «большим проектом» долгое время считалось развитие инфраструктуры и использование транзитного потенциала страны. Кто у нас не слышал про планы стать мостом между Европой и Азией? На деле мы видим иное: объем транзитных перевозок по Транссибу сейчас не превышает 7 млн тонн в год, тогда как через Суэцкий канал в прошлом году прошло 823 млн тонн грузов. В стране не построено ни одного нового морского порта (в Китае за то же время — более 15 портов), а все порты России обрабатывают на 20–25% меньше грузов, чем порт Шанхая.

Проект Северного морского пути также, по сути, забыт: в 2015 году проводки транзитных грузов по нему составили 39 тыс. тонн против 460 тыс. тонн в 1999-м, что меньше транзита через Суэц в 21 тыс. (!) раз. Обещанный железнодорожно-автомобильный «Шелковый путь» через Россию и Казахстан из Китая в Европу буксует: дороги для него обещают построить «после 2020 года», и потому поезда сейчас пробираются через Актау, Баку и Тбилиси, а автомобильных дорог в 2014–2015 годах строилось по 1,2 тыс. км в год — в четыре раза меньше, чем в 2000 году.

Россия — единственная в мире страна, где высокоскоростные поезда умудрились поставить на построенную еще в 1970-е годы железнодорожную колею, в то время как нормальные новые ветки для них остаются «в проекте».

Уникальные возможности создания авиационных хабов не использованы: в стране не появилось ни одного нового аэропорта, в то время как для обслуживания пассажиров, следующих из Европы в Азию, в Дубае построен крупнейший авиационный узел мира, через который в 2015 году прошло 75 млн человек. Emirates, Etihad, Qatar, Turkish — лишь некоторые авиакомпании, на деле создавшие тот европейско-азиатский мост, о котором мы болтали.

В середине 2000-х в российской элите «блеснула» еще одна идея: Россия должна стать самой если не богатой, то «роскошной» страной. «Роскошь как национальная идея России» — называлась в то время одна из секций давно почившего Российского экономического форума в Лондоне. Процесс шел неплохо:

к 2008 году Москва стала одним из глобальных городов миллиардеров, а Россия заняла по их числу второе место в мире.

Капитализация отечественных компаний достигла 145% ВВП страны, причем один «Газпром» оценивался в 22% ВВП (в США сегодня Apple тянет только на 3,2%). В 2008 году руководитель «Газпрома» (недавно переназначенный на этот пост до 2021 года) пообещал довести капитализацию своей компании с тогдашних $365 млрд до $1 трлн через семь-восемь лет (сегодня она составляет… $41 млрд). Пузырь, который надували всей страной, лопнул: «Роснефть», веря в него, в 2013 году купила ТНК-ВР за $55 млрд, хотя сейчас вся консолидированная компания стоит менее $40 млрд.

Сейчас весь российский фондовый рынок оценивается в $276 млрд — если бы он был одной компанией, она заняла бы 12-е место среди крупнейших мировых корпораций (будучи процентов на пятнадцать дешевле Facebook). Нуворишество закончилось, даже не успев по-настоящему начаться.

Москве, похоже, предстоит в обозримом будущем превратиться в крупнейшую свалку самых дорогих в мире автомобилей и в музей неиспользуемых и недостроенных вычурных офисов и бутиков.

Однако мы мечтали не только об экономических достижениях. Одной из важнейших целей Кремля всегда заявлялась реинтеграция постсоветского пространства. За постсоветское время России, однако, удалось создать относительно развитый союз только с Белоруссией, тогда как все прочие проекты как минимум не оправдали ожиданий.

Таможенный союз и ЕАЭС сейчас объединяет, кроме России, лишь четыре страны — Казахстан, Белоруссию, Киргизию и Армению, в то время как между 1994 и 2013 годами в «умирающий» и «деградирующий» Европейский союз было принято… 16 новых членов. О том, что там были введены Шенгенская зона (1995 год) и единая валюта (1999 год), я и не вспоминаю.

При этом «тяжелая борьба» за реинтеграцию привела к самому драматичному на постсоветском пространстве конфликту между Россией и Украиной, который фактически лишил Евразийский союз шанса на обретение европейской составляющей, делая его преимущественно обращенным в Азию.

Сегодня, как ни относись к этому проекту, возникает странное ощущение тупиковости: в эпоху, когда 61% всего мирового производства товаров и услуг сосредоточено в регионах, отстоящих от океанского побережья менее чем на 100 миль, а облик XXI века будут задавать Трансатлантическое и Транстихоокенское торговые партнерства, Россия сумела собрать вокруг себя только те страны СНГ, которые вообще не имеют выхода к океану.

Наконец, подъем страны немыслим без реального национального возрождения — и, я бы сказал, наши власти сделали все для того, чтобы не дать ему состояться. Еще в 1990-е мы позволили ныне «реинтегрируемым» странам выдавить (порой жестоко) русских и русскоязычных с их территории (в Казахстане доля наших соотечественников в общем населении сократилась с 1989 по 2010 год с 44,4 до 26,2%, в Киргизии — с 24,3 до 6,9%, в Таджикистане — с 8,5 до 1,1%).

Мы, по сути, провалили принятую в 2006 году программу возвращения соотечественников, показав, что даже на пике своего благополучия Россия не готова была предложить им ничего сопоставимого с тем, что обещали своим репатриантам Германия или Израиль.

Но самым жестоким ударом по «русскому миру» стала дискриминация людей с двойным гражданством и даже с видом на жительство за рубежом. Вместо того, чтобы просто раздать российские паспорта всем, кто имеет российские корни (в Италии получение гражданства теми, у кого в роду имелись итальянцы начиная с XVII века, происходит почти автоматически), не заботясь об их иных паспортах, мы, похоже, считаем всех «иностранцев» потенциальными предателями.

Но страна, которая явно не верит в то, что именно ее паспорт для человека является главной идентичностью, — по определению неуверенное в себе государство. Весь мир идет в другом направлении: с 1999 года в США отменены все запреты на занятие постов в правительственных структурах для американских граждан, имеющих также и иностранный паспорт, а в ЕС гражданин любой из стран союза имеет право занимать любое должности в другой.

Шварценеггер дважды избирался на пост губернатора самого крупного американского штата — Калифорнии, будучи гражданином Австрии, но нам нужны только «исключительно свои», «чистые» россияне.

А в еще большей мере — не люди, а территории, на которых они живут (как показывают примеры Крыма или Восточной Украины). В этом — причина неудачи в консолидации творческих сил нашего народа.

Будучи ограниченным объемом статьи, я не могу описать всего того, что у нас не получилось: не удалось создать нормальные правоохранительную систему и суд, победить коррупцию, сделать рубль конвертируемой валютой, заложить основы устойчивого развития российских регионов, радикально повысить качество образования и здравоохранения (я перечисляю тут лишь те задачи, которые в разные годы президент Путин ставил в посланиях Федеральному собранию).

В то же время России, похоже, удалось главное: ей удалось воспитать новых людей — экономически мотивированных, предельно индивидуалистичных, нацеленных на личный успех, а не готовых жертвовать собой ради власти. Эти люди в будущем изменят страну и сделают ее по-настоящему нормальной и потому успешной. Но это займет следующие четверть века нашей истории…

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 24 февраля 2016 > № 1661155 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 27 января 2016 > № 1625847 Владислав Иноземцев

Развод государства с обществом

Владислав Иноземцев об экзотическом «бюджетном маневре», который помог бы спасти страну

Цены на нефть, похоже, достигли минимальных значений — ближайшие месяцы покажут, насколько стабильными они оказались. Пока все говорит о том, что причин для резкого взлета котировок, даже к вожделенным $50 за баррель, спасительным для российских властей, нет. Это означает, что страна должна подстраиваться к жизни в новых условиях — может быть, не навсегда, но как минимум на несколько лет.

Такая «подстройка» затронет многие сферы жизни, но прежде всего потребует изменений в управлении государственными финансами, которые, как привыкло считать правительство, неисчерпаемы.

Пока власти называют меры, выглядящие, мягко говоря, смешно. С одной стороны, мы слышим о «секвестре бюджета на 10%», который «позволит сэкономить 500 млрд руб.». Учитывая, что расходы бюджета запланированы в сумме 16,1 трлн руб., можно сделать вывод, что секвестируемая часть составляет не более трети бюджетной росписи, тогда как две трети («защищенные», «закрытые» и прочие статьи) никаким урезаниям подвергнуты быть не могут. Значит, никаких перемен с точки зрения структуры бюджета (и намерений властей) ожидать не стоит.

С другой стороны, идут разговоры о приватизации — власть задумалась даже о продаже части «Роснефти», самой успешной компании страны. Конечно, продажа небольшого пакета не поменяет роль Кремля в управлении компанией — но проблема в том, что сейчас этот пакет оценивается рынком в $5,7–5,9 млрд, а подлежащая затыканию «дыра» в бюджете не меньше $30 млрд.

Можно еще повысить налоги, но их сборы не слишком велики. За исключением НДС, на пересмотр которого в этом году вряд ли кто-то пойдет. Таким образом, радикального «прорыва» не ожидается.

Остается, разумеется, надежда на «чудо» в виде какой-то склонной к реформам личности.

Можно предаваться иллюзиям о том, что таким человеком станет сам президент Путин, неожиданно вспомнивший об экономической политике времен своего первого срока. Или бывший министр финансов Кудрин, который известен тем, что повысил долю федерального бюджета в бюджетной системе страны с 49 до 67%, расширив возможности центра за счет регионов, и скопил резервные фонды, когда цена на нефть шла только вверх. Так что непонятно, что он сможет сделать, когда цены падают, а отнимать у регионов больше нечего. В общем, и эти надежды пока не выглядят очень обоснованными.

Есть ли тогда выход?

Не будучи уверенным в реалистичности сценария, я тем не менее предложил бы задуматься о довольно экзотическом «бюджетном маневре», соответствующем сырьевой природе российской экономики и силовому характеру российского государства.

Задача маневра заключается не столько в том, чтобы изменить бюджетные процедуры, сколько в том, чтобы радикально отделить нефтяное и силовое «государство» от нормального и конкурентного «общества».

Предложения сводятся к следующему.

Прежде всего, стоит признать, что российская власть не способна развить экономику за пределами сырьевой отрасли и не готова управлять страной с использованием экономических мотивов.

Принимая это во внимание, бюджет как таковой следовало бы свести целиком к изъятию средств у сырьевиков и финансированию силовых структур. Если обратиться к цифрам, все выглядит довольно логично: в 2016 году федеральный бюджет намерен собрать 3,66 трлн руб. НДПИ и 2,45 трлн вывозных таможенных пошлин при расходах на госаппарат 1,15 трлн руб., на национальную оборону — 3,14 трлн руб. и на общественную безопасность — 2,02 трлн руб.

Это, разумеется, планировалось в расчете на то, что нефть сохранится на уровне около $50/бар. При $40/бар доходы будут немного ниже — но, если предположить мифический 10-процентный секвестр, цифры практически равны.

И далее «бюджетным правилом» для правительства должен стать простой расчет: то, что удалось собрать с нефтянки, можно потратить на себя любимых, на военные игрища и на охрану властей предержащих. Если покажется мало, забирайте у самих себя: продавайте часть «Роснефти» или «Газпрома», изымайте прибыль госкорпораций, реализуйте иные активы, ограничивайте коррупцию в госрасходах, наконец.

В таком случае мы формализуем то, что имеем: «петрогосударство». Если власть хочет больше денег, она должна понимать, где их искать. Либо добывать (с помощью отечественных «чемпионов» или иностранных компаний — неважно) больше нефти и газа, либо создавать прибыльные госкорпорации (чего мы просто не умеем делать), либо расставаться с частью собственности. По крайней мере, кое-что становится понятным.

Следующим шагом могла бы стать реформа НДС. Этот налог следовало бы разделить на федеральную и региональную составляющие в соотношении 2 к 1. Федеральный бюджет намерен собрать около 4,38 трлн руб. НДС в 2016 году и перечислить почти 660 млрд руб. регионам в качестве разного рода трансфертов и дотаций — при этом бюджеты субъектов останутся дефицитными ориентировочно на 500–550 млрд руб.

Оставив в распоряжении регионов треть НДС, правительство полностью решит проблемы субсидирования — но, что намного более важно, заставит регионы для получения денег стимулировать собственную экономику, а не собирать по миллиону трудоспособных граждан для выкрикивания лозунгов в поддержку проводимого властями политического курса. По сути, эта мера во многом сделает регионы партнерами друг друга и федерального центра и заставит их конкурировать не за внимание московских чиновников, а за благосклонность отечественных и иностранных инвесторов.

Конечно, в стране останутся территории, которые потребуют помощи и поддержки. Но так как Чечня и Крым пользуются поистине всероссийской любовью, то следует поступить с трансфертами в их пользу так, как это принято в Германии: там земли между собой решают, кто нуждается в дополнительном финансировании, и организуют трансферты между отдельными землями, а не между Берлином и территориями. Таким образом, федеральное правительство осталось бы распорядителем очень небольших средств.

Чтобы увеличить поступления, необходимо будет, с одной стороны, либерализовать бизнес-среду и вернуть предпринимателям желание инвестировать, а с другой — снизить налоги на бизнес, который создает значительное количество рабочих мест, прежде всего на мелкий и средний.

Нужно сделать так, чтобы значительная часть экономики развивалась сама, то есть чтобы с нее можно было брать небольшие налоги, но при этом чтобы главной задачей бизнеса было содержание не государства, а граждан.

Чтобы не платить пособия по безработице, нужно создать дефицит трудовых ресурсов за счет экономического роста. Если нет денег на пенсии, нужно повысить пенсионный возраст, но при этом отменить любые налоги на любые заработки пенсионеров, вернуть ельцинскую свободу торговли и перестать облагать налогами индивидуальных предпринимателей (за исключением страховых платежей).

Иначе говоря, если обобщить сказанное, государство может сохранить контроль за энергетическим сектором и крупными компаниями и развивать их в зависимости от того, сколько денег ему требуется для его политических игр и для создания того образа, который соответствует его самооценке.

В обмен на это общество должно не только «ощущать себя», но еще и быть защищенным перед внешней угрозой и гарантированным от насилия и преступности внутри страны. Государство может сохранить пенсионную систему и систему социального обеспечения — но в существенно урезанном виде.

Одновременно власть должна уйти из конкурентных секторов экономики, существенно снизив налоги, отказавшись от монополизации целых секторов хозяйства, упразднив органы по «борьбе с хозяйственными преступлениями» и декриминализировав большинство «экономических» статей Уголовного кодекса.

Повышение уровня жизни людей должно вытекать из реального роста экономики, а не из повышения цен на нефть и не из раздачи бюджетных пособий.

Пенсии должны формироваться, как и расходы на здравоохранение, за счет отчислений предпринимателей в частные страховые и пенсионные фонды, в том числе и созданные в России известными международными финансовыми институтами и банками.

Медиатором, или посредником, между федеральным центром и гражданами должны стать региональные власти — как это было в 1990-е годы, когда выборные губернаторы во многом сдемпфировали давление народа на федеральную власть, решая на порядок больше местных проблем, чем они делают это сегодня. Инструментом развития регионов должно, как отмечено выше, быть разделение НДС или замена его остающимся в распоряжении субъектов федерации налогом с продаж.

На мой взгляд, такая модель (во многом похожая, например, на давно уже применяющуюся в Объединенных Арабских Эмиратах, где поступления от нефти и доходы госкомпаний прямо идут в бюджет, но при этом прочие налоги практически отсутствуют) могла бы радикально увеличить «выживаемость» России перед лицом продолжительных финансовых испытаний. И к тому же создать за десять-пятнадцать лет нормальную конкурентную экономику, которая спасла бы страну и народ к тому времени, когда власти полностью разочаруются в своих военно-политических экспериментах, а российская нефть закончится или станет попросту ненужной из-за происходящей в мире технологической революции.

Однако насколько реалистичной может стать такая реформа, судить читателям…

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 27 января 2016 > № 1625847 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 25 января 2016 > № 1622369 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Россия в дауншифте

Пару недель назад бывший министр экономики и один из создателей путинской хозяйственной модели, а ныне глава Сбербанка и ее умеренный критик Герман Греф, выступая на Гайдаровском форуме в Москве, заявил, что Россия в последние годы «проиграла конкуренцию [на мировом рынке] и оказалась в числе стран, которые проигрывают, стран-дауншифтеров», акцентировав внимание на том, что без масштабных реформ мы будем всё сильнее отставать от лидеров, а со «странами-победителями» нас будет разделять «громадный разрыв в доходах».

Следует, однако, заметить, что обычно строгого в формулировках финансиста на этот раз подвела терминология. Если уж и рассуждать о дауншифтинге, то нужно сразу признать, что разрыв в доходах (например, с успешным биржевым брокером) — последнее, что может напугать дауншифтера. Гораздо важнее для человека, сознательно отказывающегося от некоторых достижений цивилизации, простота и понятность жизненных принципов, а также пренебрежение навязанными нашим временем стереотипами и нормами, которые при их «общепринятости» все же вовсе не кажутся естественными. И вопрос о том, так ли плох дауншифтинг, вряд ли имеет однозначный ответ. Особенно для России.

В отличие от г-на Грефа, я думаю, что определенный дауншифтинг — это как раз то, что сейчас крайне необходимо российской экономике. Одной из ее проблем (помимо цен на нефть, западных санкций и многого другого) является, на мой взгляд, вопиющий диссонанс между ее реальным потенциалом и созданной в стране системой управления. Страна, в которой подушевой ВВП (если рассчитывать его по текущей рыночной стоимости валют) не превышает $7 тысяч на душу населения, не может быть организована так сложно, как современная Россия. По данному показателю в 2016 год мы попадем в группу таких государств, как Доминиканская Республика, Колумбия или Эквадор, а там и экономика, и общество, и бюрократия организованы куда проще. Достаточно заметить, что общая налоговая нагрузка в этих четырех странах в 2014 году составляла 13,8% ВВП против российских 38%.

Но этим дело не ограничивается. Относительно бедные государства редко имеют возможность выполнять многие функции, присущие более богатым странам. Крайне сложно предположить, что за $300 в месяц полицейские, например, будут качественно исполнять свои обязанности, даже если все они поголовно патриоты и государственники. Вряд ли бизнес будет полностью платить все налоги, если предприниматели понимают, что никаких общественных благ правительство предоставлять не намерено. Мала вероятность и того, что чиновники начнут работать эффективнее, если их доходы (по крайней мере официальные) окажутся сопоставимы с прожиточным минимумом. Именно потому в относительно неблагополучных странах жизнь идет по давно известному принципу: бюрократия делает вид, что устанавливает правила и обеспечивает их выполнение, а население прикидывается, что знает и соблюдает существующие законы. На практике же создается среда неформальных договоренностей, расцветает «серая» экономика, и возникает общество, лозунгом которого становится Anything goes!

Мы знаем, как это происходит, по опыту постсоветского транзита. В 1993 году средняя зарплата в Российской Федерации официально составляла 59 тысяч рублей, или $7 — но при этом люди ходили на работу и на службу, общественная активность была крайне высокой, формировались основы рыночной экономики, а осенью страна пережила самый сложный политический кризис в своей истории. Не думаю, что сейчас многие россияне хотят вернуться в то время, и поэтому настоящий «дауншифтинг» России должен реализовываться — как и любой индивидуальный дауншифтинг — осознанно и организованно, и должен по возможности улучшать жизнь людей, а не делать ее более сложной и порой даже невыносимой.

Примеров может быть множество. Начнем с бюрократии. Все знают, сколько человеку нужно собрать справок, чтобы, например, получить пенсию с учетом инвалидности (кроме того, эту инвалидность надо периодически переподтверждать). Возможно, это позволяет государству избежать некоторых излишних расходов, связанных с «фиктивными» инвалидами. Но известно, сколь мизерны эти пенсионные надбавки и сколь велики затраты на содержание аппарата Министерства труда и социальной защиты. Почему бы не упростить систему предоставления льгот, не отменить повторные процедуры и не сократить треть персонала собесов? Пенсионерам будет только лучше, а несколько десятков тысяч бывших чиновников займутся чем-то полезным. Можно отменить лицензирование десятков видов деятельности, потребовав лишь страхования бизнеса (например, ресторанного или какого-то еще) на предмет нанесения ущерба потребителям. Ликвидировать отдельные блоки в управленческих структурах, такие, например, как ту же дорожную полицию, разделив ее функции между действующими подразделениями полиции и МЧС. Отменить массу ограничений, связанных с использованием тех или иных активов — прежде всего, например, разделение земель на категории, существенно ограничивающее возможности для индивидуального строительства.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 25 января 2016 > № 1622369 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > inosmi.ru, 19 января 2016 > № 1632338 Владислав Иноземцев

Самоуничтожающаяся путинская экономика

Владислав Иноземцев, The Washington Post, США

С «черного вторника», за который рубль потерял четверть своей стоимости, прошло чуть больше года, но состояние российской экономики остается неопределенным. За последние 12 месяцев валовой внутренний продукт сократился на 3,9%. Это меньше, чем год назад ожидали многие аналитики, и кроме того правительство сумело удержать инфляцию на уровне ниже 13%. Однако ни первоначальные официальные прогнозы, обещавшие восстановление роста в третьем квартале 2015 года, ни более поздние прогнозы, согласно которым рост должен был восстановиться до конца года, также не сбылись.

И международные финансовые структуры, и российское министерство экономического развития сейчас сходятся в том, что в 2016 году экономика не вырастет. Международный валютный фонд и Всемирный банк утверждали в декабре, что спад должен составить 0,6%, в то время как на прошлой неделе российские власти заявили, что они ожидают сокращения на 0,8%. Как бы то ни было, сложившийся сейчас консенсус предполагает, восстановление роста в 2017 году. Если этот прогноз сбудется, можно будет сказать, что все это было обычным экономическим спадом, порожденным снижением нефтяных цен и западными санкциями.

Однако что же будет, если рост не восстановится?

Я бы сказал, что сейчас дела в российской экономике обстоят хуже, чем даже в 2009 году. Реальные чистые доходы сильно уменьшились, а номинальные зарплаты в пересчете на доллары по текущему обменному курсу выглядят меньше, чем в 2005 году. Розничные продажи упали вдвое ниже, чем в 2009 году. Поступления в федеральный бюджет (также в пересчете на доллары) находятся на уровне 2006 года. Средняя цена новой квартиры в Москве по сравнению с 2014 годом уменьшилась на 16% в рублях и более, чем на половину в долларах. Арендные ставки для офисов в Москве и Санкт-Петербурге откатились к уровню 2002 года. Российская экономика страдает одновременно от сокращения нефтяной выручки и нарастающего бюрократического давления — не говоря о параноидальной внешней политике страны.

Если рассматривать историю российской экономики с начала 2000-х годов, можно заметить, что она четко делится на два периода. Первый продолжался с 2000 года по 2007 год. В это время экономика росла примерно на 7% в год, российский фондовый индекс РТС взлетал вверх и средние доходы возросли более, чем в три раза. Снижались налоги, расширялось международное сотрудничество. Россия поднималась.

Однако затем наступил второй период, который сейчас мы можем назвать застоем. В период с 2008 года по 2015 год средний годовой рост был близок к нулю. Усилился отток капитала, иностранные инвесторы оттеснялись на обочину, бизнес-климат ухудшался, вводились новые налоги, а существующие росли. Военные расходы удвоились, а президент Владимир Путин, интересы которого, по-видимому, полностью сдвинулись из области экономики в область геополитики, развернул военные операции в Грузии, на Украине и в Сирии.

Второй период обычно описывают как два кризиса и одно восстановление, однако точнее было бы рассматривать его как один длинный этап отсутствия роста. Как признал премьер-министр Дмитрий Медведев, Россия оказалась в новом кризисе, не успев полностью выйти из предыдущего. Если смотреть с этой точки зрения, периоды роста и застоя соответствуют друг другу, составляя по восемь-девять лет каждый. А так как российская экономика теперь полностью подчинена политике, которая становится все менее либеральной, на восстановление не стоит надеяться, даже если санкции будут сняты и нефтяные цены вернутся к более нормальному уровню.

Россия в прошлом уже переживала кризисы, однако иностранные компании так активно не ликвидировали свои инвестиции ни в 1998 году, ни в 2008 году. Своими «контрсанкциями» против Европейского Союза, конфликтами с Турцией и заявлениями о том, что изменчивое российское законодательство имеет преимущество перед международными соглашениями, правительство убедило внутренних и иностранных инвесторов не расширять вложения. За последний год более 20 западных корпораций, включая Opel, Adobe Systems и Stockmann, свернули свой российский бизнес, а около 30 принадлежавших иностранцам производственных объектов были закрыты. Эмиграция из России, составлявшая в 2008-2010 годах 35 000 человек в год, возросла в 2015 году, по предварительным оценкам, до 400 000 человек. Я не вижу оснований ожидать, что эти тенденции могут измениться.

Если я прав, и российская экономика в 2016 году сократится, как и в 2015 году, вполне может оказаться, что мы видим не очередной кризис, а начало длительного спада — нечто подобное тому, что происходило в Венесуэле во второй половине 2000-х годов. В таком случае, за фазой застоя последует не возрождение, а свободное падение, которое может продолжаться годами и затронуть четвертый (или пятый, в зависимости от того, как считать) срок Путина, начинающийся в 2018 году.

Дело в том, что в 1990-х годах и в начале 2000-х годов Россия, как бы хаотично она ни выглядела, была страной надежды. Инвесторов привлекали ее внутренние условия — динамичные и продолжавшие улучшаться. После 2012 года ситуация изменилась. Теперь Россия — это территория разочарования.

В 2016 году я бы посоветовал тем, кто интересуется состоянием российской экономики, проявлять осторожность. Если рост не восстановится, это, возможно, будет означать, что страна вступила в период экономического саморазрушения, который может стать третьей фазой путинского правления.

Владислав Иноземцев — приглашенный сотрудник вашингтонского Центра стратегических и международных исследований, директор московского Центра исследований постиндустриального общества.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > inosmi.ru, 19 января 2016 > № 1632338 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 2 июля 2015 > № 1613169 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Как России стать федерацией

За последние два месяца президент принял отставку у полутора десятков губернаторов российских регионов и благословил большинство из них переизбираться на новый срок. Минимальное внимание со стороны общества, которое привлекает этот процесс, свидетельствует лишь об одном: уничтожение российского федерализма успешно завершено, и страна, во многом остающаяся одной из самых многообразных и сложных в мире, превращена в унитарную империю, управляемую президентскими наместниками.

Это, безусловно, соответствует принципу «вертикали власти», но подобная система останется работающей только до тех пор, пока власть прочна и пока она готова не только управлять регионами, но и обеспечивать их успе­шность — в российском случае, по сути, благосостояние. Однако именно это и ставится под вопрос в условиях углубляющегося кризиса.

Сегодня Россия не является страной, работающей как единый здоровый экономический организм, это скорее архипелаг из «островов благоденствия» в болоте неразвития. По итогам 2013 года разрыв между субъектами Федерации по показателю подушевого ВРП составил… 16,8 раза (для сравнения: в США — 2,15 раза). На протяжении того периода, пока из Москвы строят пресловутую «вертикаль», число дотационных регионов то­ль­ко растет — и ни один из тех, кому федеральный центр обеспечивал более 40% расходов в 2000 году, не вышел из состояния глубокой дотационности. Вся со­временная политика Кремля нацелена на усиление контроля над регионами (если в США в каждом штате на 100 местных чиновников приходится в среднем 19 служащих территориальных органов федеральных ис­полнительных структур, то в регионах России сегодня на 100 чиновников, подчиняющихся губернатору или мэрам, приходится более 230 таких, которые отчитываются только перед вышестоящими чинами в Москве) и лишение их самостоятельности в экономических и финансовых вопросах. Система взаимоотношений «Москва — ре­гион» воспроизводится на уровне «регион — муниципали­теты», в результате чего на низовом уровне практически полностью отсутствуют ресурсы для развития. Расходы бюджета Москвы на одного горожанина до девальвации были в 3,1 ниже, чем в Нью-Йорке, зато аналогичное сравнение равных по населению Омска и Сан-Хосе давало разрыв в 10,2 ра­за, а городов с населением в 100 тысяч человек и менее — в 18–30 раз. Регионы в России стоят с протянутой рукой — это особенно впечатляет, если учесть, что центр практически ничего не создает (если, конечно, не считать ценным продуктом гору запрещающих все и вся законов и инструкций).

Пока в эту протянутую руку есть что положить, ситуация остается конт­ролируемой, но все может измениться. Экономика страны принимает все более явный рентный характер: если в 1985 году на нефть и газ приходилось 36% экспорта, то в 2014-м — 67,8%, почти вдвое больше. Ресурсы же эти добываются не в Москве (хотя, если читать официальные данные, окажется, что именно там: экспортером газа, например, является известная контора на улице Наметкина, а на Сибирь статистически приходится только 8,9% российского экспорта), и потому масштабы изъятия местных доходов весьма существенны. Хотя статья 72 Конституции России относит вопросы владения, пользования и распоряжения ресурсами к совместному ведению Федерации и ее субъектов, 99,3% всего собираемого НДПИ, которые приходятся на нефть, газ и драгоценные металлы, зачисляется напрямую в федеральный бюджет. Регионам остается только налог на «общедоступные ископаемые», а Якутии, в порядке исключения, на алмазы. Это, на мой взгляд, противоречит реальной экономической роли федерального центра.

По мере того как Россия становится ресурсной страной, роль эта постоянно снижается. В 1897 году, во время первой переписи населения Российской империи, на зауральские территории приходилось 7,5% жителей, 19% экспорта и 52% территории страны. В 1985-м — уже 10,5% населения СССР, 46% экспорта и 57% территории. Сегодня — 20,2% граждан страны, 75% территории и 78% экспорта (если не учитывать статистические хитрости). Это означает не только то, что регионы сегодня становятся сильнее центра, но и то, что возникают предпосылки для реального слома имперской модели: Сибирь, поселенческая колония Московии (определяя ее так, Н. Ядринцев был, безусловно, прав [Ядринцев, Николай. Сибирь, как колония в географическом, этнологическом и историческом отношениях, 2-е изд., доп. и перераб. СПб.: Изд. И. М. Сибирякова, 1892]), становится более значимой для единой страны, чем надменная метрополия. Я думаю, что не следует даже пояснять, какую напряженность это создаст в сверхцентрализованном государстве, если оно столкнется с действительно серьезными тру­дностями.

Возомнившая себя поднявшейся с колен, современная Россия, если она действительно хочет быть значимой державой на геополитической карте XXI века, должна переосмыслить свою федеративную природу и предоставить регионам более значительные права, не допуская опасной ситуации, в которой они сами могут эти права потребовать.

Не будучи специалистом в области федеративных отношений, я хотел бы предложить для обсуждения несколько направлений реформирования современной России, которые, на мой взгляд, пусть и не очевидны, но требуют пристального внимания.

Во-первых, нужно изменить систему регионального управления, сделав ее более демократичной и гибкой. С этой целью можно было бы, с одной стороны, отменить самые явные бюрократические излишества вроде федеральных округов, а, с другой стороны, перенести центр как демократического процесса, так и финансовых потоков на субрегиональный уровень (в тех же США бюджеты муниципалитетов распоряжаются бóльшими ресурсами, чем бюджеты штатов — а в России в 2,5 раза меньшими). Такая децентрализация — особенно вкупе с изменениями налоговой системы — сдвинет центр политической активности на низовой уровень, создаст условия для постепенного появления новых эффективных управленцев регионального звена, запустит механизм экономической конкуренции между регионами. На уровне субъектов Федерации можно ничего не менять политически, но при этом сделав все трансферты в региональный бюджет четко целевыми (в США на них приходится 89% всей федеральной помощи штатам, а у нас — менее 12%). В таких условиях субъекты Федерации станут просто «передаточным звеном» между центром и муниципалитетами и не будут нести никакой угрозы сепаратизма. Зато структура, основанная на демократическом участии и экономической конкуренции на низовом уровне, станет обладать намного бóльшим запасом прочности.

Во-вторых, в экономической сфере стоило бы, с одной стороны, добиться разделения некоторых федеральных налогов (прежде всего НДС) между це­нтром и территориями (например, в соотношении 6 и 12%, разрешив при этом региональным властям самостоятельно устанавливать его локальную став­ку) и попытаться сократить долю НДПИ с нефти, газа и драгоценных металлов за счет увеличения поступлений от более широкого круга ресурсов, целиком направляемых в местные бюджеты. Необходимо вернуть правило «двух ключей», позволяющее муниципалитетам согласовывать любые проекты федеральных компаний на своих территориях — это дополнительно повысит значимость местной власти и укрепит ее финансовую базу. Следует, наконец, позволить регионам самостоятельно устанавливать стандарты в области строительства, природопользования и условий реализации инфраструктурных программ. Экономически страна действительно должна стать федерацией — с разными налогами, различными условиями хозяйствования и т. д. Только такая «разница потенциалов» и позволит ряду территорий начать самостоятельно, а не за счет подачек из центра, развиваться ускоренными темпами.

В-третьих, усиление самостоятельности регионов и муниципалитетов позволит пересмотреть одну из наиболее слабых сторон российской государственности: стратегию освоения пространства. Сегодня вся дискуссия о Севере или Дальнем Востоке ведется в категориях «как нам развить?» тот или иной регион, но вопрос следует поставить иначе: «Как не мешать ему развиваться?» На мой взгляд, нельзя определять инвестиционные приоритеты в такой стране, как Россия, из Москвы. Нужно, с одной стороны, выстраивать новые точки роста, которые могли бы выступать связующими звеньями между Россией и миром (Калининградская область, Приморский край), и, с другой стороны, сокращать постоянное присутствие в неблагоприятных для жизни и хозяйствования регионах, концентрируя экономику в основных городах и вдоль главных поясов расселения. Бессмысленно строить города и железные дороги на Севере — там достаточно вахтовых поселков и небольших аэропортов. Не нужны мосты на Сахалин и туннель под Беринговым проливом: экономика должна развиваться естественно, как и везде в мире. Иначе война с холодом станет для России разорительнее холодной войны, в которую мы ввязываемся с окружающим миром. Все это возможно лишь при делегировании власти на места, когда страна перестанет в своей совокупности рассматриваться как «огромный полигон», на котором до бесконечности собираются тренироваться московские «специалисты».

Наблюдая бесконечные «ученые» дебаты о том, куда нужно ориентироваться России — сохранять ли связи с Западом или «разворачиваться» на Восток; как выстраивать отношения с Украиной и как обеспечивать развитие Крыма, и так далее, и тому подобное, — хочется сказать: стране нужно ориентироваться не на Запад или на Восток, а на саму себя; поднимать нам нужно не Донбасс, а Урал; заботиться не о «носителях русской культуры» за границей, а о собственных гражданах в своей стране. России нужно провести «перебалансировку» своей системы управления, с тем чтобы воспользоваться преимуществами инициативы, исходящей от более свободных в экономическом отношении регионов, потому что только это может поставить заслон на пути сепаратизма, всегда постигавшего ресурсные империи в условиях, когда их провинции ощущали свои хозяйственные возможности. И если Москва не хочет оказаться малозначительным городом, расположенным где-то к западу от Сибири, — как Лиссабон превратился в небольшой городок на берегу океана, отделяющего его от выросших на когда-то португальских землях мегаполисов Сан-Паулу и Рио, — властям пора задуматься о превращении России в современную конкурентную федерацию.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 2 июля 2015 > № 1613169 Владислав Иноземцев


Греция > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 27 июня 2015 > № 1613168 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Россия и Греция. Товарищи по безумию

Как последствия референдумов разрушат долгое время создававшееся нашими народами экономическое благополучие

В ближайшие дни мы станем свидетелями развязки греческой драмы, которая продолжается вот уже более пяти лет — и, судя по всему, развязка наконец переведет эту драму в жанр настоящей трагедии. Становящийся все более вероятным выход Греции из зоны евро (но никак не «распад еврозоны», о чем любят порассуждать московские эксперты) не грозит самой Европе ничем особо страшным: частные компании и финансовые институты большинства стран ЕС сейчас (в отличие от 2010–2012 гг.) уже вышли из греческих активов, «перевесив» их на балансы ЕЦБ и своих центральных банков. Поэтому даже Италия, Испания и Португалия — государства, считавшиеся «братьями-близнецами» Греции с теми же самыми проблемами — теперь не боятся их: доходность 10-летних греческих облигаций в четверг достигала 13% годовых, тогда как португальских — 2,5%, испанских — 1,5%, а итальянских — всего 1,4%.

Выход Греции из зоны евро станет катастрофой для самой этой страны: зря ряд экспертов пророчат взлет ее экономики при дешевой «новодрахме». С 2012 г. номинальная заработная плата в Греции сократилась уже на 16% — только это совершенно не помогло увеличить экспорт, и не очевидно, что недооцененная новая национальная валюта способна решить эту задачу. Греческая экономика зависит сегодня от морских грузоперевозок и туризма — но расценки на первые устанавливаются в твердой валюте и не будут переписаны в новодрахмах; проблемы же второго обусловлены вовсе не ценой, а стремительно дряхлеющей инфраструктурой и низким (и при том не улучшающимся) уровнем сервиса. Следует также заметить, что при любой девальвации — и этому учит мировой опыт — резко снижаются объемы импорта, а Греция в достатке производит услуги, но никак не большинство товаров даже повседневного спроса. Разовое подорожание таких товаров на 50-60%, если не вдвое, больнее всего ударит по простым гражданам, гораздо меньше повлияв на состоятельные группы населения. Серьезнее всего, разумеется, окажутся затронуты греческие банки: сегодня все говорят о долге Греции в €317 млрд, но мало вспоминают о кредитной линии на €85 млрд, открытой ЕЦБ греческим банкам на поддержание ликвидности. Если она закроется, граждане не увидят ни евро, ни новодрахм (напомню, что при цивилизованном разводе Чехии и Словакии в 1993 г. новые банкноты были отпечатаны и запущены в оборот лишь спустя… 8 месяцев). Что будут делать греки приблизительно столько же времени? Воспримут ли они исторический опыт ДНР/ЛНР с параллельным хождением любых денежных инструментов? Я и не говорю о предприятиях, которым нужно постоянно кредитоваться, или о бюджете, в который, как привыкло правительство, хоть кто-то да платит налоги (причем немалые — в греческий бюджет изымается вдвое большая доля ВВП страны, чем в России). Вся привычная «стабильность» в этой сфере на следующей неделе может кануть в Лету.

Греки, однако, готовы к подобным испытаниям. Вряд ли можно ожидать, что демократически организованный референдум 5 июля принесет такие же результаты, как и референдум 17 марта в Крыму, но не стоит сомневаться, что сторонники «жесткой линии» в отношениях с кредиторами возьмут верх. Что движет населением? Ответ один: пресловутая «национальная гордость». Граждан успешно убедили, что ЕС и международные финансовые институты, выделившие стране за последние шесть лет €240 млрд — это их главный враг. А нынешний левацкий премьер А. Ципрас, самоуверенный и постоянно улыбающийся — их главный защитник. И что те страны, которые ответственно подошли к своим финансам и срезали бюджетные расходы — типа Словакии или Латвии — это трусливые лузеры, неспособные за себя постоять. Все это определит результаты референдума 5 июля, и потом мы увидим, защитит ли великий лидер свой народ, как именно он это сделает, и, что самое важное — какую цену народ за это заплатит (замечу, что нынешняя цена не так уж и велика: реально Греция платит по своим долгам менее 2% годовых, и хотя долг составляет около 184% ВВП, до 2021 г. его обслуживание не будет стоить больше 3,2—3,4% ВВП — при общих расходах бюджета в… 44,9% ВВП). Но размышлять об эффективности и заботиться об экономии — не дело для гордых и решительных.

Казалось бы, перипетии греческой драмы, исход референдума и его последствия не должны нас слишком интересовать: торговля между Россией и Грецией мизерна; эффект Grexit'a давно учтен в котировках евро и в понедельник на рынке не случится страшных катаклизмов; южный газопровод ЕС не даст построить «Газпрому» уже при любых прочих обстоятельствах. Проблема, однако, в том, что даже самый поверхностный взгляд позволяет понять, что Россия с Грецией сегодня очень похожи — причем не столько общей историей и ценностями, сколько единым иррациональным подходом к происходящему.

Россия — страна, экономика которой весьма уязвима, так как она целиком зависит от внешнего спроса на основные экспортные товары: нефть, газ и металлы. Это практически полностью повторяет греческую ситуацию с опорой на морские грузоперевозки и туризм. Как и Греция, Россия сейчас критически зависима именно от Европы, на которую приходится около половины ее экспорта, 77% накопленных иностранных инвестиций и 80% привлеченных внешних кредитов. Ни один регион мира не зависит так от российских энергоносителей: в Европе на них приходится до 40% энергетического импорта, тогда как в Китае российская нефть с трудом дотягивает до 10% ввозимого «черного золота». Как и Греция, Россия выглядит сейчас чуть ли не чемпионом по стоимости обслуживания внешнего долга: доходность по 10-летним облигациям составляла на прошлой неделе 10,9% годовых. Как и Греция, Россия переживает снижение реальных доходов населения — и, как и в греческом случае, это не дает ровным счетом ничего ни для «импортозамещения» (обрабатывающие отрасли промышленности показали в мае спад на 8,5% к аналогичному периоду прошлого года), ни для экспорта (сократившегося в январе–мае на 34%). Да, у нас нет таких больших долгов и есть резервы — но это не значит, что экономика не несет потерь, сопоставимых с греческой (разница между падением на 2,8–3,2% в 2015 г. и ростом на 4,9% в начале 2012-го означает почти 8% ВВП негативной динамики — и как раз такими и были темпы снижения в Греции в 2011–2014 гг., так что у нас, быть может, все еще впереди).

Однако, как и Греция, Россия в последнее время озабочена не экономическими проблемами, а «национальной гордостью». Властям удалось убедить народ, что Европа, которая никогда не предпринимала против России никаких враждебных действий (да и вообще была долгие годы настолько индифферентной, что в Москве ее прозвали «политическим пигмеем») — наш главный враг и противник «вставания страны с колен». В отличие от греков, которые не хотят признавать долгов и намерены провести референдум на эту тему, мы «всего лишь» не хотим признавать норм международного права и самой Россией подписанных договоров, также полагая, что референдум (даже локальный) имеет более высокий правовой статус, чем эти документы. И правда, что такое какой-то засушливый полуостров, если рядом наши старые друзья вот-вот готовы заявить, что им не кажется правильным отдавать €317 млрд? И такой подход работает одинаково хорошо: народ сплачивается вокруг лидеров, поддерживая странные иллюзии относительно суверенитета страны в условиях, когда порядочное и нормальное (а не явно девиантное — будем политкорректными) поведение правителей способно гораздо лучше гарантировать соблюдение прав и защиту интересов граждан, чем любые сомнительные политические новации.

Что не менее характерно — Россия, как до этого и Греция, эксплуатирует тот же миф: Европа без нас не проживет, наш выход из валютной зоны (или продуктовые санкции) нанесут страшный удар по европейской экономике, и эти снобы из Брюсселя еще будут кусать локти, что так с нами обошлись. Но это иллюзии: весь ВВП Греции составляет менее 3% от совокупного европейского, а торговля в Россией не превышает 8% товарооборота ЕС — в то время как почти 40% ВВП Греции создается компаниями с участием других стран ЕС, а 50% торговли России приходится на Европейский Союз. Европа даже не всплакнет от того, что от нее отвернутся Афины или Москва: это в гордой России сегодня экспорт упал на треть — зато в Германии он вырос за то же время почти на 10%. Сегодня положительное торговое сальдо могучей нефтегазовой 145-миллионной России в 1,7 раза меньше, чем в 18-миллионной Голландии (с Германией лучше и не сравнивать). Так что ни грекам, ни россиянам — этим товарищам по безумию — не стоит заниматься дешевым шантажом: европейцы без нас обойдутся, но вот обойдемся ли мы без них, покажет ближайшее будущее.

Похоже, что в странах, руководство которых утрачивает чувство реальности, патриотизм оказывается самым верным средством для того, чтобы убить любую рациональность. И сегодня остается только наблюдать за тем, как последствия референдумов — что на территории бывшей славной Аттики и в ее окрестностях, что на пространствах когда-то колонизированной греками Тавриды — разрушат долгое время создававшееся обоими нашими народами относительное экономическое благополучие.

Греция > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 27 июня 2015 > № 1613168 Владислав Иноземцев


Россия. Весь мир > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 27 апреля 2015 > № 1613164 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Ренессанс индустриального мира.

Что он может принести России

Экономика переходного периода

Столкнувшись в середине 1980-х с хозяйственными проблемами, СССР не был одинок. В тот же период входила в свой «штопор» Япония, экономика которой незадолго до того беспокоила Америку не меньше, чем геополитически ее озадачивал Советский Союз. К середине 1990-х из двух потенциальных соперников, на которых приходилось оглядываться США, на горизонте не осталось ни одного.

Какую, однако, связь можно увидеть между коммунистической империей и тихоокеанским протекторатом Америки? Очевидную: на рубеже 1980-х и 1990-х годов споткнулись две страны, сделавшие главную ставку на индустриальный тип хозяйства. Плановая и рыночная; закрытая и ориентированная на освоение зарубежных рынков; глубоко милитаризованная и тотально разоруженная — две разных экономических системы на 20 лет стали главными хозяйственными лузерами: их общая доля в мировом ВВП сократилась с 19,6 до 8,8%, то есть более чем вдвое.

Объяснение случившемуся нашлось сразу. В небольшой книге Unlimited Wealth Пол Пилцер, самый молодой за всю историю вице-президент Citibank и профессор Нью-йоркского университета, указал на то, что в «постиндустриальную» эпоху успешные общества, создающие технологии, не тратят, а преумножают собственный человеческий капитал и, продавая их, реализуют не продукт, а его копии, из-за чего экспорт не сокращает общественное достояние. Поэтому богатство постиндустриального мира неограниченно, в отличие как от полезных ископаемых, так и от человеческого труда и материальных ресурсов индустриального производства. Отметим, что один из самых известных японских экономистов, Тайичи Сакайя, вскоре согласился, что Япония и впрямь не создала хозяйственных, социальных и ценностных структур постиндустриального общества, остановившись на «высшей фазе индустриализма», что и стало причиной ее поражения. Вскоре мнение о том, что Запад обязан своей победой прежде всего прорыву в сфере информационных и коммуникационных технологий, стало доминирующим.

Примеры последовали сразу. Первый же конфликт постиндустриального мира с традиционным — война в Заливе в 1991 году — показал, как можно уничтожить не менее 30 тысяч и ранить более 75 тысяч иракских солдат, потеряв 379 бойцов (таких побед Запад не одерживал со времен Омдурмана). Америка стала наращивать свою долю в глобальном ВВП и сводить бюджет с профицитом. Экономика США росла на 4-4,5% в год, тогда как Азия в 1997 году «запустила» кризис, затронувший практически все развивающиеся экономики. Нефть с начала 1980-х до конца 1990-х годов подешевела с $42–44 до $11,8 за баррель в текущих ценах, золото — с $850 до $255 за тройскую унцию, хлопок — с $114 до $32 за тонну, а цены цветных металлов упали в среднем в 2,5 раза. Суммарная капитализация высокотехнологичных компаний США весной 2000 года в 6,7 раза превышала ВВП Китая. Экономическое доминирование постиндустриального мира над остальным человечеством казалось более впечатляющим, чем военно-политическое превосходство Запада над союзом социалистических стран за десять лет до этого.

Однако еще через десять лет стало ясно, что доминирование это оказалось непрочным. Если в 1999 году по ВВП в рыночных ценах Китай отставал от США в 9,2 раза, то по итогам 2014 года — всего на 40%. Доходы российского бюджета в том же 1999 году едва достигали 1,3% американского, а в 2010-м превысили 15%. В десятке крупнейших в мире экспортеров сегодня только четыре западных страны против девяти на рубеже веков. Валютные резервы пяти крупнейших незападных стран (Китая, Японии, Тайваня, Кореи и Гонконга) достигли к началу 2015 года $6,2 триллиона, тогда как США и страны ЕС погрязли в бюджетных дефицитах. Все эти перемены, как и им предшествовавшие, оказались итогом хозяйственных процессов, а не политических расчетов.

Вначале еще можно было предполагать, что причинами «разворота» стали конъюнктурные факторы. Западный мир в конце 1990-х спас «новые индустриальные страны», не препятствуя импорту из стран, чьи валюты резко обесценились. Общий прирост импорта одних только США из стран Юго-Восточной Азии с 1997 по 2002 год составлял по $35–40 миллиардов ежегодно. Возобновление роста в этом регионе потащило цены на сырье вверх — и они вернулись на уровни середины 1990-х. Потом их дальнейший рост объясняли войной в Ираке и говорили, что он будет скоротечным, как и в 1990 году. Однако с 2006–2007 годов стало понятно, что речь идет о смене долговременного тренда — и появился вал книг, чьи авторы проповедовали «возобновление» истории, рассуждали о конце демократической волны и готовили западное общественное мнение к новому противостоянию либеральных и авторитарных режимов. Упав в 2008–2009 годах, ресурсные цены быстро восстановились, и даже нынешнюю ситуацию не стоит считать окончательной.

Ошибки футурологов

В чем же состояли ошибки распространившихся в 1990-е годы гипотез?

Во-первых, сторонники «информационного общества» de facto исходили из того, что на информацию не только существует безграничный спрос, но и что этот спрос будет поддерживать относительно высокие цены на технологические новации. Этого как раз и не случилось. В отличие от цены среднего автомобиля, которая в США с 1995 по 2013 год выросла с $17,9 до $30,7 тысячи, или средней цены ночи в 4-звездочном отеле (с $129 до $269), средняя цена ноутбука за тот же период упала с $1,9 тыс. до $580, а минуты разговора по мобильному телефону — с ¢47 до ¢4,1. Технологические компании стали лидерами по капитализации, но не по продажам и тем более не по числу создаваемых рабочих мест. США экспортируют технологий на $110 миллиардов в год — на 0,75% ВВП. Apple, самая дорогая компания мира, стоит $730 миллиардов, но продает продукции только на $170 миллиардов и дает работу 80 тысячам человек. «Технологии» можно бесконечно потреблять, но за них не обязательно много платить (а то и платить вообще). Этого в начале 1990-х не ждали. Логика снижения цен потребовала релокации производства «железа», что подняло не Запад, а Восток. Более 40% экспорта Китая — товары, выпускаемые американскими и европейскими компаниями. В итоге в развитых странах сосредоточились knоw-how, в развивающихся — индустриальный сектор. Это — то главное, чего не учли гуру «информационного общества».

Во-вторых, ошибочным оказался тезис о том, что информатизация экономик резко понизит спрос на ресурсы и уменьшит их цену. Это заключение основывалось на мысли, что потребителями новых товаров будут только те, кто принадлежит к «золотому миллиарду». Сегодня в Германии на 55% больше автомобилей, чем в 1990 году, но все они потребляют на 42% меньше бензина, чем двадцать лет назад. Потребление нефти за 2000-е годы сократилось в Германии на 11,3%, во Франции — на 12,1%, в Дании — на 16,3%, в Италии — почти на 22%. Расходы на сырье и энергоносители по отношению к ВВП снизились в США и ЕС с 12–14% в 1974 году до менее чем 5% в 2005-м. Поэтому Запад стал почти невосприимчив к росту цен на сырье, начавшемуся в середине 2000-х. Зато спрос на дополнительные ресурсы пришел из «новых индустриальных стран», которые выигрывали в конкурентной борьбе за счет дешевизны рабочей силы, при этом готовы были покупать больше сырья практически по любым ценам. В итоге если в 2000 году суммарный экспорт нефти и газа принес Саудовской Аравии, России, Нигерии, Катару и Венесуэле $193 миллиарда, то в 2013-м он обеспечил им не менее $900 миллиардов, причем при физическом росте экспорта лишь на 12,4%. Не только индустриальные, но и сырьевые экономики упрочили свои позиции vis-à-vis постиндустриальных.

В-третьих, постиндустриальные общества сделали акцент на сервисном секторе, который приобрел гипертрофированные масштабы, так как по высоким ценам стали реализовываться лишь те услуги и товары, производство которых не передавалось на аутсорсинг. Соответственно пошли вверх цены на жилье, коммунальные и транспортные услуги, гостиницы и еду в ресторанах. Средняя цена жилого дома в США выросла более чем вдвое с 1995 по 2008 год. Все большей популярностью стали пользоваться кредиты, а финансовые институты шли на все большие риски. В результате экономика постиндустриальных стран стала не столько информационной, сколько финансовой. К неограниченному богатству добавился шанс беспредельного заимствования, причем на любых условиях — сколько ни понижай ставку, у держателей доллара не останется альтернативы, а стремящихся его заработать, чтобы потом разместить в казначейских бумагах, не станет меньше.

Таким образом, в 1990-е годы постиндустриальный мир породил не неограниченное богатство, а условия для его создания. Он создал технологии, расширившие экономические горизонты, но предпочел передать их исполнителям и ограничиться ролью сервисной экономики и финансового центра. В этой деиндустриализации и лежит причина смены глобальной экономической конфигурации. Если бы технологичное индустриальное производство осталось локализовано в развитом мире, взрывного роста Азии не случилось бы. Не случись его, не сложилось бы и перепотребления энергоресурсов и сырья в менее технологичных индустриальных странах — и не было бы подъема России и Ближнего Востока. Итог ясен: постиндустриальный мир воспользовался лишь ничтожной долей того, что он создал. По расчету йельского профессора Уильяма Нордхауса, с 1948 по 2001 год американские инновационные компании «удержали» в качестве своей прибыли всего… 2,2% от общей созданной на основе использования их изобретений прибавочной стоимости. В глобализированном мире с его свободной конкуренцией производство технологий превратилось во многом в производство общественных благ — в дело благородное, но экономически не всегда оправданное.

«Три мира» XXI века

Тенденции, наметившиеся в экономике в конце 1980-х и начале 1990-х годов, не стали устойчивыми — точнее, появились контртенденции, которые в итоге оказались более значимыми. В результате возникла новая глобальная конфигурация сосуществования и конкуренции «трех миров».

На одном «полюсе» в этом новом порядке находятся «забежавшие вперед» постиндустриальные страны: их характерными чертами являются низкая доля обрабатывающей промышленности, гипертрофированно разросшийся финансовый сектор, дефицитный бюджет и отрицательное сальдо внешней торговли. Данные страны (прежде всего США и Великобритания) выступают средоточием огромного интеллектуального потенциала, остаются явными лидерами в сфере образования и несомненно обладают большим потенциалом развития. На этот «деиндустриализировавшийся» мир приходится почти $20 триллионов из оцениваемого в $76 триллионов глобального валового продукта, половина зарегистрированной интеллектуальной собственности, идеально выстроенная инфраструктура глобальных финансов и 240 из 500 крупнейших корпораций, по последней версии рейтинга FT-500, оцениваемые рыночными игроками в $16,5 триллиона. Сегодня эта часть мира испытывает явный дискомфорт, порожденный своим статусом, и начинает менять прежний курс, опять-таки создавая новые технологии, которые позволяют насытить экономику ресурсами (добыча газа в 2006-2014 годах. выросла в США на 25%, а нефти — более чем на 50%) и спровоцировать возврат индустриального потенциала на свою территорию.

На противоположном «полюсе» сосредоточились страны, поднятые из небытия «приливной волной» сырьевых цен. Среди них — Россия, Саудовская Аравия, Иран, Казахстан, Венесуэла, Нигерия, Ангола, Туркмения, и некоторые другие. У них всех сырьевой сектор обеспечивает более 75% экспорта и не менее 50% бюджетных доходов; бюрократия выступает доминирующей группой и определяет авторитарный стиль власти; зависимость от импорта технологических товаров и поступления западных инвестиций непреодолима. На эту часть мира приходится около $5 триллионов совокупного валового продукта, маргинальная доля интеллектуальной собственности и лишь 11 из 500 крупнейших компаний с общей оценкой в $0,6–0,7 триллиона, хотя стоит заметить, что многие корпорации в этих странах принадлежат государству и рыночной оценки не имеют. Здесь нет глобальных финансовых центров, а валюты не являются свободно конвертируемыми. Элиты ощущают себя баловнями судьбы, проповедуют крайне нерациональные модели потребления и поигрывают в военные игрушки.

И наконец, в центре нового мира находятся «восставшие из пепла» старые индустриальные страны (Германия и Япония) и новые центры индустриализма (Корея, Китай, Бразилия, Тайвань, Малайзия, Мексика, Польша и страны Восточной Европы). Эта категория стран не выглядит единой, но их сближает высокая доля обрабатывающей промышленности в ВВП (от 23 до 45%), устойчиво положительное сальдо торговли промышленными товарами и развитые внутренние рынки. Эта группа доминирует на мировой арене с совокупным валовым продуктом в $28 триллионов и высокими темпами его роста; для ее членов характерен разумный уровень капитализации рынков (тут сосредоточено всего 99 крупнейших компаний, стоящих $5,4–5,5 триллиона), а валюты этих государств могут в будущем стать основой для новой глобальной финансовой системы. В то же время история и политические системы этих стран настолько отличны друг от друга, что рассматривать индустриальный центр мира как нечто единое совершенно не приходится.

«Геоэкономика» неоиндустриальной эпохи

Не боясь ошибиться, можно утверждать, что именно ренессанс нового индустриализма стал самой важной характерной чертой начала XXI века. Я не говорю о том, что глобальный центр экономической активности сместился в азиатскую часть Тихоокеанского бассейна, где этот ренессанс и начался. В последнее время Соединенные Штаты во многом делают ставку на реиндустриализацию, ради чего идут на развитие сырьевого сектора и инвестируют в технологии, позволяющие максимально понижать стоимость энергоресурсов. В Европе, где еще десять-пятнадцать лет назад все крупные участники ЕС подчеркивали равенство друг друга, индустриальная Германия быстро (и, видимо, надолго) заняла доминирующую позицию. «Глобальная игра» завязывается не столько вокруг «виртуальной», сколько вокруг вполне осязаемой «реальной» высокотехнологичной экономики.

Россия в такой ситуации может оказаться, увы, главным проигравшим.

С одной стороны, спрос на энергоресурсы в мире может существенно переформатироваться. Если стратегия развития американской экономики так или иначе ориентирована на реиндустриализацию, то сланцевый бум не закончится. Напротив, он будет только нарастать, а цены продолжат свое движение вниз. Релокация части индустриального производства в США и Восточную Европу будет означать его перевод из менее энергоэффективной части мира в более энергоэффективную — и, значит, продолжение снижения спроса на нефть. Добывающие страны ответят ростом предложения, как это сделала Саудовская Аравия прошлой осенью, запустив снижение цен. Россия, в отличие от большинства нефтедобывающих стран, содержит за счет нефти и газа намного больше жителей, чем монархии Персидского залива, и удар по нам окажется более болезненным. Кроме того, те же саудиты давно стали мировыми лидерами по выпуску многих видов химической продукции и синтетических материалов; Дубай превратился в финансовый центр и транспортный узел, и только наша нефтяная специализация так и не изменилась. В условиях, когда судьбы мира будут решать старые и новые индустриальные страны, Россия (а также Нигерия, Венесуэла и ряд других стран) может столкнуться с самыми серьезными вызовами.

С другой стороны, и это тоже немаловажно, Россия оказывается в крайне непростой (а попросту невыгодной) геополитической ситуации. Все центры индустриального роста являются самыми крупными экономиками в своих регионах. В Азии Китай выступает неоспоримым лидером: ВВП соседних стран (Южной Кореи, Тайваня, Малайзии, Таиланда, Сингапура, трех государств Индокитая, Индонезии и Филиппин), исчисленный по паритету покупательной способности, составляет лишь 54% от китайского. В западном полушарии мы видим нечто похожее: на естественный гегемон, Бразилию, приходится 50% ВВП Южной Америки и 53% ее населения. На протяжении последних тридцати лет Бразилия демонстрирует впечатляющий прогресс: она стала третьим в мире производителем пассажирских самолетов и шестым — автомобилей; при этом доля расходов на НИОКР превысила 1,5% ВВП. Про Соединенные Штаты и роль их экономики в Северной Америке можно и не вспоминать. Россия, в отличие от всех поименованных стран, оказывается «зажатой» между двумя крупными центрами индустриализации — Центральной Европой и Китаем. Совершенно очевидно, что оба этих региона не воспринимают нас иначе, чем в качестве рынка для сбыта собственной продукции: даже под рассказы о «взаимовыгодной торговле» импорт из КНР в Россию с 2000 по 2014 год вырос в 57 (!) раз, а промышленные товары из российского экспорта почти полностью исчезли. В будущем ситуация может только ухудшаться: «энергетическое сотрудничество» с Европой и КНР лишит нас шансов на собственную модель индустриализации. Как результат, сфера исторического влияния России будет распадаться: западные республики бывшего СССР уже захотели или скоро захотят стать новыми Польшей и Чехией, а центральноазиатские соседи — превратиться в очередной Синьцзян.

* * *

Индустриальный ренессанс 2000-х годов мог рассматриваться как нечто, что формировало новые центры силы, казавшиеся оппонентами гегемонии Америки; он толкал вверх нефтяные цены, создавая у российского руководства ощущение могущества и влияния. Этот тренд сохранялся до кризиса 2008–2009 годов, после чего, судя по всему, переосмысление роли индустриального сектора наступило и в странах, ранее переоценивавших значение информационных технологий. Включившись в новую индустриальную гонку, эти экономики будут в ближайшие десятилетия экономить не на рабочей силе (чего они не могут сделать в принципе), а на ресурсах.

У любого, кто наблюдал за технологическим прогрессом западного мира в последние десятилетия, не возникнет сомнения в том, что рано или поздно поставленная цель будет достигнута. Основным вопросом ближайших десятилетий окажется вопрос о том, что быстрее вернет главных игроков в состояние баланса: быстрый рост доходов и зарплат в «новых индустриальных странах» или быстрое сокращение материало- и энергоемкости — в «старых». Однако, скорее всего, так или иначе, мы увидим новую волну соперничества между индустриальными странами, а не то «разделение труда» между информационными и промышленными экономиками, которым характеризовался рубеж XX и XXI веков.

Вывод, однако, остается достаточно понятным. Россия не готова к участию в новой хозяйственной гонке. В условиях, когда на двух полюсах противостояния находились индустриальные и постиндустриальные страны, характер промышленного роста подталкивал спрос на ресурсы, но сейчас это может измениться. В условиях, когда борьба шла между двумя разными системами, третьей всегда могло найтись в ней место, но в новых условиях сырьевые экономики окажутся не «вашими» и не «нашими», а просто чуждыми для всех. В условиях, когда реиндустриализация Запада станет на повестку дня, новые отрасли потребуют триллионы долларов, и капиталовложения в непонятную Россию при любой их доходности не перевесят для западных предпринимателей интерес к собственным экономикам.

Подводя итог, можно сказать: внимательный анализ произошедшего в мировой экономике в последние десятилетия позволяет говорить о переходе, пришедшемся на конец ХХ и начало XXI века, — о переходе от традиционного индустриального производства к высокотехнологичному и индивидуализированному, но тоже индустриальному хозяйству. «Пузырь» постиндустриальных ожиданий вызвал мощные пространственные сдвиги в мировом хозяйстве, которые обусловили резкий рост потребления ресурсов и перераспределение богатства между различными центрами. Но сейчас этот переход завершается, и система обретает новые контуры. В которых, вполне вероятно, «нефтяной» и неинновационной России не останется того места, о котором стоило бы мечтать.

Россия. Весь мир > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 27 апреля 2015 > № 1613164 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 23 апреля 2015 > № 1613159 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: 30 лет — в мире и в России

Ровно 30 лет назад в Москве начал работу Апрельский (1985 г.) Пленум ЦК КПСС. Он вошел в историю как инициировавший перестройку — и тем самым завершивший «холодную войну» и коммунистическое безумие. По сути, именно с того апрельского дня началась история страны, в кото­рой все мы сегодня живем, нравится нам это или нет

Осмысливая эти годы в условиях трескотни «крымнашистов» о том, как эффективно мы встаем с колен, на которые были поставлены «национал-предателями» конца 1980-х, хотелось бы не только взглянуть назад, как сейчас принято делать, но и посмотреть по сторонам, так как 1985 год стал переломным в судьбе не только Советского Союза, но и ряда других стран. 15 января в Бразилии прошли первые свободные выборы после 20 лет диктатуры. 14 июня близ люксембургского городка Шенген лидеры пяти стран ЕЭС подписали договор, отменивший границы между их государствами. В сентябре в Китае состоялись пленум ЦК КПК и партийная конференция, обновившие руководство партии. 18 октября эмир Дубая повелел создать в порту Джебель-Али первую на Ближнем Востоке свободную экономическую зону. И наконец, в течение года Apple презентовала персональный компьютер Macintosh, а Microsoft — операцион­ную систему Windows. Последствия этих событий ощущает сегодня весь мир.

Тридцать лет назад Бразилия импортировала ¾ применявшегося в экономике промышленного оборудования и экспортировала в основном кофе, сою и железную руду. Доля промышленности в ВВП не превышала 27%. Сегодня почти 80% всего нового промышленного оборудования, устанавливаемого на предприятиях страны, сделано в самой Бразилии, автомобилей производится в 6,7 раза больше, чем в 1985 году, а самолетов — в 14,2 раза больше (3-е место после ЕС и США). В стране добывают в 4,7 раза больше нефти, но при этом доля сырья в экспорте сократилась с 64,5 до 36,2%. Местные инженеры освоили технологии шельфового бурения на глубине до 7 тысяч метров, а 94% выпускаемых автомобилей оснащены двигателями, способными работать на биодизеле. В наши дни бывшая португальская колония — 8-я по размерам ВВП и 9-я по объему промышленного производства держава мира, страна демократических традиций и европейской культуры. Что сделало ее такой? Компетентность лидеров, открытость инновациям, диалог между народом, элитами и экспертным сообществом, готовность к международному сотрудничеству и вера власти в народ, его спо­собность и право выбирать своих руководителей и ориентиры развития.

Ситуация в Китае в 1985 году была еще хуже. ВВП на душу населения составлял $310 в год, средняя заработная плата в индустриальном секторе — $40 в месяц, а по объему экспорта Китай отставал от… ГДР. Но китайские власти забыли об «особости» страны, сделав ставку на догоняющее развитие, заимствование технологий и привлечение иностранных инвестиций. Сочетание дешевой рабочей силы, недорогого сырья и благоприятного инвестиционного режима дало результат. В 2009 году Китай стал крупнейшим в мире экспортером, в 2010-м — вто­рой по размеру экономикой мира, а к 2020 году обгонит США. Только за после­дние пять лет в стране построено 7,1 млрд кв. метров жилых и офисных зданий, 1,23 млн км автомобильных дорог с твердым покрытием (из них — 34 тыс. км автострад с 4 и более полосным движением) и 7,9 тыс. км железных дорог. В Китае сейчас располагаются 6 из 25 самых больших по пассажирообороту аэропортов и 12 из 25 крупнейших по грузоперевалке морских портов мира. Замечу: никто из глобальных держав не «зазывал» КНР в клуб развитых стран, но талант и компетентность властей в совокупности с упорным и ответственным трудом граждан сделали чудеса.

Ближний Восток в начале 1980-х купался в нефтедолларах так же, как и брежневский СССР. Но некоторые правители уже поняли, что не­фтяное благополучие не бесконечно, и начали экономическую диверсификацию. Дубай, в частности, избрал стратегию превращения в крупный транспортный узел и финансовый центр, а также место притяжения туристов со всего мира — и «нишевая» стратегия оправдала себя. Привлекая дешевую рабо­ч­ую силу из Индии, Пакистана и соседних стран, эмират становился фи­нан­совым, культурным и образовательным центром региона. С 1985 по 2013 год доля доходов от нефти в бюджете сократилась с 88,4 до 22,7%, грузооборот морской торговли вырос в 22,7 раза, а поток авиапассажиров — почти в 180 раз. Здесь появились самое высокое в мире здание – «Бурж Халифа» высотой 828 метров и самое большое сооружение по общей площади – 3-й терминал Дубайского аэропорта, открываются филиалы не только крупнейших банков, но и знаменитых университетов и музеев. Грамотное управление, низкие налоги и искусственно удешевленная рабочая сила — это сдела­ло из кусочка пустыни самую преуспевающую страну региона.

В Европе прошедшие 30 лет стали временем движения в ином направлении. Старый Свет не расширил свою долю в глобальном валовом продукте (она даже сократилась с 24,3% в 1985 году до 20,2% в 2014-м), но претерпел эпохальную политико-социальную трансформацию. Отмена границ между отдельными странами стала прелюдией к расширению Сообщества с 12 до 28 членов, образованию ЕС в 1992 году, введению единой валюты в 1999-м и принятию Лиссабонского договора в 2009 году. Эти перемены превратили ЕС в квазигосударственное образование, основанное на ограниченном суверенитете участников, что стало самой крупной социальной инновацией последних столетий. С 1985 по 2013 год доля торговли между государствами — членами ЕЭС/EC выросла с 47,8 до 63,8%, количество европейцев, свобо­дно владеющих языками других стран ЕС, увеличилось почти в четыре раза, а доля браков между гражданами разных стран ЕС подскочила с 0,6 до 5,8% всех семейных союзов. Европа, которая долго теряла заморские владения, терпела поражения в периферийных войнах и уступала позиции в экономике «развивающемуся» миру, сегодня получает шанс стать центром притяжения, местом, где создаются привлекательные образы будущего и пестуются представления о должном, адекватные целям ХXI века.

Перемены в технологической сфере революционно преобразовали мир. В 1970-х казалось, что будущее человечества связано с термоядерной энергией и покорением космоса, но направление прогресса определили иные новации. Вычислительная техника персонализировалась и превратилась в средство накопления информации и коммуникации между людьми. Если в 1985 году в мире выпустили 7,5 млн компьютеров, то в 2000-м — уже 132 млн, а в 2013-м — более 520 млн. Ведущие компании сектора вошли в первую десятку в списке самых дорогих корпораций планеты. Капитализация Apple с 1985 по 2015 год выросла в 156 раз, а Micro­soft с момента ее выхода на биржу в 1990 году — в 208 раз (сегодня каждая из этих почти виртуальных корпораций стоит дороже, чем все компании России). При этом компьютерная и коммуникационная отрасли были единственными, цена продукции которых сни­жалась на фоне совершенствования ее технических свойств: средняя память жесткого диска персонального компьютера в 1985–2014 годах выросла в 2,6 млн раз, быстродействие — в 140 тыс. раз, а цена упала в 6-8 раз. Информационная революция перекинулась на мобильную связь и в интернет. Если в 1985 году чи­сло мобильников в мире не превышало 5 млн штук, то сегодня их уже 5,9 млрд, а интернетом пользуются 2,8 млрд человек. Это изменило суть экономической системы постиндустриального мира. Потребление информационных продуктов и знаний перешло из категории личного потребления в разряд капиталовложений, вследствие чего начали изменяться понятия инвестиций и потребления, позволяя западным обществам сокращать инвестиции без снижения темпов экономического роста.

За 30 лет мир изменился. Постиндустриальная его часть обнаружила потенциал технологической и социальной инновативности и воспользовалась им для поддержания своего лидерства. Отдельные страны периферии противопоставили этому стратегию нишевого развития и извлекли максимум выгод из деиндустриализации Запада и быстрого роста уровня жизни глоба­льной элиты.

Однако на фоне данных тенденций Советский Союз и Россия выглядели исключением. Радикальные реформы 1980-х и 1990-х годов проводились без должного плана и четких целей в экономической и технологической сферах. Популярность перестройки и сближение с Западом не были использованы для прочной интеграции в многосторонние структуры. Индустриа­льная политика была забыта ради интересов финансистов. В итоге слабая и «униженная» страна стала легкой добычей для реваншистов из КГБ — главного «неудачника» среди спецслужб ХХ века.

В 1985 году РСФСР производила в 2,14 раза больше электроэнергии, чем Китай, и выпускала «всего» в 2,1 раза меньше цемента, но сейчас мы отстаем от КНР соответственно в 3,9 и 38,5 (!) раза. По выпуску грузовых автомобилей, часов и фотоаппаратов мы опережали Китай в 1985 году в 1,2, 1,9 и 4,8 раза, а сейчас отстаем соответственно в 46, 310 и 2000 раз. В конце 1980-х (а затем на некоторое время в конце 1990-х) годов у России имелся шанс использовать в качестве главного конкурентного преимущества крайне низкие цены на энергоносители и сырье на вну­треннем рынке, ограничить их повышение и максимально либерализовать перевод в страну обрабатывающих про­изводств из европейских государств. Но решение о приватизации базовых отраслей и удовлетворение, которое правящая элита испытала от высоких нефтяных цен в 2000-е годы, обусловили те последствия, которые мы имеем и которые вполне устраивают нынешние власти.

Сравнивая Россию с большинством стран мира, начавших меняться в то же время, когда Михаил Горбачев оглашал в Кремле «новый курс», можно констатировать: мы оказались самыми большими неудачниками рубежа XX и XXI столетий. Именно эта неспособность «поймать в свои паруса ветер истории» порождает сегодня непреодолимое желание «идти против ветра», не участвуя в создании нового глобального порядка, а завершая разрушение прежнего. Уйдя от холодной войны в середине 1980-х, мы с сожалением вспоминаем о былом величии и намерены вернуть его, нападая на соседние страны и бряцая ядерным оружием. Но миру с нами просто не по пути. Не стоит надеяться на то, что вызов, который сегодня бросает ему Россия, будет принят. Нас скоро просто перестанут замечать — или, точнее, станут учитывать в полном соответствии с реальной ролью России в мире. Которая, принимая во внимание описанные тренды, быстро приближается к нулю.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 23 апреля 2015 > № 1613159 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 26 февраля 2015 > № 1613165 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Импортозамещение по-путински

Как погоня за отечественным продуктом продлевает экономический кризис

Импортозамещение исполнилось в последние месяцы какого-то сакрального смысла — с ним чиновники и эксперты связывают надежды на возрождение российской экономики. Однако говорить о том, оправдались ли они, можно будет не раньше чем через пару лет — пока же у меня есть большие сомнения относительно светлых перспектив такой политики.

За последние несколько десятилетий мир усвоил два простых урока. Во-первых, то, что продается только в стране и не может конкурировать на глобальном рынке, — это отстой. В 1960–1970-х годах под лозунгом «Освободимся от зависимости от западного оборудования и промышленной продукции» были начаты реформы во многих странах «социалистической ориентации»: от Танзании и Ганы до Кубы и некоторых государств Латинской Америки. По этому пути пошли даже Индия и Бразилия. Ни один промышленный товар из этих стран не стал глобальным брендом. Во-вторых, привлечение в страну передовых технологий (а лучше — целых производств) дает возможность развить заводы на собственной территории, увеличить занятость, повысить сбор налогов и — хоть и с ущербом для национальной гордости — получить отечественный продукт. Этим путем пошли все азиатские страны — и рядом со сборочными производствами Sony и Mitsui в Корее выросли Samsung и LG, а недалеко от заводов Volkswagen и GM в Китае появились предприятия Lifan, Great Wall и Xinkai. Именно эти марки стали символами импортозамещения, лицом промышленности новых индустриальных стран.

Россия уже испробовала оба варианта. Первый окончился, по сути, советским провалом. Отечественная техника оказалась намного более дорогой (особенно в эксплуатации) и менее производительной, чем импортная. Второй вариант развития был инициирован относительно недавно, с начала 2000-х: в России появились заводы западных компаний по производству холодильников, стиральных машин, телевизоров, бытовой техники и — самое впечатляющее — автомобилей. В итоге число выпускаемых легковушек выросло с 689 тысяч до 2,1 миллиона как раз за те годы, когда приказало долго жить отечественное тракторо- и комбайностроение. Рост в производстве бытовой техники также был весьма впечатляющим. Однако — и в этом отличие российской практики от мировой — в стране не появилось ни одного нового отечественного производителя той продукции, которую начали изготавливать в стране по второму — оптимальному — типу импортозамещения. Нет у нас ни Samsung’ов, ни Lifan’ов — и, похоже, не предвидится.

Собственно, это и есть наш диагноз. Мы не можем победить иностранную продукцию даже на собственном рынке. Мы можем только запретить ее — и сделать шаг назад, расконсервировав заводы двадцатилетней давности и начав производить то, что давно забыто в остальном мире. Это и есть суть «импортозамещения по-путински».

Что может дать такой процесс? Думаю, немногое. Начнем с высокотехнологичного сектора. На пике спроса, в 2012 году, в Россию было импортировано 14,1 миллиона персональных компьютеров. Еще в конце 1990-х, когда спрос составлял чуть менее 1 миллиона штук в год, в стране действовало более 30 компаний, занимавшихся их сборкой, такие как R-Style, «Формоза», Nord Computers, Rover, с общим объемом выпуска до 210 тысяч штук. Однако с тех пор цены на компьютеры на мировом рынке резко упали, их качество и быстродействие выросло в разы. Российские сборщики ушли с рынка. Сейчас Россия импортирует не 75% техники, как в 2000 году, а более 97%. Мобильные телефоны (в 2014-м продано более 41 миллиона штук) и оборудование для передачи сигнала в этой жизненно важной отрасли у нас не производятся вообще — даже знаменитый YotaPhone собирается на Тайване. Практически то же самое касается оргтехники, от принтеров и факсов до переплетного и ламинирующего оборудования, лекарств, медицинской техники и многого другого. Доля импорта на нашем рынке устойчиво растет по большинству этих позиций. Даже в оборонке и космической отрасли мы мало что можем сделать без иностранных поставщиков. В составе спутников связи, изготавливаемых красноярским НПО им. Решетнева, приборы и модули российского производства составляют до 30%, но из-за них случается 95% поломок и отказов. При этом старейший из работающих на орбите спутников американской системы GPS функционирует с 1993 года, а старейший спутник системы ГЛОНАСС — с 2006-го. Если мы хотим перестать принимать телевизионный сигнал на 80% территории страны (это, наверное, улучшило бы ментальное здоровье нации), импортозамещение будет самым верным к тому рецептом.

Во всех этих сферах импортозамещение практически невозможно — и, замечу, о нем сейчас даже и не особо-то и говорят.

Второй «эшелон» — это более традиционное промышленное оборудование, и именно тут пока можно заметить основной массив «победных реляций». Техника и оборудование, покупавшиеся ранее за рубежом, заказываются теперь на «Уралвагонзаводе» и других подобных предприятиях. Однако и тут есть вопросы. В среднем за 2002–2011 годы в Россию ввозилось технологическое оборудование на $35–40 миллиардов в год. Оно составляет сейчас до 50% парка в относительно модернизированных отраслях: в сфере связи, промышленности стройматериалов, полиграфической отрасли, пищевой промышленности, логистике и торговле. Насколько совместимыми окажутся импортные и российские образцы? Сколько сил потребуется для «доводки» последних? Насколько они будут производительными? Ответы на эти вопросы станут ясны через год-полтора после поставки оборудования, а пока реальная эффективность импортозамещения практически непросчитываема. Да, увеличение заказов обеспечит предприятия работой, ВВП страны не будет падать так быстро, как в иной ситуации, но кто сказал, что выход из кризиса исчисляется только в темпах роста? Из любого серьезного кризиса развитые страны выходили с новой структурой производства, а российская версия импортозамещения как раз консервирует прежнюю, которая в прошлом уже доказала свою неэффективность.

Значит ли это, что импортозамещение вообще не нужно? Я бы так не сказал. Оно может быть эффективным, прежде всего в относительно низкотехнологичных отраслях: сельском хозяйстве, пищевой и легкой промышленности, именно в тех секторах экономики, с которых начинался ускоренный рост всех развивающихся стран. Здесь, однако, также есть проблемы.

Самое очевидное «поле» для импортозамещения — аграрный сектор. Сейчас наша зависимость от импорта составляет около 30%, а, например, по говядине достигает 61%, по молоку, сырам и маслу — в среднем 38-45%, по свинине — 37%. Изменить ситуацию довольно просто, но для этого нужны четкие управленческие решения. Прежде всего следует ввести что-то вроде программ поддержки европейских и американских фермеров. Государству не нужно субсидировать лизинг и кредиты — надо скупать готовую российскую продукцию этих секторов по ценам, в полтора-два раза выше рыночной, а затем продавать ее перерабатывающим компаниям по субсидируемой цене. Это потребует нескольких миллиардов долларов в год, но под гарантированный сбыт аграрии найдут средства для расширения производства. Сложность, однако, состоит в том, что такая политика должна иметь горизонт в 5-10 лет. Если же наши «контрсанкции» введены на год, никто не будет заниматься организацией новых производств, и в итоге (как сейчас и случается) произойдет просто замена стран-экспортеров.

Для развития российской пищевой промышленности, кроме расширения закупочной базы, необходимо создание крупных логистических центров, в которых могли бы совершаться оптовые закупки аграрной продукции. Политика экспорта в этом случае оказалась бы более продуманной: если товар не реализуется на внутреннем рынке, открываются квоты на экспорт. Сейчас же многие сельскохозяйственные производители ориентированы на экспорт, особенно учитывая курс рубля. В любом случае, никакими «общими» мерами проблему не решить — нужен очень дифференцированный и тонкий подход.

При этом даже в аграрной отрасли можно использовать те же схемы, что и в промышленности, прежде всего приглашая иностранных инвесторов. С введением «контрсанкций» в ряде регионов случился резкий взлет цен на продукты, и самым большим он был в Калининградской области. Но если сейчас в регионе обрабатывается всего 12% земель, тогда как в Восточной Пруссии в 1938 году этот показатель достигал 72%, то почему не продать большие наделы полякам и литовцам? Вместо того чтобы возить овощи и мясо из своих стран, они построили бы теплицы и фермы, завезли качественный посевной материал и скот, применили бы давно известные им технологии и наладили бы выпуск продукции на российской территории. Напомню: в 1938 году в Восточной Пруссии насчитывалось 1,38 миллиона голов крупного рогатого скота, в то время как в конце 2014 года в Калининградской области — 87,4 тысячи штук. В предвоенные годы на самой крупной в Германии — Мюнхенской — свиной ярмарке доля животных из Кенигсберга составляла около трети1. Восстановить это нам слабо? Или мы мыслим только в более «стратегических» масштабах?

Пока же мы радуемся тому, что в декабре 2014 года, по данным Росстата, в России производство говядины, свинины и баранины выросло на 20,1% в годовом выражении. Ура! Импортозамещение заработало!!! Но я сомневаюсь, что даже свиньи могли начать плодиться намного быстрее, чем прежде, и достигать «из чувства русского патриотизма» возраста забоя менее чем за полгода. Значит, просто началось ускоренное истребление мясного стада — и несколько месяцев «роста» закончатся его резким сокращением, после чего победные реляции стихнут.

Импортозамещение — сложный процесс, выходящий далеко за пределы компетентности современной российской правящей элиты. Оно имеет экономический смысл только в случае, если формирует качественно новые отрасли и повышает эффективность производства, а не реанимирует предприятия, которые давно «дышат на ладан». Сегодня самой большой ошибкой было бы стремиться поддерживать высокие темпы роста в экономике, нуждающейся в структурной перестройке. Добиться номинального роста ВВП за счет строительства нового БАМа, ЦКАД, скоростной железной дороги в Казань (а лучше — сразу до Норильска), а заодно и десяти стадионов к ЧМ-2018 можно — но эти проекты никогда не окупятся, а их поддержание в рабочем состоянии потребует в будущем многомиллиардных дотаций. Импортозамещение и другие экстренные меры должны помогать преодолевать кризис, а не оттягивать его, и потому они обязаны прежде всего быть эффективными. А будут ли они хорошим пропагандистским инструментом — это совсем иной и далеко не столь принципиальный вопрос.

1. Все данные — по книге Bloech, Hans. Ostpreußens Landwirtschaft, Koenigsberg, Landsmannschaft Ostpreußen

Россия > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 26 февраля 2015 > № 1613165 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 9 июля 2012 > № 592684 Владислав Иноземцев

Разруха в головах

Директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав Иноземцев: «Кризис на Россию надвигается не извне. Он зреет внутри»

Кризис не за горами или уже на пороге? Власти на сей счет проявляют полное спокойствие, уверяя, что экономика готова к любым потрясениям. Так ли это? На вопросы «Итогов» отвечает директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав Иноземцев.

— Владислав Леонидович, есть ли у вас ощущение надвигающегося кризиса, причем, как некоторые предрекают, более серьезного, чем в 2008—2009 годах?

— У меня смешанные ощущения на этот счет. Некоторые эксперты считают, что новая волна кризиса неизбежна, так как вызвана неразрешимыми противоречиями в западных экономиках и чуть ли не очередным кондратьевским циклом. На мой взгляд, кризис 2008—2009 годов носил целиком финансовый характер и был обусловлен недостаточным регулированием этой сферы со стороны государства. Долговой кризис в Европе также вызван банальной неспособностью общеевропейских структур обязать страны — члены еврозоны выполнять взятые на себя обязательства. Но финансовые кризисы могут быть решены финансовыми методами, и я уверен, что денежный навес будет в перспективе снят. Страны, заимствующие в национальной валюте, имеют возможность обесценить свои обязательства, и поэтому ничего похожего на российский август 1998-го ни в США, ни в Европе не случится. Поэтому этот финансовый кризис, на мой взгляд, не переродится в новую великую депрессию.

Так что кризис на Россию надвигается не извне. Он зреет внутри. Политика правительства и контроль монополий и силовиков над экономикой делают инвестиции крайне опасными. Интересы собственников защищаются все слабее. Мало какие из инициатив и планов правительства реализуются в срок. Качество государственных инвестиций иллюстрируется непостроенными мостами, сползающими в море автотрассами и не введенными в 2011 году в строй новыми километрами железных дорог! При этом расходы бюджета наращиваются без оглядки на доходы, которые критически зависят от нефти. Поэтому я бы сказал так: у меня есть ощущение угрожающего России кризиса — и он вполне может оказаться намного опаснее, чем четыре года назад, прежде всего потому, что в новых условиях он спровоцирует мощные политические потрясения, к которым режим совершенно не готов.

— Часто можно слышать, что экономика России сейчас лучше подготовлена к новой волне кризиса, чем четыре года назад. Вы с этим согласны?

— Нет, не согласен. В 2012 году расходы бюджета заложены на уровне 12,7 триллиона рублей, тогда как в 2008-м они составляли почти 7 триллионов — а между тем текущие котировки нефти марки Urals (около 97 долларов за баррель) всего на 3 процента выше среднегодовой цены 2008 года (94,4 доллара). Более того, совсем недавно мы видели краткосрочное падение цен на нефть ниже 90 долларов, и они могут вернуться к этому уровню вновь. К тому же в бюджете все более расширяются те расходы, на которых ни при каких условиях не удастся сэкономить: сейчас в доходах россиян пенсии и социальные пособия составляют 18,4 процента — больше, чем в Западной Европе, и больше, чем в конце советской эпохи. Страна живет на бюджетных деньгах, и если их объем сократится, это станет катастрофой. Осенью 2008 года, чтобы доллар на внутреннем рынке подорожал на четыре рубля, потребовалось падение цен на нефть со 117 до 69 долларов за баррель. Сейчас для этого оказалось достаточно снижения с тех же 117 до 100 долларов. То же самое касается и текущего капитального счета: в предкризисный II квартал 2008 года в страну пришло 40,7 миллиарда долларов, а в I квартале текущего года зафиксирован отток более 35 миллиардов. И власти говорят такие же успокаивающие слова, как и прежде. Думаю, это не лучший вариант. Вопрос не в том, большие у нас резервы или нет — проблема в том, насколько мы психологически готовы к кризису и есть ли стратегия противостояния негативным трендам. Честно говоря, я ее пока не вижу. Власти снова заговаривают кризис, как мы видели это несколько лет тому назад. Единственный позитивный момент — это адекватные действия Центрального банка, быстро реагирующего на падающие нефтяные котировки снижением курса рубля, что позволяет нивелировать влияние этого фактора на рублевые доходы бюджета. Но это тактическая, а не стратегическая мера.

— Минфин принял решение зарезервировать полтриллиона рублей на финансирование антикризисных мер в 2013 году. Этого достаточно?

— На этот вопрос невозможно ответить. Ведь неясно, каков будет характер кризиса и что это будут за меры. Если мы посмотрим на Соединенные Штаты, то увидим, что в среднем на борьбу с кризисными явлениями в последние годы там тратится до семи-восьми процентов ВВП ежегодно. 500 миллиардов рублей — это около одного процента ВВП России. Собственно, вот вам и ответ. Если кризис действительно окажется серьезным, эта сумма ничего не решит. Если кризис станет отзвуком поверхностных финансовых турбулентностей, она может помочь успокоить рынки. Но главный вопрос в том, готово ли будет государство в условиях кризиса пойти на реальные структурные реформы, допустить банкротство неэффективных собственников, перейти к режиму большего благоприятствования конкуренции, к стимулированию развития инфраструктуры и новых отраслей. В 2008—2009 годах ничего этого сделано не было. И судя по тому, как гордятся чиновники успехами в антикризисной борьбе тех лет, об изменении политики они даже не помышляют.

— Ряд экспертов предрекают падение ВВП на три-четыре процента в будущем году. Каков ваш прогноз?

— Еще раз повторю: я не жду полномасштабного кризиса на внешних рынках и глобальной дестабилизации мировой экономики в 2013 году. Соответственно, и катастрофических прогнозов для России я давать не готов. Мой прогноз — скорее практически нулевой или «нарисованный» статистикой рост в пределах одного-двух процентов ВВП при стагнации реальных доходов населения и инвестиционной активности. Мы движемся скорее к стагнации, чем к кризису. Когда большая часть решений принимается в рамках политической, а не экономической логики, экономика замирает. А у нас во власти остаются силовики, а не предприниматели.

— На чем, на ваш взгляд, будет строиться социальная программа правительства в таких условиях?

— Я не наблюдаю никакой особенной социальной программы у этого правительства. Практически наверняка продолжится коммерциализация образования и здравоохранения, их финансирование будет передаваться на региональный уровень, будут сокращаться ассигнования на культуру. В то же время денежные платежи пенсионерам, военным, зарплата правоохранителям и бюджетникам будут расти — тем более только что проведено серьезное повышение цен на услуги ЖКХ. От поддержки этих слоев населения зависят электоральные рейтинги власти, и этим все сказано. Я не могу представить себе, чтобы такое правительство могло бы решиться на сокращение социальных выплат. Поэтому власти будут распечатывать резервные фонды, может быть, даже занимать деньги на рынках, но в итоге платить, платить и платить. В этом вся их программа.

Что же касается Евросоюза, то если курс евро и будет оставаться под давлением, это лишь стимулирует европейскую экономику, и ничего страшного я в этом не вижу.

— Способна ли нынешняя правительственная команда оперативно и адекватно отвечать на возрастающие риски?

— Мне сложно оценивать потенциальную эффективность нового кабинета. Но поверхностный взгляд показывает, что он составлен либо из заместителей бывших министров, либо из людей, отобранных по принципу лояльности. К тому же всем им потребуется определенное время, чтобы вжиться в роль. Наконец, не стоит сомневаться в том, что на министров будут оказывать влияние их предшественники, часть из которых переехала в Кремль или возглавила те или иные фонды. Все это означает, что профессионализма окажется в лучшем случае столько же, сколько и раньше, зато самостоятельность наверняка сократится. А чем больше согласований и чем больше центров принятия решений, тем сложнее искать верные ответы.

— В экспертной среде существует мнение, что уже скоро волну политического протеста поглотит вал социального недовольства. А каков ваш прогноз?

— Мне кажется, что этого нельзя исключать, но протест такого рода будет скорее локальным. Например, федеральным законом № 409-ФЗ в конце прошлого года для Калининградской области были отменены многие льготы, составлявшие суть особой экономической зоны. Вскоре будут приняты необходимые подзаконные акты, начнется закрытие ряда предприятий, чьи собственники польстились на обещания государства, которые должны были действовать до 2016 года. Возможны рост безработицы, сокращение доходов и социальные протесты. Но это скорее региональные проблемы, которые не затронут всей страны и с которыми правительство справится. На большее сил и способностей у него точно не хватит. Так что можно посоветовать ежедневно организовывать молебны за сохранение высоких цен на нефть — иных опций я в краткосрочной перспективе не вижу.

Александр Чудодеев

Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 9 июля 2012 > № 592684 Владислав Иноземцев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter