Всего новостей: 2579266, выбрано 36 за 0.037 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Мовчан Андрей в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиСМИ, ИТНедвижимость, строительствоАрмия, полициявсе
Россия > Металлургия, горнодобыча. Госбюджет, налоги, цены. Приватизация, инвестиции > snob.ru, 13 августа 2018 > № 2702193 Андрей Мовчан

Кое-что о нюансах. Чем изъятие сверхприбылей у металлургов напоминает советский анекдот

Андрей Мовчан

Помощник президента Андрей Белоусов предложил изъять «сверхприбыли» у российских металлургов в исполнение майских указов президента Путина. Эта идея идеально вписывается в реалии современной России. Но ее реализация может стать катастрофой для экономики

Со школьных лет каждый уважающий себя советский мальчик знает анекдот про Петьку и Василия Ивановича, заканчивающийся словами «но есть нюансы». Особым удовольствием у более шпанистой части будущих строителей коммунизма было задать вопрос «а вы знаете, что такое нюансы?» группе без пяти минут комсомолок и громко рассказать указанный анекдот. Барышни сконфуженно хихикали и фукали, хулиганы громко гоготали и гордились собой.

История про «письмо Белоусова» поразительно напоминает вышеупомянутый анекдот. Что не удивительно — ведь старые добрые времена вполне вернулись.

Вообще-то идея изъять сверхдоходы у компаний, бенефициирующих от торговли минеральными ресурсами, не нова, и достаточно популярна в мире. На ней строится вся концепция резервных фондов. Она называется ведущими экономистами лучшим способом борьбы с ресурсным проклятьем: только изымая сверхприбыли у сырьевых компаний можно сбалансировать все части экономического механизма, не дав сырьевикам доминировать на рынках труда и капитала, захватывать смежные области и уничтожать здоровую конкуренцию, усугублять экономическое неравенство и стимулировать перекосы в потреблении (в том числе гипертрофию импорта). На первый взгляд, предложение Андрея Белоусова состоит лишь в том, чтобы распространить эффективный опыт изъятия свехприбылей нефтяников на другие сырьевые области — вполне в духе прогрессивной экономической мысли. Но — ровно в этом месте начинаются нюансы.

Помощник президента непринужденно нарушает один из основополагающих принципов современной системы управления государством — он предлагает ввести налог задним числом. Столетиями отработанная логика эффективного управления страной строится на принципе «закон обратной силы не имеет» не просто так: если это не так, то нельзя строить вообще никаких планов — а отсутствие возможности планировать останавливает всякое развитие. Можно примириться с мыслью, что государство иногда меняет правила игры на будущее: в конце концов, вы точно знаете свое положение на сегодня и можете учитывать завтрашние риски. Но если вы не знаете даже, владеете ли вы прибылью прошлого года, то о каком управлении компанией идет речь?

В наиболее успешных странах эта норма развита еще дальше: там, если вы можете доказать, что производили действия, инвестиции, принимали решения исходя из ситуации, которую новая норма нарушает во вред вам, суд скорее всего обяжет государство либо не применять именно к вам новую норму, либо компенсировать потери. Особенно известна таким подходом Великобритания. Это краеугольный камень общественного договора для стран, в которых частный бизнес, частная инициатива, общественная активность являются ценностью, а развитие экономики — целью. Но если ценностью является управляемость, целью — сохранение власти в руках узкой группы лиц? Тогда законодательный волюнтаризм полезен, а частный капитал — наоборот.

Вторым нюансом является предложенный метод изъятия сверхприбыли. В мире отработанным является подход, опирающийся на обложение цены продажи сырья или близкого к сырью продукта сверх некоего значения. При росте цены вся разница с «номинальной ценой» или большая ее часть изымаются, и компания-продавец сырья как будто бы работает на рынке со стабильной ценой сырья. В каком-то смысле такая система даже помогает компаниям планировать бизнес — они знают свою выручку за вычетом налога на долгие годы вперед; и в ситуации, когда такой налог еще не введен, риск его введения не должен осложнять планирование — в 99,9% случаев разумное государство вводит такой налог с ценой отсечения не ниже текущего уровня; компании же так и так планируют свои будущие периоды, исходя из цен на свой продукт, не превышающих текущие. Но логика автора письма базируется на простом кондовом советском принципе равенства: изъятие сверхприбыли должно оставить всем компаниям одинаковую конечную маржу.

Развитие современной экономики немыслимо без конкуренции. Дети в средней школе знают: «Мерседес» и айфон, кока-кола и «Амазон», порох и пушки, компас, весло, парус — продукты конкуренции. В конкурентной среде создаются БМВ, Беркшир Хатауэй и лекарства, побеждающие рак. В ее отсутствие рождаются только «жигули». Основой, движущей силой конкуренции является возможность заработать больше соперника. Северсталь и Новолипецкий металлургический комбинат эффективнее «Магнитки» (ММК) — их маржа больше, потому что они больше вкладывали в свое производство, используют более эффективные технологии, привлекают лучших специалистов. Но Северсталь и ММК будут зарабатывать одинаково — чтобы никому не обидно было. Соответственно, можно забыть о развитии технологий, совершенствовании методов работы, сокращении издержек.

Третий нюанс — направление использования получаемых от «налога» средств. В мировой практике сверхдоходы сырьевиков обычно резервируются «до худших времен» — ведь цены на сырье могут пойти не только вверх, но и вниз, и тогда государству понадобятся ресурсы, в том числе на помощь тем самым сырьевым компаниям. Перераспределение ресурсов, полученных из сырьевой индустрии даже через кредитную систему, обратно внутрь экономики происходит редко и является опасным шагом, требующим тщательного контроля и соблюдения тех же самых базовых экономических принципов — равного доступа, конкурентности, предоставления рынку решать, куда ресурсы будут направлены: в противном случае негативные эффекты могут перевесить позитивные. В нашем же случае изъятые ресурсы будут потрачены «на исполнение майских указов президента».

Все, кто читал эти «указы» (кроме, конечно, верноподданных, по работе обязанных пребывать в восторге перед начальством), отмечали загадочную расплывчатость задач, часть которых легко выполняется на бумаге — достаточно поменять методологию расчета, часть вообще заведомо невозможно выполнить, а часть настолько непонятна, что основной задачей исполнителей будет придумать их удобную трактовку. В конечном итоге такие указы в государстве победившей бюрократии (да и в странах получше — тоже) выполняются всего двумя способами — выделением максимальных средств «своим» для освоения и, в конечном итоге, присвоения, и написанием наиболее витиеватых отчетов на основании наиболее иезуитских систем оценки результатов.

Можно предположить, что, как это уже многократно было в России последнего времени, изъятые средства через цепочку бессмысленных и дорогих госинститутов частично преобразуются в бесполезные горы бетона, железа и оборудования (мосты в никуда, танки ни зачем, роскошные офисы госкомпаниям, клиники, в которых нечем и некому лечить, домашние пародии на современные глобальные информационные системы, помощь каннибалам из дружественных карликовых стран в строительстве дворцов и создании ядерных бомб), частично же (примерно в размере 50%) перекочуют в карманы ограниченного набора подрядчиков, занятого заливанием этого самого бетона, поставкой железа и закупкой оборудования с 300-процентной маржой, а оттуда — в офшоры, на яхты, виллы, спортивные клубы и, возможно, виолончели. С точки зрения жителей России эти средства будут не просто потеряны — в процессе потери они внесут существенный вклад в рост неравенства в стране и дальнейшее разрушение ее экономики.

Если бы эти средства остались компаниям, вполне возможно, что менеджмент использовал бы их не самым эффективным образом — возможно даже инвестировал бы за рубежом, а не в России. Но вряд ли они были бы использованы менее эффективно, чем это обычно делает наше государство. А отказ от подобной большевистской реквизиции мог бы быть шагом на пути восстановления доверия инвесторов к российскому рынку; результатом такого восстановления доверия был бы приход инвестиций на суммы, многократно превосходящие изъятые. Инвестиции пошли бы в области, где они востребованы — в отличие от областей, обозначенных в указах президента — и принесли бы стране существенно больше пользы. Можно ли проверить этот тезис математически? Можно: сразу после появления информации о письме совокупная рыночная стоимость попавших в список компаний упала на сумму большую, чем предполагаемое изъятие. Такими масштабами оперирует рынок — это вам не тощий российский бюджет.

Итогом изъятия будет очередное неэффективное использование существенных средств, потеря большим количеством крупных российских компаний не только инвестиционного потенциала, но и мотивации инвестировать в развитие (все равно отберут), потеря последних остатков понимания, как рассчитывать стоимость акций компаний у инвесторов, и, как следствие, дальнейшее падение их стоимости, наносящее прямой ущерб государству — владельцу значительных долей в этих компаниях, банкам, которые кредитуют эти компании под залог акций, и самим компаниям, которые вынуждены будут сокращать инвестпрограммы не только на изъятые суммы, но и на сумму снижения их кредитных лимитов.

Я бы сказал, что итогом так же будет дальнейшее сокращение доверия инвесторов к российскому рынку, снижение предпринимательского потенциала, сокращение числа предпринимателей и объемов инвестиций, рост доли государства в экономике, а значит — роли силовиков и чиновников, и как следствие — дальнейшее замедление роста ВВП, примитивизация и углубление технологического отставания от развитых и передовых развивающихся стран. Однако я отлично понимаю, что сокращать доверие, инвестиции и потенциал уже некуда, государство уже контролирует де факто все, а отставание наше скорее всего непреодолимо. Так что можете вычеркнуть из памяти последние две фразы как слишком банальные.

Очевидно, предложенным изъятием дело не ограничится — бюрократическая машина с потомственными советскими экономистами в виде идеологов умеет только наращивать аппетиты. В 2005 году, когда Белоусов писал свой труд «Долгосрочные тренды российской экономики: сценарии экономического развития России до 2020 года» (в котором, кстати, задолго угадав начальственный тренд, уже призывал к «созданию рублевой зоны, опирающейся на … военно-политические ресурсы России»), цена нефти в среднем составляла 50 долларов за баррель; консолидированный бюджет вырос до 243 миллиардов долларов. К 2018 году выручка от добычи нефти в России увеличилась на 85%, ВВП — только на 67%: он рос медленнее, чем у подавляющего большинства развивающихся стран, а в СНГ медленнее росла только Украина. Зато консолидированный бюджет раздулся на 110% и сегодня превышает 500 миллиардов долларов. При этом в 2005 году ВВП России рос на 6,4% в год, а в 2018 году мы считаем подарком рост в 1,5%. Как лучше описать результат действий, аналогичных предложенным в «письме», которые последовательно внедряются в России в течение этих 13 лет?

«Письмо Белоусова», сочетающее разумную идею и негодные методы, ни новостью, ни событием не является. Вся наша российская жизнь в XXI веке полностью укладывается в эту схему — как в анекдот про нюансы. Нам убедительно доказывают, что мы живем в новой демократии (выборы, референдумы, партии, свобода слова, свобода перемещения — вот это все), в рыночной экономике (свобода движения капитала, рыночные цены, частный бизнес, открытый импорт), в гражданском обществе (движений и фондов хоть отбавляй, волонтеры, казаки, верующие всех мастей, соцсети кипят, оппозиция негодует), что по сравнению с СССР мы сделали колоссальный рывок вперед — и это все, нельзя не признать — правда. А вот власть, оставшаяся навсегда в руках у кучки друзей из КГБ СССР, беспрецедентная коррупция, страшное расслоение и нищета нижних классов, потеря научной и технологической базы (вернее, замена ее на карго фантомы), стагнация экономики несмотря на огромные доходы от экспорта сырья, упразднение базовых понятий современного общественного устройства, таких как неприкосновенность частной собственности, презумпция невиновности, правило contra proferentem, крах правовой системы и полная замена ее на суд феодального типа, сращенный со следствием, беспредел со стороны силовиков — от псевдо-государственного рэкета до садистических репрессий по отношению к вчерашним школьникам, разгул мракобесия с выделением госбюджета на массовое строительство культовых сооружений, посадками за репосты и финансированием лженаучных исследований, ссора со всем миром кроме пары людоедских режимов и полная потеря «лица» и уважения в мире, потеря традиционных рынков и выпадение из цепочек создания стоимости, вывод триллиона долларов и бегство миллиона наиболее квалифицированных и энергичных соотечественников, средневековая пропаганда и общество, ежедневно развращаемое идеями ксенофобии, насилия и собственной исключительности, разложение системы образования, в которой фунаментальные достижения СССР уже не сосуществуют с пропагандой, а ею заменяются — это и многое другое всего лишь нюансы. Те нюансы из того самого анекдота, что отличают положение Василия Ивановича, в котором мы хотели оказаться, от положения Петьки, в котором мы оказались. Что уж тут про письмо говорить — этот нюанс на фоне всего остального почти не заметен.

Россия > Металлургия, горнодобыча. Госбюджет, налоги, цены. Приватизация, инвестиции > snob.ru, 13 августа 2018 > № 2702193 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 5 июля 2018 > № 2678321 Андрей Мовчан

Важнее, хорошо ли чувствует себя правительство, а не хорошо ли чувствует себя экономика

Андрей Мовчан, Ирина Тумакова

Государству очень нужны деньги на то, чтобы сделать народ ещё счастливее. Поэтому правительство создало законопроект о повышении налога на добавленную стоимость (НДС) с 18 до 20 процентов от стоимости товара. Новый уровень НДС будет не самым высоким в истории России. Когда-то он составлял 28 процентов, потом его понизили до двадцати, а в 2004 году, на первом сроке президента Путина, снизили до нынешних восемнадцати. На четвёртом сроке президента Путина хотят повысить обратно. Зачем это нужно и что из этого выйдет – объясняет экономист, финансист, директор программы «Экономическая политика» Московского центра Карнеги Андрей Мовчан.

– Андрей Андреевич, чем так уж плохо повышение НДС? Два процента – это разве много?

– Рост налогов – вещь всегда неприятная. Повышение НДС на 2 процента от стоимости товара приведёт, по предварительным подсчётам, в среднем к однопроцентному подорожанию всех товаров. С нас возьмут больше денег. Правительство подсчитало, что сможет получить дополнительно 600 миллиардов рублей. Если вы поделите это на количество людей, то получится примерно по четыре с половиной тысячи в год с каждого.

– Во время кризисов, когда экономика перестаёт расти, обычно правительства, наоборот, налоги понижают. Почему у нас прибегают к повышению?

– Ситуации «обычно» в природе не существует. Есть разные страны, все по-своему необычны. И говорить о повышении или понижении налогов надо исходя из того, какая страна, какой тип кризиса, какой уровень налогов был до этого и так далее.

– И чем необычна Россия?

– Тем, что в России вообще очень мало внимания уделяют тому, хороша ли экономика. И много внимания – тому, хорошо ли чувствует себя правительство. А правительство хорошо себя чувствует тогда, когда может собрать больше налогов. Вот у них не хватает денег – они будут собирать больше. Для них это совершенно естественно. Для государственных компаний это неважно, потому что да – они больше заплатят налогов, но потом больше возьмут с государства или меньше ему отдадут. Для частного бизнеса это важно, но он в России никого не интересует.

– А граждане?

– А граждане – я уже сказал: будут платить по четыре с половиной тысячи в год этого дополнительного налога. Но они же не протестуют? Они не выходят на улицу, не кидают камни, не жгут покрышки. А пока люди не выходят на улицу, правительство может брать с них деньги – всё больше и больше. Это совершенно логично.

– Люди просто не до конца понимают, что это за зверь такой – НДС. Мы ведь не идём куда-то, чтоб его отдать. Это вроде как для бизнеса, а нас не касается.

– Вы идёте в магазин и платите за товар его стоимость плюс 18 процентов. В чеках это не всегда показано. Эти 18 процентов идут государству. Как именно идут – это уже другой вопрос. Не все сразу, часть уже ушла в процессе продажи товара от бизнеса к торговой сети. Но в конечном итоге потребитель платит все эти 18 процентов. Теперь будет двадцать.

– На сколько процентов вырастут цены?

– По идее, они должны вырасти на 2 процента, но производители возьмут на себя примерно половину из этого. Поскольку при росте цен упадёт спрос, им придётся немножко подвинуться. Поэтому цена, скорее всего, вырастет на один процент. Это будет означать, что мы станем потреблять на один процент меньше товаров.

– Почему для повышения выбрали именно этот налог?

– Его легко администрировать. Наша налоговая система научилась администрировать НДС лучше, чем любой другой налог. В области НДС труднее всего уйти от налогообложения или уменьшить его. Любые методы уменьшения НДС фактически «чёрные». Уменьшить свои налоги на доходы, на прибыль можно, используя законные способы. А с НДС это невозможно.

– Но были и другие предложения: ввести налог на роскошь, ввести прогрессивную шкалу НДФЛ. Так ведь собрали бы больше денег, чем на росте НДС?

– Больше или меньше денег они бы собрали – это вопрос. Налог на роскошь и НДФЛ – вещи, которые легко обходить и трудно администрировать. Вы сами знаете, что яхты и самолёты люди часто покупают в офшорных юрисдикциях, в специальных юрисдикциях их ставят на учёт – и обходят налоги. То же самое можно делать с очень дорогим автомобилем. Недвижимость можно как-то дробить. И так далее. Но это – одна сторона медали. А вторая заключается в том, что законы у нас пишут, как вы понимаете, люди, которые зарабатывают много. Было бы странно, если бы они захотели обложить налогом себя, в первую очередь, а простой народ, который их не очень интересует, оставить без налогообложения. Кроме того, НДС – это всеобъемлющий налог, который распространяется на всех примерно одинаково, потому что это налог на потребление. Налог на прибыль – это только на компании. НДФЛ – только на людей. На роскошь – только на богатых. А НДС – это решение как бы универсальное, оно распределяет нагрузку на всё общество в целом. От этого гораздо меньше страдают те, кто покупает за рубежом; богатые люди страдают значительно меньше, чем бедные, потому что у богатых потребление по-другому устроено. Но номинально – это налог на всех.

– Иначе говоря, в поисках денег правительство выбрало самый оптимальный вариант?

– Мне кажется, искать деньги в дырявом кармане – вообще плохой вариант. Деньги нужно создавать, а не искать. Нужно развивать экономику, чтобы она приносила больше налогов за счёт роста налогооблагаемой базы.

– И почему такой способ нам не подходит?

– Такой способ нам не подходит потому, что он сопряжён с большим количеством рисков для самого правительства. В частности – рисков появления свободного, независимого капитала, который может попытаться, например, вмешиваться в выборы. Нам лучше иметь экономику государственную и неэффективную, но зато хорошо подконтрольную.

– Эти 600 миллиардов, которые хочет получить правительство, – такие большие и нужные деньги?

– В том-то и дело, что это, во-первых, очень небольшие деньги. С учётом того, как у нас лопаются банки, их не хватит даже на поддержание нашей банковской системы. Уж тем более – на какие-то там указы президента. Во-вторых, рост НДС, хотя этот налог и удобно администрировать, может тем не менее привести к сокращению налогооблагаемой базы. И так-то компании не любят платить налоги, и так достаточно большой спектр компаний работает вчёрную, через однодневки и так далее. А после повышения ещё большее число уйдёт, скажем, на упрощённую систему налогообложения, где нет НДС. Какие-то компании выведут операции за рубеж.

– То есть даже эти 600 миллиардов не соберут?

– Да, возможно, что рост НДС на 11 процентов…

– На 11 процентов?

– Два от восемнадцати – это 11 процентов. Возможно, что это приведёт к пропорциональному сокращению налогооблагаемой базы – и в конечном итоге цифры не изменятся.

– Тогда ради чего это делается? Сумма явно не настолько значительная, даже если собрать её полностью, зато есть риск падения ВВП…

– Представьте, что вы – испуганный бюрократ, сидящий в правительстве. Он умеет только пересылать распоряжения президента и боится, что его уволят, если плохо перешлёт или плохо выполнит. Никакой собственной инициативы он не проявляет, это запрещено. Никаких идей не высказывает, потому что кому-то это может не понравиться. Главное для него – чтобы президент был доволен. И дальше президент говорит: найти мне деньги на выполнение моих указов. Вы же должны изобразить, что ищете деньги? А где их найдёшь? Мы все знаем свою страну, у нас нет ни сундуков, ни уголков, по которым искать деньги. Их можно только у кого-то отнять. И вы говорите: вот, Владимир Владимирович, я честно ищу деньги. И нашёл 600 миллиардов.

– Так дальше-то что, если этих шестисот миллиардов не соберут или их не хватит на задуманное?

– Да ничего. Потому что ваша задача – не выполнить указ президента. Ваша задача – продемонстрировать, что вы его выполняете. Чтоб к вам претензий не было.

– Может ли это означать, что НДС – только начало, а дальше нам ещё что-нибудь повысят?

– Думаю, что НДС можно и дальше повысить. Потом, вы же видите, что главная мера, которая сейчас готовится, – это повышение пенсионного возраста. А это всё-таки два с половиной триллиона сразу. Ну, то есть не сразу…

– Вот в том-то и дело, что не сразу, обещают планомерненько повышать.

– Да-да, не сразу, постепенно. Но, на самом деле, достаточно долгий мировой опыт показывает, что повышение налогов не становится источником получения денег. Никогда. Невозможно увеличить бюджет за счёт повышения налогов. Практически никогда и нигде. За счёт собираемости – можно. За счёт перегруппировки налоговой базы – можно. За счёт снижения налогов, когда вы даёте экономике развиваться, – можно. За счёт заимствований – можно. За счёт повышения налогов – нет. Этого не происходит.

– Почему бы правительству не сделать что-то из того, что вы перечислили?

– По большому количеству причин. Во-первых, Владимир Владимирович, как я понимаю, не большой фанат свободной экономики. А у людей, работающих в администрации и в правительстве, есть задача не убеждать президента, не предлагать новое, а неукоснительно выполнять указания. И не дай бог показать, что они думают по-другому.

– Ну, хорошо, развитие свободной экономики – это вы уже раньше объяснили, это не наш путь. А вот, скажем, заимствования: чем плохо? Есть очень развитые страны с очень большим внешним долгом – и ничего, неплохо живут.

– Заимствований у нас боятся традиционно, потому что был 1998 год. У нас не умеют оперировать заимствованиями, у нас их плохо тратят. И я помню, как Путин несколько раз говорил, что увеличение заимствований – не наш путь. А раз Путин так сказал, значит, путь не наш, обсуждать нечего. Ни парламент, ни правительство – не места для дискуссий.

– А перегруппировывать и увеличивать налогооблагаемую базу?

– Для этого надо сделать много других вещей. Например – либерализовать законодательство, внушить населению и компаниям определённое доверие, чтобы они поверили, что смогут нормально работать. А как это сделать, если ты хочешь всё контролировать, быть над законом и менять этот самый закон под себя каждые полгода? И они это хорошо понимают. Им удобно распоряжаться страной именно таким образом. Они понимают, что платят за это экономическим развитием, но для них это не слишком высокая цена.

– Какой-то положительный эффект даст это повышение НДС?

– От повышения налогов положительных эффектов не бывает в ситуации, когда, как в России, уровень налогообложения вполне европейский. Если сравнивать с Европой, у нас достаточно высокие налоги. Они не запредельные, не смертельные для экономики, но уже достаточно высокие. Дальше мы уже можем только ухудшать экономику повышением налогов.

– Хотелось бы ещё уровень отдачи от этих налогов иметь европейский…

– Хотелось бы, да. Уровень отдачи у нас действительно низкий, это все понимают.

– Ну, подождите. Правительство ведь не просто повышает налоги. Они больше заплатят бюджетникам, врачам, например, те понесут «дополнительные» деньги в магазины…

– Вот насчёт того, чтобы больше заплатить бюджетникам, такого я в майском указе не припомню. У нас уже повышали зарплаты врачам. В результате эти зарплаты как бы и повысились, только количество врачей сократилось. И обычные врачи повышения не заметили, а ощутили его медицинские клерки, директора институтов, фиктивно оформленные люди вокруг них и так далее. И в других областях происходит примерно то же самое. Насколько я помню, деньги должны пойти на инфраструктуру, на мегапроекты какие-нибудь.

– Инфраструктура – тоже хорошая вещь.

– Инфраструктура – это вещь спорная. Когда её строит не бизнес, а государство, она не всегда бывает эффективна. А бизнес строит инфраструктуру только тогда, когда она ему нужна. А нужна она ему тогда, когда он хочет развиваться. А развиваться он хочет тогда, когда видит перспективу, видит будущее. А перспективу он видит тогда, когда чувствует доверие к власти. А доверие к власти есть тогда, когда она ведёт себя совершенно не так, как наша.

– Компания Аркадия Ротенберга построила мост в Крым. Чем не бизнес и чем не инфраструктура?

– Только никто не пытался считать: стоимость, которую мы заплатили за этот мост, меньше того, что мы на нём заработаем, или больше? Вот про «Силу Сибири», например, уже посчитали: мы тратим больше денег, чем заработаем. Про газопровод через Балтику – примерно такая же картинка. Подозреваю, что с мостом в Крым картинка похожая. Тем более что в мире не признают статус Крыма. И строить такой тяжёлый мост на территорию, которую никто не признаёт, достаточно рискованно. Для меня это неочевидное вложение.

– Что такое произошло именно сейчас, в 2018 году, что потребовалось повышать НДС? Состояние экономики не самое ужасное. В 2004 году, когда его понижали на те же два процента, было хуже.

– Сейчас логика другая. В 2004 году понимали, что надо развивать экономику. А сейчас понимают, что надо собирать больше денег. Вот и всё. Сейчас налоги постепенно превращаются в дань. Налоги работают именно как налоги в странах, где есть широкая репрезентация налогоплательщиков. Скажем, бизнес, который платит много налогов, имеет много возможностей для влияния на государство. А когда есть князь и свита, контролирующие доходные области, а люди, которые платят налоги, не имеют возможности выразить своё мнение, – это дань, а не налоги. Дани надо собирать столько, сколько возможно. Это просто другая логика, она поменялась за это время.

– Так люди ведь не менялись, почему у них с 2004 года поменялась логика?

– Это не ко мне вопрос, это – к психологу. Думаю, что в 2004 году они не задумывались о своей вечной власти, о том, как будут делить богатства страны. А сейчас этот процесс идёт по всем направлениям. Назначаются на должности дети, племянники, внуки, любовницы, друзья, им достаются лучшие подряды. Страна изолируется от внешнего мира. Это уже абсолютное Средневековье. Когда-нибудь будут написаны хроники этой деградации, но пока, наверное, рано.

– Чего нам ещё ждать – после повышения НДС и пенсионного возраста?

– Вы спрашиваете, что они могут придумать?

– Да.

– Не знаю. Много чего можно придумать. Можно налог на прибыль, например, повышать. Можно обложить налогом процент от дохода – банковские депозиты, например. Можно, как в советское время, обязать людей на часть зарплаты покупать гособлигации. Скажем, 100-летние облигации России под два процента…

– Остановитесь, зря я это спросила. Не надо им подсказывать. Можно ли неприятности от роста НДС чем-то компенсировать? Например, повысить экспортные пошлины на топливо, чтобы в России цены на бензин стали ниже, снизить акцизы?

– Цены на бензин определяются двумя вещами: распоряжением президента и спросом. Если люди покупают его в таком объёме и по такой цене, то никто не будет снижать цену только потому, что упала себестоимость. Это так не работает. Закрывая экономику, повышая пошлины, вы добиваетесь того же эффекта, что от повышения налогов. Компании пользуются этим и начинают продавать товар с большей маржой и более низкого качества. Поскольку предложение ограничено, цены начинают расти. И каждый раз, когда вы закрываете страну, внутри начинает работать инфляция. Этот эффект вы должны были видеть на продуктовых антисанкциях: как резко сразу пошла вверх продуктовая инфляция. Таких вещей вообще нельзя делать, свободный рынок – это значительно более эффективная вещь.

– Знаете, я ещё раз спрошу, потому что теперь совсем не понимаю: они зачем это всё делают? В правительстве работают ваши коллеги – экономисты, они же все эти вещи должны понимать?

– Во-первых, они не экономисты. А те экономисты, которые там были, уже давно отдрессированы, они берут под козырёк и обязуются выполнить. Кто не брал под козырёк – тех либо уволили, либо, страшно сказать, посадили. Во-вторых, экономика для них – отнюдь не приоритетная вещь. У них перед глазами – пример Аргентины, где люди вроде Перрона или Хорхе Виделы разрушали экономику спокойно и радостно, а страна до сих пор жива. Зато разрушение экономики давало этим людям возможность долго править. То есть речь идёт о том, что люди не развивают экономику, а потребляют её, чтобы поддерживать власть. Это реальность. Но можно на это посмотреть и с другой стороны: Аргентина пережила сто лет такого левопопулистского правления – и ничего, жива, в футбол играет, а мы даже покупаем аргентинские долги.

Фонтанка.Ру

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 5 июля 2018 > № 2678321 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 20 июня 2018 > № 2648471 Андрей Мовчан

Как должна выглядеть пенсионная реформа

Андрей Мовчан

Повышение пенсионного возраста – это путь консервации проблемы сейчас и подготовки катастрофы в 20-летней перспективе, причем за счет наименее защищенной части трудоспособного населения. В мире давно внедряется другая модель: государство обеспечивает пенсией только социально незащищенных граждан (пожилых наравне с инвалидами, сиротами и так далее), пенсии эти малы, практически одинаковы для всех и выплачиваются из бюджета страны в целом, без выделения отдельных источников дохода. А средства «на старость» копят сами граждане на специальных пенсионных счетах

Аргументы апологетов идеи повышения пенсионного возраста в России строятся на понятных и абсолютно верных доводах. Во-первых, количество пенсионеров растет быстрее, чем население, то есть доля пенсионеров и отношение их количества к количеству работающих увеличивается. Во-вторых, доля пенсионеров растет не только и не столько за счет того, что падает рождаемость (это на самом деле не совсем так, рождаемость меняется волнами), а в основном за счет того, что люди стали дольше жить и (что тоже важно) позже начинать работать.

Есть и еще один аргумент, и тоже верный – доля труда в ВВП постепенно сокращается и будет сокращаться дальше, то есть работающие чем дальше, тем меньше зарабатывают на один доллар ВВП. Соответственно, говорят сторонники повышения пенсионного возраста, работающие уже сейчас не могут кормить пенсионеров, а дальше будет только хуже. Надо сократить количество пенсионеров и заодно увеличить количество работающих – повысить пенсионный возраст.

85 лет к 2040 году

Логично? Конечно, нет. Во-первых, кто сказал, что повышение пенсионного возраста приведет к тому, что несостоявшиеся пенсионеры будут работать? При стабильно позитивной безработице и существенно больших цифрах незанятого, но потенциально способного работать населения трудоустройство – всегда вопрос. А с учетом того, что люди старше 55–60 лет в большинстве профессий явно уступают более молодым кандидатам по своим качествам (физическая работа им тяжела, новые технологии тоже, переучиваться сложнее), не стоит надеяться на то, что значимая часть лишенных пенсии зрелых людей сможет найти продуктивную работу и заработок.

Забота об этих людях ляжет в большой степени на плечи государства – как через пособие, так и через создание множества искусственных рабочих мест в государственных структурах для абсорбции – нет, не горе-пенсионеров, а тех молодых людей, которые бы их заменили, если бы первые вышли на пенсию. Это при средней пенсии в три раза ниже средней зарплаты, заметьте, утроение расходов государства. Дополнительно государство, конечно, потратится на переподготовку пожилых людей (курсы, программы) – это еще деньги. Ну а остальных возьмут на себя работающие родственники – это эквивалент повышения пенсионных взносов, но только в неявной форме.

Во-вторых, даже если бы идея повышения пенсионного возраста приводила к реальному снижению выплат и росту взносов, остается вопрос – до какого предела мы будем его повышать? Допустим, мы зафиксируем отметку 1,5 к 1 (отношение трудовых ресурсов к количеству пенсионеров), которое возникает после нынешнего повышения пенсионного возраста. К 2030 году нам придется «сократить» количество пенсионеров еще на треть, чтобы выдержать это соотношение, что будет означать подъем пенсионного возраста примерно до 68 лет у женщин и до 70 лет у мужчин.

А если учесть, что доля труда в ВВП упадет еще на 15–20% (с сегодняшних 55% в России до 45–48%), то пенсионный возраст придется отправить за отметку 70 лет. То есть на пенсию в 2030 году пойдут родившиеся перед 1960 годом – это крупнейшая возрастная группа в половозрастной пирамиде. Пенсия даже у них будет небольшой.

Вам сказать, что будет в 2040 году? К 71 году подберутся те, кому сейчас 45–47 лет. Эта группа чуть меньше, чем группа нынешних 55–60-летних, но к тому времени пенсионного возраста уже достигнут те, кому сегодня 50–65 лет – самая большая возрастная группа в нашей пирамиде (в сумме с вновь выходящими на пенсию это около 40% нынешнего населения – более 55 млн человек). А работать на них будут те, кто сегодня в основном входит в группы от 10 до 40 лет – их меньше 40% населения. Это далеко от соотношения 1,5 к 1, не так ли? А ведь работать будут не 100% трудовых ресурсов. И льготный выход на пенсию для 25% трудовых ресурсов никто не отменял. И взносы платят не более 70% работающих. И доля труда в ВВП еще упадет. Поднимаем пенсионный возраст в 2040 году до 80 лет?

Давайте поймем, за что мы боремся. Соотношение платящих пенсионные взносы к получающим пенсию 1,5:1 при ставке пенсионного взноса примерно 20% (22% до базы и 10% свыше базы), с учетом того, что Пенсионный фонд тратит примерно 20% взносов на обеспечение своей жизнедеятельности, дает максимально возможный уровень средней пенсии в размере 24% средней зарплаты. Сегодня он в реальности ближе к 30% – за счет дотирования пенсионного фонда.

При этом дотации ПФР составляют почти 50% выплат. Это значит, что взносы работающих покрывают пенсии в размере едва 15% зарплаты, потому что платят взносы далеко не все, а кто платит – платят не полностью, плюс существуют льготные пенсии, особо крупные пенсии и непрозрачные расходы ПФР. То есть для выплат пенсий на нынешнем уровне без дотирования ПФР необходимо соотношение работающих к пенсионерам 3:1 – и это при сохранении нынешней доли труда в ВВП. До какого уровня надо будет поднять пенсионный возраст к 2040 году, чтобы его достичь? До 85–87 лет?

Garbage in – garbage out

Очевидно, что путь повышения пенсионного возраста – это путь консервации проблемы сейчас и подготовки катастрофы в двадцатилетней перспективе, причем за счет самых слабых – людей зрелого возраста, у которых шансы трудоустроиться наименьшие, а расходы (с учетом медицинских) начинают расти. Мы не решаем даже сиюминутную задачу – пенсии остаются низкими, мотивация платить пенсионные взносы становится нулевой, затраты государства не снижаются, скорее наоборот.

Апологеты повышения пенсионного возраста находятся в плену провальной в современном мире парадигмы – идеи, что работающие граждане должны обеспечивать пенсией пенсионеров. GIGO (garbage in – garbage out) – из плохой идеи рождаются неправильные решения. В мире давно разработана и активно внедряется другая модель: в ней государство обеспечивает пенсией только социально незащищенных граждан (пожилых наравне с инвалидами, сиротами и так далее), пенсии эти малы, практически одинаковы для всех, а источником является в целом бюджет страны (региона) – без выделения отдельных источников дохода.

А средства «на старость» копят сами граждане на специальных пенсионных счетах. Причем граждане имеют право достаточно широко распоряжаться этими средствами (в смысле направлений инвестирования), но только не могут потратить почти ни на что до достижения пенсионного возраста.

Объяснить, как это работает, можно на простом арифметическом примере. Предположим, некто получает стабильную зарплату (то есть растущую ровно на величину инфляции) и откладывает на пенсию 22% своей зарплаты (то есть столько, сколько сейчас вносит в ПФР) в течение 25 лет (скажем, с 35 до 60 лет), вкладывает их каждый год под ставку «инфляция + 2%», а затем прекращает получать зарплату и начинает брать из накопленных средств 30% от своей прошлой зарплаты (тоже с учетом инфляции) – остаток продолжает инвестироваться под «инфляцию + 2%».

Сколько лет он сможет получать такую пенсию? Ответ: 35 лет, до 95 лет. Если он проработает так 30 лет (с 35 до 65 лет), то еще 30 лет (до 95 лет) он будет получать 40% от своей зарплаты. Если он хочет получать 50% от своей зарплаты, придется вкладывать каждый год 27% от зарплаты или работать 33 года, а получать пенсию 27 лет.

То есть даже если не считать самостоятельных накоплений, средний гражданин России при такой системе мог бы получать намного большую пенсию (в соотношении с зарплатой), чем сейчас, с индексацией на инфляцию и выходя на пенсию в 60 лет или даже раньше. При этом ситуация никак не зависела бы от «демографических ям», «сокращения трудовых ресурсов», «доли работающих» и прочих причин для горького плача нынешних специалистов по поиску денег на пенсии.

Пенсионный марафон

Поборники нынешнего метода отрезания хвоста по частям, конечно, скажут на это: вы не говорите ничего нового, но как перейти к вашему накопительному методу? Увы, тут есть один правильный ответ и один верный. Правильный ответ звучит так: надо было начинать 20 лет назад, тогда сегодня не было бы такого вопроса. Ну а верный ответ еще короче – постепенно.

Можно было бы предложить осуществить переход с 2019 года для всех лиц 1983 года рождения и моложе: они перестали бы платить взносы в общий дырявый котел и начали бы копить на индивидуальных счетах пенсию самим себе. С точки зрения вклада в ПФР сегодня от этих молодых людей проку не слишком много – зарплаты у них невысокие, многие учатся, а не работают. С этого момента начался бы 25-летний марафон перехода.

Правда, остается вопрос, как платить пенсии тем, кто родился до 1983 года? Ответ непопулярный, но эффективный: добавлять за государственный счет. Сколько надо будет добавлять, зависит, конечно, от принятого для этой группы людей пенсионного возраста, но давайте будем считать, что пенсионный возраст мы не повышаем, 55 и 60 лет остаются на месте. Тогда в первый же год придется добавить к взносам и существующим субсидиям около 0,4 трлн рублей, и каждый год эта сумма будет расти примерно на 90 млрд рублей. За 25 лет набежит гигантская сумма – 39 трлн рублей. Но в годовом выражении это всего 1,5 трлн рублей, меньше 5% консолидированного бюджета РФ.

Много? Много, но такова плата за промедление в 27 лет с 1991 года. Решать проблему надо было тогда, сегодня осталась альтернатива: либо действовать так, сохранив социальные гарантии на 25 лет и перейдя затем к самообеспечивающейся системе, либо – медленно двигаться к полному банкротству системы пенсионного обеспечения, все равно отъедая у работающих 22% зарплаты, притом что сами эти работающие пенсию в будущем не получат.

Где брать эти 1,5 трлн рублей в год (напомню, что сейчас это не 1,5 трлн, а меньше 0,5 трлн; сумма будет расти медленно и достигнет 1,5 трлн через 13 лет)? Самый простой ответ – экономить, урезать понемногу спорные статьи бюджета (типа расходов на оборону), увеличивать эффективность государственных расходов и прежде всего расходов ПФР (в организации со 110 тысячами сотрудников вполне можно найти все требуемые на первый год 400 млрд рублей).

И конечно, занимать на внутреннем рынке. Сегодня внутренний долг РФ составляет около 7 трлн рублей, 8,5% ВВП. Если из 39 трлн рублей придется занять половину и занимать все это время на проценты, итоговый внутренний долг на момент полного перехода к самообеспечивающейся системе составит в сегодняшних рублях около 34 трлн рублей (с учетом нынешнего долга). Даже если ВВП не будет расти быстрее инфляции, это будет меньше 40% ВВП – вполне допустимая величина.

Учитывая, что с 26-го года реформы бюджет больше не должен будет добавлять деньги в ПФР (кроме социальных пенсий, но их размер сегодня не дотягивает до 600 млрд рублей в год, величина подъемная даже для нашего государства, тем более что доля капитала в ВВП растет, с него и надо брать эти средства), возврат уровня долга к сегодняшним значениям при сохранении параметров бюджета займет еще 20–25 лет – если государство, конечно, решит его сокращать.

Не стоит бояться инфляционного эффекта от роста внутреннего долга и выплат занятых средств пенсионерам. 1,5 трлн рублей в год – это небольшая сумма по сравнению с 60 трлн рублей М2 (М2 в России и так растет существенно быстрее), выплаты эти будут уравновешены стерилизующимися средствами, которые граждане, родившиеся после 1983 года, будут инвестировать со своих пенсионных счетов. Эти средства пойдут на долгосрочные займы, уйдут на внешние рынки, окажутся в недвижимости – из потребительского сектора (где они бы были, если бы пошли на пенсии) они перейдут в инвестиционный.

Остается вопрос: во что граждане России, родившиеся после 1983 года, будут инвестировать свои индивидуальные пенсионные накопления? Над ответом надо как следует поработать, чтобы обеспечить гражданам возможность добиться доходности как минимум «инфляция + 2%» и при этом не брать на себя сколько-нибудь значительных рисков.

Общие контуры ответа легко обозначить. Во-первых, должно быть разрешено инвестирование только через институты, имеющие международные рейтинги инвестиционного уровня. Во-вторых, инвестирование должно быть глобальным. В-третьих, должны быть обеспечены жесткие параметры диверсификации, контроля волатильности и прочее.

Опыт создания таких инвестиционных деклараций в мире накоплен значительный. Инвестиционные системы, им следующие, работают хорошо и уже достаточно долго. Опыт этот можно и нужно перенимать, но что еще важнее – необходимо обеспечить российским гражданам широкий набор конкурирующих возможностей за счет включения большого числа профессиональных международных финансовых институтов. И конечно, надо категорически исключить из рассмотрения любые схемы, ведущие к использованию пенсионных накоплений российским государством, равно как и инвестирование этих средств в рискованные активы, типа венчуров или экзотических финансовых инструментов.

В заключение еще два нюанса. Первый: предложенные идеи – лишь набросок. Конечно, реальная реформа должна прорабатываться глубоко и просчитываться точно. От такой проработки могут немного измениться цифры, уточниться параметры, даты и сроки, но идея не изменится.

Второй: у меня лично нет никакой надежды на то, что подобная идея имеет шанс на реализацию в сегодняшней России. И власть, и общество заражены дистрибутивным взглядом на экономику, ценность качества человеческой жизни в глазах власти так мала, горизонт планирования так узок, что идея войти в 25-летний процесс реформы, занимать средства на ее осуществление, да еще экономить на том, что является идеальной кормушкой для высших чиновников, и все ради того, чтобы какие-то старики через 20 лет получали пенсию, при этом не в виде государственной подачки, а с собственного счета, – будет воспринята как опасная ересь.

Так что реформа, видимо, подождет до времен полного краха пенсионной системы. Тогда все равно придется начинать делать то же самое – только это будет гораздо труднее.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 20 июня 2018 > № 2648471 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 10 мая 2018 > № 2605057 Андрей Мовчан

Чем займется правительство четвертого срока Путина

Андрей Мовчан

Новое правительство окончательно перестает быть местом для выработки стратегий и проведения в жизнь собственной политики. Оно превращается в группу исполнителей, главная задача которых – подобрать правильную методику расчета статистических показателей, чтобы те соответствовали майскому указу и ожиданиям президента

Так уж повелось считать, что Россия – страна непредсказуемостей, русская тройка несется куда незнамо, как – не расскажет, зачем – умом не понять. На этом фоне 7 мая 2018 года останется в истории днем-исключением: представленный на публичное обозрение новым старым премьером (предложенным Думе новым старым президентом) проект нового (не старого) правительства оказался более чем предсказуемым – он в точности соответствует внутриполитическому моменту и отражает завершение растянувшегося на годы перехода России к самодержавной форме правления и полной остановке знаменитой русской тройки.

Да и вообще, новый срок правления Владимира Путина уже с первого дня отличается полной ясностью внутренней политики – она будет основана на тихом отказе от развития и изменений, на фоне ожидаемых гигантских успехов в области креативной отчетности и творческой пропаганды.

Новое правительство интересно прежде всего не теми, кто в нем остался, а теми, кого в нем не будет. В новом правительстве не будет не только ни одного нового лица из числа политических, экономических или кулуарных тяжеловесов; в нем не будет и ни одного старого лица такого калибра. Дворкович и Шувалов покидают правительство, и если бы не уход Рогозина, кто-то мог бы даже подумать о «победе силового клана», но нет – увольнения ровно распределены по спектру политических пристрастий.

Неудивительно, что значимые фигуры российской политики окончательно потеряли интерес к работе в правительстве: зачем сидеть чиновником на маленькой зарплате в вечном страхе публичной порки, а то и антикоррупционного расследования, если можно возглавить госкорпорацию за астрономический оклад, создать собственный бизнес и получить щедрые господряды или просто пойти куда-нибудь советником и зарабатывать на лоббировании. Удивительнее, что президент не настоял на том, чтобы кто-то из тяжеловесов – Сечин, Чемезов, Греф, Кудрин или кто-то еще – в правительство все же вошел.

Вывод из этого можно сделать лишь один: правительство вслед за Думой окончательно перестает быть местом для дискуссий, а равно – для выработки концепций, стратегий, создания нового контента и проведения в жизнь собственной политики или интересов. Последним и единственным центром окончательно становится Кремль; реальным правительством и конгрессом одновременно – администрация президента.

Президентская администрация сделала то, чего не ожидали даже самые большие апологеты президента, – организовала декоративно-конкурентные и внешне честные выборы и выиграла их ему со счетом и явкой, превзошедшими самые смелые ожидания. Неудивительно, что в результате уровень доверия президентской администрации, как и ее значение только выросли.

Будущее правительство становится структурно намного «площе» – значительно больше вице-премьеров, сфера ответственности каждого намного уже, сами сферы несколько страннее. Ну зачем, например, иметь вице-премьера по строительству, особенно того, в чью бытность ответственным за спорт Россию потряс допинговый скандал и позорное отстранение от Олимпиады? На верхний этаж иерархии в правительстве приходят заместитель главы аппарата правительства и начальник контрольного управления «Газпрома».

Несмотря на катастрофическое международное положение России, в ранге вице-премьера не появляется ни одного специалиста по международным отношениям, а внешняя политика вообще остается за рамками полномочий вице-премьеров, зато эфемерная «цифровая экономика» – фетиш нового времени – получает курирующего вице-премьера.

По всей видимости, это означает, что правительство превращается в классический советский исполком – место уж точно не для силовиков, но и не для технократов (все же «кратос» – это по-гречески «власть»), а для техников, квалифицированных исполнителей, занятых текущими внутренними делами, быстро и точно пересылающих документы, формирующих распоряжения на основе указов и указаний президента, составляющих правильные в смысле соответствия ожиданиям отчеты и ни с чем никогда не спорящих.

Есть и еще одна важная деталь – назначение первым вице-премьером Антона Силуанова и сохранение своего поста главой ЦБ Эльвирой Набиуллиной говорит не только о том, что президент не считает проблемой катастрофу частного банковского сектора в России и фактическую национализацию финансовой сферы, но и о высокой (и совершенно заслуженной) оценке макроэкономической монетарной политики, проводимой в России в последние годы. Это назначение – красноречивый ответ всем критикам жесткого монетаризма и справа и слева: эмиссии, льготных кредитов, финансовой поддержки экономики и прочих действий а-ля Венесуэла не будет; это, пожалуй, единственная радостная новость дня.

Техническое правительство получило совершенно технический майский указ в виде комбинации крайне расплывчато сформулированных стратегических целей, на которые можно сразу не обращать никакого внимания, поскольку их формулировка допускает широчайшую трактовку, в том числе и такую, согласно которой они уже выполнены, и мелких практических задач, о выполнении которых также будет сравнительно легко отчитаться вне зависимости от реальности.

Что значит заявить о вхождении в пятерку крупнейших экономик мира? Если речь идет о номинальном ВВП, то сегодня на пятом месте стоит Великобритания с ВВП на 80% больше российского и растущая на 2% в год, в то время как российский ВВП в 2018 году в лучшем случае покажет 1%. Для лучшего понимания: если ВВП России будет расти на 3,5% в год, а ВВП Великобритании так и сохранит 2%-ные темпы роста, то России потребуется 40 лет, чтобы догнать Великобританию. А чтобы догнать ее за 12 лет, потребуется рост ВВП России на более чем 7% в год. Но, даже догнав Великобританию, мы не станем пятыми – перед нами останется Индия, растущая как раз со скоростью 7% в год и имеющая сегодня ВВП на 60% больше российского.

Если говорить о ВВП по ППС (искусственной величине, никак не отражающей реальный размер экономики, но используемой более бедными странами для сокращения разрыва с более богатыми на бумаге), то Россия сегодня отстает от пятого места (где находится Германия) всего на 4,5%. Понятно, что Германия растет сегодня быстрее России, но это не важно – достаточно будет Росстату снизить паритет покупательной способности на 10% (он уже сегодня в России рапортуется сильно заниженный, на уровне Киргизии – видимо, по тем же основаниям), и задание президента выполнено – мы обогнали Германию!

Или как, скажите, обеспечить за какие-то шесть лет «суммарный коэффициент рождаемости 1,7» (кстати, что это? почему «суммарный»? наверное, на 100 жителей в год?) на уровне арабских стран (коэффициент 17 на 1000 жителей – это уровень Ирана, Коста-Рики, Гайаны, Аргентины; даже в закавказских республиках он ниже: в Азербайджане – 16, в Армении – 12, как и в России, в Грузии – 10,8)? В России, живущей вполне по-европейски и уже имеющей коэффициент рождаемости выше, чем в любой европейской стране, в условиях, когда улучшение жизни ведет во всем мире к снижению рождаемости, это кажется невозможным. Но наверняка магическое слово «суммарный» и магический масштаб помогут отчитаться: например, вдруг окажется, что мы считаем этот коэффициент только для населения детородного возраста.

Также несложно обстоят дела со смертностью трудоспособного населения – пока этот показатель в России медленно (примерно на 2% в год) снижается и находится на уровне 530 человек на 100 тысяч населения. За шесть лет он естественным путем должен добраться примерно до 470 человек на 100 тысяч при задании президента 450. Ничего не надо делать, кроме, может быть, изменения методики подсчета трудоспособного населения – достаточно снизить его численность в отчетах всего на 1–2%, и нужный результат будет получен. Правда, непонятно, что делать с повышением пенсионного возраста – если это произойдет, показатель смертности автоматически сильно вырастет.

Многие указы выполняются достаточно просто – путем выделения денег и выбора олигарха, который большую их часть положит в карман. Можно построить множество фельдшерских пунктов (пусть на бумаге или без оборудования, или без фельдшеров). Можно залить деньгами госкорпорации и объявить, что они и их дочерние компании стали инвестиционными.

Ну и, конечно, большая часть задач выполняется просто сменой методики расчетов. Можно легко придумать такой набор критериев, чтобы Россия попала в «десятку ведущих стран мира по качеству общего образования» (пусть этот рейтинг не будет признаваться никем, кроме Кремля). «Ликвидация кадрового дефицита в медицинских организациях» достигается существенным сокращением нормативного времени приема больного и повышением нормативного числа коек на одного врача. Увеличение объема экспорта медицинских услуг достигается учетом в нем услуг, оказываемых иностранным гражданам по «международным» ценам, и так далее.

В метафорическом смысле содержание нового президентского срока тоже определяется четко: русская тройка молчаливо признана окончательно завязшей на переправе из социализма в капитализм, благо разделяющая их река оказалась нефтяной. Наша судьба на ближайшие десятилетия – жизнь без движения, но в нефти со всех сторон, в состоянии постоянного аврала и громких заверений, что вот-вот и мы вытолкнем нашу телегу на правильный берег (какой правильный – каждый будет выбирать сам). А наши власти, состоящие из до боли знакомых фигур (на переправе же никого не меняют), будут в основном поглощены решением одной задачи – как максимально убедительно объявить илистое дно твердой землей, а стояние по оси в вязкой жидкости – конечной целью и полным успехом нашего путешествия.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 10 мая 2018 > № 2605057 Андрей Мовчан


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 мая 2018 > № 2598614 Андрей Мовчан

Антисанкции против США. Как сделать их эффективными

Андрей Мовчан

Предлагаемые действия будут выглядеть совсем не как симметричные меры, не как санкции. И кто-то даже сможет сказать, что Россия испугалась. Но давайте не будем забывать о нашей конечной цели – преодолеть катастрофическое отставание от развитых стран и получить основания для ведения с ними диалога на равных. А для этого придется учиться у Запада, перенимать их технологии и методы работы, забирать у них лучших ученых и менеджеров, бизнес и наработки

В ближайшее время Госдума рассмотрит законопроект об ответных мерах на последний пакет американских санкций, ударивший (правда, не сильно) по алюминиевой промышленности России. Законопроект уже подготовлен и опубликован. Он выдержан в соответствии с лучшими традициями семейной ссоры – законодатели постарались внести все предложения, которые максимально навредят обеим сторонам, при этом отказавшись принимать окончательные решения и предлагая правительству РФ сделать за них выбор из предложенного токсичного ассортимента.

Основная идея пакета – разорвать экономические отношения с США по большому числу направлений. В принципе, наши отношения со Штатами и так весьма ограничены – наш товарооборот составляет всего 4% объема внешней торговли России и 0,4% внешней торговли США. К тому же структура торговли несимметрична: мы поставляем в США в основном сырье и биржевые товары (исключение составляют реактивные двигатели примерно на $300 млн в год), в то время как США поставляют нам технологии и оборудование, машины и электронику, лекарства, табак, алкоголь, продукты питания.

Обратная уязвимость

Предлагаемые антисанкции и в силу структуры товарооборота, и в силу десятикратной разницы в доле партнера в общем объеме торговли намного сильнее ударят по самой России. Как бы ни были важны поставляемые Россией минеральные продукты (надо признать, что Россия является ключевым поставщиком кобальта, сурьмы, молибдена и, конечно, титана для США), им найдется замена на мировом рынке. России будет сложнее найти сбыт для своего сырья, чем США – заменить поставщика.

Особенно курьезно будет обстоять дело с попыткой ограничить экспорт российского титана в США. Во-первых, на поставки с «ВСМПО-Ависма» завязан концерн Boeing, который обеспечивает около 40% российского летного парка (видимо, в ответ он прекратит не только поставки новых, но и обслуживание уже имеющихся самолетов). Во-вторых, вокруг СП ВСМПО с Boeing сегодня строится школа российских инженерных кадров и поддержка мирового уровня технологий в самолетостроении. И наконец, 85% ильменита для производства титана мы получаем с Украины – не хотим же мы, в самом деле, одновременно лишить сбыта одно из наиболее продвинутых технологических предприятий в России, оставить отечественное авиастроение без источника кадров и технологий и параллельно дать шанс не любимой Кремлем Украине заполучить все это себе?

Также нет большого смысла вводить запрет на поставки в США ракетных двигателей. Американцы покупают их не из-за уникальности, а из-за дешевизны. Отказ от поставок лишит наше двигателестроение требовательного заказчика, валютной выручки и стимула развиваться; американцев он заставит перейти на других поставщиков, возможно – развить свое производство, попутно пригласив еще пару сотен наших специалистов на работу – и каждый из них станет создавать добавленную стоимость Америке, а не нам.

Примерно так же обстоят дела и с запретом на ввоз американских товаров. Да, соблазнительно закрыть ворота перед бурбоном, американским пивом и сигаретами, едой (качество которой значительно ниже, чем в ЕС). Но американские поставщики, в чьем обороте российский рынок едва ли составляет 1–2%, не заметят такой грозной меры (собственно, даже европейские поставщики продовольствия на российский рынок, который занимал у них более 10%, не заметили антисанкций и нарастили объемы выручки и продаж в год их введения). А вот российские потребители, привыкшие к американским товарам, пострадают – справедливости ради, тоже не слишком сильно, но какой смысл это вообще затевать?

Особые проблемы будут с запретом на импорт американских лекарств. Нет сомнения, что американская фармацевтика является лидером мировой индустрии; множество лекарств, производимых американскими компаниями, уникальны, большинство других действуют на порядок эффективнее своих дженериков, особенно (как ни грустно это признавать) произведенных в России.

Нашей фармацевтике еще долго расти до уровня лидеров – в этих условиях введение ограничения на ввоз лекарств будет означать удар по своим же гражданам. Американские фармацевтические компании легко переживут потерю – их рынок превышает пять миллиардов человек и составляет около $450 млрд. 145 млн россиян и $600 млн в год, на которые в Россию ввозится американских лекарств, – это 0,41% их рынка, в 10 раз меньше среднегодовой волатильности продаж.

Остальной букет предложений даже не хочется обсуждать. Чего стоит, например, идея «выдворить» из страны граждан США, работающих в российской науке и бизнесе? Интересно, задавали ли себе вопрос депутаты, почему конгрессмены в США не додумались до выдворения граждан России, работающих в Кремниевой долине или банках Нью-Йорка? Пора бы понять, что в современной экономике сотрудников нанимают, если они приносят пользу. Ответить на санкции США нанесением самим себе вреда, изгнав приносящих пользу специалистов, – весьма своеобразная мера.

Максимизировать зависимость

Атаковать страну, чей экономический потенциал в 15 раз, а объем международной торговли в 10 раз больше, страну, которая участвует в мощнейших экономических блоках и является членом всех ведущих цепочек создания стоимости, методом эмбарго не только неэффективно, но и вредно для самих себя. Фактически такая атака будет продолжением американских же санкций – по крайней мере в том, что касается эффекта.

В соревновании (борьбе, конкуренции – как угодно) с США задачей России сегодня не может быть «навредить противнику» – это невозможно в принципе, и даже малый вред США обернется большим вредом себе. Задача должна быть прямо противоположной – максимизировать свою пользу, по возможности за счет США, но в крайнем случае – совместно с США.

Начать стоит с того, чтобы сделать потенциальные санкции США против России в будущем существенно менее вероятными и значительно более ограниченными. США до сих пор тщательно обходили (и будут обходить – у них демократия) любые меры, которые рикошетом ударят по американскому бизнесу или потребителям. Потребителю в Америке мы мало что можем предложить. Значит, надо максимально завязать американский бизнес на Россию.

Начать можно с попытки привлечь крупнейшие американские корпорации и корпорации ближайших союзников США в российский бизнес через продажу им крупных пакетов акций. Конечно, чтобы, например, Alcoa купила 24,9% «Русала», а BHP Billiton или Xstrata – 24,9% «Норильского никеля», потребуется совершать сделку по британскому праву и в рамках холдинга, расположенного вне России, возможно – в США. Не будет достаточно таких условий? Дадим государственные гарантии защиты собственности новых миноритариев по международному праву – в конце концов, мы держим почти $100 млрд в американских бумагах, пусть они будут обеспечением. Почему нет?

Эти условия позволят улучшить корпоративное управление внутри России, компании получат доступ к последним технологическим инновациям и обеспечат себе преференционные рынки сбыта, им больше не будут угрожать санкции и торговые барьеры. Кроме того, легко можно сделать так, что средства от продажи пойдут в бюджет России почти полностью – наши олигархи всегда были готовы делиться со страной.

За 24,9% «Норильского никеля» можно выручить сегодня более 400 млрд рублей – на 30% больше размера федеральных ассигнований на науку в России в год. Если сделать 10–15 подобных сделок, то мы не только обезопасим свою промышленность и привлечем в нее лучшие современные технологии, мы получим удвоенное финансирование науки на 15–20 лет вперед и сможем кардинально продвинуть свой уровень разработок и свое положение в современном научном мире.

Помимо этого, можно предложить американским и европейским компаниям идеальные условия для размещения сборочных и инженерных центров (Boeing – отличный пример, как это можно делать в России), создать совместные логистические хабы и транспортные узлы (о пресловутом северном шелковом пути можно даже не говорить, это малоосуществимая мечта; но достаточно создать условия для транспортировки по коридорам между Балтийским и Черным и Белым морями).

Можно попробовать втянуть американцев и европейцев на свою территорию для первичной переработки сырья, поставляемого нами в Европу и США; можно локализовать не только производство Ford и General Motors, но и всех корпораций, поставляющих в Россию и близлежащие страны машины и оборудование, лекарства и технологии, например, воспользовавшись индийским принципом: хочешь продавать в России – оставляй 30% в качестве инвестиций. При этом, повторюсь, правильно будет услышать и выполнить требования иностранцев по защите их прав и оптимизации законодательства – это даст мощный толчок развитию собственного правового поля.

Не стоит думать, что американские компании не воспользуются предоставляемой возможностью – бизнес циничен, перед Второй мировой войной американские сталепроизводители полулегально продавали сталь в Японию, невольно готовя ее агрессию против США. Более того, можно быть уверенными, что Россия обретет в лице крупных промышленников США и Европы верных лоббистов – не надо будет вмешиваться в американские выборы и тратить миллиарды на вещание RT, все будет сделано за нас.

Обучение у противника

Разумеется, и США, и Европа будут относиться к России тем лояльнее, чем больше их граждан будет находиться на российской территории. В этом смысле необходимо не только в одностороннем порядке принять решение о безвизовом въезде в Россию граждан ЕС и США и бессрочном их праве на пребывание на основе простого уведомления, не только инвестировать большие средства в создание туристической инфраструктуры и рекламу туризма в Россию, но и полностью открыть рынок труда для граждан этих стран (а также Канады, Австралии, Великобритании, Норвегии) – отменить разрешение на работу и квоты полностью.

Весь смысл таких квот и разрешений – в защите собственного рынка труда от более дешевой внешней рабочей силы. Но в упомянутых странах зарплаты выше – если уж российский работодатель станет приглашать на работу американца, значит, польза от него перевешивает переплату. Российский рынок труда можно и нужно сделать привлекательным для специалистов из развитых стран – в частности, следует удерживать налоговую нагрузку на них на низком уровне.

Задачей номер один надо видеть создание в России современной информационной индустрии с домицилиацией крупнейших компаний из области информационных технологий, привлечением ведущих специалистов и инвесторов. Для этого нужно не только создавать инфраструктуру, но и обеспечивать компаниям комфортные условия работы и защиту. Можно создать для всех компаний из сектора особые (крайне упрощенные, не допускающие толкований и льготные) условия налогообложения, а контроль за ними вывести в отдельное специализированное подразделение ФНС; принять закон о статусе иностранного менеджера/инвестора, предусматривающий иммунитет, кроме случаев особо тяжких преступлений против личности, защиту интересов на уровне международного права, государственные гарантии инвестиций и прочее.

Очень важно создать в России систему международного научного сотрудничества. Часть средств на финансирование науки и образования надо потратить на предоставление беспрецедентных льгот университетам из числа ста ведущих в мире при открытии ими своих кампусов в России. Бесплатно должна предоставляться недвижимость, деятельность должна быть освобождена от налогов, для ввоза оборудования и материалов должен быть установлен режим fast track, проживание иностранных специалистов должно субсидироваться.

В случае создания интеллектуальной собственности на территории России государство должно выплачивать создателям бонус. На крупных ученых в США и Европе необходимо начать масштабную охоту, поставив себе целью в течение десяти лет привлечь в страну, не жалея средств, не менее ста крупных ученых с мировым именем и передовыми разработками в каждой значительной области современной науки. Разумеется, это будет означать инвестиции в строительство лабораторий; разумеется, это невозможно без полной свободы интернета и особого статуса приглашенных ученых – но уже через несколько лет инвестиции многократно окупятся.

Крайне важным ответом на санкции США будет не увеличение количества запрещенных сайтов и социальных сетей в интернете, а, наоборот, объявление режима полной открытости и предоставление комфортных условий для всех создателей интернет-приложений. Мы не только не должны блокировать Telegram, провоцируя своих граждан уходить в VPN, мы должны открыто пригласить в Россию авторов Wikileaks и подобных сайтов, создателей секретных чатов, разработчиков систем поиска, сбора и публикации информации, в том числе компрометирующей, открывающей реалии западного мира.

Нам нечего бояться – объем и так известного компромата на российскую власть огромен, а на ее рейтинг он не оказывает никакого влияния. Другое дело – власть в западных, демократических странах. Если Россия станет столицей свободного интернета, западные демократии будут с тревогой следить за тем, что делают свободные расследователи из Москвы или Петербурга и какую информацию им удастся добыть.

Да, предлагаемые действия будут выглядеть совсем не как «симметричные» меры, совсем не как санкции – и кто-то даже сможет сказать, что Россия испугалась. Но давайте не будем забывать о нашей конечной цели – преодолеть катастрофическое отставание от развитых стран и наконец получить основания для ведения с ними диалога на равных, а где надо – и с позиции силы. А для этого придется учиться у Запада, перенимать их технологии и методы работы, забирать у них лучших ученых и менеджеров, бизнес и наработки.

Это будет напоминать традиционную российскую тактику – исторически Россия всегда была не готова к большой войне (так же как мы сейчас – к конкуренции с США), всегда пускала врага далеко на свою территорию (а 200 лет назад была сдана даже Москва), всегда тратила много времени и сил на то, чтобы перестроиться, перевооружиться, научиться воевать, научиться в первую очередь – у врага. И только потом переходила в наступление и выигрывала войну. Нам пора забыть про попытки бросаться с шашками на танки и вспомнить, как играть вдолгую, рассчитывая на стратегический успех. А об антиамериканских санкциях поговорим, когда наши ВВП хотя бы сравняются.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 мая 2018 > № 2598614 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 28 апреля 2018 > № 2590580 Андрей Мовчан

Индульгенция с подвохом: чем отличается новая амнистия капиталов

Андрей Мовчан

Финансист, руководитель экономической программы Московского центра Карнеги

Законы об амнистии капиталов поставили в невыгодное положение законопослушных граждан — им никто не вернет честно уплаченные налоги

«Никогда такого не было, и вот опять» — эти слова Виктора Черномырдина вспоминаются первыми, когда читаешь пакет законов о продлении амнистии капиталов, подписанный президентом 19 февраля. Изменения в 140-ФЗ «О добровольном декларировании…» и в Налоговый кодекс РФ призваны продлить амнистию, предлагавшуюся владельцам активов, полученных с нарушением налогового законодательства, а также владельцам счетов в иностранных банках и зарубежных юрлиц, не выполнявшим требования закона о валютном регулировании и валютном контроле.

Первая волна послаблений прошла в 2015–2016 годах и задержалась в части ликвидации иностранных компаний до января 2018 года. Амнистия капиталов — как предыдущая, так и новая — предполагает освобождение от уплаты подоходного налога на все ранее не обложенные доходы, в том числе полученные в рамках деятельности подконтрольных иностранных юрлиц.

В этот раз налоговая льгота и амнистия коснулись вообще всех доходов, превратившихся в имущество, которые были получены до 1 января 2018 года, — достаточно заявить о них в специальной декларации. Здесь есть небольшой казус: из-под льготы выпадают доходы, потраченные получателем без формирования имущества, но, видимо, власти справедливо полагают, что налогов на этом поле все равно уже не собрать

В рамках амнистии «чистыми» с точки зрения валютного регулирования будут признаны средства, зачисленные до 1 января 2018 года на счета в зарубежных банках, если их владельцы до 28 февраля 2019 года подадут соответствующую декларацию и заявление об открытии и закрытии таких счетов по форме. Под амнистию попадают также и ранее закрытые счета.

Новые дополнения и изменения во второй части Налогового кодекса практически полностью повторяют налоговую льготу, предусмотренную в 217-й и 220-й статьях НК. Она позволяет владельцу контролируемой иностранной компании (КИК) ликвидировать бизнес в зарубежной юрисдикции до 1 января 2018 года (в ряде случаев и позже) и вывести из него все имущество без уплаты налога. Таким образом, разница между старой и новой версиями льготы состоит в основном в сроках — теперь ликвидация должна произойти до 28 февраля 2019 года. Кроме того, отменена бессмысленная норма, которая отказывала владельцу ликвидируемой КИК в получении имущества в денежной форме. До этого владельцы КИК были вынуждены исхитряться, покупая имущество «на один день», и заваливали Минфин письмами с вопросами вроде «а что такое имущество и являются ли таковым права требования?».

Надо учесть, что амнистия касается только налоговых и таможенных «преступлений». То есть имущество, полученное в результате преступной (незаконной) деятельности, не станет легальным. Вероятно, у налоговых органов, которые будут получать декларации и исследовать указанные в них источники приобретения имущества, будет большой соблазн доказать, что в процессе создания капитала декларанты нарушили не только те пять статей УК, которые прописаны в законах об амнистии.

Остается неясным вопрос и о праве налоговых органов отказывать в приеме деклараций. В первую волну амнистии такие случаи имели место, но, судя по всему, это не было инспирировано сверху. Теперь данные предоставляются по выбору в районный орган ФНС или в центральный аппарат. Похоже, районные налоговые службы во время первой волны оказались не готовы к такой сложной процедуре.

Амнистия не имеет никакого отношения к репатриации капитала. Она касается всего имущества, вне зависимости от его нахождения. Требований по возврату средств в Россию или по управлению ими из России нет. Видимо, власть признает факт тотальной неуплаты налогов экономическими агентами в предыдущие периоды и хочет подвести черту самым миролюбивым способом: согласием забыть и простить все, а заодно «поставить на учет» активы, чтобы потом следить за уплатой налогов.

Государство, однако, забывает, что хранение активов в тени в нашей стране в большей мере продиктовано вопросами безопасности — как собственной, так и имущества. Кто-то боится бандитов, кто-то — силовиков и региональных властей. Возможно, по этой причине декларации в первую волну сдали только 7500 человек из примерно 135 000 российских миллионеров (менее 5,5%). И это несмотря на то, что тем, кто исправно платил налоги, подача декларации сулила индульгенцию и 100-процентную гарантию отсутствия претензий. За последние годы Россию покинуло больше состоятельных россиян, чем тех, кто задекларировал имущество.

На этот раз власти ожидают большего числа деклараций, ссылаясь на начало автоматического обмена финансовой информацией между странами: на этом фоне многие россияне ликвидируют КИК и готовятся подавать декларации. Однако не меньше и тех, кто готовится сменить резидентство или отправляют за границу родственников и передают им имущество. Многие находят номинальных владельцев, кто-то вкладывает средства с брокерских счетов (не подлежат декларированию) в фонды, где их доля будет ниже 10% (не подлежит декларированию).

Многие справедливо замечают, что законы об амнистии поставили в невыгодное положение законопослушных граждан — им никто не вернет честно уплаченные налоги. Вторая амнистия выглядит как насмешка не только над ними, но и над теми, кто спешил ликвидировать иностранные компании к 1 января, производя множество действий, которые не требуются по новому закону, или подавал декларации в 2016 году.

В российском правовом поле давно уже не все в порядке, и нарушать базовый принцип всеобщего равенства перед законом нам не впервой. Но каждое новое нарушение лишь усиливает правовой нигилизм. Да и соблазн еще подождать велик — вдруг не за горами третья амнистия?

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 28 апреля 2018 > № 2590580 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > newizv.ru, 28 марта 2018 > № 2547011 Андрей Мовчан

Андрей Мовчан: Виноват ли в пожаре капитализм?

Очень многие пишут сегодня: "всему виной этот капитализм, когда все продается и покупается и за взятку можно не заботиться о пожарной безопасности". Нет, это не капитализм - это вы описываете клептократический феодализм, который действительно построен в нашей стране. Можно я расскажу вам про капитализм?

Замечательный пост, поясняющий глубинные причины не только кемеровской трагедии, но и всего происходящего в России, оставил известный российский экономист Андрей Мовчан:

«Я много чего видел и пережил. Но у меня есть дети. И мне жутко. Жутко думать, жутко обвинять или оправдывать, клеймить или защищать. Я могу только, изо всех сил блокируя эмоции, постараться задать себе вопрос: "Как это возможно?" И попробовать на него ответить.

Капитализм - это частные надзорные компании, которые лицензированы компактным государственным органом на ведение надзора в области пожаробезопасности, причем лицензии - федеральные, а правила их получения очень просты и являются заявительными - должно быть достаточно сотрудников с личными сертификатами (экзамен на компьютере), достаточный для работы капитал и достаточный объем оборудования. Их несколько, их цены - рыночные, за отсутствием сговора следит ФАС, да они и сами не будут сговариваться - всегда найдется тот, кто продаст дешевле, если это выгодно. Они оказывают услуги по проектированию в части пожаробезопасности, по сертифицированию помещений и по контролю за соблюдением правил. Владельцам зданий и арендаторам больше не надо знать безумные и противоречивые правила, которые не знают даже госинспектора; им достаточно и необходимо иметь договор с такой компанией и выполнять ее документированные указания.

Если владельцу здания не нравится такая надзорная компания (например, ему кажется, что она пытается слишком много взять), он может ее сменить на конкурента в любой момент. Деятельность надзорных компаний застрахована в обязательном порядке. Если выясняется, что они допустили у своих клиентов нарушение - вся цепочка от инспектора до директора идет под суд и в случае большого ущерба или гибели людей - садится в тюрьму, а страховая компания платит жертвам огромные компенсации. Ну, конечно, эксплуатант здания тоже будет отвечать - но только если будет доказано, что он намеренно допустил нарушение требований, в явном письменном виде составленных для него надзорной компанией.

Любая система работает для того, кто ей платит. А в клептократической феодальной России за все платит государство, а деньги оно берет от продажи нефти - и потому всё работает на него, включая губернатора Тулеева: он и извиняется за детские жизни перед Путиным, поскольку Путин - это государство, и оно ему платит. Поэтому мы в России не граждане, мы - "демография", причем "плохая", и жечь нас не стоит только потому что она плохая.

Сегодня в России вся система власти, вся система государства, вся инфраструктура, вся социалка - финансируются не мной, не народом, а продажей нефти. Знаете, какая корреляция доходов бюджета с ценой на нефть? 98%. Знаете, сколько составляет подоходный налог в доходах бюджета? 9%, из которых половина - подоходный налог чиновников, бюджетников и работников госкомпаний и еще 20% - налог с работников частного нефтегаза. А знаете, сколько составляет налог на прибыль? 10%. Из которых 50% - налог с государственных компаний и еще 25% - налог с негосударственных нефтяных компаний. А сколько у нас людей получает зарплату из бюджетов? 28% трудовых ресурсов. А сколько работает на госкомпании и подрядчиков? 10%. А сколько работает в нефтегазовом секторе? 5%. А в торговле? 9%. Итого - 53% трудовых ресурсов не только не платят государству - оно платит им. А знаете сколько у нас официально работающих? 65% трудовых ресурсов. Итого - платят государству даже наши маленькие налоги реально 12% трудовых ресурсов. Так что нечего. Не вы девушку ужинаете, не вам ее и танцевать. Ничего удивительного.

Мне удивительно другое. Мне удивительно что привлекательное "за меня платят" в психологии российского общества перевешивает леденящее душу "за меня решают", "меня ни в грош не ставят" и "я получаю все низшего качества".

Я хочу капитализма. И я хочу платить. Я хочу, чтобы у систем, которыми я пользуюсь, был только один источник дохода - я и мои сограждане. Тогда я буду клиентом, и меня будут обслуживать. Но как много поднимется рук "за" если я скажу: в нормальных странах подоходный налог - от 20 до 45% (даже в Китае так), давайте платить подоходный 30%, налог на прибыль - 30%, все доходы от нефти и газа вместо бюджета пустим напрямую в пенсионный фонд и резервы, заведем в Россию все свои оффшорные сбережения, но (!!!) мы требуем выборности местной власти и судей, муниципализации полиции, коммерциализации всех проверяющих органов, независимости образовательных учреждений, лимита на количество бюджетников в 10% от трудовых ресурсов, парламентскую республику и создания временного чрезвычайного комитета по реформе законодательства с минимум 51% иностранных специалистов?

Я думаю - очень мало. Вы смотрите российское бесплатное (оплаченное государством) телевидение? Нет? Почему - дурно пахнет? А помните, сколько раз вы спросили у меня, как можно посмотреть "Дождь" бесплатно, при его стоимости в полтора рубля за триста лет? Как много людей, даже из записных либералов, готовы сказать хотя бы "Я плачу за Дождь, потому что я поддерживаю независимое СМИ, даже если мне оно не очень нравится"? Так вот - все, за что платит государство, если только его источник - не ваши налоги, и если оно вам неподотчетно, по определению пахнет так же, как НТВ: и президент, и губернаторы, и пожнадзор, и внешняя политика, и Дума и так далее по списку.

В этом - корень проблемы. А все остальное - коррупция, произвол, автократия, разгильдяйство, агрессия, бесчеловечность и бессмысленность - лишь следствия. И пока так будет, ничего не изменится, какой бы ни была фамилия президента, губернатора или пожарного инспектора...»

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > newizv.ru, 28 марта 2018 > № 2547011 Андрей Мовчан


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 19 февраля 2018 > № 2502435 Андрей Мовчан

Куда приведут экономику России «20 шагов» Грудинина

Андрей Мовчан

Грудинин всерьез собрался восстановить в России СССР, но СССР 1990 года и без накопленных к 1990 году ресурсов. Страшный удар по стоимости рубля в сочетании с политикой изоляционизма, обвальный рост дефицита даже самых необходимых товаров, повсеместное формирование черных рынков, катастрофа покупательной способности населения не могут не привести к «восстанию» целого ряда регионов, новые лидеры которых будут не назначены, а избраны, а старые предпочтут действовать в интересах региона, не видя никакого централизованного выхода из кризиса

Пресса активно тиражирует костяк экономико-политической программы кандидата №2 на президентских выборах 18 марта – Павла Грудинина, так называемые «20 шагов». Документ этот составлен в лучших традициях экономического нонсенса и является смесью неправильно понятых идей вульгарного народничества второй половины XIX века, «сказаний о всеобщем счастье» из доктрин диктаторов Юго-Восточной Азии и популистских речей каудильос Латинской Америки.

Скорее всего, эти «20 шагов» всего лишь отписка номинального кандидата в президенты, чья задача – получить голоса ни в коем случае не более чем 5–10% общества, готовых поверить в кашу из терминов и популистских заявлений. Но возможно, «20 шагов» – это первый (пока неуклюжий) вариант левой программы для грядущего левого поворота российской внутренней политики и экономики (тогда программа Навального – это ее неуклюжий правый вариант).

Про левый поворот (то есть переход к эмиссионному стимулированию, завершению огосударствления экономики и введению масштабных экономических ограничений типа регулирования цен, блокирования движения капитала и внешней изоляции) как естественное следствие нынешнего режима «феодальной демократии» и завершающую фазу в процессе разрушения экономики и, скорее всего, государственности России я уже не раз писал – опасность такого поворота трудно переоценить, и потому придется мне описать наиболее вероятные последствия внедрения «20 шагов» в жизнь.

Для анализа я позволил себе изъять из текста «шагов» всю воду и лозунги, оставив только конкретику. Под каждым пунктом – комментарий со сценариями последствий, куда входят также результаты взаимного влияния всех указанных предложений.

1. Смена экономической стратегии. Проведем национализацию стратегически важных и системообразующих отраслей промышленности, электроэнергетики, железных дорог, систем связи, ведущих банков. Государство вернет себе монополию на производство и оптовую продажу этилового спирта.

Павел Грудинин опоздал – национализация уже активно идет. Тот факт, что в стране еще существует полторы сотни олигархов, номинально контролирующих те или иные отрасли, мало что значит – они полностью управляемы, а вся финансовая сфера и основная часть бизнеса уже принадлежат государству напрямую или через госкорпорации.

При этом государственные компании в России платят в бюджет в пересчете на рубль выручки меньше, чем частные – зря товарищ Грудинин надеется «вместо бюджета стагнации за счет национализации создать бюджет развития». Скорее наоборот – по общемировой статистике государственные предприятия имеют маржинальность почти на треть меньше частных, то есть завершение национализации унесет треть от 45% (доля прибыли в ВВП) от тех 30% ВВП, которые сегодня в России не имеют к государству отношения. Результатом будет сокращение ВВП примерно на 4,5%; сокращение доходов бюджета будет еще больше – около 10%.

Отдельный вопрос – как будет проведена национализация? Через конфискацию? Но как же тогда «справедливый суд» из следующих пунктов программы? Суд будет справедливым, но не для олигархов? А как быть с иностранными инвесторами, миноритарными акционерами, с владельцами более мелких национализируемых предприятий? Может быть, национализация будет проведена за деньги по рыночной стоимости? Тогда придется заплатить 6–8 годовых прибылей этих компаний – где взять эти средства и зачем, ведь в период президентства Грудинина такая покупка явно не окупится.

Более того, после национализации правительство встанет перед дилеммой – отбирать у госпредприятий больше, чтобы финансировать ползущий по швам бюджет, или, наоборот, давать им больше, чтобы стимулировать инвестиции и развитие. В Венесуэле решили больше отбирать, и спустя 12 лет добыча нефти упала в два раза, а общее производство в госсекторе – в три. В СССР решили больше давать и закончили тотальной архаизацией технологий и падением производительности (деньги вбухивались «ради плана»), перепроизводством ненужной, зато капиталоемкой продукции и тотальным дефицитом продукции, требующей конкурентоспособного качества и чувствительной к себестоимости.

Грудинин, судя по всему, предлагает делать и то и другое одновременно – в итоге с большой вероятностью мы получим недоинвестирование в развитие формирующих добавленную стоимость компаний (то есть снижение добычи нефти, газа, металлов, потерю конкурентности на рынке нефтехимии и прочее) на фоне бурного роста производства продукции, не имеющей естественного сбыта, потреблять которую российское общество придется заставлять, искусственно перекрывая каналы поставки более качественных и дешевых импортных товаров.

Мы вернемся в мир «Жигулей», телевизоров «Рекорд», холодильников «ЗиЛ» и джинсов «Рабочая одежда» – причем, поскольку инженерная, дизайнерская и научная школы даже в том жалком виде, в котором они были у нас 30 лет назад, сегодня прекратили свое существование, это будет именно мир «Жигулей», «Рекордов» и «Рабочей одежды» – без новых модификаций.

2. Восстановление экономического суверенитета России. Те триллионы рублей, что хранятся в банках и долговых обязательствах США, мы сделаем капиталовложениями в производство, науку и образование. Мы ограничим доступ иностранного спекулятивного капитала к российскому рынку. Откажемся от участия в ВТО, ведь за четыре года пребывания в этом экономическом карцере мы получили более триллиона рублей прямых убытков и пять триллионов – косвенных.

В этом пункте явно отсутствует понимание разницы между золотовалютными резервами (ЗВР) и деньгами в обращении, из-за чего возникает представление, что мы храним рубли в обязательствах США. ЗВР – это активы Банка России, под которые он выписывает свои внутренние обязательства, в частности так называемые рубли. Чтобы выписать столько рублей, сколько хочет Грудинин (и в 10 раз больше тоже), не надо трогать ЗВР.

Проблема будет не в объеме ЗВР, а в стоимости рублей после такой масштабной эмиссии. ЗВР начнут использоваться, когда ЦБ Грудинина (подконтрольный правительству, по его же плану) выпишет всем триллионы рублей, а «все», видя их обесценение, пойдут в ЦБ покупать доллары. Вот тогда ЗВР начнут стремительно сокращаться, а вместо них на счетах у компаний за границей и у граждан под подушками осядут доллары, да еще в страну приедет множество импортных стиральных машин – раз рублей много, что на них купить, кроме импорта?

Почему так будет? Потому что, очень грубо говоря, стоимость одного рубля равна отношению суммы всех имеющихся рублей к сумме всех имеющихся товаров, которые за них можно купить. Представьте себе, что напечатаны новые рубли и розданы людям и компаниям на рынке. Люди и компании понесли их в магазины. Магазины, увидев растущий спрос, подняли цены – количество товаров ведь не изменилось. Выросла инфляция, курс рубля пошел вниз, население пошло покупать доллары, магазины завезли импорт, который продается за эти лишние рубли.

Предположим, что за эти лишние рубли куплены доллары, на доллары – оборудование для производства очень важных товаров, на оборудовании будут производить эти товары, замещая импорт, – разве плохо? Плохо. На самом деле нехватка денег сегодня не мешает все это проделать – имеющихся рублей на счетах банков хватит на создание огромного масштаба производства.

Мешают этому счастью три важных фактора: 1) риски – все боятся это делать, национализация, эмиссия, суд «не для олигархов» и прочие «20 шагов» риски кардинально увеличивают; 2) отсутствие технологий и школы производства конкурентоспособного товара, эта проблема решается только масштабным приглашением иностранных бизнесов, но «20 шагов» предполагают иностранцев убрать; 3) проблемы себестоимости. У нас средние зарплаты выше, чем в Юго-Восточной Азии (и будут выше – трудовые ресурсы сокращаются, а бюрократия отъедает лучшие их части), бюрократические расходы больше, чем в большинстве стран мира, налоговая нагрузка тоже, география страны такая, что логистика стоит дорого, затраты энергии в силу отсталых коммунальных технологий выше, чем практически везде в мире.

Эти проблемы решаются стимулированием конкуренции, открытием рынка для иностранной рабочей силы, масштабным сокращением госперсонала, снижением налогов на труд и производство, логистическими проектами, которые идут вслед за бизнесом, а не за волей президента. Все эти идеи прямо противоречат «20 шагам».

Что будет в реальности? В реальности будет эпическая растрата ресурсов, которые уйдут жуликам, обещающим построить сказочные производства. В малом масштабе мы имеем это уже сегодня – от Олимпиады в пять раз дороже корейской и самых дорогих футбольных стадионов мира до мертворожденных бизнесов типа «Сибирского кремния» и прочих проектов ВЭБа, «Роснано» и компании. Выполним «20 шагов» – получим это в масштабе всей страны, на последние деньги.

Да, еще выход из ВТО. Комментарий к «триллиону убытков» я дать не могу, я даже не понимаю, как он рассчитан. При общем среднем уровне снижения таможенных пошлин на 10% от объема импорта потерять триллион означает ввезти в страну только этих товаров на 10 трлн рублей – это семь ВВП страны и 21 годовой объем импорта. Грудинин говорит о таких убытках за четыре года.

Вообще же выход из ВТО означал бы для нас две вещи: импортные товары дороже для граждан (значит, качество и объем потребления упадут), экспорт товаров затруднен (значит, приток валюты ниже). Да, государство, возможно, собирало бы таможенными пошлинами несколько больше (но не факт, что импорт сократился бы), но население точно стало бы беднее.

3. Кредитные ресурсы – на восстановление экономики. С этой целью снизим банковский процент. Пресечем дикий вывод капиталов за рубеж. Денежная система обеспечит предоставление долгосрочного дешевого кредита.

Конечно, государство может законодательно установить предел процентной ставки по кредитам. Напомню: в нормальной экономике есть конкуренция кредитных организаций, в результате которой ставка процента устанавливается на уровне, дающем этим организациям минимальную приемлемую маржу. В России конкуренция банков приняла экзотический характер – фактически конкурируют банки, принадлежащие одному хозяину, и потому процент может быть регулируемым. Но если он убыточен для банков, то кто будет покрывать убытки?

Грудинин, видимо, считает, что государство (тем, что у него останется после потерь на национализации и раздаче под горе-предприятия по предыдущим пунктам). Куда же пойдут эти дотации? В карманы посредникам. Дело в том, что предприятия-заемщики имеют свои уровни рентабельности, которые позволяют им взять кредит по ставке не выше определенной. При нерыночном снижении ставки кредита банки будут выдавать кредит по ставке ниже, чем готовы взять заемщики. Естественно, у банкиров и госчиновников появится желание забрать разницу себе – так уже происходит во всех сферах льготного финансирования в России.

Дотации уйдут на взятки за выдачу кредита. При этом не важно, сколько будет кредитных ресурсов: для банкира и чиновника любой выданный без взятки кредит будет потерянными деньгами, поэтому будут найдены сотни поводов для отказа. Изменит ли эта идея что-то в экономике? Да – увеличит уровень коррупции, еще истощит бюджет.

За рубеж у нас сегодня уходит немного – порядка 2% ВВП; вывозить капитал из страны при стабильном рубле и низких прибылях некому и незачем. Зато при выполнении предыдущих пунктов капитал рванется из страны – в основном через покупку долларов населением. Запретить вывоз – значит «запретить доллар»; часть населения будет обречена на потерю сбережений, часть – на участие в черном валютном рынке. Расстреливать валютчиков можно, но черный рынок от этого не исчезнет, а вывоз капитала только увеличится – будут покупать золото, вывозить физически за границу. Закрыть границу? Потеряем разово критическую массу образованных, талантливых и работоспособных людей, конечно, если граница закроется не за ночь.

4. Новая индустриализация, модернизация экономики и ее вывод на инновационные рельсы. Заняться активным развитием отраслей, которые обеспечивают технологический прогресс: микроэлектроники, биотехнологий, робототехники и станкостроения. Долю обрабатывающей промышленности мы доведем с нынешних 15–20% до 70–80%, как в передовых странах мира.

Непонятно, от чего отсчитывается доля «обрабатывающей промышленности». Если от ВВП, то в передовых странах она не выше 15%; 70–80% она не бывает нигде – даже в самых отсталых и безресурсных странах она не более 40%, там превалирует сельское хозяйство. Если же речь идет о доле в промышленности вообще, то возникает два вопроса: 1) на какие средства будет вестись это активное строительство (вспомните ситуацию с бюджетом) – неужели на эмиссионные рубли и кредиты за взятки? 2) что за продукцию мы будем производить, учитывая все вышеизложенные обстоятельства: риски, себестоимость, отсутствие конкурентного отбора, отсутствие школы разработки и прочее? Задумывался ли Грудинин, почему СССР, где все условия для такого развития были созданы как раз по его модели, отстал от Запада кардинально по всем параметрам и более всего – именно в указанных отраслях?

5. Обеспечение продовольственной безопасности России, преодоление ситуации, когда значительная часть продовольствия ввозится из-за рубежа. Программа устойчивого развития села. На эти цели мы направим не менее 10% бюджетных расходов. Мы вернем ГОСТы и введем уголовную ответственность за фальсификацию продуктов питания.

Россия является крупным производителем и экспортером продовольствия. Сельское хозяйство вносит крайне малый вклад в ВВП и становится прибыльным только в случае высочайшего уровня его эффективности, для достижения которого российскому сельскому хозяйству $20 млрд в год (10% бюджета сегодня на самом деле, благодаря предыдущим действиям бюджет сократится, так что правильнее сказать – $12–15 млрд) совершенно недостаточно.

Учитывая предлагаемую национализацию всего (в том числе земли), сложно ждать частных инвестиций в агрокомплекс, а государству просто не хватит средств. Это означает, что основная масса импортного продовольствия так и останется для нас более дешевой и качественной – в этих условиях производить более дорогой и менее качественный продукт будет безумием. Значит, будем жертвовать качеством, вернемся к ассортименту Советского Союза. Потеряв 10% бюджета страны, ее граждане снова будут выбирать между голландским и пошехонским, из пальмового масла, и то – к празднику или в заказе.

6. Наша историческая задача – обеспечить возрождение «провинциальной» России. Мы проведем выравнивание возможностей региональных бюджетов. Осуществим газификацию страны. Гарантируем поддержку малых городов, поселков и сельских поселений. Обеспечим возвращение в них школ, больниц и иной социальной инфраструктуры. Развернем бесплатное для граждан подведение газа, электричества, воды и канализации к частным домам в малых городах и селах.

Мы возвращаемся к вопросу: кто платит? За газификацию, судя по всему, «Газпром»? Значит, ему будет уготована судьба Венесуэльской нефтяной компании – убытки, потеря инвестиций, отказ от технологий и падение добычи. А за воду и канализацию?

Предлагается газифицировать жилища примерно 50 млн человек, 18 млн квартир и домов. Сегодня средняя стоимость газификации (очень условно) подходит к 100 тысячам рублей за квартиру. Это 1,8 трлн рублей, шесть годовых прибылей «Газпрома». И это только «последние мили», без магистральных газопроводов. Это 16% годового бюджета страны.

Предположим, что государство финансирует все три проекта – это значит, что в течение половины срока правления Грудинина бюджет сокращается еще на 16% (у нас, по приблизительным подсчетам, сокращение в эти годы и без этого перевалило за 20% впрямую и еще процентов десять – из-за вторичных причин, и это без капитальных затрат).

Но самое интересное не это. Самое интересное, что будут делать малые города, со всеми их больницами, школами (это, кстати, еще деньги, мы их не считали), водопроводами и газом? Чем зарабатывать? Частный бизнес мы убили национализацией и дотированием крупных игроков; госкомпании не делают мелкого бизнеса – они будут строить гигантов. Что, от двухсот моногородов мы перейдем к 10 тысячам, построив еще 9800 градообразующих предприятий по производству никому не нужной продукции? Создадим еще 9800 призраков, чью проблему придется решать следующему поколению? Не лучше ли дать частному бизнесу жить и наполнять города эффективными производствами и/или дотировать мобильность жителей умирающих городов, давая им возможность переселяться в более успешные районы?

7. Контроль над ценами на основные продукты и товары первой необходимости, на тарифы ЖКХ. Мы прекратим спекулятивный рост цен на жизненно необходимые товары и услуги. Снизим цены на лекарства и тарифы на все виды транспортных перевозок. Поборы за капитальный ремонт будут отменены. Тарифы ЖКХ не должны превышать 10% дохода семьи.

В этом предложении нет ничего удивительного – предыдущие пункты приведут к тотальному дефициту, высокой инфляции и разрушению системы снабжения. Придется начать регулировать цены. Качество отечественной продукции упадет в соответствии с ограничением цены; те товары, которые невозможно сделать дешевле и хуже, станут производить еще меньше, а разница между регулируемой ценой и рыночной пойдет в карман спекулянтам.

Импорт, цена на который будет тоже ограничена, будет завозиться только самим государством – в убыток; но на прилавках он не появится – спекулянты (и первыми будут чиновники) организуют массовый реэкспорт в страны с рыночным ценообразованием. Грудинин никогда не покупал женские сапоги в СССР и не читал про Венесуэлу?

8. Налоги – в интересах справедливости и развития. Подоходный налог на богачей вырастет, а для малоимущих будет отменен. Налоговая система станет стимулировать инвестиционную и инновационную деятельность предприятий. Будет ликвидирован налог на добавленную стоимость, удушающий нашу промышленность. Мы отменим транспортный налог и систему «Платон».

Проблема роста подоходного налога на богачей будет в отсутствии богачей. Новыми богатыми будут взяточники, налогов вовсе не платящие, и спекулянты, которые тоже не сдают деклараций. Так что можно считать, что бюджет потерял еще 20% своей консолидированной прибыли. Убираем НДС? Еще минус 22%. На этом фоне не жалко и транспортный налог – всего 1% бюджета. Вы спросите, как удалось из сокращенного уже примерно на 46% в реальном выражении бюджета убрать еще 43%? Я тоже хотел бы это спросить.

9. Восстановление гарантий на труд и восьмичасовой рабочий день, обеспечение людей работой и приличной зарплатой. Минимальная заработная плата составит 25–30 тысяч рублей. Выпускники государственных вузов получат гарантированное первое рабочее место. Будут запущены масштабные программы переобучения и повышения квалификации.

Про минимальную зарплату 25 тысяч рублей уже написаны тома. Но, кажется, Грудинину как раз не составит труда ее поднять до этого уровня – по итогам остальных его действий инфляция будет такой, что 25 тысяч рублей в реальном выражении будут ниже 10 тысяч сегодня. Что касается выпускников вузов, в России, по большому счету, нет проблемы их трудоустройства – 75–85% трудоустраивается и сегодня сразу после учебы, и можно предположить, что большинство из оставшихся либо не планировали трудоустраиваться, либо устроились в неформальный сектор.

10. Разрушение социальной сферы будет остановлено. Мы гарантируем бесплатность и качество среднего и высшего образования и медицинского обслуживания. Вернем ежегодную бесплатную диспансеризацию. Установим нормативы финансирования науки, образования и здравоохранения – не менее 7% ВВП для каждой отрасли. Государство возьмет на себя все расходы по лечению тяжелобольных людей, особенно детей. Физическая культура и спорт станут достоянием народа, важнейшим средством укрепления здоровья нации.

Сегодня высшее образование получают 22% выпускников школ (в США – 29%, Канаде – 21%). Более половины – платно. За деньги учатся около 2,7 млн студентов, в среднем уплачивая по $4000 в год. Это $10 млрд в год (600 млрд рублей, 2% бюджета страны, сумма, сравнимая со всем налогом на имущество организаций). Вы еще помните, что от бюджета осталось 29%? Так вот теперь их осталось 27%. Эти 27% пойдут на финансирование науки, образования и здравоохранения – при нашем бюджете примерно 35% ВВП 7% ВВП – это 20% бюджета, три раза по 7% ВВП – это 60% бюджета, и после выделения обещанных средств в бюджете остается минус 33%.

11. Материнство и детство получат всемерную поддержку. Мы восстановим систему дошкольного воспитания, гарантируем место для ребенка в детском саду и в группе продленного дня в школе. Реальностью станут развитие массового детского спорта, бесплатные кружки и творческие студии. Мы приравняем ежемесячное детское пособие к прожиточному минимуму ребенка. Выплата ежемесячного пособия увеличится с полутора до трех лет. Государство будет субсидировать производство детских товаров.

Но минус 33% – ерунда для настоящего коммуниста. Еще примерно 3% бюджета уйдет на предложения, указанные в этом пункте.

12. Гражданам – достойные пенсии. Мы незамедлительно примем закон о «детях войны». Сохраним нынешний возраст выхода на пенсию. Вернем индексацию пенсий работающим пенсионерам. Отменим понижающий коэффициент 0,54 для военных пенсионеров. Гарантируем среднюю пенсию по старости – не менее 50% средней зарплаты.

10% текущего бюджета составляют дотации Пенсионному фонду России (ПФР) от государства. С учетом национализации и прочих действий по сокращению доходов компаний можно предположить, что дотации составят без имплементации положений данного пункта примерно 12–13% «старого» консолидированного бюджета. Имплементация этих положений потребует увеличить расходы ПФР примерно на 40% или дотации на 80%, доведя их до 20% «старого» бюджета. Итог – дефицит бюджета уже 53% от «старой» величины, условно – 16 трлн рублей.

13. Мы защитим духовное здоровье нации. Возродим отечественную культуру. Окажем всестороннюю поддержку музеям, театрам, библиотекам.

Без комментариев – просто еще деньги.

14. Мы гарантируем массовое строительство качественного и доступного жилья. Введем обеспечение квартирами или домами молодых семей, ликвидацию ветхого и аварийного жилья. Развернем массовое строительство жилья по себестоимости и предоставление его семьям с детьми в рассрочку, без ростовщического процента. Ставки по ипотеке будут снижены до 3–4%. Многодетные и молодые семьи получат беспроцентный целевой заём на срок 30 лет. С уплотнительной застройкой будет покончено.

«Строительство по себестоимости» – это новый в экономике термин. А какое еще бывает строительство? Продажа по себестоимости – это другое дело. В реальности нет никакой проблемы в продаже по себестоимости – так же, как на сегодня нет большой разницы между себестоимостью строительства жилья в России и ценой продажи – рухнувший рынок оставляет девелоперам маржу на капитал меньше 10%, то есть, с учетом сроков строительства, в среднем около 3–4% годовых (при ставке по ОФЗ – 5–7%).

В стране на сегодня более 150 компаний-застройщиков находятся в стадии банкротства, а более 4 млн квадратных метров строящейся жилой площади заморожено или находится на грани замораживания – доходы строителей не дают им возможности работать дальше. Так что осталось национализировать всех застройщиков – и вот вам рынок по себестоимости (национализировать придется всех, потому что коммерческие застройщики хотят получать прибыль, а цены на рынке будут еще сбиты продажами по себестоимости). А вот доведение ставки по ипотеке до 3% (с нынешних 10,6%) требует от государства вложения 350 млрд рублей в год в субсидирование ставки дополнительно. Мелочь по сравнению с 16 трлн уже образовавшегося дефицита.

15. Обуздать жадность ростовщиков. Мы обеспечим долговую амнистию для жертв «микрофинансовых организаций». Поддержим валютных ипотечников. Будет введена уголовная ответственность за втягивание в кабальные сделки, запрет на коллекторскую деятельность и переуступку долговых обязательств граждан.

Вряд ли речь тут идет о компенсации государством микрофинансовым организациям их потерь от невозвратов кредитов. Скорее планируется просто освободить должников от обязанности платить. Разорить ростовщиков несложно; очевидно, после принятия обозначенных мер в стране больше не будет рынка потребительского кредитования.

Не будем вспоминать, что работу потеряют сотни тысяч сотрудников рынка, что обанкротятся банки, которые зарабатывали на кредитах и поддерживали другие операции за их счет. Но раз не будет рынка – не будет и потребления на кредиты. А это 2 трлн рублей в год, 2,5% ВВП. Потребление в 2017 году выросло на 0,5% только благодаря кредитному росту. Налоги составляют в цепочке потребления примерно 40% ВВП. Это значит, что мы еще теряем в налогах 1% ВВП, или 800 млрд рублей. Итого наш ежегодный дефицит бюджета уже 17 трлн рублей. С копейками.

16. Обеспечить защиту природы. Мы введем запрет как на приватизацию, так и на долгосрочную аренду лесных и водных угодий. Практика перевода лесов и парков в земли под строительство будет пресечена.

Интересно, что тогда будет переводиться под строительство – сельскохозяйственные земли, как это сделал сам Грудинин, отдав часть земель своего совхоза под строительство торговых гигантов? Но как тогда быть с продовольственной программой? Или будем строить на безлесных горах и в болотах? Но так или иначе, экономический эффект от этой идеи не слишком велик.

17. Гарантировать обороноспособность и безопасность страны, высокий научно-технический уровень оборонной промышленности. Существенно повысится боеготовность Вооруженных сил, престиж военной службы и правоохранительных органов.

Конкретика отсутствует, однако вряд ли попытка достичь указанных результатов потребует увеличения бюджета силовых структур меньше чем на 25% – это еще 1 трлн рублей плюс к бюджету; итого 18 трлн годового дефицита.

18. Справедливый суд будет на стороне закона, гражданина и общества, а не олигархата.

Жаль, что «олигархат» не состоит, видимо, из граждан страны и членов общества. К экономике отношения не имеет.

19. Восстановление системы народовластия и народного представительства.

Стоимость проведения более частых выборов и референдумов невелика – примерно 15–20 млрд рублей на раз; на экономику этот целиком состоящий из лозунгов пункт прямо не влияет.

20. Повышение качества государственного управления. Мы поднимем ответственность президента за формирование кабинета министров и ответственность правительства за свои действия. Утверждение состава правительства будет происходить в Государственной думе. Кандидатуры на все министерские посты будут публично обосновываться президентом. Центральный банк заработает как подконтрольный и подотчетный орган госвласти, мотивированный на промышленное развитие. Счетная палата станет высшим и подлинно независимым контрольным органом. Пресечение коррупции не на словах, а на деле даст и экономический, и морально-политический эффект.

Катастрофа, результатом которой будет 18 трлн рублей дефицита бюджета уже в первый год реализации «20 шагов» (это, напомню, 60% всего консолидированного бюджета на сегодня, сумма $330 млрд, то есть 70% ЗВР, три бюджета ПФР, 22% ВВП – размер, невиданный для стран, не находящихся в состоянии коллапса), будет дополнена катастрофой управления.

Зависимый ЦБ превратится из регулирующего органа в орган, печатающий деньги, а Россия с таким ЦБ – из Венесуэлы, построенной за счет предыдущих 19 пунктов, в Зимбабве. Поскольку экономическое выживание в России будет теперь напрямую зависеть от нахождения при и во власти, утверждение состава правительства в Думе превратится в битву государственных лоббистов за финансирование. Совершенно при этом непонятно, как Счетная палата станет независимым органом, если ее руководство и руководство правительства будут утверждаться одним порядком.

Но все это будет уже не важно. Грудинин всерьез собрался восстановить СССР в России – но СССР 1990 года и без накопленных к 1990 году ресурсов. Страшный удар по стоимости рубля в сочетании с политикой изоляционизма, обвальный рост дефицита даже самых необходимых товаров, повсеместное формирование черных рынков, катастрофа покупательной способности населения не могут не привести к «восстанию» целого ряда регионов, новые лидеры которых будут не назначены, а избраны, а старые предпочтут действовать в интересах региона, не видя никакого централизованного выхода из кризиса.

В 1990 году Россию от распада и крови удержали общий вектор обещанных преобразований, провозглашаемое властью будущее, соответствующее идее мирного развития и интеграции в гуманистический внешний мир, и болезненные рыночные реформы. В первый год правления Грудинина вектор будет ровно противоположным, а уровень агрессии, накопленный в обществе, и его настрой на силовое решение проблем, скорее всего, приведут к взрыву и распаду страны, возможно – к гражданской войне (на нескольких фронтах или глобально), голоду и малопредсказуемой ситуации на границах и в отношениях с соседями, Китаем и Западом, которые не смогут стоять в стороне от кризиса в ядерной державе.

Кто-то полагает, что ужасный конец лучше, чем ужас без конца – но применительно к вышеописанному, думаю, это не так.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 19 февраля 2018 > № 2502435 Андрей Мовчан


Венесуэла > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 14 февраля 2018 > № 2495954 Андрей Мовчан

Андрей Мовчан: почему Венесуэла из богатейшей страны превратилась в беднейшую

За пару десятилетий власти популистов Венесуэла оказалась разорена настолько, что 75% своего экспорта тратит на покрытие долга

В январе этого года в своем выступлении на телеканале «Дождь» известный экономист Андрей Мовчан рассказал телезрителям краткую, но весьма познавательную историю современной Венесуэлы, которая вполне может повториться в любой другой стране, живущей почти исключительно на торговле природными ресурсами. В том числе, и в России.

История современной Венесуэлы начинается примерно 30 лет назад, когда страна, добывавшая практически больше всех нефти на земном шаре, оказалась в руках коррумпированного правительства, которое повело страну по пути стагнации, и ВВП страны в пересчете на человека упал примерно в два раза за 15 лет.

«Произошло это в начале 90-х годов. Недовольство населения и военных привело к путчу, который закончился ничем, даже не арестом его организаторов, в числе которых был молодой офицер венесуэльской армии Уго Чавес, мечтавший изменить страну и направить её по пути процветания.

Уго Чавес тогда ещё не определился со своими взглядами. Он высказывал то правые, то левые идеи. Его сторонники были и среди коммунистов, и среди капиталистов, и среди тех промышленников, которые были возмущены коррупцией, и среди простого народа. Тогда у него и появился лозунг, который сейчас очень часто используют в мире:

«Мы здесь власть»

Это было сказано о простом венесуэльском народе, о тех людях, которые должны, собственно, управлять государством, захваченным коррумпированной хунтой, как тогда все говорили в Венесуэле.

Впрочем, всего через шесть лет после этого он придет к власти на выборах президента. Он победит достаточно представительный состав иерархов из существующей криптократии и даже одну даму, которая выигрывала конкурсы красоты в Аргентине и была «Мисс Вселенной» — Ирену Саэс.

Уго Чавес, победил с отрывом всего в 11% от своего основного конкурента, победил с помощью лозунга, который он достаточно подробно освещал перед массами, в деталях раскрывая свой план, основанный на том, что бедность и стагнация, по его мнению, происходили от коррупции в стране, и если украденное направить на социальные выплаты, на помощь гражданам и развитие промышленности, то страна станет великой и прекрасной. «Великой и прекрасной» — это его слова, слова, которые повторяла толпа вслед за Уго Чавесом.

Итак, в 1998 году он побеждает на выборах и начинает реализовывать свою программу. Начинает он её с того, что проводит конституционное собрание, меняет конституцию. Конституция становится значительно более демократической, действительно появляется настоящее разделение властей, появляется независимый суд, появляются настоящая свобода слова и её гарантии, много других более или менее важных свобод.

Надо сказать, что 88% участников референдума проголосовали за смену конституции. Подавляющее большинство членов конституционного собрания проголосовали за то же самое. Триумф был всенародным. В новую национальную ассамблею, которая пришла на смену старому парламенту, было избрано подавляющее большинство сторонников Чавеса, и это выглядело как невероятный триумф новой развивающейся демократии в стране и невероятный задел на будущее для страны, которая почти 30 лет не могла выбраться из калейдоскопа дворцовых переворотов, когда одна криптократия сменяла другую.

Большинство в национальном собрании начинает принимать законы. Первые законы о перераспределении доходов от монополии госкомпаний в пользу беднейших слоев населения, о дотациях бедным, об инвестициях в национальную медицину и национальное образование. Из других стран завезено около десяти тысяч врачей. Высокооплачиваемые специалисты должны были построить медицинскую систему в Венесуэле, деньги на это выделяются действительно серьезные.

Взята под контроль частично, а потом и полностью крупнейшая нефтегазовая компания Венесуэлы. По поводу контроля над этой компанией мы поговорим чуть позже, поскольку процесс этот был далеко не завершен в начале правления Чавеса, но тем не менее он уже пошел. Достаточно большая часть доходов этой компании уже перенаправляется в пользу неимущих и в пользу социальных программ.

Скорее всего, именно это послужило отправной точкой, потому что через четыре года после прихода к власти Чавеса в стране возникает достаточно серьезное оппозиционное движение, приведшее к путчу. В этом движении принимают участие все те, кого Чавес обидел: это и коррупционеры, и чиновники, и бизнесмены, и та часть армии, которая не пошла за Чавесом. Бизнесмены не понимают искренне, почему они должны платить деньги на социальные программы из своей прибыли, почему налоги на них становятся всё больше. Руководители государственных компаний не понимают, почему они должны быть ограничены в возможностях реинвестировать.

Произошедший путч, правда, продолжается всего 72 часа: Чавеса успевают арестовать, он успевает отречься, новый президент успевает принять присягу. За 72 часа всё заканчивается, основные части армии отбивают и президентский дворец, и самого президента. Всё возвращается на круги своя, но, видимо, эта ситуация так пугает Чавеса, что он решает — с демократией играть долго нельзя.

Очень быстро после этого меняется ситуация с верховным судом. Чавес умудряется провести закон, по которому количество членов верховного суда увеличивается вдвое, и половина его состава достается сторонникам чавеса. Среди судей верховного суда, которые были назначены до этого, идет ротация. Так что очень быстро больше 50% членов верховного суда начинают принимать решения только и исключительно в пользу президента.

В нижестоящих судах также происходит ротация. Через пару лет суд полностью под контролем Чавеса и его партии, что выглядит как прогрессивное изменение, поскольку реформы начинают идти быстрее. Появлятются новые социальные программы, в том числе программа дешевой ипотеки, раздачи жилья неимущим. На эту программу выделены огромные деньги, в основном взятые из PDVSA, из нефтяной компании, в том числе строятся новые предприятия, малые предприятия и кооперативы, которым выделяется государственная помощь. Таких предприятий появляется несколько сотен тысяч по стране в течение нескольких лет.

Ресурсы на это берутся в основном из контролируемых государственных компаний, а когда их начинает не хватать, то увеличивается государственный долг и налоговая нагрузка. Когда-же это приводит к снижению производства, его берут под государственный контроль. Национализируется также телевидение. Каналы, которые протестуют против политики Чавеса, лишаются лицензий.

И поскольку производство берется под контроль, Чавесу приходится брать под контроль и цены в государстве. Как только цены становятся контролируемыми, в государстве начинается дефицит и масштабный реэкспорт. В страну ввозятся товары из-за рубежа и тут же вывозятся в Колумбию, где цены выше.

Тем временем из страны начинают поступать всё менее и менее утешительные экономические данные. Оказывается, что, несмотря на то, что примерно 30% государственных налоговых денег передано муниципальным органам, коррупция в муниципальных органах ещё выше, чем в государственных федеральных органах Венесуэлы. Деньги растрачиваются там ещё сильнее, чем на государственном уровне.

Процент бедных, по венесуэльской статистике, продолжает падать, но процент убийств и других преступлений начинает экспоненциально расти. Нефтяной ВВП, несмотря на рост цен на нефть, продолжает стоять на месте, а инфляция достигает двузначных чисел и двигается к 30% годовых из-за контролируемых цен.

Товарный дефицит становится всеобъемлющим. На вопрос, почему товаров не хватает, частично дает ответ статистика по малым и средним предприятиям и кооперативам. Оказывается, около 50% малых и средних предприятий, которые созданы под программу Чавеса, являются всего лишь пустышками, конторами для отмывания государственных денег, которые выводятся за рубеж или прячутся в наличку.

Программа дешевого жилья срывается — ни в один год она не выполняется больше, чем на 50%. Ипотеку получают в основном мошенники. Мелкие банки, которые созданы под эту ипотеку, всё больше и больше банкротятся. Центральная банковская система тоже начинает не выдерживать подобной ситуации.

Из страны уходят иностранные предприятия — потом это будет названо бизнес-холокостом. 500 тысяч иностранных предприятий покидают Венесуэлу, в том числе авиа и топливные компании. Иностранцы перестают летать в аэропорты Венесуэлы, а сами венесуэльские компании начинают терять возможность летать из-за не поставок топлива. Страна с наибольшими нефтяным и резервами в мире не в состоянии обеспечить топливом свои самолеты.

К этому времени практически вся промышленность национализирована. И страна начинает осознавать проблему. На выборах губернаторов региональных городов, региональных штатов начинают побеждать оппозиционеры. Но Чавес сажает оппозиционеров в тюрьму, обвиняя их в коррупции, их количество таким образом не растет, а влияние не увеличивается.

Наконец на национальном референдуме, Чавес получает право на бесконечное переизбрание и, естественно, собирается этим правом пользоваться. Он переизбирается президентом через 14 лет после начала своего правления, в 2012 году. Страна уже полностью ввергнута в нищету, в страну закрыт въезд и выезд. Сторонники президента фактически контролируют все поставки, в страну и из нее, активно наживаясь на этом.

Венесуэла разорена полностью, но, несмотря на массовые протесты, и после смерти Чавеса сохраняется его режим, а его преемником становится вице-президент Мадуро. Несмотря на то, что страна 75% своего экспорта тратит на покрытие долга, власть в стране не меняется.

Увы, это некая реальность, которая связана с петрократиями. Власть в этих странах достаточно прочна. Уровень бедности населения может быть запредельным, тем не менее власть будет сохраняться. Массовые протесты могут не мешать этой власти сохраняться. Но самое неприятное, что, наверно, стоит выучить на примере Венесуэлы, это тот факт, что неважно, с какими лозунгами к власти приходит тот или иной лидер. Если этот лидер — популист, если этот лидер предлагает раздавать, передавать, распределять и делить, он вряд ли сможет провести политику, которая позволит создать что-то, что можно будет распределить и поделить в дальнейшем.

Ну и немного оптимизма напоследок

Недалеко от Венесуэлы находится другая страна. Страна, которая за последние сто лет потеряла половину своей доли ВВП в мире просто потому, что сто лет в ней правили левые правительства. Правительства, которые пытались распределять всё, что ещё осталось. Страна эта называется Аргентина. Примерно в то же время, когда Уго Чавес скончался, в Аргентине пришла к власти новая партия, называемая Cambiemos — «Перемены», правая партия, своим лозунгом выбравшая совершенно другую идею.

Движение Cambiemos пришло к власти в Аргентине под лозунгом «Создавать, а не раздавать». Этот лозунг достаточно новый для Латинской Америки, да и для мировой экономики он сегодня не характерен. Всё больше и больше в мире к власти приходит левое движение. Но тем не менее этот лозунг работает, и есть много примеров других стран, в которых именно такая политика приводила в конечном итоге к росту уровня жизни и более сбалансированной экономике...»

Венесуэла > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 14 февраля 2018 > № 2495954 Андрей Мовчан


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 17 июля 2017 > № 2267049 Андрей Мовчан

Гнать друзей, искать врагов. Совет Алексею Навальному

Андрей Мовчан

Андрей Мовчан отвечает на критику его соображений относительно предвыборной программы Навального

Ничто так не бесит меня по жизни, как халтура, выдаваемая за продукт. Нет, вру: еще больше бесит меня халтурщик, который по-хамски учит меня, как работать. Тут уж я теряю всякий лоск.

Вот давеча секта свидетелей Алексея Навального (чтобы было понятно: Алексей относится к этой секте примерно так же, как Иегова — к секте своих свидетелей, но свидетелям не важно, лишь бы светил в небе их кумир) родила ответ на мои претензии к экономической программе Алексея. Ответ не от кого-нибудь, а от целого профессора (правда, со специализацией в корпоративных финансах и бухгалтерском учете) IE Business School из Мадрида Максима Миронова. И самое обидное: этот профессор учился когда-то в University of Chicago, то есть является моим co-alumnus, членом одного клуба.

Ответ (в лучших традициях сект свидетелей) начинается, конечно, не с научного «я не согласен с некоторыми тезисами» или «у меня есть несколько другое мнение». Нет, что вы, профессор Миронов пишет, что я «называю себя экономистом, игнорируя базовые принципы экономического анализа, …выдаю свои ощущения и мысли за общепринятые утверждения и факты, путаю корреляции и причинно-следственную связь, привожу ничем не обоснованные цифры и ложные закономерности…» и тем самым «дискредитирую дискуссию вокруг экономической программы Навального».

Я бы мог наплевать на очередного дурака и хама: их было уже достаточно и будет еще. Но в конечном итоге я пишу свои статьи не для развлечения, а в попытке что-то объяснить, поделиться знаниями и мнениями. И если на мои статьи будет писаться хамская и спекулятивная критика, то смысла в них будет немного. Как справедливо замечает тот же профессор, «широкая общественность начинает судить об экономике, послушав и почитав изречения подобных экономистов». Когда хамство и спекуляции встают на защиту популизма, это публике особенно приятно. Так что придется мне потратить часть воскресенья и сделать подробный разбор сего творения.

Начнем с пресловутых 25 000 рублей минимальной зарплаты. Напомню мои тезисы вкратце.

(1) Подъем МРОТ до 25 000 рублей потребует больших средств, для которых нет источников. Я в упоминаемом профессором интервью сказал про 2,9 трлн рублей для выплат бюджетникам; как считается эта цифра? Очень просто. Берем данные Росстата, разделенные на 21 группу по размеру (хотя бы на сайте Финама, они там не слишком новые, но как раз соответствуют по возрасту программе Навального). Считаем, сколько надо доплатить, чтобы средняя зарплата по всем группам стала не меньше 25 000. Это не совсем точно, потому что в каждой группе медиана может быть ниже средней (по всей стране медиана ниже средней примерно на 25%), но это даст нам нижний порог оценки (а если эти 25% добавить — это будет, наверное, верхний порог). Полученный результат надо умножить на 1,3 — добавить налоги на ФОТ. В итоге нижняя граница определяется как 3,8 трлн рублей в год, верхняя — как 4,7 трлн. Владимир Милов оценивает сумму в 4,1 трлн — вполне корректно. Бюджетников в этой сумме много больше, чем частных работников. Во-первых, потому что у бюджетников зарплаты достаточно низкие, особенно в регионах, и уж точно у них нет высоких зарплат. Во-вторых, потому что у нас, по данным ОЭСР, примерно 30,6% трудовых ресурсов получают зарплату у государства. Но (стоп!) у нас же официально работает (данные Голодец) 50 млн человек из 77 млн трудовых ресурсов! Значит, доля бюджетников в официально работающих составляет почти 50%. Если предположить, что на 50% бюджетников придется 70% затрат на повышение зарплаты, мы получим именно 2,9 трлн рублей. Но и 2,05 (50%) — тоже огромная цифра.

(2) Повышение вызовет жесточайший перекос на рынке труда, потребовав повышения зарплаты и многим из тех, кто получает 25 000 плюс, так как они будут демотивированы ростом зарплат у подчиненных и коллег. Если предположить, что последствием такого поднятия будет только 10-процентное увеличение зарплат вдоль всей верхней части линейки, в ФОТ добавится еще чуть больше 2 трлн рублей в год.

(3) Совместно повышение МРОТ и зарплат из диапазона «немного выше» 25 000 создаст существенную нагрузку на бизнес, который в России и так не слишком хорошо себя чувствует (как минимум бизнес заплатит 1,2 трлн рублей, но, скорее всего, сильно больше), — мы увидим уход в тень, в которой зарплаты, конечно, будут рыночными, а не навязанными, только налогов станет сильно меньше, ведь в тень уйдут компании целиком, а не только в части низкооплачиваемых работников.

(4) Из 77 млн потенциальных работников в России официально работают и платят налоги только 50 млн, как уже сказано. Это значит, что 27 миллионов человек работают в тени и сейчас. Но то, что они работают в тени, не меняет рыночности определения их стоимости труда. В эту рыночность государство с повышением МРОТ грубо влезет, создав перекос «в пользу» бюджетников и вызвав рост оплат и на теневом рынке. Так что к новой нагрузке на белый бизнес (ранее мы ее считали как 1,2 трлн рублей) добавится еще неизвестно сколько на теневой, но если «в тени» зарплаты такие же, как и «в белую», то это будет еще примерно до половины от 4 трлн — 2 трлн рублей. Итогом будет потеря бизнеса, а значит, рабочих мест и доходов населения — того самого, о котором мы хотели позаботиться.

(5) ИП и частники платят взносы, исходя из МРОТ. Повышение МРОТ в 3,5 раза повысит в 3,5 раза нагрузку этого рода на ИП и приведет к катастрофическому уходу в тень или закрытию ИП.

(6) Пенсии в России рассчитываются исходя из среднего заработка, который не может быть меньше МРОТ. Увеличение в 3,5 раза МРОТ закладывает атомную бомбу под пенсионную систему — через 10–15 лет она столкнется с выросшими в 3,5 раза выплатами 50% пенсионеров и рухнет (если, конечно, не рухнет раньше).

(7) В регионах возникнут еще более существенные проблемы: во многих из них средние зарплаты сильно ниже, и процент низкооплачиваемых работников сильно выше, чем по стране с учетом Москвы. Такие регионы смогут только требовать денег из федерального центра, а получив их и выплатив, поднимут инфляцию на своем рынке.

(8) Решение о поднятии МРОТ до 25 000 рублей, таким образом, добавит к зарплатам (общий объем которых около 26 трлн в год, данные того же периода) еще до 6-8 трлн. Это 23–27% плюс к объему средств, идущих на потребление. Это означает рост цен — конечно, не так сильно, но процентов на 10–15 точно будет. Это значит, что все, кто до этого момента получал 25 000 рублей и больше, разом беднеют на 10–15%. Это означает рост импорта и снижение курса рубля. Я полагаю, что Навальный на YouTube, на «Дожде», «Эхе» и пр. обращается в основном к избирателям, у которых зарплата выше 25 000 рублей, да и поддерживают его в основном жители крупных городов; те, кто получает по 8 000 рублей, вряд ли слышат его и вряд ли о нем знают. Странная это попытка понравиться своим избирателям, если вдуматься.

Есть и много других проблем, но уже указанных хватает, чтобы, мягко говоря, задуматься. Для сравнения: совокупный капитал российских банков — около 9 трлн рублей; совокупная прибыль всех предприятий России — около 10 трлн рублей; все расходы федерального бюджета на безопасность и правоохранительную деятельность — 1,2 трлн рублей; на образование — 0,6 трлн рублей; на здравоохранение — 0,4 трлн. Весь дефицит бюджета — около 3 трлн рублей.

Профессор, конечно, активно возражает: «Моя верхняя оценка — порядка 2,5 триллионов для всей экономики. Однако это оценки для всей экономики, а не только для бюджетников, которых в России порядка 20% от всех занятых...» Как жаль, что профессор не только не владеет математикой (иначе как бы он получил 2,5 там, где все получают 4+), но и не потрудился проверить количество бюджетников, которые есть в доступе и гуглятся за пару минут.

Но профессор не успокаивается. «Как профинансировать эти деньги?.. Например, немного взять у силовиков». Профессор не в курсе, что на силовиков в России сегодня в федеральном бюджете выделено всего 1,2 трлн рублей, из которых около 60% — зарплаты (которые тоже надо повышать!) и пенсии. Еще ценнее перл: «В крупном бизнесе финансирование увеличения минимальной зарплаты будет за счет небольшого перераспределения прибыли от владельцев бизнеса к работникам». Ага. Вся прибыль всего бизнеса России — 10 трлн рублей. Из них 3 трлн приходится на 10 крупнейших компаний, (сложно посчитать, но, очень примерно на 100–150 компаний приходится 75–80% прибыли), более 30% компаний в России убыточны, еще процентов 35–40 балансируют с минимальной прибылью. Нельзя же быть профессором и мерить здоровье пациентов средней температурой по больнице, ей богу!

Вам мало? Давайте еще: «Вклад увеличения минимальной зарплаты в инфляцию будет меньше, чем вклад от ежегодного увеличения тарифов естественных монополий. Если хочется, чтобы увеличения инфляции вообще не было, можно в год увеличения минимальной зарплаты не увеличивать тарифы естественных монополий». Профессор забывает, что изменение тарифов естественных монополий — это перераспределение средств в экономике, в конечном итоге ведущее к сокращению доходов потребителей и росту доходов монополий. И тем не менее даже такое перераспределение увеличивает инфляцию. А зарплаты придется платить новыми, эмиссионными деньгами — очевидно инфляция на это среагирует активнее. Продолжим: вот, например, возьмем газ (естественная монополия, не так ли?). В России самый дешевый газ для населения в Европе, в 3 раза дешевле, чем в Украине, в 4 раза, чем в Турции, в 5 раз, чем в Латвии, в 6 — чем в Словакии. И каков итог? Подушевое потребление газа в России — в 2,6 раза выше, чем в Европе в среднем, в 2 раза выше, чем в суперпромышленной и богатой Германии с вполне нашим климатом. Ну конечно, за такие деньги можно батареи на полную мощность и форточку настежь. Правда состоит в том, что тарифы «естественных монополий» у нас низкие, страна фактически субсидируется бюджетом и в области ЖКХ, и в области потребления энергии, а продукт, производимый этими монополиями, безбожно разбазаривается. Да, монополии не эффективны, да, там воруют. Да, если бы не воровали (а как?), если бы были эффективными, то можно было бы немного еще снизить даже их тарифы, но (!) их будущая эффективность базируется на (сюрприз!) низких зарплатах! А если зарплаты и у них повышать, то никакой эффективности не хватит, цены то у них ниже, чем у кого бы то ни было! К тому же даже Столыпинский клуб, объединяющий ненавистников естественных монополий, оценивает возможный выигрыш бюджета от заморозки тарифов в 80 млрд рублей в год, а рост ВВП (и тут они, по-моему, преувеличивают) — в 220 млрд рублей в год. Это вам не 3 трлн бюджетникам (и даже не 2 трлн)!

Я не хочу занимать время читателя разбором всех «возражений», приведенных профессором по всем пунктам моей критики: там все такого же качества и в том же духе — безосновательно, спекулятивно и с легким хамством. Я лишь хочу напомнить апологетам Навального, которые воспринимают теперь профессора как верного сторонника идеи «все отнять, зарплату повысить», что этот же господин Миронов (не знаю, был ли он уже профессором тогда) в конце 2014 года выпустил статью в «Ведомостях», озаглавленную «Нам всем глобально переплачивали», в которой он писал: «Можно сколько угодно говорить о слезании с нефтяной иглы, но без радикального сокращения зарплат это все прожекты. Китай, который все у нас любят ставить в пример, никуда бы не двинулся, если бы уровень зарплат там был как в современной России». Так что ценны взгляды профессора своей гибкостью — на кого пишет, тому и взгляды.

Правда, иногда профессор все же высказывает свои взгляды. В той же статье он пишет: «В ближайшие несколько лет можно ожидать падения рубля еще в 1,5–2 раза, чтобы выйти на уровень развитых стран третьего мира, где мы и должны объективно находиться». В день выхода статьи курс рубля к доллару составлял около 48 рублей, то есть профессор Миронов предсказывал нам на сегодня (прошло уже как-никак три года) курс доллара к рублю в районе 72–96. Ну что же, возможно, он верил в приход к власти Навального и МРОТ по 25 000 уже в 2017 году? Я конечно, цитируя профессора, «всякий мовчан, овчан, морчан» и «уважаемый эксперт» в кавычках. Ну что же. Еще в 2013 году (нефть 120, доллар — 28, никаких признаков ни Миронова, ни падения цены нефти) я писал в «Форбсе» про цену нефти в диапазоне 56–59 долларов за баррель и курс рубля не менее 50 рублей за доллар. Публично извиняюсь, что недооценил падение себестоимости сланцевой нефти, так что нефть у нас по 50, а не 56, и рубль по 59, а не по 50. И все же, даже если вы не читали все предыдущее (я согласен, это длинно и нудно), последний абзац может слегка подсказать вам, кому стоит верить, а кто «выдает ощущения за общепринятые истины», как называет это сам профессор.

Так что «профессор» — не синоним «знающий» и даже «культурный». Не зря в российской академии наук всегда было специальное звание — «профессор кислых щей». Имейте в виду. Я в этой статье тоже не очень культурный, но мне можно — я не профессор.

В заключение я хотел бы обратиться к Алексею Навальному, с которым мы изредка обмениваемся мнениями. Алексей, с такими друзьями вам, как говорится, никаких врагов не надо. Настоящие враги своей глупостью и злобой вам только добавляют популярности, а такие друзья дискредитируют саму вашу идею, ассоциируя ее с шарлатанством, популизмом и нетерпимостью к другому мнению у всех тех, кто, когда и если вы вдруг получите власть, мог бы помочь вам не привести страну к быстрой катастрофе. Хотите быть хорошим лидером — мой вам совет (на правах старшего по возрасту): научитесь гнать согласных с вами и искать несогласных. Нынешний наш президент не справился с этой задачей (у него такие «профессора» стали в том числе и академиками) — и что получилось?

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 17 июля 2017 > № 2267049 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > carnegie.ru, 27 июня 2017 > № 2223375 Андрей Мовчан, Ирина Тумакова

Пока 144 миллиона готовы жить, как в Камбодже, ничего меняться не будет

Андрей Мовчан, Ирина Тумакова

Цены на нефть через 3 года будут колебаться в пределах от 90 до 36 долларов за баррель, а за единицу американской валюты станут давать 50 рублей. Такие расчёты привёл финансист, директор программы «Экономическая политика» Московского центра Карнеги Андрей Мовчан в журнале Forbes летом 2013-го. Тогда, если кто не помнит, доллар стоил 33 рубля, нефть плясала между отметками 102 и 120. «Сегодня цена нефти $56 за баррель и доллар за 50 рублей выглядят утопично», – написал в конце статьи Андрей Мовчан. Прошло 4 года – и «Фонтанка» попросила его рассказать, куда двинется дальше эта «утопия».

- Андрей Андреевич, эксперты по нефти и экономисты в один голос повторяют, что цены на нефть предсказать невозможно. Выходит, можно?

– Здесь есть два важных компонента. Первый – я не предсказывал цену нефти именно в 2017 году. Я говорил о том, какой должна быть равновесная, справедливая цена на нефть. А её рассчитать, в принципе, не очень сложно, потому что там как раз факторов немного: себестоимость и соотношение спроса и предложения. Можно посмотреть историю, какой была средняя циклическая цена на нефть, оценить, что изменилось с тех пор, сравнить и посчитать. А вот дальше начинается другая история: вопросы спекуляции, вопросы рисков – они краткосрочные, поэтому цена может двигаться в ту или другую сторону. Когда я писал, что цена через 3 года будет близка к 50 долларам за баррель, я имел в виду, что с точки зрения экономических показателей должна сложиться ситуация, при которой справедливой будет эта цена. Могли произойти самые разные вещи: война в Персидском заливе, огромная авария на сланцевой скважине, которая изменила бы способы добычи, большой кризис в Китае и так далее. Но так сложилось, что никаких крупных факторов на рынке не возникло, и нефть просто пришла туда, где она должна была быть с точки зрения макроэкономики. В этом смысле мне, можно сказать, повезло.

- Но вы приводили именно расчёты и даже графики, и связаны они были с зависимостью между ценами на нефть и на золото.

– Это не совсем расчёты. Это была, скорее, иллюстрация: эти commodity статистически действительно связаны между собой в цене достаточно сильно. Синусоида, описывающая стоимость нефти в унциях золота, очень точная: она показывает, как изменяются внутри цикла соотношения спроса на актив, который нужен для производства, и на актив, который нужен для хеджирования от рисков. И я говорил: эта синусоида идёт через цикл, он движется, и вот в такой точке он должен быть через три года. Но всё-таки этот разговор – производное от того, каков спрос, каково предложение, каковы на рынке производительные силы. Хотя расчёт красивый, и его, конечно, можно использовать.

- Особенно красив он сейчас, когда не приходится его опровергать. Поэтому я хочу попросить вас вынести за скобки фактор везения, о котором вы сказали, и продолжить этот расчёт: какой будет дальше динамика нефтяных цен?

– Скорее всего, мы вступили в длинный, может быть – лет пятнадцать, период медленного снижения цены нефти.

- Она уже подешевела не «параллельно» золоту, а ещё и по отношению к нему. В ваших расчётах за 2013 год унция стоит 16 баррелей, а сегодня получается порядка 27 баррелей нефти. Что значит эта тенденция?

– Да, мы сейчас находимся в таком периоде. Это достаточно интересный период. Это самое-самое-самое начало следующего цикла. Когда у рынков ещё нет ощущения быстрого роста спроса на нефть, но уже есть ощущение того, что экономика развивается, поэтому золото им не очень нужно как хеджирующий актив. Поэтому сейчас мы близки к минимуму цены нефти в золоте. Важно, что может дальше происходить с этой пропорцией. Нефть может начать расти в цене, чтобы стать дороже по отношению к золоту, или золото может начать падать в цене.

- Вот это и есть самое для нас главное: нефть подорожает?

– Думаю, что золото начнёт падать в цене. Сейчас его себестоимость сильно, в полтора раза, ниже стоимости.

- Это значит, что сейчас на золото хороший спрос?

– Золото – защитный актив. Пока рынки не определились с тем, как они живут, страхов и рисков ещё очень много. Поэтому спрос на золото достаточно велик. Дальше, когда экономики начнут расти более уверенно, когда процентные ставки по валютам станут выше, спрос на золото снизится.

- Почему?

– Центробанки начнут продавать золото, потому что оно не приносит процентов, а основные валюты приносят, причём ощутимо. И золото, как и нефть некоторое время назад, уйдёт в такое длинное пике в цене. Я вполне вижу и 800 долларов за унцию, и даже ниже.

- Это, если я правильно знаю, в полтора раза меньше, чем нынешние 1240?

– Именно так. На соотношение золото – нефть это повлияет сильно. Сейчас нефть стоит, грубо говоря, 50 долларов за баррель. Даже если она будет стоит сорок, это всё равно падение всего на 10 процентов.

- Нас, конечно, интересует рубль: как на него это всё повлияет? Какие факторы могут затормозить его падение?

– На рубль всё это вряд ли будет влиять позитивно. Цена доллара в России определяется исключительно спросом и предложением. Если нефть стагнирует и цена её потихоньку снижается, то мы получаем меньше валютной выручки, соответственно, у нас в стране меньше долларов. Предложение доллара будет потихоньку снижаться, поскольку будет падать нефтяной экспорт в связи с падением цен на нефть. Золото – тоже наш товар, мы его тоже продаём на экспорт. Правда, не так много, поэтому здесь влияние меньше.

- А спрос? Мы же видели, как нефть дешевела, но рубль стоял на месте, потому что никто не мчался скупать валюту.

– Вот спрос – это большой вопрос. Спрос на доллары у нас определяется двумя параметрами. Первый – хеджирующий спрос частных лиц и организаций, которые защищают себя от падения курса рубля и от инфляции.

- Простите, я уточню: хеджирующий спрос – это «куда мне деть деньги, чтобы не пропали»?

– Да-да, это «я боюсь рубля, поэтому всё перевожу в доллары». Второе – спрос для импорта. Чтобы купить импортные колготки, стиральные машины и вертолётоносцы, нужно сначала купить доллары. Если дальше в России сохранится низкая инфляция, если импорт продолжит падать, потому что население может покупать всё меньше и меньше, а промышленные предприятия не инвестируют, то спрос на доллары тоже будет падать. Потому что люди, когда они живут всё хуже, покупают всё меньше импортного товара. То есть нужно меньше долларов. Если предприятия меньше инвестируют в экономику, опять-таки нужно меньше долларов. Так что точно сказать, как всё это будет воздействовать на рубль, сложно. Потому что два фактора идут в одну сторону: падают и предложение долларов, и спрос на них.

- На сколько процентов курс рубля зависит от нефти, а на сколько его определяют эти самые спрос-предложение на доллар?

– Это сложно сказать точно. Сейчас у нас инфляция низкая, и за счёт этого и у населения, и у организаций пропал аппетит к валюте. Потому что они видят, что рубль стабилен. За счёт этого он растёт даже при достаточно низкой нефти. Но неизвестно, какой будет у нас инфляция в будущем, восемь процентов или два. Неизвестно, с какой скоростью будут падать доходы населения. Вдруг они опять начнут резко снижаться? Тогда спрос на доллары станет просто нулевым, потому что импорт за рубежом покупать никто не будет.

- В 1990-е годы доходы были куда ниже, но спрос на доллары был ещё тот, кругом всё считали в долларах.

– Если бы у нас сейчас активно разгонялась инфляция и пошла долларизация экономики, как в 1990-е, можно было бы сказать: надувается рублёвый пузырь, рубль должен падать. Но это ж не так, этого не происходит, правда?

- Говоря о возможном снижении доходов, вы употребили слово «вдруг». А что, по тенденциям в нашей экономике нельзя предсказать, будут ли они снижаться и с какой скоростью?

– Это сложно предсказать. Потому что экономика – вещь всё-таки очень многофакторная. Есть государственный сектор экономики, есть бюджетный сектор, есть частный, они могут повести себя по-разному. Например, примут у нас решение о повышении подоходного налога – упадут, соответственно, располагаемые доходы населения. Будет большой урожай пшеницы – вырастут доходы. Продолжат силовики делать с бизнесом то, что делают сейчас, – доходы будут падать быстрее. Осадит их «царь», перестанут они осаждать бизнес так активно – доходы у людей будут расти побыстрее. Очень сложно говорить о будущем. В нашей стране, где так высоки регулирование и администрирование, будущее очень сильно зависит от произвола власти. В хорошем и в плохом смысле. А его предсказать тяжело.

- Мне-то как раз казалось, что у нас полная стабильность и полная предсказуемость.

– Пока – да: мы видим, что доходы населения стабильно падают на 3-5 процентов в год.

- И с «произволом власти» всё тоже очень стабильно.

– Если и нефть останется стабильной, то где-то эти 3-5 процентов рубль и будет терять каждый год. Но не плавно, а какими-нибудь зигзагами. В какой-то год, может быть, даже вырастет, потом отступит назад сильнее.

- Президент Путин регулярно призывает к диверсификации экономики, к уходу от нефтяной зависимости. Это можно сделать?

– Смотрите, что произошло с Мексикой. В своё время она вошла в NAFTA – организацию, обеспечивающую беспошлинную торговлю, общие стандарты производства, экологии и так далее. И стала великолепной площадкой для производств, которые до этого находились в Америке. Средняя зарплата мексиканского рабочего тогда была в 15 раз ниже, чем в США, а сейчас она в 3-8 раз ниже. Американские производства, не только автомобильные, но и другие – металлургические, авиакосмические, пластиковые, нефтехимия и так далее, все они рванули в Мексику. Потому что у них себестоимость оказалась ниже. Они не только рванули туда, чтобы производить товары для американцев, но и для всего мира. Следующим ходом производства всего мира рванулись в Мексику производить для США то, что покупали американцы. Те же европейцы так и поступили. Volkswagen ринулся в Мексику производить машины для американцев.

- Вы хотите сказать, что мы могли бы сделать то же самое?

– Если бы мы в той или иной форме ассоциировались с Евросоюзом, подписали бы какое-то специальное соглашение, которое позволило бы нам для европейских производителей создать дешёвую производственную базу. У нас средняя зарплата уже ниже, чем в Китае, и, конечно, сильно ниже, чем в ЕС. Плюс – мы можем привезти к себе миллионы мигрантов для работы на этих заводах. Mercedes, Opel, Fiat, Siemens, AEG – огромное количество европейских концернов с большим удовольствием разместили бы у нас производства для всего мира. Особенно если бы они были уверены, что никто не отнимет у них инвестиции, что правила игры будут нормальные.

- Тогда в Европе народ начал бы возмущаться так же, как избиратели Трампа в Америке.

– Совокупный объём производства Евросоюза – 18 триллионов долларов. Наш совокупный ВВП – 1,2 триллиона. Даже если бы ЕС отщипнул нам 10 процентов своего объёма, мы бы больше чем удвоили свой ВВП.

- Но это ведь происходит: у нас и холодильники Bosch собирают, и автомобили, вон – в Петербурге целый кластер. Правда, машины почему-то стоят дороже, чем в Европе…

– К нам пришли производства, ориентированные исключительно на российский рынок. Только потому, что по определённым соглашениям производить здесь для российского рынка стало выгоднее, чем привозить автомобили целиком. Причём эти производства очень условные, нам привозят практически всё. Здесь прикручивают колёса – и говорят, что машина произведена в России. Российский рынок очень маленький, потому что люди бедные. И это оказывает на ВВП несущественное влияние. Если бы те же Volkswagen или BMW, которые пришли произвести немножко для России, наладили здесь производства для всего мира или хотя бы для Китая, то мы бы у себя ощутили это совершенно по-другому.

- Может быть, это географически невыгодно? Америка от европейцев далеко, а тут – какая разница, собирать Volkswagen в Вольфсбурге или в Калуге?

– Но американцы же пришли в соседнюю Мексику, чтобы производить для самих себя? В Турцию же пришли немцы? Турция производит половину бытовой техники, которую покупает Евросоюз. Почему Турция смогла это сделать, а мы – нет? Более того: производство для Китая было бы очень удобно в России – на полпути.

- Что тогда мешает?

– Мешает коррупция. Мешают чудовищные, древние, архаичные законы. Мешают абсолютно другие технические стандарты – и наш полный отказ от перехода на стандарты разумные. Мешает бюрократия, очень тяжёлые переговорные процессы, абсолютная неспособность чиновников держать слово. Мешает чудовищный международный имидж России, с которой нельзя иметь дело, которая устраивает войны, которая не готова взаимодействовать в дружеской и конструктивной манере.

- Всё наоборот! Это они нас не любят, они к нам не идут, всё, что им нужно, – отнять наши богатства, поэтому они душат нас санкциями. Разве нет?

– Санкции, конечно, тоже мешают.

- Разве до 2014 года это было так же остро? А ведь и тогда не шли.

– Было вполне остро и до 2014 года. То есть до 2003 года Россия к этому не была готова просто структурно, законодательно и с точки зрения логистики. А после дела «ЮКОСа» нам уже никто не доверяет. И потом это дело «ЮКОСа» было раз сорок подтверждено другими подобными делами. Иностранцы всегда говорили: какое может быть доверие?

- Однажды причину того, что бизнес всё-таки идёт в Россию, мне объяснил князь Лобанов-Ростовский, приезжавший на очередной форум из Франции по приглашению российских властей: «Поверьте, нигде деньги не делаются так быстро, как в России».

– Ну, это уже не из области экономики.

- Это неправда?

– Конечно, неправда. То есть если ты во власти, если у тебя есть коррупционные возможности, если каким-то образом ты выделен из общей толпы, то да – это так. А если ты просто бизнесмен, то, скорей всего, ты рано или поздно всё потеряешь.

- И какие у нас перспективы? Вот, скажем, план Кудрина?

– План Кудрина – фейк. Это способ сделать вид, что что-то делаешь, не делая ничего. Чтобы что-то изменить, менять придётся основы системы. Нужно строить систему либеральной экономики. План Кудрина предлагает «либеральную косметику» на абсолютно позднебрежневской системе. Но пока мы можем жить так, как живём. Пока миллион человек в России живёт, как в Европе, а другие 144 миллиона готовы жить, как в Камбодже, меняться ничего не будет.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > carnegie.ru, 27 июня 2017 > № 2223375 Андрей Мовчан, Ирина Тумакова


Россия > Приватизация, инвестиции. Финансы, банки. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 24 апреля 2017 > № 2151577 Андрей Мовчан

Почему господдержка вредит бизнесу

Андрей Мовчан

Мы много слышим о различных программах господдержки бизнеса. Государство уверяет, что помогает и малому бизнесу, и избранным крупным компаниям, и отдельным отраслям, и в целом, например экспортерам. Но помощь в основном состоит в адресном предоставлении денежных средств. Парадокс в том, что государство, испытывающее сегодня потребность в деньгах, предлагает бизнесу, у которого избыток денег, финансовую поддержку.

Эффективный бизнес, будь в России сегодня благоприятные нефинансовые условия, легко нашел бы деньги и без государства — у банков, инвесторов, иностранцев. Банкиры сегодня говорят, что деньги у них есть, но их некому дать — не потому, что у нас нет хороших предприятий, а потому, что они поставлены в условия, когда они не могут отвечать за результат своей деятельности. А неэффективный бизнес, сегодня активно питающийся госпрограммами, стране не нужен в любом случае.

Суть программ поддержки могла бы состоять в создании условий, при которых частный сектор свои деньги будет использовать. Нужно снижать риски ведения бизнеса — за счет улучшения законодательства и системы правоприменения, открытия России для мировых рынков. Но снижение рисков не должно разрушать рыночные механизмы. Та же система страхования вкладов сегодня в России играет крайне опасную роль из–за попытки "отменить" рыночный механизм оценки вкладчиками рисков вложения в банки.

В результате банки, ведущие слишком рискованные операции или просто уводящие активы в пользу своих владельцев, не встречаются с оттоком вкладов — наоборот, привлеченные высокими процентами и чувствующие защиту Агентства по страхованию вкладов, люди несут деньги в те банки, которые готовы платить больше. В конечном итоге банки–мошенники и банки, ведущие рискованную политику, зарабатывают (и воруют) за счет средств других банков и государства, себестоимость операций "порядочных банков" растет, так как им приходится не только платить взносы в АСВ, но и конкурировать ставками с будущими банкротами — все это существенно снижает качество банковской системы.

Ситуация в банковской сфере усложняется и многолетней традицией прятать убытки и недостатки баланса — система надзора ЦБ с удовольствием проходит мимо проблем банков, если они минимально спрятаны. Большое количество кредитов в портфелях банков сегодня объективно являются невозвратными; для хотя бы частичного восстановления качества балансов банкам надо было бы распродать залоги по таким кредитам, однако признание кредитов "плохими" приведет к репрессивным мерам со стороны ЦБ, и банки "тащат" кредиты, финансируя безнадежных заемщиков еще и под выплату процентов, а объекты залога, которые зачастую уже и сам заемщик не эксплуатирует, постепенно теряют стоимость.

Так что, возможно, в обозримом будущем нас ждет не только сокращение числа российских банков до 100–200, но и масштабный банковский кризис, который государству предстоит заливать деньгами: совокупный капитал банков оценивается в 9 трлн рублей, и, возможно, на спасение банков придется отдать 4–5 трлн — это почти два годовых дефицита нашего федерального бюджета.

Деловой Петербург

Россия > Приватизация, инвестиции. Финансы, банки. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 24 апреля 2017 > № 2151577 Андрей Мовчан


Россия. Весь мир > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 6 апреля 2017 > № 2132722 Андрей Мовчан

Россия и «ресурсное проклятие»: когда действия режима контрпродуктивны для экономики

Павел Кошкин

бывший главный редактор англоязычного аналитического ресурса Russia Direct

Как преодолеть «ресурсное проклятие»? С каких стран брать пример? К чему может привести неграмотная экономическая политика? Почему инстинкт самосохранения у власти может быть опасен для экономического развития? Эти и другие вопросы Андрей Мовчан, директор программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги, обсудил в интервью во время своей конференции в Московской школе управления Сколково.

— В своем недавнем докладе «Сравнительная история нефтезависимых экономик конца XX — начала XXI века» вы проанализировали 10 стран, для которых характерна проблема «ресурсного проклятия». На ваш взгляд, опыт какой из стран наиболее актуален сегодня для России?

— Я бы не стал приоритезировать: есть позитивный опыт, есть негативный опыт. На мой субъективный взгляд, самый интересный и позитивный опыт для нас — это две территории: Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ) и Мексика.

ОАЭ — это пример того, как можно стимулировать развитие, а Мексика — это пример того, как можно будет использовать свое географическое положение. Для России, наверное, лучшей перспективой является стать Мексикой для Европейского союза. Мы имеем дело с примерно одинаковыми размерами экономик, с одинаковым населением (что в Америке, что в Евросоюзе, что в России, что в Мексике), с одинаковыми проблемами в наших странах.

При этом Мексика умудрилась диверсифицироваться за счет сотрудничества с Америкой, а мы совершенно не в состоянии сделать того же самого за счет Евросоюза. При этом у нас есть стратегическое преимущество, которое связано с тем, что у Евросоюза нет нефти и газа.

Если Мексика — это наиболее хороший для России пример, то Венесуэла — классическая комедия ошибок. Ангола — важный пример, показывающий, что происходит, когда власть не меняется и консолидирует под себя больше и больше возможностей. Норвегия — прекрасный пример для тех, кто считает, что демократия — это панацея: вот, пожалуйста, демократия есть, а рост ВВП — небольшой.

— Вы отмечали, что по степени нефтяной зависимости Россия находится примерно между Венесуэлой, Казахстаном и частично Ираном. Можно ли эти выводы перенести в политическую плоскость: означает ли это, что Россия находится в точке бифуркации — между политической стабильностью и потрясением?

— Прямолинейно — нет. Если мы говорим про этот кластер, то это вопрос экономический. Но движение от российского кружочка (в системе координат) в ту или иную сторону будет связано с политическими решениями: то есть либо мы пойдем в сторону Венесуэлы — популизм в экономике, закрытие рынков, либо мы идем вниз [к Ирану] — это дальнейшая изоляция, усиление ура-патриотических тенденций, это замыкание экономики и более высокое ее регулирование.

Нам, конечно, следует двигаться туда, где значительно более высокая эффективность использования нефти в ВВП, там, где находится Канада и та же самая Мексика.

— Вы не раз отмечали, что нефть является фактором стабильности для России и ее нельзя скидывать со счетов. Однако не кажется ли вам, что эта стабильность иллюзорна и говорит о хрупкости системы — как нависающий над головой дамоклов меч, который рано или поздно сорвется и упадет?

— На данный момент мне это совершенно не кажется иллюзией. Стабильность — она и есть стабильность. Вы это сами видите — можете посмотреть уровень поддержки власти, можете посмотреть уровень социальной активности. Но — только на данный момент. Может быть, кризис будет одним из средств перевести экономику на другой уровень. В этом смысле хорошо было бы, чтобы этот переход не был криминальным. Хорошо было бы, чтобы он не привел к распаду страны, к гражданской войне, например.

На самом деле, глядя на опыт Украины, мы можем много увидеть, хотя Украина никогда не была такой ресурсной страной (как Россия. — Forbes). Однако все-таки уголь, газ, и нефть на Украине были. Она просто быстрее России пришла к ресурсному тупику, потому что у нее было меньше ресурсов.

Но картина в целом очень похожа: у вас теряется централизация власти, потому что ей нечем покупать лояльность; у вас возникают кланы, группы, которые начинают тянуть на себя одеяло. И дальше это легко может привести к дестабилизации и даже к распаду, особенно учитывая тот факт, что Россия была на востоке Украины, а на востоке России находится Китай, страна с похожими принципами, страна, которая может быть заинтересована в части наших территорий.

— Насколько реалистичен прогноз, что стремление Трампа сделать из США энергетическую супердержаву, а также новая волна сланцевого бума смогут опрокинуть цены не нефть?

— Сделать из США энергетическую супердержаву физически невозможно просто потому, что США — это технологическая держава, и технологии не уступят своего места, сколько бы нефти вы ни добывали. Все равно, как бы ни увеличился объем добытой нефти в Америке, это будет один из продуктов третьего уровня по важности.

С другой стороны, с точки зрения нефти — Америка большой независимый игрок, и она может нивелировать роль картеля [ОПЕК]. Тогда вы получаете рынок. Падают цены — значит, будут добывать меньше. Растут — увеличат добычу. Сейчас цены остановились в диапазоне 50-55 долларов. Через пять лет мы, возможно, будем видеть 40-45 или даже 35-40 долларов в силу того, что себестоимость последовательно падает. И это тренд не связан с тем, чего хочет и чего не хочет Трамп или кто-то другой: это большие рыночные силы.

С одной стороны, это повышение эффективности использования, с другой — это повышение эффективности добычи, с третьей стороны — увеличение объема извлекаемой нефти. По идее, мы должны прийти, наверное, к 25-30 долларам за баррель в обозримом будущем, может быть через 10-15 лет. Но для России это, конечно, уже очень мало — тем более что объем нашей добычи будет падать. Вот тогда мы будем говорить, что у нас начинается украинский синдром.

— Почему нестабильность на Ближнем Востоке не влияет на ценообразование нефти, как это было в 1970-х годах, когда цены на энергоносители выросли в 2-3 раза?

— Потому что там нет нестабильности. Там все стабильно.

— Как же? А война в Сирии, ситуация в Ираке и противостояние между Саудовской Аравией и Ираном?

— Сирия — это не то место, где добывают много нефти, и этот фактор не может повлиять. Саудовская Аравия стабильна, является союзником Соединенных Штатов. Иран стабильно функционирует в своем режиме. Ирак производит стабильно нефть, несмотря на угрозу ИГИЛ (Исламская организация Ирака и Леванта — террористическая организация, запрещенная в России). В свою очередь, ИГИЛ производит нефть стабильно, несмотря на то, что он из себя представляет. Поэтому я не вижу угрозы стабильности, которая может повлиять на цены.

— Cтабильна ли Саудовская Аравия на самом-то деле? Есть же «черные лебеди», которые гипотетически могут привести к развалу режима.

— Саудовская Аравия — гипербогатая ресурсная страна. Доходы населения достаточно высокие. Система контроля достаточно эффективная. Почему там должен рухнуть режим? Война с Ираном? Тотальная? Но Саудовская Аравия лучше вооружена, и на ее стороне Соединенные Штаты. Иран вряд ли начнет такую войну. Сама Саудовская Аравия точно не начнет. О чем вы говорите?

— Вы говорили, что политический режим страны — будь то демократия или авторитаризм — не влияет на экономический рост. Означает ли это, что Россия, может, воспользуется этим и откажется проводить политические реформы, усиливая при этом авторитарные тенденции?

— На экономику название режима не влияет, но сильно влияет эффективность проводимой режимом политики. Больше всего на экономику влияют риски, которые видят для себя участники рынка. Источниками больших рисков являются чаще всего действия режима, которые контрпродуктивны по отношению к экономике. Когда эти действия появляются? Тогда, когда у режима есть задача более важная, чем развитие экономики. А более важной задачей у режима, чем развитие экономики, может быть только самосохранение. Тратить на это силы и ресурсы, разрушать экономику популистскими действиями, гиперконтролем, милитаризацией, разрушением системы контроля рисков (типа независимого правосудия) режим начинает только тогда, когда не уверен в своей легитимности и правитель очень боится перемен и потери власти. Когда режим стабилен, то ему не надо заниматься самосохранением. Стабильная демократия, стабильная монархия, стабильная диктатура — они не занимаются самосохранением, поэтому они чаще занимаются развитием страны. И да, у нас есть свидетельства того, что демократии в среднем немного эффективнее, чем другие режимы. Но, во-первых, это «в среднем», во-вторых — в категорию «другие режимы» включаются все нестабильные, больные режимы, которые превратили свои страны в кормушку для избранных и защищают свою власть путем подавления как протестов, так и законности в целом. При этом сравнение демократий со стабильными недемократическими режимами, как ни странно, часто будет не в пользу первых.

Когда мы говорим о правлении эмира в Объединенных Арабских Эмиратах, мы имеем дело с семьей, которая спокойна за свою власть. Она не занимается популизмом — она достаточно эффективно решает вопросы экономики. И демократия в Норвегии делает то же самое.

Поэтому вопрос в данном случае не в том, какой режим, а насколько этот режим легитимизирован. Если он существует и не беспокоится о себе, то он будет проводить и ненужные, и непопулярные меры. А люди, которые бенефициируют от этого режима, могут инвестировать внутри страны.

— То есть российские политические элиты пока эффективно справляются с «ресурсным проклятием». А как долго это может продолжаться?

— Эффективно для себя, но не для страны. Сколько — это большой вопрос. Мы не знаем точно. То есть будет, конечно, хуже. Будет продолжаться спад экономики. Будет продолжать падать потребление. Будут падать доходы населения, инвестиции и так далее. Однако у нас есть большой запас: обратно к началу 1990-х мы будем идти еще долго.

Россия. Весь мир > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 6 апреля 2017 > № 2132722 Андрей Мовчан


Ангола. Китай > Нефть, газ, уголь. Госбюджет, налоги, цены. Армия, полиция > carnegie.ru, 3 марта 2017 > № 2104336 Владимир Григорьев, Александр Зотин, Андрей Мовчан

Борьба с нефтью. Ангола: война и нефть — двойная деиндустриализация

Владимир Григорьев, Александр Зотин, Андрей Мовчан

Стабильно низкий уровень жизни большинства и продовольственная необеспеченность страны, растущее недовольство населения и использование репрессивного аппарата, проблемы с наполнением бюджета и рост внешнего долга, неразвитый промышленный сектор и острая необходимость реформ — все это результаты ресурсного развития Анголы

На историю независимой Анголы оказали влияние два фактора с деиндустриализирующим эффектом: война с 1975 по 2002 год и нефть с 2002 года по сегодняшний день. В первый период необходимость вести боевые действия заставляет делать выбор в пользу активов, которые легче контролировать. В мирное время растущий высокомаржинальный нефтяной сектор вызывает «голландскую болезнь», препятствующую развитию других секторов ангольской экономики.

Ангола — страна на юго-западном побережье Африки. Население — 25,8 млн человек (59-е место в мире по численности населения). Темпы роста населения с 1960 по 2015 год были значительно выше среднемировых: 2,8% в среднем в год против общемирового темпа роста в 1,66% (1,18% в 2010–2015 годах)[1]. Население молодое: медианный возраст — 16,2 года (при среднемировом 29,6 года). Самые крупные этносы — овимбунду, кимбунду и баконго. Государственный язык португальский. Основные религии — католицизм и протестантизм.

Открытие первых промышленных месторождений нефти приходится на 1950-е годы. Португальская компания SACOR для управления нефтегазовыми активами своей колонии учреждает дочернюю фирму Angol, которая в сотрудничестве с другими международными нефтяными компаниями с середины 50-х начинает добычу[2].

В эту позднеколониальную эпоху правительство Португалии стало более активно вкладываться в свои колониальные владения. В 1950-х строились дамбы, гидроэлектростанции и транспортная инфраструктура. В Анголе запускались добыча сырья и производство товаров; все это встраивалось в производственные цепочки с конечным продуктом в Португалии[3]. Во многом поэтому экономика Анголы демонстрирует хорошие темпы роста с 1961 по 1973 год, в среднем 4,7%. Основными экспортными статьями на тот момент были сизаль, кофе, хлопок, алмазы и железо. Лишь к 1973 году нефть вышла на первое место среди экспортируемых товаров с 150 тыс. б/д. Промышленность Анголы также активно росла за счет производства товаров широкого потребления и легкой промышленности. На пороге обретения независимости ангольская промышленность обеспечивала больше половины отечественного спроса, а годовые темпы ее роста составляли 6,9% в 1972-м и 14,3% в 1973 году[4].

«Революция гвоздик» 1974 года принесла независимость португальским колониям, в числе которых была и Ангола. Уже в следующем году подписывается соглашение с метрополией — и бывшая португальская нефтяная компания Angol, курировавшая нефтегазовый сектор колонии, переходит в руки нового ангольского правительства во главе с Агостиньо Нето, лидером Народного движения за освобождение Анголы (MPLA). В 1976 году он официально принял социалистическую идеологию и начал полномасштабную национализацию.

Последовавшая сразу после обретения независимости гражданская война явно не способствовала развитию разноплановой экономической деятельности с большим горизонтом планирования. К тому же доминировавшая партия MPLA нуждалась в неотложных расходах для ведения военных действий. Нефтегазовый сектор, зародившийся еще в колониальные времена, оказался как нельзя кстати. Во-первых, добыча нефти была сконцентрирована в отдельных регионах, и защищать их было легче, чем обширные сельскохозяйственные угодья. Во-вторых, цены на нефть, выросшие после Войны Судного дня, повысили значимость этих активов.

Однако отсутствие квалифицированной рабочей силы стало причиной лишь частичной национализации нефтегазового сектора. Gulf Oil, Texaco и другие международные нефтяные компании не останавливали свою работу после обретения Анголой независимости. Более того, во время войны создавались новые проекты. Так, после открытия месторождения Girassol в 1996 году в страну потекли инвестиции от таких гигантов, как BP, ExxonMobil, Royal Dutch Shell и др. Нефтегазовая компания Sonangol (бывшая Angol), национализированная после обретения независимости, первоначально ограничилась выдачей концессий и сбором налогов. Лишь со временем, перенимая опыт у итальянской ENI, алжирской Sonatrach и других компаний, Sonangol стала все чаще непосредственно участвовать в добыче[5].

Другие сферы экономики — производство сахара, кофе, сизаля и соответствующая сельскохозяйственная деятельность — оказались в упадке. По данным MPLA, сразу после обретения независимости более 80% плантаций были оставлены своими португальскими владельцами, из 692 фабричных производств лишь 284 продолжили работу, 30 тыс. квалифицированных работников покинули страну. Множество объектов и без того небогатой инфраструктуры были уничтожены[6].

Гражданская война, которую вела правящая MPLA против движения UNITA, длилась 27 лет (до 2002 года) и стала одним из локальных фронтов холодной войны. Фидель Кастро посылал целые батальоны на помощь MPLA; СССР и ГДР командировали своих военных инструкторов и летчиков. С другой стороны наступала из Намибии армия ЮАР. Крупные суммы ангольское правительство тратило на покупку советского вооружения, часть вооружения покупалась в долг.

Очевидно несовершенные данные последних 16 лет войны о структуре ВВП[7] все же отчетливо демонстрируют этот «деиндустриализирующий» эффект. Большинство производств так и не достигли довоенного уровня выпуска. В сельском хозяйстве лишь производство табака дотягивало до отметки в 50% от 1975 года. Добыча металлов, металлообработка и химическая промышленность составляли только 10–20%[8]. Относительно спокойный период 1985–1991 годов, когда доля сельского хозяйства постепенно росла с 13,8% ВВП в 1985-м до 24,2% в 1991-м, завершился спадом в 1992 году до 10%, после того как мирный договор и выборы обернулись неудачей и возобновились военные действия. На протяжении 1990-х годов доля промышленного производства в ВВП не превышала 6%[9].

Взгляд на абсолютные цифры дает особенно ясную картину влияния войны на экономику и устойчивости нефтяного сектора. Падение выпуска в сельском хозяйстве в 1992 году оказалось двукратным, что практически соответствует данным по доле в ВВП. Но если взглянуть на промышленность, к которой относится, по определению Всемирного банка, и добыча нефти, связь между выпуском ангольской промышленности и войной практически незаметна. Благодаря нефтегазовому компоненту в 1993 году выпуск незначительно снизился по сравнению с 1992 и 1991 годами, а в 1994 году вообще вырос. И действительно, как уже отмечалось выше, международные нефтяные компании с готовностью вкладывали средства в нефтяной сектор Анголы даже во время боевых действий.

На момент окончания гражданской войны (2002) государство и экономика Анголы сильно зависели от гипертрофированного нефтяного сектора: 90% экспорта составляла нефть, нефтяные доходы формировали по меньшей мере 75% бюджета, а сама нефтедобыча отвечала за половину странового ВВП[10]. В 2000 году доля граждан Анголы, проживавших менее чем на 1,9 доллара в день, составляла порядка 32%, менее чем на 3,1 доллара — около 54%.

Особый случай «голландской болезни»

За 15 лет мирной жизни структура ангольской экономики не претерпела значимых изменений: гипертрофированный ресурсный сектор продолжает доминировать. Большую часть продуктов потребления из-за нехватки и плохого качества отечественных товаров приходится импортировать за нефтедоллары. Даже строительство и сфера услуг, которые по логике «голландской болезни» должны были в нефтяной экономике получить толчок к развитию, были по большей части импортированы из Китая.

Разрушенная инфраструктура, слабое сельское хозяйство и промышленность, отсутствие квалифицированной рабочей силы, одна из самых слабых в мире систем здравоохранения — все это проблемы послевоенной Анголы. Типичные кредиторы догоняющего развития, например Международный валютный фонд, были не в лучших отношениях с авторитарным правительством Жозе Эдуарду душ Сантуша, лидера MPLA. Поэтому сразу после войны, в 2002 году, получить кредит у международных институтов не удалось. Ангольское правительство попыталось обратиться напрямую к лидерам Японии и Южной Кореи, однако получило отказ с аналогичной мотивацией: необходимо улучшить отношения с МВФ.

Решение все же пришло из Восточной Азии, и не последнюю роль тут сыграл растущий нефтяной потенциал Анголы. Средства на финансирование масштабного восстановления были найдены в 2004 году у китайского правительства, которое согласилось кредитовать Анголу под залог нефтяных контрактов.

В течение следующего десятилетия добыча нефти по меньшей мере удвоилась. В год окончания гражданской войны Ангола осуществляла добычу 800 тыс. баррелей нефти в день (для сравнения: в 1990 году — 470 тыс.). В 2008 году она уже добывала порядка 2 млн баррелей. В 2015 году Ангола стала производить нефти больше всех на Африканском континенте, опередив Нигерию (1,77 против 1,75 млн б/д), хотя пик добычи уже был пройден. По состоянию на конец 2015 года Ангола с 12,7 млрд баррелей находится на 16-й строчке по объемам доказанных запасов нефти (почти столько же у Алжира и Бразилии).

Рост добычи и цен на углеводороды сопровождался ростом экспортной выручки от нефти. В 2012 году она достигла пика в 69,4 млрд долларов, после чего вслед за падением цены на нефть стала стремительно снижаться: в 2015 году нефтяной экспорт составил скромные 31,2 млрд долларов.

Все это время Ангола была и остается заемщиком китайских банков. Общим правилом кредитных отношений двух стран стала выдача займов под низкий процент через Exim Bank, China Development Bank и другие государственные банки.

Все началось в 2003–2004 годах, когда правительства подписали соглашения о первых кредитах, подкрепленных поставками нефти. Кредитором выступил Exim Bank, предоставивший 4,4 млрд долларов по ставке Libor + 1,5%. Также по этому договору часть долга покрывалась поставками нефти: в первые два года Китай получал 15 тыс. б/д, а затем 10 тыс. б/д. Когда цена на нефть упала после кризиса 2008 года, поставки доходили до 100 тыс. б/д. В 2009 году, на фоне растущего дефицита бюджета из-за падения цен на нефть, была открыта новая кредитная линия на 6 млрд долларов.

В 2008 году China Development Bank предоставил еще 1,5 млрд долларов на строительство социального жилья, транспортной инфраструктуры и проекты в сельском хозяйстве.

China International Fund (CIF), частный банк с серьезными связями в Пекине, работал по схожей схеме: выдавал дешевые кредиты на строительство инфраструктуры, подкрепленные поставками нефти. Общий объем выданных CIF средств в 2000-е годы равен 9,8 млрд долларов. Средства пошли на строительство 215 тысяч домов в столице и 17 провинциях, создание индустриальной зоны в Виане, сооружение нового аэропорта Луанды и другие проекты.

Ангола стала самым крупным реципиентом китайских кредитов в Африке. Здравоохранение и образование также получали адресную поддержку. После окончания войны на выданный китайским правительством грант был построен самый большой госпиталь страны. Другие медицинские центры и больницы на территории страны подверглись реконструкции и частичному техническому обновлению. Кроме того, Китай стал посылать наиболее редкие медикаменты в ангольские медицинские учреждения. Китайские компании строили и обновляли университеты и школы в городах Анголы, в том числе крупнейший Университет им. Агостиньо Нето в Луанде.

Китай финансировал покупку сельскохозяйственной техники и строительство ирригационных систем в традиционно земледельческих провинциях Уамбо, Уила и Мошико.

Растущая добыча нефти служила залогом кредитоспособности Анголы. Начавшаяся в 2004 году китайская экономическая экспансия демонстрировала небывалые темпы роста. В период 2007–2008 годов Китай удвоил импорт (с 1,2 до 2,9 млрд долларов) и стал вторым по величине импортером после Португалии.

Нефтяной экспорт в Китай стал заметно расти после 2004 года, как раз когда Анголе была предоставлена первая кредитная линия из Китая.

В 2007 году продажа нефти в Китай приносила 26% всей экспортной стоимости нефти (США, ранее главный импортер ангольской нефти, были отодвинуты на вторую строчку с 24%). В 2008 году экспорт нефти в Китай составлял 72% общего товарооборота двух стран. В 2006 и 2008 годах Ангола становилась крупнейшим поставщиком нефти в Китай, оставляя позади Саудовскую Аравию. В 2008 году доля ангольской нефти на рынке Китая составила 14%. Тогда нефть сделала Анголу одним из немногих нетто-экспортеров в двусторонней торговле с Китаем (страна продавала Китаю на 19 млрд больше, чем покупала).

Китайские нефтяные компании получили непосредственный доступ к нефтедобыче и стали активно инвестировать в этот сектор. Sonangol и китайская Sinopec образовали совместную компанию Sonangol Sinopec International (SSI), через которую во второй половине 2000-х были приобретены доли в нескольких существующих проектах (50% в блоке 18 у Shell, 20% в блоке 15/06 у ENI, а также 27,5 и 40% — в блоке 17/06 у французской Total и блоке 18/06 у Petrobras соответственно)[11].

Нефтяное богатство Анголы сделало возможным привлечение дешевых кредитов на послевоенное восстановление. Но за 14 лет мирной жизни экономика страны так и не была диверсифицирована, а зависимость страны от экспорта нефти только усилилась.

В 2002 и 2014 годах доля сырой нефти в экспорте осталась неизменной — 96%. Изменению подверглись лишь абсолютные цифры. В 2002 году было экспортировано нефти на 5,7 млрд долларов, а в 2014 году почти в десять раз больше — 52 млрд. При этом в 2014 году второе место по объему экспорта занимает добыча алмазов (1,5% в экспорте), что в совокупности с нефтью, железом, алюминием и медью дает порядка 98–99% экспорта. Другими словами, в Анголе практически отсутствуют производства, способные конкурировать на мировом рынке.

Из-за отсутствия достаточного числа собственных производств большинство товаров потребления импортируется на протяжении долгих лет. Причем это относится и к наиболее важным для населения категориям товаров. К примеру, в одном лишь прошлом году было импортировано продуктов питания на 3,5 млрд евро. По меньшей мере больше половины зерновых завозилось как на момент окончания войны, так и через десять лет мирной жизни: в среднем 54% всего потребляемого в год объема в 2001–2003 годах и 56,7% в 2010–2012 годах. Озабоченный состоянием сельского хозяйства в Анголе Всемирный банк летом 2016 года одобрил выдачу кредита в размере 70 млн долларов на развитие фермерских хозяйств.

Масштабные проекты, реализуемые в первую очередь на китайские кредиты, не привели к росту местных производств, которые могли бы обеспечивать строительство поставками стройматериалов, и не повлияли значительно на занятость населения. Проекты, выполняемые на кредиты Exim Bank, имели условием 70%-ную долю найма местных работников (правда, только на самые низкие позиции, где практически не требуется квалификация). Однако зачастую лишь 30% наемных работников имели ангольское гражданство.

Доктор политических наук Люси Коркин, проинтервьюировавшая несколько высокопоставленных чиновников и крупных бизнесменов Анголы, рисует следующую картину. Частные китайские компании работают в связке с китайскими госкорпорациями — реципиентами основных инвестиций — и, предоставляя им необходимые услуги, получают таким образом свою долю инвестиционных денег.

Интервьюируемые также описывали сценарий, при котором государственное финансирование сначала привлекало частных китайских подрядчиков (чаще всего связанных с государством), а уже затем малый бизнес и предприниматели из Китая приходили на рынок и предлагали свои услуги подрядчикам. Все это гарантирует быстрое выстраивание цепочки создания стоимости, однако местных участников в этой цепочке практически нет.

Зачастую китайские компании вытесняли местных производителей. Так, ангольские кирпичные мануфактуры были быстро вытеснены китайскими машинами по производству строительных кирпичей. В итоге местные производители оказывались нужны лишь в случае дефицита. При этом проблема распространилась и на продукты питания. Одна китайская компания гордо сообщила о продовольственной независимости китайских работников, самостоятельно выращивающих в Анголе овощи. Как оказалось, часть этой огородной продукции поставлялась в Луанду и теснила местных производителей[12].

Таким образом, вместе с китайскими кредитами происходил импорт сектора строительства и сопутствующих ему сфер обслуживания. Статистические данные об импорте косвенно подтверждают это наблюдение. В 2002 году главными импортерами были ЮАР (17%), Португалия (19%) и США (13%). Китайские товары занимали лишь скромные 2% в общем объеме импорта. Однако уже в 2005 году доля Китая удваивается, и к 2014 году Китай становится лидером с 23% (следом идут Португалия и Южная Корея с 16 и 6,9% соответственно). При этом структура поставок из Китая весьма дифференцирована: машины и электрооборудование — 22%, транспорт — 13%, металлические конструкции — 13%, мебель — 14%, пластмассовые и резиновые изделия — 5–6%, бумажная продукция — 2,5%.

Роль нефтегазового экспорта в обеспечении положительного счета текущих операций и закупки импортной продукции особенно заметна в периоды падения цен. В это время возникал резкий рост отрицательного баланса текущих операций: в 2009 году он оказался равен 7,5 млрд долларов (против такого же положительного значения годом ранее), в 2014 году — 3,7 млрд (против исторического рекорда в плюс 13,9 млрд долларов двумя годами ранее).

Соответственно, правительство — крупный импортер продуктов питания и топлива — начало предпринимать шаги по стабилизации бюджета. В 2014 году было инициировано резкое сокращение запланированных ранее государственных расходов и отложены выплаты по внутреннему долгу. Притом что в среднем государственный долг держался на уровне 35% в период с 2010 по 2013 год, в 2015-м он достиг отметки в 60%. Внешний долг также начал расти из-за удешевления валюты. На этом фоне достаточно красноречиво выглядят перестановки в правительстве и крупнейших госкомпаниях. Президент считает необходимым ужесточить фискальную политику и предотвратить незаконный вывод средств. Под этим предлогом главой Sonangol Group, в которую входит, в частности, нефтяная компания Sonangol, была назначена его собственная дочь Изабелла.

В 2013 году был разработан план, который должен решить проблему нефтяной зависимости. Согласно изложенному плану правительство собирается реализовать широкий набор мер: увеличить физический капитал; снизить бюрократическое давление на бизнес; облегчить доступ к кредитованию; создать так называемые промышленные кластеры в основных сферах: сельское хозяйство и продукты питания, добыча ресурсов, водоснабжение и энергетика, переработка углеводородов, строительство жилья, сфера услуг.

Описанные выше тактические задачи, призванные решить большую стратегическую проблему диверсификации, решаются правительством при помощи уже известных в 2000-х годах методов. Значительную их часть составляют все те же фискальные стимулы: в 2014 году Комиссия реальной экономики, состоящая из представителей экономических ведомств, заявила о необходимости конкретных инвестиционных проектов в сфере инфраструктуры и промышленности (профинансированных на бюджетные средства). Другими словами, пока ничего кардинально нового эта программа не предлагает.

Осенью 2016 года министр экономики Анголы посетил Китай с предложением о сотрудничестве в реализации планов диверсификации. Это создает эффект дежавю: 13 лет назад ангольское правительство делало примерно то же самое для разгона экономики (инвестпроекты и китайское партнерство), хотя разгонялась экономика по другим причинам. Также очевидно, что вероятность успешной реализации плана снижается при столь высоком уровне коррупции. Transparency International, составляющая ежегодно индекс восприятия коррупции, ставит Анголу на 163-е место (из 167). Хуже только Судан, Сомали, Афганистан и Северная Корея.

Однако присутствуют и позитивные тенденции. Например, суверенный фонд благосостояния Fundo Soberano de Angola, формирующийся из выручки с нефтяного экспорта, принял так называемые принципы Сантьяго (правила прозрачности суверенных фондов) и весьма последовательно следует им[13]. Более того, официальным аудитором фонда стала международная компания Deloitte. Но если обратить внимание на тех, кто стоит во главе организации, вопросы о ее эффективности вновь возникают. Возглавляют фонд старший сын президента и бизнесмен из его же близкого круга, и в совокупности с должностью дочери Изабеллы это предоставляет семье президента беспрецедентный контроль над финансами Анголы. Будет ли он использован на благо или во вред ангольской экономике? Это остается вопросом. Но пока 14 лет развития при душ Сантуше сложно назвать успешными.

Национальные институты развития (Angolan Development Bank, National Development Fund, а иногда и Sonangol) в течение 2000-х ежегодно инвестировали сотни миллионов долларов в промышленные и сельскохозяйственные проекты. Однако есть серьезные сомнения в эффективности этих инвестиций: зарегулированный, по большей части государственный сектор сельского хозяйства как губка впитывал правительственные вложения при незначительной отдаче. В этом плане многообещающе выглядела приватизация 33 крупных кофейных производителей страны. Но этого явно мало, учитывая, что государство держит контрольные пакеты более чем в двухстах крупнейших компаниях в сферах энергетики, водоснабжения и транспорта.

Региональные амбиции и авторитарные тенденции

Ангола претендует на статус региональной державы, а потому в последние годы все больше инвестирует нефтяные доходы в ВПК. Внутриполитическая ситуация чревата обострением на фоне падающих доходов правительства и уменьшения распределяемой ренты. Ангольский режим, как и ранее, прибегает к насилию для подавления оппозиционных сил.

Президент душ Сантуш не раз настаивал на том, что Ангола является региональной державой, соперничающей с Нигерией и ЮАР за влияние в Африке южнее Сахары. Увеличение военных расходов — даже несмотря на ожидаемое падение цен на нефть — говорит о серьезности намерений руководства Анголы. В 2000-е годы при растущих ценах на нефть военные расходы поддерживались в среднем на уровне 4% ВВП и ежегодно увеличивались в среднем на 285 млн долларов вплоть до 2012 года (хоть и с большим разбросом по годам).

В 2013 году военный бюджет получил почти на 2 млрд долларов больше, чем в предыдущем. Тогда же Ангола закупила у России военную авиацию и другое вооружение на общую сумму 1 млрд долларов. В 2014-м, уже на фоне падающих цен на нефть, был достигнут пик военных расходов в 6,8 млрд долларов (больше военного бюджета ЮАР). Все это повышает вероятность участия Анголы в региональных конфликтах — стоит вспомнить, что правительство Анголы решило вступить во Вторую конголезскую войну, еще не окончив гражданскую.

Несмотря на ощутимое снижение оборонного бюджета в последние два года (цены на нефть взяли свое), расходы на оборону все еще больше суммарных расходов на здравоохранение и образование. Тот самый рост экономики в 2000-х, достигавший двузначных величин, едва ли можно назвать инклюзивным, и это уже представляет для правительства повод для беспокойства.

Так, несмотря на то что нефтяной бум привел страну на пятую строчку среди самых богатых стран Африки по размеру ВВП (данные за 2015 год), страна является одним из мировых лидеров по уровню детской смертности — больше, чем в Сомали и Сьерра-Леоне. При этом правительство Анголы отнюдь не выглядит в глазах населения бедным. Луанда покрывается строительными площадками, на которых растут новые бизнес-центры и правительственные здания.

Существуют различные социальные программы, через которые распределяется в качестве помощи часть ренты. Но в действительности никто точно не знает, сколько получает и тратит ангольское правительство. Тогда же, когда государство тратит деньги, зачастую неизвестно, сколько их доходит до адресата или попросту кто этот адресат. По оценкам МВФ, в период между 2007 и 2010 годом государственная нефтяная корпорация Sonangol потратила около 18,2 млрд долларов на неизвестные цели. Это, естественно, вызывает вопросы о коррупции в высших эшелонах власти.

Жители Анголы не раз высказывали недовольство происходящим, требуя увеличения прозрачности и подотчетности. Сам президент душ Сантуш так ни разу и не участвовал в выборах, хотя формально они были прописаны в законодательстве. Несколько лет назад контролируемый им парламент отменил необходимость прямых выборов главы государства — теперь им автоматически становится лидер партии, победившей на парламентских выборах.

Ангольский режим опасается общественного недовольства и по этой причине распределяет часть ренты в виде социальных программ. Крупным реципиентом являются военные ветераны: в 2012 году, когда были задержаны выплаты пособия, они переходили на сторону недовольных и участвовали в антиправительственных демонстрациях.

Правительство Анголы активно прибегало к репрессивному аппарату в предвыборный период и не только. В дома к лидерам оппозиции наведывались правоохранительные органы. Во время одной из демонстраций в Луанде, в которой участвовали около 40 молодых людей, вооруженная полиция атаковала группу протестующих.

Стабильно низкий уровень жизни большинства и продовольственная необеспеченность страны, растущее недовольство населения и использование репрессивного аппарата, проблемы с наполнением бюджета и рост внешнего долга, неразвитый промышленный сектор и острая необходимость реформ — все это результаты ресурсного развития Анголы.

[1] World Bank.

[2] De Oliveira R. S. Business Success, Angola-style: Postcolonial Politics and the Rise and Rise of Sonangol. — The Journal of Modern African Studies. — Vol. 45. № 4. 2007. — P. 595–619.

[3] Angola: A Country Study / Ed. T. Collelo. — Washington: GPO for the Library of Congress, 1991.

[4] Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry, 1975–1999 // Arming the South. — Basingstoke: Palgrave Macmillan UK, 2002. — P. 251–274.

[5] De Oliveira R. S. Business success, Angola-style…

[6] Angola: A Country Study.

[7] См. в приложении график «Структура ВВП и нефтяная рента. Источник: World Bank».

[8] Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry…

[9] Ferreira M. E. Angola: Civil War and the Manufacturing Industry…

[10] Ferreira M. E. Development and the Peace Dividend Insecurity Paradox in Angola. — The European Journal of Development Research. —Vol. 17. № 3. 2005. — P. 509–524.

[11] Alves A. C. The Oil Factor in Sino-Angolan Relations at the Start of the 21st Century. — Braamfontein: South African Institute of International Affairs, 2010.

[12] Corkin L. Chinese Construction Companies in Angola: a Local Linkages Perspective. — Resources Policy. — Vol. 37. № 4. 2012. — P. 475–483.

[13] В 2014 году Fundo Soberano de Angola получил 8 из 10 баллов по индексу транспарентности Линабурга — Мадуэлла.

Ангола. Китай > Нефть, газ, уголь. Госбюджет, налоги, цены. Армия, полиция > carnegie.ru, 3 марта 2017 > № 2104336 Владимир Григорьев, Александр Зотин, Андрей Мовчан


Венесуэла > Нефть, газ, уголь. Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 28 февраля 2017 > № 2104443 Владимир Григорьев, Александр Зотин, Андрей Мовчан

Борьба с нефтью. Венесуэла: нефть плюс социализм

Владимир Григорьев, Александр Зотин, Андрей Мовчан

Венесуэла — уникальный для XXI века случай экономического мисменеджмента. Страна с богатыми нефтяными ресурсами поставлена на грань гуманитарной катастрофы из-за социалистических экспериментов Чавеса — Мадуро. Последние вряд ли были бы возможны без финансирования их за счет нефтяной ренты

Эта публикация — первая в серии работ, объединенных проектом «Анализ исторических прецедентов и разработка рекомендаций по диверсификации ресурсной экономики». Проект, осуществляемый Московским Центром Карнеги при финансовой поддержке Министерства иностранных дел и по делам Содружества (Великобритания), рассчитан как минимум на три года. Цель его, помимо создания большого массива описательного и аналитического материала, состоит в том, чтобы сформулировать индивидуализированные рекомендации для стран с ресурсной экономикой в зависимости от таких параметров, как численность населения и масштаб экономики, институциональная база, политическая и экономическая история, доля ресурса в ВВП и прочее. Внимание авторов при этом будет в первую очередь сфокусировано на России.

Исследование ресурсозависимых экономик можно масштабировать до любого объема в зависимости от того, какие ресурсы в него включать, какой исторический период рассматривать, какой аспект изучать. Однако сегодня, на закате почти 15-летнего периода ненормально высоких цен на углеводороды, логично было бы ограничиться странами, испытавшими углеводородную зависимость в начале XXI века, и оценить степень успешности их опыта в диверсификации экономики. Тем более это актуально для России — страны, чья экономика и политический строй претерпели существенные изменения в связи с пролившимся на страну потоком нефтедолларов.

В этой работе мы провели сравнительное описание развития экономик десяти стран — лидеров в области добычи и экспорта углеводородов. Исследование охватывает период со второй половины ХХ века по сегодняшний день. Несмотря на огромное разнообразие сценариев (от гражданской войны или революции до стабильного процветания, от welfare states до государств с зашкаливающим коэффициентом Джини, от максимально открытых до совершенно изолированных экономик), из работы можно сделать ряд небезынтересных выводов.

Аномальные доходы от экспорта минеральных ресурсов, так же как избыток такого ресурса внутри страны, порождают деформацию экономики во всех случаях, вне зависимости от политического строя и экономической политики.

Достижение экономической диверсификации в странах — экспортерах нефти является сложной задачей. Стратегии диверсификации, реализуемые в большинстве из них, не увенчались успехом. Фактически нет примеров стран, которые смогли успешно диверсифицировать экономику, освободившись от нефтяной зависимости, особенно в случаях, когда добыча нефти даже на фоне снижения цен позволяла сохранять структуру экономики без социальных потрясений. Успех или неудача диверсификации зависят больше от реализации соответствующей экономической политики, чем от других обстоятельств. Тем не менее многие страны — экспортеры нефти показывают разной степени успехи в диверсификации своей экономики.

Диверсификация экономики во всех странах, даже наиболее успешных, шла очень долго и медленно, практически останавливаясь в моменты роста цен на нефть.

Открытость экономик, привлечение иностранного капитала, снятие торговых барьеров являются, безусловно, позитивными факторами. Ни в одной из исследуемых экономик такая политика не привела ни к образованию экономической зависимости, ни к изменению политической системы в связи с такой открытостью. В процессе диверсификации ключевую роль может играть наличие доминирующего партнера — страны, которая получает экономические преимущества за счет использования более дешевой рабочей силы, территориальных ресурсов и других особенностей ресурсозависимой страны. Однако в рамках наших наблюдений этот фактор не увеличивает рисков экономики.

Реформирование экономики за счет доходов от ресурсов должно проходить с учетом влияния на существующие экономические отношения. Сохранение доходов граждан должно контролироваться через механизмы социального государства, централизованное распределение или какие-то другие механизмы. Игнорирование интересов крупных социальных групп именно в процессе реформ, а не в рамках естественного развития ресурсной зависимости является опасным для стабильности государства.

Суверенные фонды, формируемые в периоды бума, — успешный инструмент, который позволяет резервировать средства; сгладить проблемы с финансированием публичного сектора, следующие за снижением доходов от экспорта ресурса; поддержать ликвидность в экономике. Но они выполняют свою роль тем успешнее, чем ближе их мандат к мандату private equity фонда.

Эффективность одних и тех же мер и начинаний может коренным образом различаться в зависимости от того, кто и как их осуществляет. Ключевыми драйверами эффективности здесь служат опыт и способности менеджмента (эффективно привлекать иностранный менеджмент на конкурентной основе), а также сокращение издержек, связанных с несоответствием мотивации элит задачам развития страны. В частности, крайне важный фактор — снижение уровня коррупции, что достигается принятием современных стандартов прозрачности, интеграцией в мировую правовую среду, принятием международных стандартов регулирования, движением в сторону правовой системы британского типа.

Ключевое значение имеет оценка инвесторами и экономическими агентами риска ведения бизнеса в стране. Главным фактором повышения уровня риска служит не только слабая система защиты прав экономических агентов, но и непоследовательность действий власти, ее неспособность нести ответственность за поддержание социального и бизнес-договора в широком смысле слова. При этом страны, добивающиеся низкого уровня риска в ведении бизнеса, показывают высокие результаты в области противодействия ресурсной зависимости и достаточно высокий уровень диверсификации экономики вне зависимости от политического строя.

В развитии ненефтяных индустрий ориентация на импортозамещение заводит развитие экономики в тупик. Создаются неконкурентоспособные производства, которые требуют дотирования со стороны ресурсного сектора и по мере увеличения доходов потребителей от распределяемой аномальной выручки за экспорт ресурсов замещаются в потреблении импортом — вне зависимости от политики. Напротив, ориентация на диверсификацию экспорта, даже в условиях изначально более слабой базы, позволяет использовать инвестиции из ресурсных секторов на создание конкурентоспособной промышленности и сервисного сектора, пусть и при возрастании доли импорта в потреблении. При этом неоправданным выглядит опасение создавать высокотехнологичные отрасли с высокой добавленной стоимостью при отсутствии видимого конкурентного преимущества: опыт показывает, что создание таких кластеров достигает успеха, если соблюдены все остальные условия.

Между тем перераспределение доходов от ресурсов может проходить двумя путями. Первый — более высокая экстракция ресурсных доходов и сокращение налогообложения. Второй — менее высокая экстракция ресурсных доходов и увеличение налогообложения. Первый путь ведет к большему расслоению, но и большей диверсификации за счет роста мотивации к созданию альтернативного бизнеса и получению нересурсного дохода. Второй — обеспечивает более равномерное распределение доходов, но снижает диверсификацию экономики.

Рост государственных расходов, в том числе в области инвестирования, независимо от направления инвестирования сдвигает экономику страны в область бизнесов с низкой добавленной стоимостью, что отрицательно сказывается на диверсификации и общем росте экономики. По-видимому, предпочтительной является политика государственного резервирования, ограничения затрат общественного сектора и создания условий для привлечения частных и иностранных инвестиций.

Для диверсификации важнейшая задача — удержание себестоимости ненефтяных производств на приемлемом уровне. Существенную часть себестоимости составляет оплата труда, поэтому эффективными методами будут:

• дифференцированное снижение налогов (в частности, на доход корпораций, на оплату труда и индивидуальный доход) в областях, не связанных с природными ресурсами;

• другие формы субсидирования, в том числе экспортное;

• привлечение дешевых трудовых ресурсов из-за рубежа в нересурсные индустрии.

При этом первые два способа чреваты снижением конкурентоспособности нересурсных производств, поэтому агрессивное привлечение трудовых мигрантов выглядит предпочтительным.

Венесуэла: нефть плюс социализм

Венесуэла на протяжении XX века пережила несколько нефтяных бумов и спадов и практически каждый раз выходила из цикла ослабленной[1]. Начало XXI века выдалось еще более сложным: нефтедоллары позволили стране экспериментировать с радикальными социалистическими практиками (боливарианский «социализм XXI века»), что в итоге поставило страну на грань гуманитарной катастрофы.

Венесуэла — латиноамериканская страна, расположенная на севере Южной Америки. Население — 31,1 млн человек. Темпы роста населения с 1950 по 2015 год значительно выше среднемировых — 2,67% в среднем в год (1,41% в 2010–2015 годах) против общемирового темпа роста в 1,66% (1,18% в 2010–2015 годах). Население достаточно молодое: медианный возраст — 27,4 года (среднемировой уровень — 29,6 года)[2]. Этнический состав его разнообразен: потомки выходцев из Испании, Италии, Португалии, Германии, Африки, арабских стран, коренных индейцев. Основной язык испанский. Основная религия католицизм.

Открытие нефтяных полей Мене-Гранде (Mene Grande) возле залива Маракайбо в 1914 году ознаменовало начало нефтяной истории Венесуэлы. Доля нефти в экспорте стремительно выросла: с 1,9 до 91,2% за 1920−1935 годы. При этом нефтяной сектор привлекал все больше рабочей силы, перетекавшей в первую очередь из сельского хозяйства (традиционно крупной статьей экспорта был кофе). Удорожание боливара по отношению к доллару приводило к потере конкурентоспособности отечественного производства. В 1940 году правительство осознало, что дешевле ввозить многие иностранные товары, чем производить у себя[3].

В 1943 году был введен повышенный налог на доходы международных нефтяных компаний. Это, в свою очередь, резко увеличило зависимость правительства от нефтяного сектора и уменьшило роль налогообложения населения. Отсутствие необходимости отчитываться об использовании малой доли налоговых доходов, поступающих от населения, вело, по мнению профессора Терри Линн Карл, к развитию нездоровой демократии с авторитарными тенденциями[4].

Осознавая зависимость экономики страны от импорта, в 1960-х годах правительство ввело модную в то время в Латинской Америке политику импортозамещения, теоретические основы которой заложил аргентинский экономист Рауль Пребиш[5]. Молодая венесуэльская промышленность, сразу же ставшая реципиентом государственных трансфертов, потеряла мотивацию к повышению качества продукции и росту производительности труда. Несмотря на рост ВВП на уровне 4,6% в год в период с 1960 по 1974 год, эффективность инвестиций падала, темпы роста подушевого ВВП снижались.

По оценкам Ричарда Аути, из-за последствий «голландской болезни» в 1972 году доля сельского хозяйства в ненефтяном ВВП была в два раза ниже ожидаемой, а промышленный сектор производил лишь две трети от ожидаемого объема. При этом, как отмечает исследователь, влияние «голландской болезни» остается недооцененным, так как следует еще учитывать протекционистскую политику государства.

Нефтяной шок 1973 года вызвал значительный рост правительственных доходов. В 1975 году в распоряжение государства переходило 9,68 доллара с каждого проданного за рубеж барреля нефти, в то время как в 1972 году — лишь 1,65 доллара. Это привело к резкому росту правительственных расходов. В 1973 году Карлос Перес выиграл президентские выборы и начал реализовывать мегапроект «Великой Венесуэлы». Этот период в стране называли «Саудовской Венесуэлой» (Venezuela Saudita). Перес создал систему субсидий, усовершенствованную позже Уго Чавесом. План подразумевал не только экспансию государства на рынке труда — создание рабочих мест и повышение зарплат, — но и попытки диверсификации экспорта путем правительственного вмешательства в ненефтяные сектора экономики. Большинство новых рабочих мест создавалось в публичном секторе и финансировалось правительством, что вызвало растущую потребность в нефтедолларах для выплаты зарплат[6].

Последующее падение нефтяных цен, очевидно, стало причиной дефицита бюджета, роста государственного долга и отказа от дальнейшей реализации масштабных планов. Начиная с 1979 года и на протяжении следующих 23 лет ненефтяной подушевой ВВП падал на 0,9% ежегодно (общее падение составило 18,6%), хотя в это время наблюдался рост рабочей силы, который при прочих равных должен был оказывать положительный эффект на данный показатель. Ненефтяной ВВП, поделенный на число работников, занятых в ненефтяных секторах экономики, падал ежегодно на 1,9%. За весь период падение составило 35,6%[7].

18 февраля 1983 года получило в Венесуэле название «черной пятницы»: в этот день резко обвалился боливар на фоне высокого внешнего долга и падающих цен на нефть. Среднегодовые цены снизились в 1983 году до 29,5 доллара (c 32 долларов в 1982 году и 33 долларов в 1981-м). Благосостояние большинства жителей страны было подорвано. Государство становилось неспособным финансировать свои социальные программы. Дни «Саудовской Венесуэлы» ушли в историю[8].

Очередной коллапс нефтяных цен в 1980-х оказал дополнительное давление на правительство. В 1989 году Центральный банк был лишен практически всех своих иностранных резервов. В Венесуэле все помнят кровавые беспорядки «Каракасо» после президентских выборов 1989 года. Тогда Карлос Андрес Перес выиграл свой второй президентский срок. Первый выпал на нефтяной бум, но в конце 1980-х нефть обвалилась — и Перес решил начать новый срок с реформ. Рост цен на бензин на 100% (с почти нулевого уровня) обернулся беспорядками, вмешательством армии и гибелью около 300 человек[9]. Кстати, именно «Каракасо» стали прологом к бунту в 1992 году и последующему приходу Чавеса к власти.

Лихие девяностые

В последнее десятилетие XX века наблюдалось постепенное падение доверия к политическому истеблишменту. Огромное нефтяное богатство и постоянные обещания политиков скорой хорошей жизни завышали общественные ожидания от экономического развития, которое постоянно наталкивалось на однобокость ресурсного пути. При этом идея реформировать экономику не пользовалась популярностью среди населения и политиков, так как была неизбежно связана с трансформационным спадом.

На этом фоне возникновение фигуры, исповедовавшей популизм социалистического толка, стало вопросом времени. Слова о том, что национальные богатства лишь потому не идут на пользу стране, что оказываются в руках коррумпированных политиков, быстро находили отклик у населения.

Такой фигурой стал офицер венесуэльской армии Уго Чавес. Еще в 1992 году он предпринял попытку государственного переворота, но потерпел неудачу и оказался в тюрьме. Однако общественное мнение было на его стороне, и уже через несколько лет он и его сторонники были амнистированы.

В 1998 году Чавес победил на выборах президента. Новой экономической программой Венесуэлы стал «боливарианский социализм XXI века». Сочетание популизма и ресурсного богатства (сопряженного с новой волной роста цен на нефть) привело к невероятного масштаба государственной экспансии, усилению авторитарных тенденций и последующему экономическому упадку.

Распределение ренты: больше народу?

Власть, обладающая большим объемом ренты, чаще всего рассчитывает на распределение ее среди сравнительно узкого круга лиц, которые гарантируют поддержку существующему режиму.

Однако в случае «социалистического проекта» Уго Чавеса рента стала поступать в первую очередь к широким слоям населения с низкими доходами. Апелляция к ним, а не к существующему истеблишменту позволила Чавесу иметь высокую поддержку населения на протяжении всего своего правления.

Сразу после выборов 1998 года Чавес начинает реализовывать план по изменению конституции. Ему удается, несмотря на сопротивление конгресса, провести референдум с предложением о созыве так называемого конституционного собрания. 87% населения голосуют «за». По итогам референдума проводятся выборы в конституционное собрание. Бойкот выборов со стороны оппозиционных партий обеспечил сторонникам президента 123 места из 131. Далее собрание принимает ряд авторитарных законов: об упразднении верхней палаты конгресса, передаче центру части полномочий от регионов, присвоении президенту права созыва референдумов. Усиливается также контроль президента над военными. За новую конституцию голосуют 79%, и уже при ней, в 2001 году, Чавес переизбирается президентом с 59,7% голосов.

Во время двухдневного переворота в апреле 2002 года, когда президентский дворец был занят оппозиционными силами, на улицы вышли тысячи его сторонников. Путч провалился. В 2003 году оппозиция потребовала объявить референдум за отставку президента (по конституционным нормам, после истечения половины срока президент может быть отозван). В 2004 году по результатам референдума Чавес вновь выиграл с 59,9%. В 2006 году он был переизбран с 63% голосов, а в 2012-м, на своих последних выборах, получил 55%. Таким образом, каждый раз так или иначе Чавесу удавалось мобилизовать нужный электорат.

Окончание каждого электорального цикла сопровождалось щедрыми социальными программами, направленными на поддержку домохозяйств с низкими доходами[10].

Чавизм соединил в себе черты партиципаторной демократии и клиентелизма. С одной стороны, режим не раз прибегал к мобилизации своих сторонников, требуя от них участия в политической жизни. С другой — доступ к ренте строго зависел от политических убеждений и поэтому формировал свою, хотя и достаточно широкую, клиентелу[11].

Официальная статистика «успехов» нефтяного развития

Многие исследователи отмечают — некоторые даже восторженно, — что при Чавесе упал уровень неравенства. Если посмотреть на коэффициент Джини[12], измеряющий этот параметр, становится заметно, что к началу 2010 годов неравенство в венесуэльском обществе действительно уменьшилось: в 1998 году индекс был равен 49,5, а в 2009-м — 41. Однако, во-первых, снижение неравенства происходило и в других латиноамериканских странах. Во-вторых, возможно, что оно происходило за счет обеднения разоренных экспроприациями венесуэльских богатых. В-третьих, качество венесуэльской статистики, мягко говоря, неидеально.

Бедность также стала ниже к концу 2000-х. В 1999 году около 42% домохозяйств считались бедными, а 17% семей относились к экстремально бедной категории. На начало 2007 года к первой категории относились уже 28% семей, а ко второй — 8%[13].

Вырос доступ к образованию. В 2006–2007 годах в университеты поступило на 86% больше студентов, чем в 1999–2000 годах. В старшие классы школ также пришло на 54% больше юношей и девушек. Начальное образование (1−9-е классы) получали также на 10% больше детей. В школах ввели бесплатное питание, которым пользовались около 3,9 млн школьников.

Официальная безработица упала благодаря социальным программам создания рабочих мест. В 1999 году, на заре эпохи чавизма, безработица составляла 15,6%. В 2008 году показатель опустился до 8,2%. Оборотная сторона этих программ — большие сложности с увольнением персонала, фактический запрет на увольнение без согласия государственных структур. Такая система, с одной стороны, защищает работников, в том числе и нерадивых, а с другой — демотивирует бизнес к созданию рабочих мест.

Изнанка боливарианского «социализма XXI века»

Все эти «успехи», к сожалению, оказались крайне нестабильными, а пристойная, на первый взгляд, статистика обманчива. Еще до падения цен на нефть страна вступила в масштабный кризис. В начале 2010-х дефицит бюджета был выше 10% ВВП, а инфляция достигала 50% в год — уже тогда боливарианский «социализм XXI века» давал сбои.

Основы чавизма не что-то уникальное для Латинской Америки, и для Венесуэлы в частности. Это стандартный латиноамериканский популизм, правда в довольно радикальном воплощении. Американские экономисты Рудигер Дорнбуш и Себастьян Эдвардс в книге «Макроэкономика популизма в Латинской Америке» определяют его так: «Политика, акцентированная на перераспределение ресурсов при невнимании к инфляционным и фискальным рискам, а также недооценивающая реакцию экономики на нерыночные меры правительства». Последствия такой политики испытали в свое время практически все страны региона.

Сама Венесуэла, как отмечает каракасский экономист Анабелла Абади, экспериментировала с регулированием цен еще с 1939 года. «Новизна» чавизма в радикализме и в том, что ко второму десятилетию XXI века Венесуэла осталась чуть ли не единственным в мире заповедником экономического абсурда.

Экономическая суть «боливарианского социализма» довольно проста. Это нерыночная система, отличительные черты которой:

— регулируемые цены на базовые товары (товары по precio justo, «справедливой цене», как правило, в несколько раз ниже рыночной);

— регулируемые курсы национальной валюты — боливара[14];

— различные программы (сомнительной эффективности) в пользу бедных;

— экспроприация частного бизнеса и земли (более 5 млн гектаров) в пользу государства. Иски к Венесуэле в International Centre for Settlement of Investment Disputes по всем экспроприациям за время правления Чавеса и Мадуро достигли 17 млрд долларов.

Увы, чавизм не работает. Заниженные цены приводят к дефициту. Кроме того, товары по заниженным ценам тормозят производство: не создаются рабочие места в промышленности и сельском хозяйстве, все импортируется. Товары, купленные по precio justo, перепродаются по рыночным ценам. Создаются предпосылки для коррупции: чиновник, имеющий доступ к дешевому рису или доллару, может стать миллионером, просто перепродавая их по ценам рынка. Экспроприированные земли и компании под чавистским руководством работают из рук вон плохо. Иностранные компании в Венесуэле испытывают сложности с репатриацией прибыли.

Чавизм при этом дорог. Бюджетный дефицит в Венесуэле с 2009 года постоянно двузначный (субсидии оцениваются экономистами Bank of America Merrill Lynch в 10% ВВП). Бюджетная дыра затыкается просто — эмиссией, которая раскручивает инфляцию.

Социалистические эксперименты вряд ли были бы жизнеспособны без денег, идущих на финансирование фантастически неэффективной и коррумпированной экономики. Источник средств — нефть (95% экспортной выручки), или «черный кокаин» (coca negra), как ее называют в стране. К популизму Чавеса — Мадуро добавились симптомы «голландской болезни»: снижение конкурентоспособности секторов экономики, не связанных с добычей сырья.

Гуманитарная катастрофа?

При падении цен на нефть вдвое с конца 2014 года все проблемы резко обострились. Доходы от экспорта упали с 74 млрд долларов в 2014-м до 37 млрд в 2015 году. Импорт сдулся, но не столь существенно — с 51 млрд долларов до 39 млрд. В самих цифрах ничего страшного нет, похожий по масштабу спад пережили многие нефтедобывающие страны, но уже в 2016-м в Венесуэле дефицит товаров по «справедливым» ценам стал запредельным.

По данным МВФ, ВВП в 2014 году упал на 3,9%, в 2015-м на 5,7%, в 2016-м прогноз падения — 8%. Якобы побежденная Чавесом бедность быстро вышла на рекордные уровни, как только цены на нефть упали. В 2015 году уровень экстремальной бедности достиг 49,9%, бедности — 23,1% (в 2007 году было 8 и 28% соответственно). В 2014 году инфляция достигла отметки в 63%, в 2015 году — 275%, а в 2016 году наблюдается настоящая гиперинфляция. Правительство прибегло к печатному станку. В 2016 году 36 самолетов ввезли в страну свежие банкноты.

Голода нет, однако есть дефицит продуктов и других товаров по государственным ценам: не хватает лекарств, риса, муки, мыла, сахара, даже туалетной бумаги. По рыночным ценам купить можно многое (так же как в СССР в конце 1980-х у кооператоров), но за огромные деньги. При этом, например, зарплата профессора химии в университете в Каракасе — 40 тыс. боливаров, или $25 по рыночному курсу, масса людей получает минимальную зарплату в $20. Здесь, кстати, и причина «успехов» чавизма в снижении бедности: ее уровень рассчитывается по официальному курсу боливара, по рыночному курсу даже высший средний класс находится на грани бедности. Для покупки товаров по presio justo небогатым людям приходится стоять в очередях по несколько часов просто в надежде, что в магазины что-то завезут. Нередко такие очереди перерастают в бунты.

«Искажения обменного курса и цен создали экономику арбитража, в которой слишком много претендентов на сократившийся поток нефтедолларов, — отмечается в докладе Bank of America Merrill Lynch „Venezuela Viewpoint: The Red Book“. — Это породило парадоксальную ситуацию: страна с импортом на 51 млрд долларов в 2014 году и 39 млрд в 2015-м (1660 и 1200 долларов на душу населения соответственно) испытывает дефицит базовых товаров, которых достаточно и в более бедных государствах».

Парадокс объясним: закупаемые чиновниками товары массово переправляются в соседнюю Колумбию, где перепродаются по нормальным рыночным ценам. Колумбийский город Кукута давно стал центром контрабандной торговли, а также крупнейшей площадкой обмена боливаров на доллары. Наживаются на контрабанде чавистские чиновники и приближенные к ним бизнесмены, так называемые болигархи, и контролирующие границу (и наркотрафик) армейские генералы. Это основные кланы, контролирующие принятие решений в стране.

Другой вариант: дешевые товары с фиксированной государственной ценой продаются на рынках внутри страны уже по рыночным ценам, переправляемые туда либо коррумпированными чиновниками напрямую, либо людьми, которые практически профессионально стоят в очередях по несколько часов в день, а потом перепродают товары на рынке, так называемыми bachaqueros. Для многих жителей крупных городов стояние в очередях и перепродажа — чуть ли не единственный способ заработка.

Дефицит при значительном потоке нефтедолларов — парадокс, свойственный социалистическому управлению экономикой. Наблюдается он и в неторгуемых секторах экономики. Пример — электроэнергетика. Электричество подается с большими перебоями по всей стране. На ГЭС «Гури» вырабатывают около 75% всей электроэнергии страны, в 2016 году засуха привела к серьезному падению уровня воды. Президент Мадуро утверждает, что все дело в погодной аномалии Эль-Ниньо.

Энергокризисов до Чавеса практически не было, зато при нем они случались, например в 2010 году. Основная энергокомпания Electricidad de Caracas при Чавесе в 2007-м была национализирована, на электричество установили заниженные цены. В итоге потребление резко подскочило (в Колумбии в расчете на душу населения потребление электричества в три раза ниже), ведь почти бесплатный ресурс незачем экономить. Средняя стоимость киловатт-часа в Венесуэле в 2014 году составила 0,03 доллара, а фактически значительно меньше, так как это пересчет в доллары по официальному, сильно заниженному еще в то время курсу (для сравнения: в Колумбии — 0,1 доллара, в Бразилии — 0,16, в Чили — 0,15 доллара). Построенное Чавесом на нефтедоллары социальное жилье для бедных Gran Mision Vivienda не оснащалось электросчетчиками, зато снабжалось массой электроприборов по сниженным ценам precio justo в рамках другой социальной программы, «Mi Casa Bien Equipada». В итоге «дешевое» электричество по бросовым ценам оказалось очень дорогим: из-за перебоев многие предприятия и даже частично метро Каракаса вынуждены ставить дизель-генераторы.

Деиндустриализация очевидна во многих отраслях. В 2000 году Венесуэла производила 21 тыс. автомобилей в год. За первое полугодие 2016-го выпущено всего 1,8 тыс. Выплавка стали в 1980-м составляла около 2 млн тонн в год, к 2006 году она поднялась приблизительно до 5 млн тонн и с тех пор начала резко снижаться: до 1,5 млн тонн в 2014 году и до 347 тыс. тонн за первые десять месяцев 2016-го. Производство цемента в 2000 году составляло 7,9 млн тонн, а за первые пять месяцев 2016-го было произведено лишь 1,2 млн тонн.

Упадок нефтедобычи

Кризис затронул и сферу нефтедобычи. На протяжении XX века Венесуэла, как и другие нефтедобывающие страны, по мере возможностей «отвоевывала» нефтяные доходы у добывающих компаний. Первоначально правительство рассчитывало лишь на плату за концессионное соглашение и небольшой процент с добычи. Однако со временем правительства притязали на все большую долю. В 1943 году в Венесуэле доходы делились уже пополам. В 1970 году правительство получало уже 55%. В 1976-м на мировой волне национализации нефтяного сектора создается государственная компания Petróleos de Venezuela (PDVSA).

Рост цен на нефть в начале 2000-х годов и, соответственно, растущие доходы от добычи нефти и газа вызвали рост притязаний государства на нефтяной сектор. Государственные расходы после прихода к власти Чавеса постоянно росли. В 2002 году Чавесу захотелось большего контроля над основным источником государственных доходов — PDVSA. Компания оказала сопротивление президенту, после чего несколько топ-менеджеров PDVSA были уволены.

В декабре 2002 года сотрудники компании организовали забастовку против политики Чавеса, требуя досрочных выборов. В итоге 19 тысяч работников были уволены и заменены неквалифицированными чавистами. Как сказал глава PDVSA чавист Рафаэль Рамирес, «все, кто не поддерживает революцию, могут убираться в Майами». Было создано профильное министерство, которое выполняло функции руководства компанией, а сама PDVSA стала крупнейшим донором социальных программ страны.

В составе компании был сформирован Фонд социального и экономического развития страны Fondespa. В период с 2003 по 2008 год PDVSA потратила более 2,3 млрд долларов на различные социальные программы. Помимо этого компания выполняла роль «работодателя последней надежды» для сторонников Чавеса[15].

В 2007 году Чавес экспроприировал нефтяные активы ExxonMobil и ConocoPhillips из-за отказа компаний предоставить PDVSA контрольный пакет акций в дельте Ориноко. Total, Chevron, Statoil и BP согласились с условиями Чавеса и сократили свои доли до миноритарных.

Венесуэла обладает крупнейшими в мире доказанными запасами нефти: по данным BP Statistical Review of World Energy, они составляют 46,6 млрд тонн (17,5% от общемировых запасов). Но эти огромные запасы, находящиеся в основном в дельте Ориноко, тяжело извлекать из-за высокой плотности нефти (нефтяные пески). Для освоения ресурсов требуются технологии, доступные, как правило, крупным международным компаниям.

Выдавливание иностранных компаний из страны не прошло даром: производство нефти в стране упало с 3,2 млн баррелей в день в 2001 году до 2,6 млн в 2015-м. Кроме того, венесуэльская нефть торгуется сейчас с огромным дисконтом к WTI (основной американский сорт). В мае он доходил до 25% (ранее венесуэльская смесь торговалась приблизительно на одном уровне с WTI, а в 2011–2013 годах с премией к WTI).

«Причин несколько, — говорит стратег венесуэльской компании Knossos Asset Management Даниэль Урданета-Зубалевич. — Во-первых, добыча легких и низкосернистых сортов постепенно замещается добычей с месторождений, где нефть хуже. Во-вторых, после ухода из страны ряда иностранных нефтесервисных компаний сложнее поддерживать требуемый уровень качества. В-третьих, венесуэльские поставщики испытывают сложности с банковским финансированием и страхованием и вынуждены предоставлять клиентам дисконты»[16].

Нефтяных доходов в Венесуэле стало меньше, а надо расплачиваться по долгам. «Выручка от экспорта нефти при текущих ценах (около 50 долл./барр. WTI) составляет около 3 млрд долларов, чистая выручка, за исключением расходов, ниже, 1,5–1,8 млрд долларов в месяц, — отмечает Урданета-Зубалевич.— Притом среднемесячные траты на выплату по долгам — 0,75 млрд долларов». Посчитать объем долга к ВВП нетривиальная задача; неизвестно, по какому курсу его считать. По рыночному Урданета-Зубалевич оценивает долг Венесуэлы в 200% ВВП.

Судя по данным МВФ, традиционный профицит текущего счета начиная с 2015 года сменился дефицитом в 7,8% ВВП в 2015-м и 3,4% в 2016 году. Видимо, это следствие снижения цен на нефть и ухудшения (с профицита в 2000–2010 годах до нуля в 2015-м) торгового баланса. Хотя опять же венесуэльская статистика крайне неточна из-за множественности курсов.

Почему Венесуэла просто не объявит дефолт ввиду критической ситуации внутри страны? У PDVSA достаточно активов за рубежом, в частности в США, включая крупного нефтепереработчика Citgo Holding Inc. В случае дефолта они будут арестованы, а сам кэш-флоу PDVSA сильно пострадает, и компании будет крайне тяжело продать нефть. Кроме того, PDVSA закупает в США легкие сорта нефти, для того чтобы смешивать со своими ультратяжелыми сортами. В случае дефолта осуществить этот процесс будет сложнее.

Впрочем, если цена на нефть опустится к 30 долл./барр., баланс может измениться и риски дефолта возрастут. Но даже при 50 долл./барр. компания не справляется с выплатами по долгам. 6 октября 2016 года PDVSA объявила своп по своим облигациям, предложив держателям заменить бумаги с погашением в 2017 году на другие — с погашением в 2020-м. При этом залогом облигаций с новым сроком погашения стали американские активы PDVSA (50,1% Citgo Holding Inc.). 39,4% держателей согласились на сделку, в итоге PDVSA сократит платежи в период 2016–2017 годов на 2,799 млрд и увеличит их на 3,367 млрд в 2020 году, без учета процентных выплат.

Революция впереди?

Нынешнюю ситуацию в Венесуэле вполне можно назвать предреволюционной. Огромные очереди в пятимиллионном Каракасе и других городах страны грозят перерасти в бунт и революцию. Однако предугадать, где и когда накопится необходимая критическая масса, невозможно[17]. Оппозиция в стране сильна[18], но фрагментирована и не имеет общепризнанного лидера. Возможный претендент — сидящий с 2014 года в тюрьме за организацию уличных протестов руководитель партии Voluntad Popular Леопольдо Лопес. Прежний лидер Энрике Каприлес Радонски за последние три года несколько утратил популярность из-за компромиссной позиции в отношении власти.

Спорадические бунты пока благополучно подавляются властями. Для разрешения ситуации критически важен другой фактор: на чьей стороне будет армия. Исследования государственных переворотов говорят, что обеспечение армии чуть ли не главный фактор, влияющий на вероятность переворота. А в Венесуэле, где военные играют огромную роль в обществе, тем более. Как замечает политолог Эрик Нордлингер в книге «Soldiers in Politics: Military Coups and Governments», президенту Венесуэлы Ромуло Бетанкуру впервые в истории страны удалось досидеть до конца свой второй президентский срок[19] (1959–1964) только благодаря «щедрым зарплатам, быстрым карьерам и возможностям получения теневых доходов в армии»[20]. Всего в Венесуэле в ХХ веке произошло 12 военных переворотов.

«Чавес, а потом и Мадуро подкупили армию, — говорит Урданета-Зубалевич. — Армии принадлежит масса бизнесов. Есть банк BANFANB, сырьевая компания Camimpeg, CASA — поставщик продовольствия в Министерство продовольствия. Кроме того, военные владеют массой компаний через подставные структуры».

Мадуро в отличие от Чавеса не является выходцем из армии. Он из семьи профсоюзного лидера. Самым же влиятельным выходцем из армейской среды в окружении Мадуро считается экс спикер парламента Венесуэлы, ушедший с поста в начале 2016 года, Диосдадо Кабельо. Этот друг Чавеса вместе с ним участвовал в неудачном путче против президента Карлоса Андреса Переса в 1992 году и позже поддержал Чавеса во время краткосрочного путча в 2002-м. С момента смерти Чавеса Кабельо стал чуть ли не более влиятельной фигурой в стране, чем Мадуро. Кабельо подозревается властями США в связи с наркоторговлей. Аналогично в наркотрафике США подозревают высших генералов Венесуэлы включая экс министра внутренних дел Рамона Родригеса Чакина и экс министра обороны Генри Ранхеля Сильву.

Несмотря на привилегированное положение армии при чавизме, исключать возможность военного переворота или поддержки восставшего народа армией нельзя. Раздробление государства по образцу Колумбии конца 1990-х вряд ли произойдет: в Венесуэле, в отличие от Колумбии, нет сильных центробежных тенденций. Двадцать лет назад Богота контролировала только 40% территории страны. Остальные 60% были под контролем леворадикальной повстанческой группировки FARC[21] и наркокартелей (парамилитарес). В Колумбии предпосылкой фактического распада страны стала особенность ресурсной базы различных групп парамилитарес, связанная с кокаином. Кокаин легок в производстве, а маршруты транспортировки гибкие. Поэтому перекрытие, например, одного из маршрутов не влияет на жизнеспособность той или иной автономной группы: будет найден другой маршрут. В случае с Венесуэлой, чей главный ресурс нефть, сильна зависимость от трубопроводов: контроль над ними государства сильно влияет на возможность существования группы, например контролирующей нефтяное месторождение.

Венесуэла — уникальный для XXI века случай экономического мисменеджмента. Страна с богатыми нефтяными ресурсами поставлена на грань гуманитарной катастрофы из-за социалистических экспериментов Чавеса — Мадуро. Последние вряд ли были бы возможны без финансирования их за счет нефтяной ренты.

Примечания

[1] В тексте использованы материалы Александра Зотина из журнала «Деньги» ИД «Коммерсантъ».

[2] World Population Prospects: The 2015 Revision. — United Nations, Department of Economic and Social Affairs, Population Division. — 2015.

[3] Timmerman K. Understanding the Resource Curse: Why Some Get More Sick Than Others. — Lehigh Review. — Vol. 20. 2012. — P. 36.

[4] Auty R. M. Natural Resource Rent — Cycling Outcomes in Botswana, Indonesia and Venezuela. — International Social Science Journal. — № 57 (s1). 2005. — P. 33–44.

[5] Prebisch R. The Economic Development of Latin America and Its Principal Problems. — Lake Success, N. Y.: United Nations, department of economic affairs, 1950.

[6] Timmerman K. Understanding the Resource Curse… P. 36–37.

[7] Hausmann R., Rodríguez F. Venezuela: Anatomy of a Collapse. — Cambridge, 2011. — P. 2.

[8] Garcia-Serra M. J. The «Enabling Law»: The Demise of the Separation of Powers in Hugo Chavez’s Venezuela. — The University of Miami Inter-American Law Review. — Vol. 32. №2. 2001. — P. 265–293.

[9] По неофициальным данным, до 2 тысяч.

[10] В преддверии референдума 2004 года Центральный банк страны и PDVSA обратились к своим резервам, накопленным благодаря экспорту нефти, чтобы профинансировать эти программы.

[11] Goldfrank B. The Left and Participatory Democracy: Brazil, Uruguay, and Venezuela // The Resurgence of the Latin American Left / S. Levitsky, K. M. Roberts (eds.). — Baltimore: John Hopkins University Press, 2011. — P. 162–183.

[12] Диапазон от 0 до 100, где 0 обозначает абсолютное равенство.

[13] Weisbrot M., Sandoval L. The Venezuelan Economy in the Chávez Years. — Center for Economic and Policy Research. — 2007 // http://www.cepr. net/content/view/1248/8.

[14] Официальных валютных курсов сейчас два. Фиксированный DIPRO — VEF10/$ (в марте 2016-го заменил фиксированный курс CENCOEX — VEF6,3/$, а также аукционный SICAD I, колебавшийся с декабря 2013-го по март 2016-го в узком диапазоне VEF11,3–13,5/$) По курсу DIPRO (а ранее CENCOEX) боливары обмениваются (в идеале) у государства импортерами продовольствия и медикаментов, которые далее продают на внутреннем рынке товары по «справедливым ценам». По прежнему курсу SICAD I государство иногда по остаточному принципу проводило аукционы для импортеров других товаров (хотя правила аукционов постоянно менялись — и далеко не всегда доллары получал предложивший наибольшую цену). Также по курсу SICAD I и частично CENCOEX (ранее CADIVI) могли совершать покупки венесуэльские туристы, выезжающие за рубеж, хотя годичная квота на эти трансакции постоянно сокращалась в связи с нехваткой валюты; также была квота на покупки в интернете — 300 долларов год. С августа 2015-го аукционы SICAD I прекратились из-за нехватки долларов. Существовал также аукционный курс SICAD II, более высокий (около VEF50/$), но доступный для большего круга участников, в феврале 2016-го его упразднили в пользу другого курса — SIMADI. Существующий на сегодня второй официальный курс, плавающий DICOM, как раз является «потомком» SIMADI. В теории этот курс определяется спросом и предложением и по нему могут покупать доллары бизнес и население (иногда по этому курсу иностранным компаниям в Венесуэле удавалось обменивать боливары на доллары для выплаты дивидендов). В марте 2016-го курс DICOM составлял около VEF300/$, в середине января 2017-го — около VEF670/$. Однако по курсу DICOM обмен затруднен, забюрократизирован и ограничен квотами. Наконец, существует не признаваемый властью рыночный курс. На середину января 2017-го — около VEF3500/$, в начале 2016-го был около VEF830/$.

[15] Corrales J., Penfold-Becerra M. Dragon in the Tropics: Hugo Chávez and the Political Economy of Revolution in Venezuela. — Washington: Brookings Institution Press, 2011.

[16] Из частной беседы.

[17] Ленин в начале 1917 года разочарованно говорил, что его поколению вряд ли удастся увидеть революцию.

[18] Коалиция античавистских партий Mesa de la Unidad Democrática получила в конце 2015 года парламентское большинство и весь 2016-й пыталась провести процедуру импичмента Мадуро, последний раз 25 октября 2016 года.

[19] После первого он был свергнут.

[20] Nordlinger E. A. Soldiers in Politics: Military Coups and Governments. — Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1977.

[21] Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia — Революционные вооруженные силы Колумбии.

Венесуэла > Нефть, газ, уголь. Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 28 февраля 2017 > № 2104443 Владимир Григорьев, Александр Зотин, Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > inosmi.ru, 4 января 2017 > № 2025619 Андрей Мовчан

Коротко о главном: российская экономика—2017

Данная публикация является обновленной версией работы Андрея Мовчана «Коротко о главном: российская экономика в XXI веке».

Андрей Мовчан, Carnegie Moscow Center, Россия

В прошедшие с момента распада СССР 25 лет состояние российской экономики и методы ее преобразования были предметом большого количества спекуляций и поверхностных суждений и в России, и за рубежом. Эта «война заблуждений» стала одной из причин того, что Россия не только упустила 25 лет и несколько уникальных возможностей для экономического и технологического прорыва, но и по своему политическому и экономическому укладу вернулась к состоянию, близкому к началу XX века. Основной проблемой стало предельное упрощение взгляда на статус и перспективы российской экономики, наивность и примитивность большинства предлагавшихся в течение этих лет подходов к управлению и анализу ситуации. Реальная картина всегда была намного сложнее, и увидеть ее можно, только всесторонне разобравшись в достаточно сложном сплетении внешних факторов и внутренних интересов.

Особенности российской экономики последних 25 лет

• К концу 80-х годов XX века экономика СССР окончательно потеряла управление — из-за внутреннего дисбаланса и негибкости плановых методов хозяйствования в условиях социалистической системы собственности. Вместе с тем в наследство от СССР Россия получила не только огромные минеральные ресурсы, но и развитую инфраструктуру и большой объем неэффективных, но функционирующих промышленных активов.

• После 1991 года система функционирования экономики быстро менялась, но демократические институты при этом не были сформированы.

• В XXI веке Россия пережила классическую «голландскую болезнь», усугубленную централизацией власти и собственности и отсутствием демократических институтов. Однако за то время, пока цены на углеводородное сырье были высокими, страна сумела накопить достаточно резервов, чтобы сегодняшнее падение цен на нефть и относительная международная изоляция страны не стали причиной экономического краха.

• Все основные экономические факторы и даже имеющиеся ресурсы управления сегодня либо негативно влияют на экономику России, либо просто не могут обеспечить ее рост.

• Внешнеполитические факторы, прежде всего санкции, вторичны, малозначимы и не оказывают на экономику существенного негативного влияния, несмотря на то что власть в России активно использует их как оправдание экономических проблем.

Основные выводы и прогнозы

• В 2017 году не стоит ожидать от российской экономики существенных сюрпризов — как негативных, так и позитивных. В базовом сценарии не просматривается ни катастрофических экономических, ни радикальных социальных процессов.

• Самым слабым звеном в ближайшие годы будет российская банковская сфера.

• Существуют и другие «слабые места», в которых могут произойти изменения катастрофического характера.

• Ответить на экономические вызовы правительство России решило не попыткой реформирования экономики, а курсом на удержание уровня дефицита бюджета в краткосрочной перспективе на приемлемом уровне, в том числе за счет перспективы долгосрочной. Меры в основном направлены на рост налоговых сборов и сокращение обязательств бюджета. Эта стратегия находится только в начале своего естественного пути развития: 2017 и 2018 годы, скорее всего, будут ознаменованы точечным ростом налогов и сборов и мягким сокращением бюджетных расходов. Но с 2019 года рост налогов ускорится, начнется активное наращивание внутреннего государственного долга и ограниченная эмиссионная подпитка бюджета.

• Весьма вероятно, что правительство пойдет на значительную эмиссионную программу с параллельным закрытием трансграничного движения капитала, ограничением валютных операций и контролем за ценами. Однако этого не случится до президентских выборов 2018 года и вряд ли случится до 2022–2024 года.

• Экономика России не уникальна — «голландская болезнь», пережитая ею, имеет вполне типичные симптомы и последствия.

• Россия пока далека от экономического краха и потери управляемости, но медленно движется в их сторону. Если удастся избежать катастрофических сценариев, связанных с ошибками руководства или внешними факторами, у России есть экономический запас прочности на срок от шести до десяти лет и более; затем вопрос будет стоять о необходимости срочных решительных изменений для сохранения целостности и управляемости страны. Однако, судя по общественным настроениям, такие изменения, скорее всего, будут включать в себя ужесточение контроля, дальнейшую национализацию, закрытие экономического пространства и упрощение экономической структуры.

ВВЕДЕНИЕ. МОЖНО ЛИ ВЕРИТЬ СВОИМ ГЛАЗАМ?

Количественная оценка показателей российской экономики упирается в условность систем изменения различных параметров и точность данных, которыми мы располагаем. Данные до 1991 года вообще сложно признать значимыми, так как статистика времен СССР формировалась по совершенно отличным от современных принципам, вела измерения в искусственно оцениваемой валюте и в экономике регулируемых цен. После 1991 года статистика стала более адекватной, но существенные вопросы к ней все равно остались.

Основным вопросом оценки ВВП России всегда была доля теневой экономики, причем не только в прямой форме (не учтенные официально заработки и прибыли).

В частности, сильно искажала статистику практика искусственного ценообразования — завышения цен на государственные поставки и подряды. По строительным подрядам завышение цен составляло и составляет, по разным данным, от 20 до 50%. По поставкам сложного технологического и потребительского оборудования — до 200% от реальной цены. Очень распространена была и практика частного искажения цен на ввозимые товары с целью уплаты более низких пошлин, на оказанные услуги с целью снижения НДС, на вывозимые товары с целью снижения выручки и неуплаты налогов на прибыль и проч.

Доля неформального бизнеса в России в 1990-х годах, по некоторым оценкам, превышала весь размер официально зарегистрированного бизнеса. К 2013–2014 годам эта доля, по официальным же данным, сократилась до 10% экономики. Однако неизвестно, как проводились официальные измерения неофициального бизнеса. Зато в 2014 году Росстат сообщил, что существенно пересмотрел методику и значительно увеличил долю неформального бизнеса в ВВП. Благодаря этому, а также включению экономики Крыма в расчет ВВП 2014 года, по официальным данным, даже вырос, правда менее чем на один процент.

О таких показателях, как средние доходы домохозяйств (в целом и по индустриям или регионам), достаточно сложно судить по следующим причинам.

В России, из-за запретительных сборов с фонда заработной платы и налогообложения зарплат и доходов начиная от нулевого уровня, большая часть выплат маскируется под другие формы финансовых операций либо производится из неучтенной наличности. Доля наличного оборота в розничной торговле в 2014 году превышала 80%, 30% жителей не имели банковских карт, а количество наличных рублей в обращении за последние 14 лет выросло более чем в 45 раз.

На оценку среднего дохода домохозяйств и равномерности его распределения влияет также факт массового фиктивного трудоустройства граждан.

Непросто оценивать в России распределение расходов бюджета: более 30% этих расходов засекречено. Традиционно считается, что засекреченные статьи бюджета используются на финансирование оборонно-промышленного комплекса и других силовых ведомств. Но есть косвенные свидетельства того, что диапазон их использования существенно шире.

Даже резервы, сформированные правительством, бывает непросто оценить: несмотря на то, что их состав публикуется, многие статьи непрозрачны, а некоторые (как, например, деньги, переданные Внешэкономбанку) с большой вероятностью представляют собой невозвратные кредиты.

Сложности вызывает и оценка единиц измерения: за 2000−2015 годы (см. ниже) рыночный курс доллара США к рублю колебался относительно расчетно-инфляционного курса в диапазоне от примерно 140 до 60%. Если бы ВВП России, например, за 2013 год был пересчитан в доллары не по рыночному курсу, а по расчетно-инфляционному, сумма 2,1 трлн долларов превратилась бы не более чем в 1,4 трлн. Последовательный взгляд на события российской экономики с учетом такой волатильности рубля относительно своей справедливой стоимости должен скорее говорить не о падении ВВП России в 2015–2016 годах, а о неадекватном его завышении в 2005–2013 годах из-за переоценки рубля.

Большая проблема существует в России и с применением коэффициента паритета покупательной способности (ППС) к экономическим показателям. Проблема не только системная, но и индивидуальная: в России существенно искажены цены на коммунальные услуги, изменчивость цен на одни и те же товары и услуги в разных регионах достигает сотен процентов, потребительские корзины для разных слоев населения в силу высокого расслоения имеют совершенно разный состав. Официально принятые уровни ППС, превышающие 300%, вряд ли могут адекватно отражать сравнительные уровни цен в России и США. Достаточно вспомнить, что более половины потребления россиян составляет импорт, цены на топливо в России и США сегодня примерно одинаковы, цены на недвижимость сопоставимы, а по целому ряду продуктов потребительского спроса (продукты питания, одежда, предметы быта, бытовая техника, автомобили и проч.) цены в России по отдельным товарам оказываются выше, чем в США.

Все эти издержки количественных методов нам придется учитывать, анализируя экономику России. Необходимо помнить, что результаты анализа будут лишь настолько точны, насколько это позволяют данные.

БЕНЗОКОЛОНКА В ПЕРИОД БУМА: ЭКОНОМИКА РОССИИ В 2000–2013 ГОДАХ

Экономика России за последние 15–16 лет пережила классический ресурсный цикл и «голландскую болезнь» — явления банальные и хорошо изученные. К 2000 году Россия подошла с крайне высокой концентрацией активов в государственной собственности и в руках ограниченного круга частных лиц, практически на 100% получивших эти активы из рук государства в обмен на управляемость и лояльность.

Власть после конфликта между президентом и парламентом в 1993 году практически полностью перешла в руки президента и его администрации, сделав парламент в лучшем случае совещательным органом, а партии, в нем представленные, — лояльными президенту в обмен на экономические возможности. При этом в стране так и не сложились институты независимой судебной власти, законы все еще были архаичны, противоречивы и неэффективны, защита прав собственности, инвестиций, защита от изменений законодательства и прочие атрибуты снижения рисков предпринимателей не работали. Страна только что пережила дефолт по внутреннему долгу и шестикратную девальвацию своей валюты к доллару США. В этих условиях в обществе был высок запрос на реформы, который поддерживался властью, не видящей другого выхода из экономического кризиса.

Повышение цен на нефть в начале века привело к быстрому росту бюджетных доходов и выручки секторов, занятых в добыче, транспортировке и переработке природных ресурсов, и позволило власти отказаться от стимулирования процесса расширения налоговой базы через реформы.

Рост благосостояния граждан, явившийся следствием пролиферации нефтяных доходов, быстро создал и у общества, и у инвесторов иллюзию правильности и эффективности правительственной политики.

С другой стороны, благодаря возможности контролировать нефтяные потоки власть консолидировала непрямой контроль за углеводородной индустрией, банковским бизнесом и через них — за всей экономической и политической жизнью страны. Это оказало негативное влияние и на развитие любого ненефтяного бизнеса, и на эффективность экономических и бюджетных решений, и на приток инвестиций в страну.

Фактически к 2008 году бюджет России на 65–70% состоял прямо или косвенно из доходов от экспорта углеводородов, а корреляция темпов роста ВВП, доходов федерального бюджета и размеров резервов с изменениями цены на нефть достигла 90–95% (см. таблицы и графики). На этом фоне рубль за счет массивного притока нефтедолларов оказался значительно переоценен — в 2006–2007 годах его рыночный курс превышал расчетный инфляционный на 35% (см. график). На экономическое развитие России оказывали влияние три негативных фактора:

Власть в своем стремлении к контролю за финансовыми потоками15 невольно ухудшала инвестиционный климат, отказываясь от защиты прав инвесторов и предпринимателей и даже дискриминируя их. Это привело к сокращению потока инвестиций, удорожанию денег, снижению предпринимательской активности и постоянно растущим потерям финансового и человеческого капитала — из России было выведено более 1 трлн долларов, лучшие бизнесмены и профессионалы уезжали из страны.

В первые же годы роста нефтяных цен на правительственном уровне было принято решение о стерилизации дополнительных прибылей бюджета в резервы. Эта политика, которая вполне оправдала себя в моменты кризисов 2008 года и 2014−2015 годов, создав возможность для смягчения бюджетных последствий, тем не менее увеличивала стоимость привлечения бизнесом денег. Вследствие этого привлекательность инвестирования снижалась, а формирование капиталоемких или медленно развивающихся областей становилось практически невозможным.

Неэффективность несырьевых секторов экономики, низкий уровень инвестиций, гипертрофированный государственный сектор и переоцененный рубль привели к 2007−2009 годам к такому уровню имущественного расслоения населения, что правительство уже не могло его игнорировать. Перед лицом падения своей популярности власть приняла решение пойти на популистские меры, направленные на необоснованный рост зарплат в государственном секторе и социальных выплат. Эти меры, получившие отражение в так называемых майских указах президента, вместе с сохраняющимися высокими налогами на компании и социальными сборами с фондов заработной платы резко завышали себестоимость продукции, делая внутреннее производство нерентабельным.

В результате на фоне общего роста доходов — за счет экспорта углеводородов и опережающего роста потребления — Россия деградировала практически во всех областях экономики, так и не создав конкурентной производительной сферы. В российском ВВП до 20% заняла добыча углеводородов; до 30% — торговля, гипертрофированная из-за огромных за счет нефтедолларов потоков импорта; около 15% — внутренний рынок энергии и инфраструктура; еще 15% пришлось на государственные проекты; 9% составила доля банковской сферы. И наконец, не более 10% ВВП к 2013 году относилось к сфере независимых услуг и нересурсному производству. К 2014 году, по данным Росстата, доля импорта в области средств производства в России достигла 85−95%, в области товаров народного потребления — 50−70%.

На это наложилась неразумная социальная политика: рост доходов населения опережал рост ВВП даже с учетом нефтяной составляющей. В 2013 году на фоне пиковых цен на нефть рост ВВП составил всего 1,3%, причем инвестиции сократились на 0,5%, капитальное строительство — на 1,5%, экспорт — на 0,8%. На фоне инфляции в 6,5% заработная плата в реальном выражении выросла на 11,9%, торговля — на 4%, импорт — на 1,7%, стоимость государственных коммунальных услуг — на 8%.

Бюджет стал работодателем для 30% трудоспособного населения, приняв на себя непомерную нагрузку. Три пенсионные реформы фактически провалились из-за нерешительности власти и неготовности отказаться от социалистических принципов социального обеспечения, и на 2015 год дефицит Пенсионного фонда России составлял около 15% доходов федерального бюджета (примерно 3% ВВП). Вдобавок бюджет был перегружен амбициозными неэффективными проектами и гипертрофированными затратами на оборону и безопасность, а расходы бюджета сильно увеличивались не только потому, что деньги тратились неэффективно, но и из-за высокого уровня коррупции.

По данным Минфина РФ, в 2014 году доходы от внешнеэкономической деятельности составляли 38% доходов федерального бюджета. Поскольку доля несырьевого экспорта в 2014 году, по данным Госкомстата, составляла около 8% (но при этом вывозные пошлины по несырьевым товарам ниже примерно в два раза), можно заключить, что федеральный бюджет на 35,4% был наполнен напрямую за счет экспорта углеводородов.

Кроме того, налоги, сборы, платежи за природные ресурсы, кроме налогов на внешнеэкономическую деятельность, составляли 20% бюджета, а акцизы и прочие налоги на ввозимые товары — 13%.

НДС, полученный при продаже импортных товаров, которые, как уже указано выше, закуплены на 92% на средства от экспорта сырья, составил еще 17% бюджета, то есть 15% — это НДС с товаров, купленных за счет выручки от экспорта сырья.

Суммируя вышеуказанное, можно заключить, что 83,4% доходов федерального бюджета составили доходы от добычи и экспорта сырья.

Но и это еще не все. Существенную часть налогов на прибыль платят предприятия, добывающие сырье. Существенная часть подоходных налогов уплачивается работниками добывающего и топливно-энергетического комплексов. До 40% налогов на доходы физических лиц собирается с работников федеральных предприятий и бюджетных организаций — это средства, возвращающиеся в бюджет. Неудивительно, что корреляция стоимости нефти и доходов федерального бюджета составляет более 98%.

В результате после падения цен на нефть Россия осталась с недиверсифицированной, квазимонополизированной экономикой, в которой отсутствуют как факторы, так и ресурсы для роста.

Ожидания пессимистов не оправдываются

В 2014 году многие европейские аналитики и экономисты ждали скорого краха российской экономики и удивлялись, когда им говорили об успешном прохождении «нефтяного шока». Пройти нефтяной шок относительно гладко России помогли два фактора.

Во-первых, за годы высокой стоимости нефти Россия накопила достаточные запасы. Золотовалютные резервы в три раза превышали ожидаемый объем импорта 2015 года; предприятия создали достаточное количество основных фондов; население накопило более 250 млрд долларов в банках и, возможно, не меньше наличными, сформировало запас товаров долгосрочного пользования, средняя жилая площадь на человека увеличилась более чем в два раза.

Во-вторых, экономические отношения в России были в большой степени либерализованы. В частности, трансграничное движение капитала ограничено не было; цены на основные товары и услуги и стоимость труда определялись на основе рыночного балансирования спроса и предложения; курс рубля устанавливался хотя и не без участия ЦБ как крупнейшего игрока, но все же на рынке и по рыночным правилам.

В течение 2014−2015 годов российская экономика существенно сокращалась, но происходило это без катастрофических деформаций. Единственным опасным моментом можно было бы считать валютный кризис начала декабря 2014 года, когда неразумное решение ЦБ в ночь объявить о подъеме ставки рефинансирования в два раза спровоцировало панику на рынках. Однако ситуация была исправлена очень быстро достаточно жесткими заявлениями правительства, которое взяло на себя обязательство воздержаться от других резких действий.

К осени 2016 года Россия пришла с сокращением долларового эквивалента ВВП на 40% по сравнению с 2013 годом (падение примерно на 15% в реальных рублевых ценах). Падение доходов домохозяйств, безусловно, является беспрецедентным, однако и оно пока вернуло россиян на уровень доходов 2007 года, то есть во времена в целом стабильные. Подушевой ВВП в России в 2016 году составит около 8,2 тыс. долларов. В списке стран это конец седьмого десятка, рядом с Турцией, Мексикой и Суринамом, а с ВВП по ППС Россия окажется в начале шестого десятка — вместе с Латвией, Казахстаном, Чили, Аргентиной.

Эти показатели скромны, но еще далеки от катастрофических: зона «цветных революций», в которой находились в моменты дестабилизации Египет, Сирия, Украина, Колумбия, Индонезия, Тунис и подавляющее большинство других стран, переживших периоды нестабильности, начинается на отметке около 6 тыс. долларов подушевого номинального ВВП.

Важнейшим стабилизирующим экономическим фактором стало сокращение импорта, опередившее как падение доходов домохозяйств, так и экспортную выручку. Причиной этого сокращения стало катастрофическое падение спроса, произошедшее, в свою очередь, из-за быстрой девальвации рубля и крайне пессимистических настроений всех без исключения экономических агентов. В результате счет внешнеторговых операций и внешний счет удержали позитивный баланс, и когда цены на нефть стабилизировались на новых уровнях, это привело к стабилизации курса рубля и снижению инфляции.

РОССИЙСКАЯ ЭКОНОМИКА: АРХАИКА, РИСКИ, СОКРАЩЕНИЕ ТРУДОВЫХ РЕСУРСОВ

В настоящий момент российскую экономику тормозит ряд факторов.

В области производственных ресурсов Россия, исторически недоинвестировавшая в основной капитал, даже сегодня сталкивается с почти 85%-ным заполнением производственных мощностей. И это притом, что существенная часть (по некоторым оценкам, более 40%) производственных мощностей в России устарела технологически и физически и не может производить конкурентоспособную и потребляемую рынком продукцию. Например, за десять лет станочный парк в России уменьшился почти в два раза, и такое сокращение редко объясняется выбыванием старых, маломощных станков и вводом в строй новых, более высокой мощности.

Для роста экономики необходимо ускоренно капитализировать производство, создавать новые мощности. На это у государства нет средств: дефицит бюджета в 2016 году превысит 3% ВВП, а в 2017 или 2018 году достигнет, скорее всего, 5%; у государственных компаний нет свободных ресурсов. Частные и иностранные компании не готовы сегодня инвестировать в Россию из-за кризиса доверия.

В области эффективности Россия сильно отстала от мировых конкурентов. Речь идет об эффективности и энергетической, и логистической. Соответственно, снижается конкурентоспособность производимых товаров, а это барьер на пути к увеличению производства и рынков сбыта.

В области производительных сил Россия все больше страдает от нехватки трудовых ресурсов, они сокращаются в силу естественных демографических причин на 0,5% в год.

Большая часть трудовых ресурсов при этом задействована в сферах с нулевым или очень низким уровнем добавленной стоимости: на государственной службе, в силовых структурах, частной охране, торговле, крайне неэффективной банковской сфере. Оставшаяся часть не покрывает потребностей государства. Катастрофически не хватает, даже при сегодняшнем уровне развития производства и сервиса, инженерных и технологических кадров, квалифицированных рабочих и одновременно эффективных менеджеров, специалистов по управлению.

Российское коммунальное хозяйство фактически держалось на полузаконной эксплуатации труда миллионов мигрантов, в том числе нелегальных. До недавнего времени remittances (денежные переводы, посылаемые иностранными работниками на родину) из России были статьей государственного дохода №1 в Киргизии и №2 в Таджикистане, существенными для Украины, Узбекистана, Молдавии, Белоруссии. Сегодня, в связи с резким падением рубля и покупательной способности населения, количество трудовых мигрантов в России резко сокращается. Дефицит рабочей силы начинают испытывать и коммунальные службы, и все виды бизнеса, в которых задействовано большое количество неквалифицированных работников, вплоть до сетевых ретейлеров.

Непоследовательная и нелогичная политика в области законотворчества и правоприменения, а также в области экономики и предпринимательства продемонстрировала инвестиционному и бизнес-сообществу как внутри, так и за пределами России, что власть ненадежна, настроена враждебно по отношению к предпринимателям, поддерживает высокий уровень коррупции, склонна к приоритизации государственных интересов, программ и бизнесов в ущерб частным.

Естественной реакцией стал отказ от инвестиций в Россию — сперва в долгосрочные, а потом и в любые проекты — и отъезд местных предпринимателей и инвесторов. За 16 лет доля частного бизнеса в ВВП сократилась до 30%. Объем внешнего долга упал до уровня ниже 50% ВВП из-за стагнации инвестирования. Можно считать, что у российской экономики инвестиционный и предпринимательский ресурсы отсутствуют. И они не появятся как минимум до тех пор, пока не произойдет радикальная смена управленческой парадигмы.

Не слишком велик в России и девальвационный ресурс. Безусловно, девальвация сыграла позитивную роль в поддержке экспортеров, бюджета и сглаживании проблем «жесткой посадки» экономики. Однако сложно ожидать от нее позитивного эффекта в части роста ВВП. Во-первых, потенциальный рост ВВП в России завязан практически полностью на внутренний спрос — для роста экспорта нужны капиталовложения и технологии, которых нет. То есть этот рост измеряется в рублях и практически не растет. Во-вторых, почти 100% российского производства в большей или меньшей степени завязано на импорт сырья, комплектующих или оборудования (зависимость варьируется от 15 до 70–80%), и в связи с девальвацией рублевая себестоимость производимых товаров и даже услуг повышается существенно быстрее роста платежеспособного спроса.

Влияние внешних факторов — много шума из ничего

К важным внешнеполитическим факторам, влияющим на экономику России, можно отнести, пожалуй, только санкции (и контрсанкции). Во всем, что не касается санкционных режимов, внешнеполитическая ситуация для российских экономических агентов вполне благоприятна: Россия является членом ВТО и других международных экономических организаций, свои резервы размещает в наиболее ликвидных инструментах и валютах, валютные и внешнеторговые операции проводит без ограничений, доходности по суверенным долгам находятся на низких уровнях. При этом враждебных экономических действий по отношению к России и российским компаниям (защиты рынка, антидемпинговые пошлины, ограничения свободы торговли и проч.) сегодня не больше, чем обычно, и не больше, чем по отношению к другим странам, в том числе развитым.

Да и санкции, наложенные США и ЕС, сегодня не оказывают существенного влияния на российскую экономику. Важно понимать, в чем суть наложенных санкций: они запрещают заимствование на международных рынках ограниченному числу российских коммерческих организаций, запрещают владение активами в ряде стран, въезд узкому кругу российских граждан и, наконец, запрещают передачу России узкого перечня технологий, в основном связанных с эффективной разработкой недр и созданием военной техники.

Ограничения на заимствования (даже если забыть, что круг организаций, подпавших под них, очень узок) вряд ли могут оказать влияние на страну, которая уже несколько лет последовательно сокращает свой внешний долг. В наши дни он уже менее чем в два раза превосходит золотовалютные резервы (и существенно меньше суммы ЗВР и частных активов в валюте, в ЗВР не учтенных). Россия сегодня не нуждается в масштабных заимствованиях — большинство агентов экономики сокращают балансы, не инвестируют в развитие, уменьшают обороты. Безусловно, финансовые санкции, если они распространятся на более широкий круг эмитентов и заемщиков и включат в себя суверенные долги, через три-пять лет, когда Россия исчерпает запасы капитала и будет вынуждена привлекать средства в больших объемах, могут оказать убийственное влияние на экономику. Но пока масштаб санкций не таков, да и ситуация за три-пять лет может кардинально измениться.

Конечно, ограничения на передачу технологий в долгосрочной перспективе будут отрицательно влиять на состояние экономики России. Ограничение в технологиях разведки и добычи (с учетом того, что в России таких технологий нет, как и базы для их создания) через пять-семь лет негативно скажется на уровнях добычи и себестоимости нефти и газа. Но на сегодняшний день эффект от такого ограничения равен нулю. То же можно сказать о военных технологиях — сегодня Россия активно наращивает производство вооружений и к 2015 году привела размер экспорта к уровню 14 млрд долларов в год (это третий показатель в мире после США и Китая), и санкции пока никак на этот бизнес не влияют.

Контрсанкции, то есть меры самоограничения, касающиеся импорта продовольствия, которые были введены сперва против ряда стран (прежде всего ЕС) и впоследствии временно против Турции, также не слишком сильно влияют на экономику. «Импортозамещения» запрещенных позиций (то есть пропорционального роста производства точных их аналогов в России) не произошло как минимум потому, что в результате девальвации рубля существенно сократилось потребление — потеря объема запрещенного импорта оказалась по сравнению с этим незначительной. Товары «импортозамещения» подорожали сильнее, чем в среднем товары каждодневного спроса. Однако из-за упавшего спроса и тотального снижения качества отечественных аналогов (переход на суррогатные ингредиенты, отказ от выдерживания технологии и проч. с целью снизить себестоимость и ускорить производственный процесс) не появилось ни излишков производства, ни дефицита.

Пожалуй, наибольшее негативное влияние на российскую экономику оказывает непредсказуемое и непоследовательное враждебное поведение России по отношению к иностранным экономическим институтам. Попытка «автономизации» страны в жизненно важных областях часто является результатом лоббистских усилий местных игроков, которые оперируют не очень умело и в ограниченном масштабе, и коррумпированных или недальновидных чиновников. Эта попытка приводит к существенным затратам средств; к тому, что получается продукт, который нельзя полноценно использовать в качестве замены современным технологиям, а иногда — к болезненному отказу от испытанной международной технологии. Это действительно ставит под угрозу безопасность России, но только не из-за вымышленной внешней угрозы, а из-за реальной — нефункциональности продукта-заменителя.

2017 ГОД — ПРОСТО ПРОДОЛЖЕНИЕ ТРЕНДА

2016 год оказался в какой-то степени сюрпризом даже для хорошо знающих российскую экономику специалистов. Провал нефтяных цен ниже 30 долларов за баррель и их восстановление до 50 долларов за баррель к осени не оказали существенного влияния на краткосрочную динамику экономических показателей. Пожалуй, только курс рубля к доллару продолжал вести себя как и раньше, чутко реагируя на изменения стоимости нефти. Несмотря на последовательное сокращение и нефтяного, и ненефтяного экспорта (что лишний раз показывает важность получения нефтедолларов экономикой России), сальдо счета внешнеторговых операций34 оставалось позитивным — в первую очередь за счет опережающего сокращения импорта. Последнее было вызвано резким сокращением финансируемых из бюджета программ, остановкой инвестиций и, наконец, падением доходов домохозяйств еще примерно на 8% в годовом исчислении в реальных ценах.

Экономика в 2016 году демонстрирует продолжение процесса медленного постепенного сжатия, который проходит, однако, без эксцессов. Индекс промышленного производства по 2016 году в среднем составит, по-видимому, около 96% к 2015 году. И это несмотря на то, что производство углеводородов выросло в натуральном выражении уже более чем на 3%, а средняя цена на нефть в 2016 году обещает оказаться выше, чем годом ранее.

На фоне пессимистических ожиданий инвесторов и предпринимателей в России существенно уменьшился спрос на деньги — остатки средств банков в ЦБ России за девять месяцев 2016 года выросли в два раза. При инфляции в районе 6% годовых размер агрегата М2 вырос с начала 2016 года уже на 11% — видимо, за счет вливаний ЦБ в проблемные банки. Денежная база в России продолжает расти быстрее инфляции уже как минимум восемь лет.

В 2017 году российской экономике также не стоит ожидать больших новостей. По крайней мере, рынок биржевых товаров обещает быть более стабильным; нефть, по осторожным прогнозам, останется в коридоре 40−60 долларов за баррель, обеспечивая достаточную поддержку бюджету.

Одним из основных рисков 2017 года является возвращение на потребительский и индустриальный рынки отложенного спроса. Действительно, потребители в 2014−2015 годах из-за негативных ожиданий существенно сократили потребление товаров долгосрочного использования. Отдельные категории товаров все еще продолжают испытывать последствия такого решения. Однако в целом в 2016 году с января по сентябрь импорт сократился уже всего на 10% по сравнению с 2015 годом, в то время как экспорт упал на 22%, а несырьевой экспорт — на 15%. Покупатели возвращаются на рынки, используя сбережения, в силу необходимости замены амортизирующихся товаров — и это может быть тревожным знаком. Если экспорт продолжит снижение более быстрыми темпами, чем импорт, тем более если импорт начнет расти, Россия столкнется с ростом инфляции и снижением курса рубля, несмотря на стабильную цену на нефть.

Разумно ожидать от 2017 года продолжения постепенного и плавного падения основных экономических показателей.

Инфляция вряд ли составит ожидаемые правительством 4% (в частности, из-за угрозы возврата отложенного спроса). Однако в силу общей депрессии она вряд ли выйдет за пределы 6−7%: наличие резервных фондов и относительно высокая цена на нефть позволят правительству проводить жесткую монетарную политику.

Курс доллара будет, как и раньше, следовать за нефтью и инфляцией.

ВВП продолжит снижение, так как драйверы роста отсутствуют, предпринимательская активность сокращается, а бюджет не в состоянии заменить частный капитал в области инвестиций.

Падение основных инвестиционных показателей, скорее всего, окажется в пределах 10–20%, в то время как долгосрочные инвестиции, в том числе в капитальное строительство, упадут сильнее. По некоторым прогнозам, капитальное и особенно жилищное строительство может сократиться до 50%.

Российский бюджет благодаря гибкому курсу рубля будет, как и в 2016 году, сведен с разумным дефицитом. Правительство полагает, что он не превысит 3% ВВП за счет появления «дополнительных доходов бюджета», в основном от приватизации. Однако опыт продажи «Башнефти» и доли в «Роснефти» заставляет скептически относиться к таким прогнозам. Скорее мы увидим дефицит в размере около 4% ВВП (50 млрд долларов). Дефицит будет покрыт в основном за счет использования резервных фондов. Однако правительство уже анонсировало планы по началу масштабных заимствований на внутреннем рынке, и 2017 год будет показательным с точки зрения оценки рынком риска такого долга и его стоимости.

Рост налоговой нагрузки в 2017 году будет способствовать дальнейшему сокращению бизнес-активности и уходу в тень все большей доли среднего и малого бизнеса. По данным Росстата, с начала 2016 года количество малых предприятий в России уменьшилось на 70 тыс. (примерно 25%). Часть из них, конечно, просто переквалифицировалась в средние и микропредприятия. Но большая доля этого снижения приходится на закрытие юридических лиц предпринимателями, выходящими из бизнеса и уходящими в тень. При этом, поскольку торговля значительно легче уходит в тень, чем производство, она будет сокращаться опережающими темпами, уступая рынок низкокачественному серому импорту.

На фоне общего падения объемов производства в 2017 году в России следует ожидать дальнейшего быстрого снижения качества продукции в широком спектре индустрий и роста доли контрафакта и фальсификата как в ингредиентах, так и в конечном продукте. Причем не столько из-за вынужденного сокращения издержек производителями, сколько из-за слабого контроля со стороны регуляторов и высокого уровня регуляторной коррупции.

РОССИЙСКАЯ БАНКОВСКАЯ СИСТЕМА: ПУСТОТА ВНУТРИ

Реальный капитал российской банковской системы неизвестен. Это связано с тем, что в течение многих лет служба надзора Центрального банка России делала все, чтобы коммерческие и государственные банки скрывали реальное положение дел в балансах и искусственно завышали свой капитал. Смена руководства надзорной службы, состоявшаяся только что, косвенно подтверждает следующий факт: банковская система дошла до точки, после которой продолжение политики тотального украшения витрин будет означать быструю катастрофу.

Эффективность банковской системы в России, даже оцененная в размерах активов на одного работника, в разы ниже, чем в США и ЕС. Масштабы существенно меньше, а риски кредитования на порядок выше. И в 2017 году эти риски будут расти: уже за 2015 год просрочка по потребительским кредитам выросла на 33%. По коммерческим же кредитам картина неясная: она по-прежнему всячески ретушируется, чтобы имитировать сохранение банками капитала. В частности, это приводит к тупиковой ситуации с залогами по несостоятельным кредитам: банки не производят реализации залогов (сегодня на рынке они стоят ниже, чем сумма объема кредита и начисленных процентов), для того чтобы не фиксировать убытки. Залоговые активы фактически становятся бесхозными: владельцы ими уже не управляют, а банки не способны это делать.

Количество банков в России сокращается примерно на 10% в год, сегодня число функционирующих — уже ниже 500. При этом концентрация активов очень высока, на топ-5 банков приходится около 56% активов всей банковской системы, на топ-50 — 88%. Чтобы банковская система продолжала обслуживать потребности экономики, необходимо сохранить немногим более 50 банков, и теоретически банкротство всех остальных банков не окажет существенного влияния (кроме, быть может, позитивного эффекта некоторой очистки системы и стерилизации средств неудачливых вкладчиков, погнавшихся за более высоким процентом).

Совокупный капитал банковской системы сегодня формально не превышает 9 трлн рублей. Теоретически даже полная рекапитализация системы сегодня России по плечу, а в 2017 году банкам, скорее всего, не потребуется больше чем 1–1,5 трлн рублей на докапитализацию. Конечно, 41 трлн рублей выданных кредитов — притом что мы можем ожидать резкий рост просроченной задолженности и невозвраты — это объем, который государство не сможет компенсировать. Однако в балансах банков ему противостоят 44 трлн вкладов организаций и частных лиц, а у государства есть в арсенале стабилизационных мер такие эффективные средства, как, например, принудительная конвертация депозитов и вкладов в валюте в рубли по низкому курсу; заморозка депозитов с переводом их частично в капитал банков, частично — в долгосрочные государственные обязательства и проч.

Но это крайние меры, и в 2017 году мы их не увидим. Другое дело более отдаленная перспектива — спустя пару лет после президентских выборов, когда в основном исчерпаются резервы прочности банковской системы даже при нефти в 50 долларов за баррель.

Пожалуй, более серьезным риском, чем системное разрушение банковской системы, является внезапное для рынка и регуляторов разрушение одного или двух крупнейших банковских институтов, например одного или нескольких банков из топ-10. А как следствие — цепная реакция потери ликвидности и неспособности проводить платежи, попытка бегства вкладчиков из всей системы и ее паралич. Задачей ЦБ является, с одной стороны, попытка предсказать и предупредить подобную ситуацию, с другой — моментально среагировать на нее вливанием ликвидности в систему. Пока нет оснований сомневаться в способности ЦБ справиться с задачей, но вероятность ошибки или промедления все же выше нуля.

БЮДЖЕТ И ЭКОНОМИКА: ЗАПАС ПРОЧНОСТИ ЕСТЬ, НО ОН НЕ ВЕЧЕН

Российская экономика находится в процессе кризисного сокращения, архаизации и постепенно потери международной конкурентоспособности даже в тех областях, в которых она пока создает конкурентный продукт. В последние годы в ней также сформировался серьезный денежный дисбаланс. Российский бюджет дефицитен уже третий год, а во внебюджетной части присутствует большой объем избыточной ликвидности. При этом проблемы бюджета, который ранее почти полностью ориентировался на доходы от природных ресурсов и в период пика нефтяных цен существенно инфлировал, не выглядят ни нерешаемыми, ни катастрофическими с точки зрения поддержания стабильного функционирования государства.

На конец 2015 года показатели подушевого ВВП в России соответствуют в реальных ценах уровню 2006 года, уровень средней зарплаты — 2007 году. При ожидаемых показателях экономики за 2016 год эти показатели отступят еще на один год — к уровням 2005 и 2006 года соответственно. Примерно так же будет выглядеть ситуация с доходами федерального бюджета, которые все годы XXI века, будучи измерены в баррелях нефти Brent, составляли чуть более 4 млрд баррелей в год. И 2016 год, с ожидаемыми доходами в размере 13 трлн рублей (210 млрд долларов — 4 млрд баррелей нефти при цене чуть выше 50 долларов за баррель), не является исключением: доходы федерального бюджета России в реальном выражении примерно совпадут с доходами за 2003−2004 годы, когда реальная стоимость нефти была сравнима. Все эти годы не характеризовались существенными проблемами ни в экономике, ни в бюджетной сфере.

В таком темпе у России еще есть куда отступать: на пике падения в 1999 году, когда казалось, что еще шаг — и экономика развалится, подушевой ВВП был ниже на 21%, а средняя зарплата на 40% уровней 2016 года. Да и доходы бюджета были существенно ниже.

Другое дело, что у государственного бюджета есть его расходная часть, которая почти в два раза превышает соответствующую часть бюджета 1999–2000 годов. И если снижение средней зарплаты или доходов домохозяйств заставляет получателей приспосабливаться к негативным изменениям и сокращать потребление, уравновешивая сальдо внешнего счета и стоимость валюты, то потенциальное сокращение расходов бюджета существенно уменьшает возможности заработка для групп влияния, которые привыкли к неэффективным расходам и постоянно растущим посредническим и коррупционным доходам.

Группы влияния будут бороться за сохранение своего заработка, не давая бюджету сокращаться. Этот процесс уже заметен: с пика расходы консолидированного бюджета упали в реальном выражении менее чем на 20%, то есть существенно меньше, чем общее потребление. Такая тенденция приводит к стабилизации и даже росту дефицита бюджета и росту налоговой нагрузки в России в ближайшие годы, а та, в свою очередь, еще замедлит экономическую активность в стране. Группы влияния будут стремиться восполнить потери от сокращающихся бюджетных потоков за счет увеличения своего контроля над государственными и негосударственными бизнесами; за счет повышения ренты, состоящей из взяток; навязанного долевого участия; нерыночных продаж товаров и услуг и получения нерыночных преимуществ в конкуренции.

Мы уже видим, как этот процесс идет в нефтегазовой области через национализацию, в области внешней торговли — через консолидацию потоков за счет санкций, в области технологий — через формирование нового рынка госзаказа вокруг систем контроля и ограничения контента, в области строительства — через формирование новых списков мегапроектов и проч. Чтобы не потерять одобрение групп влияния, власть будет вынуждена поддерживать их действия, что еще больше затормозит экономику. Поэтому в ближайшие годы мы можем ожидать дальнейшего сокращения инвестиций, постепенного ухода все большей доли частного бизнеса в тень и опережающего (с момента, когда налоги, собираемые от добычи и экспорта углеводородов, начнут сокращаться уже вместе с объемами добычи и экспорта) сокращения бюджетных поступлений.

Эта закрученная вниз спираль с большой вероятностью приведет страну в итоге к экономическому коллапсу. Но будет это не скоро: процесс сокращения экономики идет медленно, сокращение объемов добычи нефти из-за недоинвестирования начнется не ранее чем через три-четыре года.

Что же касается бюджета, для покрытия его дефицита в ближайшие годы могут быть использованы в комбинации следующие меры: усиление налогового давления на углеводородную индустрию, использование остатков резервов правительства, увеличение государственного внутреннего долга в различных формах, сокращение бюджетных расходов в широком спектре направлений (в том числе и в области пока неприкосновенных расходов на оборону и безопасность).

Расчеты показывают, что государство сможет в течение трех-четырех лет удерживать первичный дефицит бюджета на уровне около 3 трлн рублей (50 млрд долларов, 4% ВВП в год). Рост государственного внутреннего долга на 1,5−2 трлн рублей в год (2−2,5% ВВП) в течение пяти-шести лет как минимум не будет угрожать бюджету избыточным ростом процентных расходов, а остаток дефицита можно будет покрыть использованием Резервного фонда (на середину 2016 года еще осталось 38 млрд долларов) и ликвидной части Фонда национального благосостояния еще примерно в течение трех лет. Но с 2020 года замещать использование фондов придется сокращением бюджета пропорционально падению сборов, ростом налогов, необеспеченной эмиссией55.

Сложно сказать, когда наступят серьезные изменения в бюджетной конструкции. Если нефть будет расти в цене, то каждые 10 долларов прибавки цены нефти будут приносить в бюджет от 20 до 40 млрд долларов. Таким образом, уже нефть по 65−70 долларов за баррель практически решает проблему бюджетного дефицита на сегодня. Аналогично, если нефть упадет даже до уровня 30−35 долларов за баррель, проблемы дефицита встанут намного острее и ситуация кардинально поменяется уже к 2019−2020 году.

В любом случае рано или поздно России придется пересматривать уровень бюджетных расходов кардинально. Скорее всего, мы увидим один из двух вариантов.

Либо умеренное сокращение социальных расходов, резкое сокращение оборонных расходов и попытку вернуться к клиентской позиции по отношению к мировому сообществу: открытие рынков, запрос на кредиты, помощь МВФ и проч.

Либо резкое сокращение социальных расходов, сохранение расходов на оборону и безопасность и курс на полную экономическую и политическую изоляцию.

Второй вариант представляется более вероятным.

ЭКОНОМИКА СОКРАЩАЕТСЯ — НАСЕЛЕНИЕ НЕ РЕАГИРУЕТ

Причин у этого феномена несколько.

Во-первых, с точки зрения подавляющего большинства граждан России, текущий кризис наступил после длительного периода экономического роста. В общественном сознании тот факт, что ситуация сегодня все еще лучше, чем 15 лет назад, перевешивает ощущение, что ситуация ухудшилась. Для того чтобы возникло массовое недовольство, уровень доходов населения, скорее всего, должен опуститься еще примерно на 30–40%, в область показателей 1999–2000 годов.

Во-вторых, рост благосостояния в 2000–2012 годах, как и последующая стагнация и падение в 2014–2015 годах, были крайне неравномерно распределены в обществе. Существенные изменения почувствовала лишь небольшая социальная группа.

Действительно, в России в 2015 году лишь у 24% немосквичей были загранпаспорта, при этом лишь 6% россиян в последние годы выезжали за границу один раз в год и чаще. Медианная зарплата отличается от средней по России почти на 50% (то есть доходы половины населения смещены в область очень низких зарплат)58, менее чем у 30% населения есть вклады в банках, а количество владельцев валютных вкладов не превышает 9% населения. Индекс Джини, который в конце XX века в России составлял около 8, сегодня превышает 18. Центры концентрации роста благосостояния в России — Москва и несколько других крупных городов. В Москве к 2014 году подушевой ВВП составлял около 30 тыс. долларов в год к 2016 году он упал до примерно 20 тыс. долларов, и этот уровень еще достаточно высок, для того чтобы вызвать социальный взрыв. А подавляющее большинство населения страны за прошедшие 15 лет стало жить всего лишь чуть лучше, в последние годы — всего лишь чуть хуже. Изменения не настолько значительны, чтобы вызвать резкий рост протестных настроений.

В-третьих (и только в-третьих), в отличие от западных демократий, в России нет публичной конкуренции элит за власть, сопровождающейся активной критикой правящей группы через независимые СМИ и другие каналы, — той конкуренции, которая финансируется и организуется оппозиционными группами элиты. Информационное пространство идеологически монополизировано. И если в развитых демократиях СМИ, как правило, преувеличивают экономические проблемы в пропагандистских целях, а оппозиционные силы имеют возможность координировать социальные выступления через информационные источники, в России сегодня они преуменьшают проблемы, снимают с власти ответственность, перенося ее на внешние факторы, а оппозиция лишена доступа к капиталу и возможности координации протестов.

УГЛЕВОДОРОДЫ НЕЗАМЕНИМЫ ДЛЯ ЭКСПОРТА

Российский ВВП в течение всего нефтяного кризиса 2013−2016 годов показывает удивительную стабильность состава: большинство основных сфер активности практически не изменили свою долю.

Российский экспорт помимо углеводородов и продуктов их первичного передела имеет еще три значимые статьи: экспорт металлов, экспорт сельскохозяйственной продукции и экспорт продукции военной промышленности.

Экспорт металлов из России, так же как и экспорт углеводородов, страдает от общего снижения цен на биржевые товары. В 2015 году даже сложилась ситуация превышения внутренних цен на ряд металлов над мировыми биржевыми ценами. В течение предыдущих 15 лет экспорт черных металлов удерживался на уровне около 20 млрд долларов в год, а экспорт цветных металлов рос, достигнув к 2011−2012 году объема в 40 млрд долларов в год.

Сегодня ситуация кардинально изменилась: за шесть месяцев 2016 года Россия экспортировала металлов в сумме менее чем на 20 млрд долларов, из них цветных металлов — менее чем на 4,4 млрд. Россия является одним из мировых лидеров по продажам металлов на внешний рынок, и ожидать, что ее рыночная доля существенно вырастет, не приходится. Медленное развитие рыночного цикла свидетельствует о том, что цены на металлы в обозримой перспективе, скорее всего, значительно не вырастут. Но даже если они вырастут, вряд ли Россия сможет значительно увеличить экспортные продажи по сравнению с предельными уровнями предыдущих лет. Рынок очень конкурентен, в мире действуют множественные торговые барьеры и ограничения, и только в отношении российской продукции ограничения введены более чем 20 странами.

Сельскохозяйственный экспорт в последнее время растет, и объемы его могут еще сильно вырасти — конечно, при условии существенных инвестиций и сохранения льгот производителям. Однако такой экспорт почти не приносит налоговых поступлений и не формирует базы для инвестирования в другие области производства. Добавленная стоимость от сельскохозяйственного производства очень низка, совокупная доля сельского хозяйства в ВВП России не превышает 3%, в мире доля агропромышленности в ВВП существенно сокращается уже более 30 лет подряд. Скорее увеличение агроэкспорта будет приводить к дополнительной нагрузке на бюджет в виде необходимости увеличивать субсидии, спонсирования льготного кредитования и строительства необходимой инфраструктуры за бюджетный счет.

Экспорт вооружений Россией ведется в основном в кредит, и большая часть таких кредитов никогда не возвращается. Более того, российский экспорт плохо диверсифицирован: Индия, Вьетнам, Венесуэла и Китай покупают более 70% всего российского экспорта.

Разумеется, в перспективе невозможность использовать мировые достижения в развитии технологий двойного назначения приведет к тому, что российское вооружение начнет отставать от ближайших конкурентов — США, ЕС, Израиля и, скорее всего, Китая. Уже сегодня позиции России на международном рынке вооружений слабеют. Похоже, она потеряет рынок Индии (прежде всего военные самолеты). Китай, все еще покупающий российские системы ПВО, уже ориентируется в области авиации на свои разработки. Через 10–15 лет, когда фокус в этой области переместится на системы шестого поколения у развитых стран (и, соответственно, пятого у развивающихся), России нечего будет предложить на рынке.

Развитие новых направлений экспорта требует от России создания условий для одновременного достижения финансовой эффективности производства на ее территории и приемлемого уровня качества и потребительских свойств товаров. К сожалению, предпосылок для формирования этих факторов нет.

Средняя зарплата в России хотя и снизилась довольно существенно по сравнению с 2008−2010 годами, все еще остается значительно выше, чем в странах, являющихся основными конкурентами России с точки зрения размещения трудоемкого производства. Транспортная инфраструктура достаточно дорога, а экспортные операции практически монополизированы, и себестоимость выхода на международный рынок намного выше, чем у конкурентов. Общая налоговая нагрузка на бизнес в России примерно на 10% выше, чем в среднем в европейских странах. Неэффективная и не имеющая шансов просуществовать в течение срока жизни даже одного поколения пенсионная система и коррумпированная, неэффективная система здравоохранения порождают фактическое задвоение пенсионных и социальных сбережений. После уплаты в бюджет высоких социальных и пенсионных сборов работники, получающие зарплату, вынуждены выделять дополнительные существенные средства на медицинское обслуживание и «старость».

С точки зрения конкурентоспособности продукции Россия заведомо проигрывает большинству иностранных производителей. В России отсутствует традиция конкуренции. Патерналистское отношение государства к производителям и крайне нерациональное распределение трудовых ресурсов вкупе с низкой мобильностью населения приводят к тому, что нежизнеспособные, дорогие и некачественные производства сохраняются десятилетиями, получая дотации. Санкции и заградительные пошлины не способствуют развитию конкуренции, позволяя отечественным производителям не заботиться о качестве. 70% ВВП производится государственными и квазигосударственными компаниями, которые легко монополизируют рынок и за счет этого резко снижают свои расходы на маркетинг и контроль качества. Многим производителям не хватает масштаба и возможностей для выхода на международные рынки. Внешнеэкономическая деятельность сильно зарегулирована (на это жалуются все экспортеры), а себестоимость выполнения таможенных процедур очень высока.

Многократно анонсированные мероприятия по упрощению ВЭД, обеспечению льготного кредитования экспортных поставок, развитию конкуренции оказываются словами, как и обещания реформ в других областях. Правительство продолжает полностью полагаться на добычу и экспорт природных ресурсов — благо у него еще есть запас времени и стабильности.

• План правительства — медленное движение в тупик

Правительство России будет озабочено поиском способов улучшить качество администрирования, чтобы обеспечить наполнение бюджета и удовлетворить денежные аппетиты групп влияния. При этом никакие меры, условно называемые реформами, не могут решить задачу немедленного балансирования бюджета. Напротив, реформы скорее приведут к тому, что в ближайшие три-пять лет средств нужно будет тратить больше, на время появится дисбаланс в экономике — и кризис усугубится.

Сегодняшняя российская власть, которая своей миссией считает самосохранение на фоне стабильности общества, таких экспериментов просто не может себе позволить. Реальное доверие к власти в России очень невысоко. Менее 29% населения, по заявлению «Левада-центра», признают, что верят заявлениям высших чиновников. Эта цифра корреспондирует с результатами последних выборов в Думу, на которых явка составила от 30 до 40% и за «Единую Россию» проголосовали от 35−40 до 52% участников. Более 60% населения не нашли себе достойных кандидатов и бойкотировали выборы, доля проголосовавших за власть составляет от 10 до 20% населения. В стране набирают силу левые настроения: призывы к ограничению внешней торговли и рыночных механизмов, к масштабной эмиссии, национализации, государственным инвестициям в инфраструктуру все активнее находят поддержку в обществе. В этих условиях у власти нет мандата на реформы — и поддержание статус-кво остается ее единственной возможностью.

Ожидаемые административные меры с точки зрения экономической теории будут направлены на увеличение доходов бюджета без изменения самой экономики или взаимоотношений в обществе и могут быть шести типов:

• Увеличение количества налогов и сборов

С учетом депрессии в экономике власть не может пойти на кардинальный рост налоговой нагрузки, особенно в случае чувствительных к ней бизнесов. Поэтому рост налоговой нагрузки будет происходить в области либо бюджетного круговорота; либо неизбегаемой базы; либо чрезвычайно широкой базы, с тем чтобы очень малое увеличение дало существенные прибавки к поступлениям (налог на имущество, сборы за проезд и парковки, акцизы на широко потребляемые импортные и отечественные товары, введение/увеличение сборов за детский сад, школу и проч.).

Предпочтение будет отдаваться тем методам, которые позволят ставить между бюджетом и плательщиками частных агентов из числа «приближенных» членов элиты, получающих свою комиссию; иногда она будет доходить до 100% сборов.

• Расширение налоговой базы

Можно ожидать сокращения количества льгот, по существующим льготам будет дано указание на неприменение, суды будут оказывать поддержку налоговым органам.

• Дискриминация

В отношении меньшинства населения, непосредственно не влияющего на стабильность системы, могут быть приняты дискриминационные законы, которые обеспечат пополнение бюджета.

Например, могут быть введены экспоненциальные ставки налогов на недвижимость, автомобили, предметы искусства; объявлены существенные сборы за наличие заграничного паспорта; ограничены по размерам и обложены налогом расходы за границей; введена очень высокая ставка подоходного налога для высоких заработков «верхних» 3–5% населения.

Проживание в центре города, проживание в отдельном доме, наличие автономных коммунальных систем могут быть обложены постоянными налогами; приобретение высококлассного оборудования, украшений, дорогих предметов одежды — разовыми.

• Сокращение базы бюджетополучателей

Мы неминуемо придем к повышению пенсионного возраста.

Расходы на образование и здравоохранение будут недофинансироваться и зачастую уходить в непрозрачных направлениях.

Всем производителям закупаемых бюджетом товаров и услуг будут даны жесткие указания сократить стоимость поставляемых товаров, в том числе за счет качества. Проверки качества будут окончательно формализованы.

В областях неочевидных для широкой публики сократится перечень финансируемых позиций и объемы. В первую очередь пострадают, например, квоты на медицинские манипуляции, объемы и качество лекарств, поставляемых в больницы; сократится (едва ли не до нуля) финансирование «побочных» и не связанных с интересами групп влияния социальных институтов, например музыкальных школ или учреждений внешкольного образования. Подобные институты будут частично переходить на платную основу, частично передаваться организациям, желающим распространить свое влияние и лояльным власти, в частности РПЦ. Элитам регионов (а таких несколько), доверие которых сегодня покупается щедрым финансированием из центра, будет предложено существенно урезать аппетиты. В случае несогласия всегда есть возможность применить жесткие силовые меры. А если они окажутся неудачными, затратными или приведут к большим жертвам, будет на что свалить экономические проблемы и использовать ситуацию для отвлечения общества от проблем с экономикой.

• Реквизиции

Вполне возможны реквизиционные действия в отношении банковских вкладов:

— массовое банкротство банков с передачей государству активов;

— принудительный обмен валютных вкладов на рубли по низкому курсу;

— принудительный обмен рублевых вкладов на долгосрочные обязательства государства и акции самих банков, особенно государственных.

Возможна реквизиция капитала за границей — например, полный запрет на собственность за рубежом для резидентов России с требованием ввода денег в Россию и последующим обменом валюты.

Возможна и реквизиция бизнесов: частично для увеличения доходов бюджета, частично в пользу крупных и мелких местных агентов групп влияния (для удовлетворения их аппетитов в качестве замены прямым поступлениям из бюджета).

В какой-то момент может заработать судебная конфискация имущества: государство будет «по закону» забирать собственность ставших неугодными или просто более слабых владельцев активов и продавать ее за очень небольшие деньги сильным и лояльным агентам влияния. Бюджет будет получать прибыль, а расходы на поддержку лояльности можно будет снизить.

• Экономическое обусловливание

Множество публичных сервисов, которые сегодня государство предоставляет бесплатно или за символическую плату, оно может использовать для сокращения своих расходов, в частности на оплату труда.

Обязательная отработка в государственном секторе для студентов — в течение нескольких лет после окончания вуза на заниженной зарплате — может стать условием бесплатного обучения.

Обязательная служба в армии или на альтернативной хозяйственной службе вне зависимости от поступления в вуз может стать условием бесплатного обучения в школе.

Объявленную приватизацию вряд ли можно включить в перечень мер, которые правительство принимает с целью улучшить ситуацию и пополнить бюджет.

Стоимость активов в России сегодня очень низка, а желающих их покупать мало. И в лучшем случае приватизация обернется реквизицией у неугодных олигархов капитала (но его не хватит для решения проблем), перераспределением наличности, например от «Сургутнефтегаза» к «Роснефти», или стерилизацией вкладов в банках и средств в негосударственных пенсионных фондах.

Недавняя широко разрекламированная сделка по приватизации нефтяной компании «Башнефть» — сделка, которая должна была состояться параллельно с продажей государственной доли в крупнейшей российской ВИНК «Роснефть», — наглядно показала, что от приватизации в России никак нельзя ожидать ни снижения доли государства в экономике, ни получения им дополнительных средств. Покупателем «Башнефти» в итоге стала и так высоко закредитованная государством «Роснефть». Доля же государства в «Роснефти», из-за полного отсутствия сторонних покупателей, будет превращена в казначейские акции — скорее всего, путем кредитования «Роснефти» Внешэкономбанком.

Все эти меры, полумеры и имитации мер, в силу очевидно негативной реакции экономики, будут приводить к дальнейшему сокращению возможностей для получения доходов бюджетом и (или) носить невоспроизводимый, разовый характер. В течение пяти-шести лет их потенциал также будет исчерпан, а давление «слева» только усилится. Это значит, что российское общество, привыкшее к патернализму и ожидающее от государства не создания условий для процветания, а растущего субсидирования уровня жизни, будет требовать индексаций зарплат в бюджетном секторе, пособий и пенсий, роста расходов на низкоэффективную социальную инфраструктуру и поддержку импорта.

Элиты, и прежде всего так называемые «системные оппозиционные партии», привыкшие обменивать лояльность власти на стабильные потоки средств из бюджета в личные карманы, также будут недовольны сокращением официальных ассигнований и неофициальных возможностей. Можно ожидать, что «левые» партии, в сумме получившие в новой Думе более 40% мандатов, по мере того как начнут понимать, что власть теряет поддержку, а они являются единственными, кто может ее получить, — будут увеличивать свою независимость от власти и давить на нее. В частности — требовать все больше популистских шагов, шантажировать власть отказом в поддержке и началом независимой игры. Власть будет вынуждена идти на все большие компромиссы: увеличивать объем регулирования цен и бизнеса, наращивать необеспеченную эмиссию, закрывать внутренний рынок, производить де-факто национализацию целых отраслей промышленности и конфискацию сбережений и собственности, вводить дальнейшее ограничение трансграничных операций.

Падение возможностей для импорта товаров народного потребления и промышленной продукции (из-за сокращения объемов и стоимости экспорта) будет вести к развитию, в основном в рамках государственной собственности или с масштабной государственной поддержкой, замещающих производств. Однако их эффективность — в отсутствие доступа к современным технологиям, к международной школе R&D, полноценной производственной кооперации и дешевому финансированию — будет низкой, а себестоимость в условиях малого рынка будет высока. И россиянам придется вспоминать про стандарты потребления позднего СССР, когда даже отечественные товары низкого качества были в дефиците, а целые их группы (автомобили, электроника, недвижимость, качественная одежда) недоступны из-за дороговизны.

Россия втянется в многолетний период так называемой перонистской экономической политики. По опыту других стран такие периоды могут длиться более десяти лет, а их последствия, в том числе социальные, прослеживаются гораздо дольше.

Даже если власти удастся сохранить стабильность экономики и не допустить катастрофы, случившейся на рубеже 1990-х годов прошлого века, Россию может ожидать еще менее оптимистичный сценарий. Велика вероятность, что на смену нынешнему умеренно-консервативному авторитарному режиму, по мере исчерпания у него экономических возможностей поддерживать лояльность населения, придет более жесткий, лево-консервативный полувоенный или военный режим, поддержка которого населением будет основываться на смеси недовольства текущим положением дел и страха перед внешним миром.

Такой режим задержит развитие страны еще больше.

ЧЕРНЫЕ ЛЕБЕДИ РОССИЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ

Вероятность следующего развития событий невелика, но сбрасывать ее со счетов не стоит.

В рамках нашего базового сценария российская экономика сокращается пропорционально в течение не менее трех-четырех лет, после чего в ней начинают превалировать процессы социализации. Постепенно возникают ценовое и валютное регулирование, монополизируется внешняя торговля, ускоряется масштабная национализация, вводятся регулируемые уровни зарплат и гарантированное потребление и проч. В результате экономика получает возможность сокращаться дальше, но не разваливается еще несколько лет, возможно более десяти.

Однако этот процесс может быть прерван серьезными событиями, в результате которых ситуация начнет неконтролируемо быстро развиваться в сторону разрыва внутренних хозяйственных связей, натурализации хозяйства, быстрой долларизации экономики и потери рычагов валютного управления, обвального сокращения поступлений в бюджет, возникновения тотальных дефицитов и формирования больших групп населения, не способных себя обеспечить.

В свою очередь, за этими явлениями последуют резкий рост преступности; автономизация практически всех регионов (и доноров, которые не захотят больше делиться, и иждивенцев, которые будут искать варианты выживания в условиях прекращения дотаций) вплоть до активных и, возможно, удачных попыток отделения; возникновение локальных вооруженных конфликтов, в первую очередь возврат напряженности на Северном Кавказе, — и, скорее всего, череда попыток смены власти по типу дворцового переворота. Затем, вероятно, наступит длительный период политической нестабильности и, возможно, даже распад страны — по модели СССР или в результате куда более кровавых процессов.

Вряд ли какое бы то ни было изолированное событие может в ближайшие годы привести к описанному сценарию. Однако комбинация двух-трех факторов, рассмотренных ниже, вполне может послужить достаточным условием для начала катастрофы.

• Банковский кризис, не компенсированный государственными вливаниями и докапитализацией в силу медлительности власти или неспособности принять решение

В случае если масштабный банковский кризис или катастрофа одного-двух крупных банков, как уже говорилось выше, не будет потушен предоставлением ликвидности до того, как плательщики начнут испытывать трудности с проведением платежей, а среди вкладчиков начнется паника, — возможно одномоментное обезвоживание банковской системы, попытка массового вывода сбережений в наличную валюту (даже при прямом запрете) и в материальные активы, моментальный скачок инфляции и курса валюты и потеря рублем функции меры стоимости.

Похожая ситуация была в Германии в середине 1920-х годов, когда инфляция и запредельные расчетные риски быстро лишили бизнес стимулов развития — и экономика ответила резким падением.

• Выход из строя или существенное снижение работоспособности значительного числа объектов инфраструктуры

Это может произойти в результате естественной амортизации, падения качества обслуживания, перебоев в снабжении запасными частями и электроэнергией, произошедших из-за общего сокращения бюджетных ассигнований и отсутствия инвестиций в модернизацию оборудования. При определенных условиях аварии на ключевых объектах инфраструктуры, даже если они обойдутся без жертв и ущерба другим объектам, могут существенно повлиять на экономику страны. Особенно опасны в этом смысле коммунальные системы (водоснабжение, газоснабжение, бытовое снабжение электроэнергией), проблемы с которыми могут возникнуть из-за недофинансирования и локального коллапса систем обслуживания ЖКХ.

• Резкое падение добычи углеводородов

Рассмотрим такую возможность в условиях сохранения низких цен на нефть и газ на внешнем рынке.

Используемые в России методы добычи нефти являются неэффективными с точки зрения коэффициента извлекаемости, который на сегодня ниже, чем в США, в среднем на 30% и медленно снижается, в то время как в США медленно растет. Предельно возможная добыча в России будет падать и, по некоторым оценкам, к 2035 году сократится минимум в два раза. Мы не знаем до конца уровень долгосрочного негативного эффекта от сегодняшней практики ускоренной добычи нефти в России, но научно подтверждено: эта практика ведет к снижению коэффициента извлекаемости. Вполне возможно, что добыча станет существенно падать уже через три-четыре года, а отсутствие у России современных технологий разведки и экономной добычи, частично обусловленное санкциями, не позволит ее увеличить. Как это происходит, мы можем видеть на примере Венесуэлы, которая потеряла почти две трети возможной добычи за десять лет и уже закупает нефть за рубежом.

Аналогичный эффект может иметь ввод против России эмбарго на закупку нефти и газа странами Европейского союза. Теоретически ЕС в течение трех-четырех лет будет готов отказаться от российской нефти, однако пока ни причин для этого, ни таких намерений ЕС публично не оглашал.

• Коллапс крупных индустрий

В связи с падением покупательной способности в России в ближайшие годы существенно изменится спрос на различные услуги и товары, в первую очередь товары длительного пользования. Под угрозой целый ряд индустрий — от массовой, такой как малые предприятия индивидуального сервиса, до значительной, как, например, строительная индустрия.

Себестоимость строительства квадратного метра в России снизилась за последние годы на 20%, до уровня 2002 года, но и цены на рынке упали до уровня 2001 года (все в реальных рублях). В таких ценовых параметрах спроса и предложения в 2002 году объем строительства составлял 49 млн кв. м в год, а не 138, как в 2014 году, задействованы в индустрии были не более 5 млн человек, а не 5,7 млн, как сегодня.

Можно предположить, что объемы строительства в отсутствие глобального субсидирования будут стремиться к тем самым 50 млн кв. м в год или даже окажутся ниже, а безработными только в этой индустрии станет 1 млн человек.

К списку можно добавить банковскую индустрию, бизнес перевозок, туристический, гостиничный и ресторанный бизнесы, импортную торговлю и проч. Есть вероятность, что произойдет одномоментный и взаимоиндуцирующий обвал нескольких индустрий с ростом безработицы на 5–10 млн человек (8–12%) — до 13–18% от трудовых ресурсов.

Ни государству, ни бизнесу нечего предложить этим работникам. Инвестиционная активность в стране практически нулевая; индустрии, которые 12–15 лет назад (когда строительство имело значительно меньшие масштабы, как и индивидуальные сервисы) давали этим людям работу, сильно сократились или вымерли.

• Внутренний конфликт среди групп влияния

Ситуация маловероятная, но возможная.

Маловероятна она потому, что интересы групп влияния достаточно хорошо поделены, арбитрирование между ними налажено, и похоже, что все группы стремятся к сохранению мира.

С другой стороны, опыт многих стран показывает, что конфликт, несмотря на высокий уровень организации сдержек и противовесов, часто возникает, если доля ренты в ВВП падает ниже 10–12% и распределяемых потоков начинает не хватать, а подушевой ВВП низок — ниже 6 тыс. долларов. В России доля ренты в ВВП лишь немногим выше (около 16–17%) и медленно снижается, подушевой ВВП составляет, по прогнозу на 2017 год, около 8 тыс. долларов.

Опять же по опыту других стран мы знаем: конфликт между группами влияния, даже если он напрямую не перерастает в войну кланов, все равно влечет за собой существенную дестабилизацию экономики. Это происходит из-за значительных кадровых перестановок вплоть до отставки первых лиц, принятия конъюнктурных, но крайне вредных для экономики решений, резкого роста рисков в связи с переносом борьбы кланов в правовую плоскость (использование масштабных уголовных дел) и проч.

Такая же ситуация зачастую складывается даже в стабильных и хорошо организованных элитах, в случае если из строя выбывает ключевое лицо (лица), ответственное за баланс интересов. В России сегодня такое лицо одно, и, хотя вероятность того, что это лицо внезапно перестанет эффективно исполнять функции арбитра и контролера интересов, низка, она все же не равна нулю.

• Высокий риск очень дорогого, непоправимого и нерационального решения

В современной России, где власть неинституционализирована, отсутствуют конкуренция и системы критической оценки решений и действий, а общественное мнение существенно искажено пропагандой и отвлечено ложными повестками, такой риск существует.

Речь идет о решении, которое вызовет резкое изменение ситуации и приведет к крайне негативным экономическим последствиям.

Сложно предсказать, что это будет за решение: может быть, повышение налоговой нагрузки, которое вызовет обвальное снижение бизнес-активности; может быть, эскалация или начало новых военных или гибридных действий, стоимость которых в итоге подорвет экономику или приведет к санкциям совершенно другого уровня; или решение по введению жесткого регулирования цен, капитальных операций или курса валюты.

ИНВЕСТИЦИИ В ИНФРАСТРУКТУРУ НЕ БУДУТ ЭФФЕКТИВНЫ

Существуют подтверждения прямой связи между объемом государственных инвестиций в инфраструктуру и ростом экономики. Однако необходимо понимать, что связь эта работает далеко не всегда и не везде.

Любые инвестиционные действия — то есть фактически предложение рынку новых возможностей — должны соответствовать спросу, который либо уже существует, либо еще только может сформироваться. В противном случае они экономически бессмысленны.

Нам известны случаи подстегивания экономики за счет инвестиций в инфраструктуру в ситуации, когда спрос на инфраструктуру со стороны бизнеса значительно превышал предложение.

Это явление наблюдается в африканских странах, где не хватало инфраструктуры даже для базового развития торговых и производственных отношений. При этом иностранные компании были готовы вкладываться в экономику, а местное население — включаться в экономические отношения современного типа. Мы помним примеры новых территорий в США, Канаде, Мексике, других странах, где именно расширяющийся бизнес толкал государство на инвестиции (к слову, далеко не все инвестиции в инфраструктуру были государственными).

То есть эффективнее всего эта модель работает там, где уровень инфраструктуры крайне низок, а запрос на развитие высок. В странах со средним уровнем инфраструктуры, как у России, эффект обычно значительно меньше. Настолько, что возникает вопрос: в случаях, которые можно считать «успешными», не было ли начало государственного инвестирования в инфраструктуру реакцией на рост экономической активности?

В сегодняшней России депрессия экономического развития не связана с инфраструктурным потолком, а высокая себестоимость транспортировки, связи и логистики влияет на увеличение стоимости продукта не так сильно, как факторы риска. Вдобавок в России не хватает капитала и трудовых ресурсов для обеспечения бурного роста.

В этих условиях масштабные инвестиции в инфраструктуру со стороны государства, скорее всего, столкнутся со следующей серией проблем:

• Планирование

Будут выбраны не нужные направления инвестирования, а направления, выгодные наиболее мощным лоббистам.

• Финансирование

У проектов будет масштабная изначальная переоценка; до 50% и более будет потрачено сверх реальной стоимости; большая часть уйдет в офшор, снижая курс рубля.

• Выполнение

Работа будет идти медленно, без соблюдения стандартов качества; часть объектов окажется в итоге малопригодна или непригодна для эффективного использования.

• Использование

Объекты будут недооснащены, не укомплектованы штатом, спрос на их использование — под вопросом. Отсутствие дополнительных инвестиций на содержание и адаптацию обречет многие объекты на простой.

• Влияние на общий спрос

Средства на инфраструктурные инвестиции будут получены эмиссионным путем, их пролиферация в экономику приведет к росту инфляции, общий объем платежеспособного спроса только сократится, и спрос на эти объекты еще сильнее уменьшится.

• Влияние на бизнес-климат

Переключение ресурсов на государственные инвестиции снизит бизнес-активность и повысит себестоимость для независимых бизнесов. В условиях низких объемов производства и нехватки трудовых ресурсов государственные инвестиции будут оттягивать на себя и сырье, и работников, поднимая и цены, и зарплаты. Использование потоков денег для прямого импорта (сырье, материалы, оборудование) и для косвенного (товары для продажи работающим на проектах) временно увеличит импорт и создаст дополнительное давление на курс рубля и социальную сферу.

• Влияние на внутреннюю политику

Эмиссионный характер трат даст временный заработок связанной с властью элите, что ослабит ее потребность в реальных реформах для сохранения своих доходов. Таким образом, реформы в очередной раз отодвинутся, а страна откатится еще дальше вниз по уровню развития. Отставание от конкурентов станет еще большим.

• Влияние на внешнюю политику

Сочетание внутренних источников и усугубляющихся экономических проблем потребует переключения внимания населения и сделает внешнюю политику для поддержания рейтинга еще более агрессивной. Это сократит вероятность как привлечения иностранных инвестиций, так и встраивания в мировые технологические процессы.

Но даже если предположить, что в стране существует запрос на инфраструктуру и всех вышеупомянутых проблем удастся избежать, объемы государственных инвестиций для раскачивания экономики, которая уже находится на российском уровне подушевого ВВП и инфраструктурного развития, должны быть колоссальными.

По статистике, если страна со средним доходом и устойчивым уровнем государственных инвестиций в ВВП 3–4% увеличивает инвестиции в инфраструктуру на 1%, это дает разовый прирост ВВП на 0,08% с 75%-ным затуханием за год. Для того чтобы достичь роста ВВП в 3% в год, России надо начать с увеличения государственных инвестиций на 36%, в следующем году увеличить их еще на 18%, потом на 9%, потом на 4,5% и так далее. Всего инвестиции государства должны вырасти в 3,7 раза (а если учитывать, что у нас 50% разойдется по коррупционным схемам и на неэффективность — то в 7 раз). По самым скромным оценкам, Россия должна будет вкладывать в инфраструктуру 15% ВВП в течение многих лет. Для сравнения: Мексика расходует на инфраструктуру 5% ВВП, Индия — 10%, Индонезия — меньше 7%, Китай — от 6 до 11%.

ЭФФЕКТИВНЫЕ РЕФОРМЫ

У российской экономики две базовые проблемы: риски, несоразмерные возможностям получения дохода, и зарегулированность.

Самая примитивная (но очень верная) модель экономики говорит: рост происходит там, где предприниматели и инвесторы видят позитивную разницу между уровнем ожидаемых доходов и уровнем ожидаемых рисков от вложений или старта проектов.

Таким образом, для роста экономики необходимо, чтобы либо потенциальные доходы были достаточно высоки, либо риски ведения бизнеса существенно снизились. В этих условиях капитал сам начинает идти в страну — и предприниматели осваивают новые инвестиции. При этом рынок с минимальной помощью государства в виде разумного регулирования способен идентифицировать точки роста.

В России сегодня нет областей, в которых можно ожидать сверхприбылей. Россия — страна, достаточно жестко изолировавшая себя от международной кооперации и со сравнительно небольшим для изолированного рынка населением (всего 2% от всей Земли) — этого недостаточно для выхода бизнеса на уровень конкурентных цен и качества в мировом масштабе.

Россия — страна среднего дохода, здесь фактически не осталось ниш для высокомаржинального бизнеса, особенно сегодня, когда доходы жителей падают.

Россия — страна квазимонополистических конгломератов, которые оказывают жизненно необходимые бизнесу услуги (поставка энергии, перевозки и проч.) по завышенным ценам.

Россия в высокой степени зависит от импорта, то есть сырье российские компании закупают по высоким ценам — и оно облагается повышенными налогами.

В этой ситуации единственный способ увеличить экономический потенциал страны — снизить риски. В развитых странах, таких как государства Северной Европы, США, Канада и другие, пространство для получения сверхдоходов также ограниченно, если вообще оно есть, — в первую очередь из-за высокой конкуренции, высоких налогов и медленного роста потребления. Тем не менее средняя скорость роста подушевого ВВП в этих странах превышает 1 тыс. долларов в год (что для России составляло бы 13% годовых!) — этот результат достигнут за счет крайне низких рисков ведения бизнеса.

Базовые риски, с которых надо начинать, это риски, связанные с владением собственностью и правоприменением — как в спорах с государством в лице регулирующих, силовых и фискальных органов, так и между хозяйствующими субъектами.

К сожалению, кратко изложить последовательные и детальные предложения по коренной перестройке системы с целью минимизации рисков правоприменения невозможно. Однако стоит обозначить направления движения.

Необходимы:

1. масштабные изменения законодательства, направленные на защиту предпринимателей и инвесторов;

2. гарантии примата международных судов и прáва;

3. презумпция невиновности в делах против государства;

4. запрет на возбуждение уголовных дел при отсутствии поддерживающего решения и даже прямой передачи дела в гражданском процессе;

5. повсеместное внедрение суда присяжных;

6. программа защиты бизнеса при обвинении владельцев или топ-менеджеров;

7. независимая всеобщая выборность судей начиная с низшего звена;

8. система защиты добросовестного приобретателя и снятие всякой ответственности с держателя прав, в случае если права были действительно выданы государством вне зависимости от допущенных государством при этом нарушений;

9. 100%-ная амнистия собственности и т. д.

Все это должно привести к тому, что предприниматели и инвесторы пересмотрят оценки рисков и произойдет переход от сегодняшней феодально-коррупционной модели правоприменения к модели, основанной на состязании сторон и соблюдении закона.

Наконец, очень важной частью системы снижения рисков является комплекс законодательных мер для защиты инвесторов и предпринимателей от изменений законодательства, решений и действий (не только противоправных) государственных органов и прочих действий или бездействия со стороны государства или любых должностных лиц в любых формах, которые влекут за собой убытки или упущенную выгоду.

В частности, такие законодательные акты должны защищать инвесторов и предпринимателей от тех изменений законодательства и решений органов власти, которые существенно ухудшают условия ведения бизнеса, — в случае если бизнес создавался или развивался в разумном расчете на прежние условия и (или) если государство в той или иной форме давало гарантии или заверения, в том числе устные, что условия останутся прежними.

И конечно, массовые иски и защита в международных судах должны допускаться без каких-либо оговорок.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > inosmi.ru, 4 января 2017 > № 2025619 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 1 января 2017 > № 2038351 Андрей Мовчан

Экономические итоги года

Андрей Мовчан

Директор программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги Андрей Мовчан подвел итоги экономической ситуации России в уходящем году. Также эксперт рассказал "Актуальным комментариям" об основных тенденциях, которые будут влиять на экономику в 2017 году.

Главное экономическое событие уходящего года в России – это чёткое признание властями того факта, что делать ничего не надо и сделать ничего невозможно. Собственно, ещё в 2015-м году очень бурно обсуждались вопросы, что власть может сделать что-то для развития экономики. Предлагались разные пути, от безумных идей Глазьева и не очень правильных предложений, таких, как у Столыпинского клуба, до каких-то правильных идей, связанных с различными реформами.

Но 2016 год показал, что власть на самом деле делать ничего не будет. Мы окончательно вошли в стадию карго-культа, мы изображаем действия. Пишутся всякие указания президента правительству обеспечить рост.

В качестве еще одного важного события можно отметить арест министра Улюкаева. Но я не думаю, что это экономическое событие, оно скорее имеет отношение к политике. В принципе министр Улюкаев как не влиял, так и не влияет.

В 2016 году Центральный банк показал себя достаточно хорошо. Весь год они достаточно уверенно и чётко держали свою линию, не позволяя экономике впасть в волатильность. И это не вина Центробанка, что у нас экономика находится в состоянии рецессии. Но в заслугу ЦБ можно поставить тот факт, что экономика не разносится в стороны «болтаниями» рубля по 30% туда-сюда, что инфляция у нас падает, хотя бы в чём-то мы можем экономике доверять сейчас, в том, что инфляция будет не очень высокой, и это хорошо.

Помимо этого, в 2016 году достаточно интересным экономическим событием можно считать начало работы кудринской группы по созданию проекта реформ. Группа работает очень подробно и очень полно, хотя есть большие сомнения, что кто-нибудь будет выполнять их рекомендации. Но уже сейчас понятно, что рекомендации кудринской группы будут объёмными, детальными и проработанными.

Ещё важное событие уходящего года, которое, на первый взгляд, совсем не экономическое, – это результат Партии Роста на выборах в Думу. Данное событие представляет интерес, во-первых, потому, что для Кремля голосование за или против Партии Роста было неким тестом на популистскую экономическую политику. Мы помним, что Партия Роста выступала за выдачу больших льготных кредитов госкомпаниям и избранным предприятиям, и так далее. Однако люди проголосовали против совершенно явно.

Во-вторых, исход думских выборов позволяет понять, может ли псевдолиберальное предпринимательское течение, движение, даже с поддержкой Кремля, пользоваться популярностью у населения. И на данный момент общество говорит «нет», не смотря на то, правильный или неправильный это ответ. Поэтому Кремль ещё долго не будет поддерживать такие предпринимательские движения, т.к. люди сказали: «Нас предприниматели не интересуют, мы за них голосовать не будем».

Таковы основные события уходящего года. В новом 2017 году экономическая ситуациях может развиваться следующим образом:

Россия работает как большая корпорация, которая добывает нефть. Если нефть упала в цене, соответственно, у нас упали доходы. Катастрофы экономической нет и не было. Всё работает, все ходят на работу, безработица выросла совсем немного, голодающих нет, инфраструктура продолжает функционировать, и так далее. Падение ВВП в 2016 году все еще наблюдалось, но в 2017 году его может даже и не быть, т.к. цена на нефть выросла за год на 30%. При цене на нефть в 60 долларов за баррель мы сводим концы с концами так, чтобы сдерживать ВВП на необходимом уровне. У нас не катастрофа, у нас не кризис, у нас структурная рецессия. У нас ухудшается качество экономики, потому что мы страдаем от ресурсного проклятия и оказались очень плохими экономистами. За всё время избыточных цен на нефть мы не сумели построить диверсифицированную экономику, а сейчас уже на это и денег нет.

Вдобавок к этому внутри самой экономики и политики России чудовищный уровень недоверия и рисков. В таких условиях экономика не строится. Поэтому в 17-м году скорее всего будет то же, что и в 16-м.

Нефть и ВВП стабилизируются, доходы домохозяйств продолжат сокращение, потому что неоткуда взять триггеров для роста. Предприятия, которым нужны инвестиции, в какой-то момент будут вынуждены делать инвестиции, жертвуя выплатами акционерам и работникам. Налоги подрастут в следующем году. Пока ещё не кардинально, но всё-таки вырастут. На фоне этого также следует ждать сокращения доходов домохозяйств.

Рубль в 2017 году будет более-менее стабильным. Он будет находиться в диапазоне плюс-минус 20%.

Помимо этого постепенно будут вычерпывать резервные фонды, сокращать качество и уровень образования и медицины. В общем, мы будем жертвовать социальными выплатами, которые объективно растут из-за старения населения.

2017 год станет первым годом скромных расходов на оборону. При этом видим по операции в Сирии, что у нас далеко не идеальная ситуация в обороне. У нас самолёты с авианосцев за борт сваливаются. У нас, как оказывается, стратегически важные военные полёты обслуживают давно устаревшими разваленными гражданскими самолётами. Но тем не менее, наши расходы будут уже меньше, чем у Саудовской Аравии, а через три года будут меньше, чем у Франции.

То есть мы в 17-м году, пожалуй, впервые будем вынуждены осознать, что мы, хотя и сильное государство, но довольно бедное государство с бедным населением, у которого не диверсифицированная экономика. Государство, которое не может себе позволить практически ничего, в том числе не может позволить себе большие расходы на оборону.

Государство, которое, в том числе не может позволить себе социальные расходы, не может позволить нормальные пенсии, качественное медицинское обеспечение, дальнейшего инфраструктурного развития. Мы не можем позволить себе науку.

Ещё 10 лет назад мы претендовали на то, что скоро будем как Европа. Потом претендовали на то, что мы лучше Китая. Теперь нам самое время претендовать на то, что мы будем на следующей ступеньке стран после Китая, как Индонезия, например. Это не очень хорошее положение, тем более, что Индонезия намного лучше держится, чем мы. В частности, зависимость от разных ресурсов там намного ниже. Так что 2017 год, скорее всего, будет годом стабильного привыкания к тому, что мы люди гордые, но бедные.

В мире несколько иные тенденции. США выходят из проблем, достаточно успешно. Они никуда не торопились. Они с самого 2008 года медленно и спокойно выходят из проблем перекредитования и увеличения рисков. В этом году прирост ВВП в США составил 3%.

В следующем году прирост ВВП, думаю, будет не меньше. У них позитивные ставки процента, которые хорошо ограничивают собственно пузыри на кредитных рынках. То есть у них всё сбалансировано. Хотя у них большой долг, он очень дешёвый, и поэтому их расходы по обслуживанию долга меньше, чем во времена Рейгана. Сейчас США будут в основном заняты тем, что будут переосмысливать свою внешнюю экономическую политику. Прежде всего это связано с новой администрацией президента, у которой есть большие амбиции, заявки на то, чтобы поменять курс в самых разных аспектах экономической политики. Поэтому про них говорить надо через годик, посмотреть, чего реально будет сделано.

Европа выросла на 1% в этом году, что ни много? ни мало. Прирост $500 на человека - достаточно хороший показатель для всего мира, но, конечно, плохой показатель для Европы, так как они могли иметь более высокие показатели роста.

И они будут думать, как достичь более высоких показателей роста. Сейчас в Европе очень много разговоров о том, как быть с экономикой.

Они недовольны, и недовольны справедливо. Сегодня между севером и югом Европы существует высокий дисбаланс. Видно, что они представляют собой высоко бюрократизированную систему. Но по крайней мере не опускаются вниз в экономических показателях, живут, работают и могут себе позволить решать свои проблемы.

Китай тоже достаточно стабилен. Несмотря на чудовищный дисбаланс - и кредитный, и торговый, и какой угодно – благодаря высокой централизации многие дисбалансы могут быть решены правительством. Риск китайской экономики скорее состоит в том, что в какой-то момент устанут делать инфраструктурные инвестиции.

Они уже очень неэффективны, а эта усталость отразится на ВВП, она отразится на выплатах людям, на средней зарплате. Если этот процесс совпадёт ещё с уменьшением товарооборота в Америке, что тоже возможно, в Китае мы увидим временную стагнацию. Это очень сильно повлияет на рынки, и мы увидим большую волатильность на них. Но это вряд ли произойдет в 2017 году.

Остальные страны вносят свой небольшой вклад. Кто лучше, кто хуже. Латинская Америка, кроме Венесуэлы, в экономическом плане ведет себя очень прилично. Бразилия, пожалуй, в кризисе, остальное нормально. Африка слишком мала, чтобы её обсуждать, да и серьезных проблем там тоже нет. Юго-Восточная Азия очень хорошо растёт и прекрасно себя чувствует. Турция тоже стабильна, несмотря на то, что там много вопросов к экономике, и не очень понятно, как они резервы считают. Но они далеки от того, чтобы называть своё состояние кризисным.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 1 января 2017 > № 2038351 Андрей Мовчан


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 1 января 2017 > № 2038350 Андрей Мовчан

Мы ничего не сделали и ничему не научились

Андрей Мовчан

Мало что изменилось за прошедший 2016 год. У нас падает спрос, потому что падают доходы. Из-за низкой цены на нефть у нас не хватает денег, чтобы капитализировать экономику. Продолжается разрушение производственного и сервисного сектора, потому что у нас накапливаются проблемы из-за нехватки нефтяных денег. А условия для работы и риски в стране зашкаливающие, и они только растут. Все меньше и меньше представителей бизнеса, которым интересно тут работать. Количество предприятий сокращается, количество банкротств растет.

На этом фоне падает, естественно, инфляция, но только лишь потому, что спрос упал. Товары дешевеют. Центробанк называет это своей заслугой, хотя это заслуга рецессии, которая у нас идет. При этом, на таком вот фоне, на выборах в сентябре у нас граждане проголосовали ровно за эту политику. И поэтому, скорее всего, она будет продолжаться.

Инвестиции в стране близки к нулю. Они у нас никогда не были особо большими, но если отвлечься от каких-то госпроектов, которые у нас радостно засчитываются в инвестиции, то они у нас близки к нулю уже довольно давно – третий год подряд. Этот тренд продолжится, потому что иностранные инвестиции у нас частично не заходят из-за санкций. Внутренних инвестиций нет, потому что люди прекрасно понимают уровень рисков, а государство сокращает инвестиции, потому что у нас денег в бюджете нет.

Победа Трампа на выборах в США нам ничего не дает. Начнем с того, что я никогда не встречал людей, которые бы «очень радовались победе Дональда Трампа на выборах». Во-вторых, нам нет никакого дела, какая там фамилия у президента США. По телевизору можно рассказать все, что угодно. Но что только теперь будет делать сам телевизор, как он будет выходить из положения, не очень понятно. Все, что теперь сделает Америка из числа того, что нам не очень нужно, теперь уже нельзя будет сваливать на американцев, потому что мы уже объявили их хорошими по телевизору…

Трамп - не политик, Трамп – бизнесмен. Судя по его предвыборной программе, он не до конца понимает экономические механизмы. Но Трамп при этом абсолютный прагматик, в отличие от политиков, и делать он будет, скорее всего, то, что он сочтет полезным для своей страны. Его не волнует никакая дружба или вражда с Россией – его вообще не волнует Россия, потому, что это всего 1,5% мирового ВВП, и там, где будет противостояние США и России он будет действовать в интересах США. Если он сочтет, что США не выгодно противостоять России – он не будет противостоять. А если он сочтет, что вот в этом конкретном месте полезно противостояние – значит, он изменит политику под данную конкретную выгоду, и это может случиться в любой момент.

Наша экономика на США никак не завязана. У нас со Штатами товарооборот в два раза ниже, чем с Китаем. И ничего такого критичного у них не покупаем, ничего критичного не продаем. Я бы даже не стал дискутировать вопрос наших экономических отношений.

Теперь о санкциях. Они на нас не особенно влияют. Запретили нескольким компаниям и банкам брать деньги за рубежом? Так они их и не берут, у нас и без того полно денег в экономике. У нас внешний долг упал на 30% за последние три года не потому, что санкции ввели – он падал еще до санкций. Он упал, потому что нам некуда эти деньги использовать, мы не хотим их тратить. Вкладывать куда-то – у нас рецессия. Санкции по поводу технологии добычи нефти? Но мы добываем нефть на переделе. У нас добыча нефти растет, никакие санкции нам тут не мешают.

В данном случае для правительства было удобно обвинять во всем санкции США, сваливая с больной головы на здоровую, а теперь мы обе головы объявили здоровыми, и что теперь будем делать – не знаю.

Стоит ли доллар 61 рубль или он стоит 80 рублей, как год назад, по большому счету, не имеет никакого значения. Значение имеет то, сколько денег получают домохозяйства. А домохозяйства в этом году реально получают на 6% меньше, чем в прошлом. При этом если бы рубль был 80, а домохозяйства получали бы больше – это был бы успех. А так он 61 рубль, а домохозяйства получают меньше – это неудача. Сейчас, например, доллар вырос по отношению к евро. На пике он был 1,6 к 1 , сейчас 1, 05 к 1. Никто в Америке этому не рад. Все задумываются – как с этим быть, почему такая твердая валюта, это будет мешать экспорту. Твердый рубль тоже мешает экспорту. И вовсе не является признаком успеха.

Что касается сельского хозяйства – оно должно работать, другой вопрос, что все сельское хозяйство у нас в стране – это меньше 3% ВВП. И даже рост сельского хозяйства допустим на 0,5 % - что он нам дает? Абсолютно неощутимая цифра. На пшенице мы не выедем, это не панацея.

Нам нужны отрасли с высокой добавленной стоимостью, высокотехнологичные, нужны большие масштабы производства, большие масштабы сервиса. А с сельским хозяйством – ну будет засушливый год, и опять все уменьшится. Так экономика не работает.

Наше правительство не делает ничего, оно просто наблюдает за картинкой. Но может оно и к лучшему, потому что все, что правительство делало, оно обычно оборачивалось к плохому.

Сделать можно было бы многое. Нам надо снижать риски – это уже такая мантра, которую мы без конца повторяем. Нам надо снижать риски, чтобы предприниматели и инвесторы поверили правительству, поверили обществу, что им наконец, дадут возможность работать, что у них не будут отнимать, их не станут сажать, не будут законы постоянно новые вводить, что не будет налоговая база каждый день меняться и способы их исчисления.

Нам надо проводить такую внешнюю политику, чтобы иностранцы могли инвестировать в нашу экономику. У нас, между прочим, если забыть обо всем прочем, у нас 1 триллион долларов лежит на счетах наших граждан за рубежом. Сделать так, чтобы люди захотели вернуть эти деньги в экономику страны – уже будет большим достижением правительства.

Мы, как экономика, застряли, и за весь 2016 год ничего не произошло: ничего не сделали, ничему не научились.

Speakercom

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 1 января 2017 > № 2038350 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 29 декабря 2016 > № 2038367 Андрей Мовчан

Вперед в феодализм. Как модернизировать Россию достижениями средневековой Европы

Андрей Мовчан

Большинство реформаторов справедливо сетуют на то, что Россия – чисто феодальная страна, но все равно не учитывают это в своих предложениях. Хотя правильный ответ, возможно, лежит на поверхности: развивать надо то, что есть, методами, доказавшими свою эффективность в странах, похожих на сегодняшнюю Россию, – например, в Европе времен раннего Средневековья, в Золотой Орде, в Византии

Близится Новый год – время веселья, а не раздумий, время для шуток, а не дел. А меня все чаще спрашивают, как может выглядеть программа экономических реформ. А я все чаще отказываюсь отвечать – тема слишком грустная. Я даже говорю: не могу всерьез разговаривать на эту тему. Но в конце концов, раз Новый год, то можно ведь поговорить и не всерьез.

Мы все хотим экономического роста. Проблема (я пока все еще всерьез) не в наших желаниях, а в том, что наше общество, наше сознание совершенно не готовы к продуктивным переменам. Изобилие ресурсов столетиями позволяло нам сохранять архаичную экономику и политическое устройство, а страшные события ХХ века (хронический голод нулевых, Первая мировая, революция и Гражданская война, красный террор, голод 30-х, репрессии, Вторая мировая, репрессии 40–50-х, медленная ломка сознания застоем, экономическая катастрофа конца 80-х и массовая эмиграция 90-х) уничтожили не только десятки миллионов граждан, но и инициативность общества, созидательную энергию, гражданскую активность, внедрили в сознание большинства иждивенчество и примитивно-групповой комплекс.

Мы не созрели для принятия перемен, катализатором которых были бы позднекапиталистические реформы – весь этот уже избитый набор из независимости судов, выборности властей, защиты прав, примата индивидуума, стимулирующих экономических законов и общих свобод. Давно ли мы смеялись над Монголией, которая «совершала скачок из феодализма в социализм», и вот сегодня большинство реформаторов-теоретиков справедливо сетуют на то, что Россия чисто феодальная страна, но вместо того, чтобы учитывать это в своих предложениях, требуют волшебного превращения ее в страну развитого общества, верховенства закона и политической демократии.

Социологи могут говорить о современной российской шизофрении: с одной стороны, мечты о капиталистической демократии, которые некому реализовывать, с другой – феодальная реальность, которую никто не хочет учитывать и подстраивать под нее экономические программы. И на двадцать программ, как развивать нашу экономику, если вдруг завтра мы проснемся и обнаружим Россию современной и демократической (не говоря уже о двадцати программах, говорящих о том, как Россию побыстрее утопить – то в эмиссии, то в регулировании, то в новом переделе собственности, то в войне силовиков), не найдется ни одной, говорящей, что делать, если, проснувшись завтра, мы обнаружим Россию точно такой же, как и сегодня.

И вот тут я перестаю быть серьезным (ВНИМАНИЕ!), и в голову мне приходит следующее: возможно, правильный ответ лежит на поверхности: развивать надо то, что есть, методами, доказавшими свою эффективность в странах, похожих на сегодняшнюю Россию, – например, в Европе времен раннего Средневековья, в Золотой Орде, в Византии.

Система протекции

Начнем с главных проблем российской экономики – отсутствия доверия между экономическими агентами и высокого уровня рисков ведения экономической деятельности, совершенно неадекватного ожидаемому доходу. Из-за недоверия и страха никто не хочет ничего делать. Заработанное, украденное или полученное в беззалоговый кредит выводится из страны. Главное устремление более образованных граждан – попасть на государственную службу и оттуда одной рукой получать жалованье, а другой – взятки; менее образованных – попасть в силовые органы и оттуда грабить более образованных. Но и в Средние века общая ситуация была похожей: законы были рудиментарными, судьи – бессильными, кто был вооружен лучше, тот и был прав. А страны тем не менее развивались.

Развивались они благодаря системе протекций – феодальная лестница представляла защиту экономическим агентам от самого верха и до самого низа. Конечно, Россия лишена системы сословий и феодальной иерархии, и это даже хорошо, поскольку открывает вертикальные лифты, но систему протекции у нас ввести вполне возможно.

Сегодня малый, средний и даже крупный бизнес страдают от произвола чиновников, губернаторов, силовиков и центральных властей. Система протекций могла бы искоренить произвол, заменив его строго регламентируемыми отношениями. Протекция могла бы быть лицензируемым бизнесом. Лицензии получали бы организации, обладающие своими развитыми юридическими службами, охранными подразделениями, достаточным капиталом, могущие доказать свои устойчивые связи с высшей властью и способность влиять на решения судебной системы.

Администрация президента могла бы выполнять роль «протектора протекторов» и давала бы протекцию самим лицензированным протекторам друг против друга. Успешными протекторами могли бы быть, например, Сбербанк, РПЦ, ВТБ, «Почта России», группа банка «Россия», РЖД, «Газпром», «Транснефть», «Ростехнологии», «Роснано», ВЭБ, РФПИ, ряд других организаций. Очень важно, чтобы протекторы действительно могли защищать клиентов, поэтому их число должно быть ограниченным, в регионах они должны действовать через свои филиалы.

С протекторами их клиенты делились бы долей в бизнесе и некоторой частью прибыли. Максимальные тарифы за протекцию регулировало бы государство. У протекторов собирались бы пакеты акций клиентов, которые можно было бы объединять в фонды, а фонды, например, листинговать на бирже – это подстегнуло бы фондовый рынок. Компании без протекторов вообще можно было бы не листинговать – чего они стоят без протекции.

Были бы, конечно, некоторые условия. Например, протекторы не имели бы права участвовать в конкурентной борьбе своих клиентов. Их задачей было бы только защищать бизнес от посягательств бюрократии во всех ее видах – властной, судебной, контрольной, силовой. С другой стороны, протекторы несли бы ответственность за клиентов в части выполнения последними их обязательств и этики их бизнес-поведения, что существенно повысило бы доверие между бизнесменами. Наконец, протекторы могли бы нести ответственность вместе с клиентом, если последний был уличен в преступлении. Это обеспечило бы пристальный контроль за клиентами со стороны протекторов.

Система протекции решила бы вопрос защиты бизнеса от посягательств бюрократии и проблему взаимного недоверия в бизнес-среде. При этом конкуренция между протекторами привела бы к рыночным отношениям с ними, с прозрачным ценообразованием. Это было бы залогом допустимого уровня стоимости протекции для развития бизнеса и, главное, предсказуемости, что так важно для бизнесменов.

Магдебургско-тверское право

Наряду с системой протекции (которая хороша для традиционных бизнесов, но не способствует развитию новых технологий, изобретательству и наукоемкому бизнесу) было бы неплохо взять на вооружение и средневековую систему локального внедрения прогрессивного права в отдельных городах – там, где могут формироваться кластеры новой экономики. Если в Европе это было магдебургское право, то в России это может быть, например, тверское право – специальный свод законов, созданный путем перевода в Твери основных законов, скажем, немецкого хозяйственного права на русский язык.

Города, получающие такое право, будут аналогами особых экономических зон, только суть этих зон будет не во внешних субсидиях или сниженных налогах (как будет показано далее, система позволит снизить налоги повсеместно), а в создании возможности для установления эффективных экономических отношений. Такие города должны избирать свое руководство (магистрат) из числа жителей, сами принимать законы о проживании (принимать в число граждан города по своим правилам), сами устанавливать локальные налоги и вносить изменения и дополнения в законы, регламентирующие работу коммерческих предприятий и социальную жизнь (вплоть до уголовного кодекса) на их территории, сами избирать свой суд и руководство силовых органов, сами формировать социальное обеспечение своих граждан, а саморегулируемые профессиональные организации должны иметь самые широкие полномочия.

Разумно будет ограничить число таких вольных городов парой десятков, а количество жителей, скажем, 15 процентами от числа жителей страны. Эти цифры примерно будут соответствовать уровню готовности российского общества к таким экономическим отношениям. Можно даже разумно ограничить выезд жителей таких городов в остальные области России (но, конечно, не за границу) и приезд жителей остальной России в эти города. Есть высокая вероятность, что внутри таких городов сосредоточатся не только прикладная наука, образование, современная культура и производство, но и протестные группы населения, что позволит отчасти удовлетворить эти группы и снизить уровень протеста и, кроме того, эффективно изолировать их от остального общества.

Налоговая система и бюджет

Конечно, сама по себе система протекции и уход в вольные города современных бизнесов могут иметь негативные последствия для бюджета – протекторы эффективно защищали бы бизнес не только от поборов налоговых органов, но и от избыточной налоговой нагрузки, а вольные города платили бы меньше налогов в федеральную казну (если не считать сбор за право проживания в вольном городе, который мог бы быть существенным). Поэтому при внедрении этих принципов необходимы балансирующие механизмы.

Более того, строительство системы протекции займет время, да и после ее построения эффект проявится не сразу. Новые инвестиции будут приходить постепенно, потребуются годы на то, чтобы они превратились в рабочие места и товары. Решить проблему переходного периода и снижения налоговых платежей, вызванного протекцией, можно за счет одновременного кардинального изменения налоговой системы, изменения приоритетов расходования средств бюджетов и внедрения эффективно работавшей в средневековой Европе системы налоговых откупов.

Откупы

Откупы (разумеется, с использованием лицензированных откупщиков) позволят решить сразу несколько важных проблем. Во-первых, государство получит возможность стабильно планировать расходы и сможет сформировать дополнительные резервы, так как плата за откуп будет вноситься вперед на срок от года и до нескольких лет (возможны даже продажи «навечно», до 49 лет). Во-вторых, продажа откупов на тендерной основе позволит максимизировать выручку государства – откупщики будут конкурировать за мандаты. В-третьих, система откупов позволит перевести ныне являющиеся большой нагрузкой на госбюджет персонал и инфраструктуру налоговых органов в разряд структур рыночных, к тому же уплачивающих налоги с прибыли, – это существенно сократит нагрузку на государственные бюджеты, а откупщики, в стремлении больше сэкономить, значительно оптимизируют бюджеты этих организаций.

В-четвертых, откупной деятельностью займутся и протекторы, и другие структуры из числа особо приближенных к первым лицам государства (откупной бизнес очень прибыльный). Это позволит легализовать их право на сверхдоходы, и, вместо того чтобы быть обузой для бюджета и постоянно разворовывать выделяемые им на спецпроекты средства, «друзья первых лиц» будут мотивированы максимизировать доходы бюджета (как один из вариантов условий откупа можно продавать право откупа за фиксированную сумму, а потом все собранное сверх нее делить в определенной пропорции между откупщиком и бюджетом).

Откуп можно будет секьюритизировать, и на финансовом рынке России появится целый сегмент с капитализацией в десятки, если не сотни миллиардов долларов, со своими деривативами, системами хеджирования, отдельным рынком долга, обеспеченного откупом, и прочее. Это даст огромные возможности для пенсионных фондов, банков, иностранных инвесторов, оживит финансовую систему.

Наконец, откупщики создадут разумный рыночный баланс протекторам в области корпоративных налогов (а если будет введен институт личной протекции, то и в области налогов с частных лиц) – очевидно, что Сбербанк более разумно договорится о размере налогов со своего клиента, например, со структурой Ротенберга, чем сам клиент с налоговым инспектором.

Изменение налогов

Параллельно надо существенно изменить саму налоговую систему. Сегодня подоходный налог и налог на прибыль организаций составляют едва ли по 10% от доходов бюджетов РФ (20% всего), сбор их крайне трудоемок, уровень уклонений высок. Полезно вспомнить, что в средневековой Европе не было никаких индивидуальных подоходных налогов, а аналоги налога на прибыль были похожи либо на вмененные (договорные) налоги, либо на добровольные пожертвования. Вполне можно отменить и тот и другой налог в России.

Заменой подоходному могли бы служить увеличенные легкособираемые налоги на имущество и землю. Чтобы компенсировать подоходный налог, их надо увеличить примерно в три раза. Это одновременно решит проблему прогрессивности, обеспечит ощущение социальной справедливости и предоставит преференции отечественным землевладельцам и строителям – в отличие от иностранцев они не будут уплачивать налог на прибыль.

Заменой налога на прибыль мог бы стать введенный налог с конечных продаж (уплачиваемый покупателями, приобретающими товар или услугу для использования, а не для перепродажи), который одновременно заменил бы в ряде случаев сложно вычисляемый НДС. Если сохранить НДС только на импорт в том же размере, что и сейчас, а для внутренних операций ввести налог с конечных продаж, то бюджет не пострадает, администрирование и вычисление налогов станет существенно проще, экономические агенты будут мотивированы сберегать (а значит, инвестировать), создавать бизнес и реинвестировать прибыль.

В сегодняшней России распространена практика необоснованных требований налоговых выплат, из-за которых плательщики, понимая бесперспективность судебного разбирательства, часто уплачивают начисленные налоги или договариваются с чиновниками о замене уплаты начисленных налогов выплатой взятки. Эту практику частично должна победить система откупов, но мы можем предполагать, что и в рамках откупной системы, и под протекцией все равно будут встречаться попытки изъятия избыточных налогов. При этом государство уже получит к моменту такого спора причитающиеся ему деньги и будет заинтересовано исключительно в продолжении работы плательщика.

Поэтому систему стоит дополнить еще и правом сборщиков налогов (откупщиков) и плательщиков (защищаемых протекторами) договариваться о размерах уплачиваемых налогов вне связи с объемами, которые могут быть исчислены исходя из законодательства. Это даст и тем и другим б?льшую гибкость в адаптировании выплат под текущее рыночное положение, защитит компании и граждан от слишком высоких выплат в трудные времена и снимет существенную нагрузку с судов, рассматривающих налоговые споры.

Сокращение бюджета

Разумеется, надо критически подойти к вопросу размеров бюджетов, определив, что надо финансировать, что не надо, а чему надо дать возможности для самофинансирования. Условно российский бюджет можно разделить на семь крупных частей, у каждой из которых будет своя судьба и свои методы снижения и компенсации этого снижения. Очень схематично план реструктуризации бюджета приведен далее.

Содержание армии

Очевидно, что генералитет – опасная группа, в руках которой находятся возможности вплоть до дестабилизации обстановки в стране и смены власти, поэтому речь о сокращении совокупного финансирования этой группы идти не может. Тем не менее можно существенно изменить систему, открыв перед армией и ВПК новые, внебюджетные источники финансирования.

В частности, можно закрепить права высших офицеров принимать решения о коммерческом использовании армейских подразделений вне страны. В конце концов, частные армии существуют и получают большие доходы, и Россия могла бы и здесь пойти по пути средневековых монархий и продавать услуги своей армии – востребованность ее не вызывает сомнений. Уверен, что даже страны НАТО с удовольствием платили бы за решение российской армией своих задач. Военнослужащие могли бы не только приносить огромный доход своей стране, но и попутно решать некоторые геополитические задачи, а также постоянно тестировать и рекламировать новое вооружение.

Кроме того, армия в лице тех или иных своих институтов могла бы получить лицензию протектора и эффективно ее использовать. Преобразование армии в профессиональную необходимо проводить не путем отмены призыва, а путем превращения его в военную повинность с отказом от любых форм отсрочек и освобождений, кроме освобождений по состоянию здоровья: срок службы надо увеличивать до 4–5 лет, при этом учредить и службу для женщин (покороче, скажем, 18 месяцев или два года).

Важнейшим элементом такой повинности, которую мало кто хотел бы отрабатывать, будет разрешение расплатиться деньгами вместо прохождения службы. Сумма выкупа должна быть существенной, но выносимой; скорее всего, ее можно будет установить на рыночной основе, продавая с аукциона, скажем, 300 тысяч «щитовых единиц» в год (скорее всего, спрос будет еще выше). Для максимизации выручки можно продавать несколько уровней «щитовых»: полное освобождение; сокращение срока (продажа помесячно); возможность служить в комфортных частях, близко к дому, с возвращением на выходные домой; возможность служить в гражданском персонале с проживанием дома, и прочее. Примерный расчет показывает, что «щитовые» могут дать не менее 10–20% «бюджета обороны» (безусловно, надо будет кредитовать выплату щитовых и создать агентство, предоставляющее рассрочки в выплате, процентные доходы добавят выручки армии).

Параллельно увеличение срока и привлечение девушек на службу в армию не только частично решит проблему безработицы среди молодежи из малообеспеченных слоев общества, но и повысит возможности извлечения армией коммерческих доходов. В частности, можно вернуться к практике военных поселений, где поселенцы будут заниматься сельскохозяйственной деятельностью; из призывников можно будет формировать специальные военные строительные компании, которые будут заняты и в гражданском хозяйстве; Министерство обороны должно будет иметь охранную лицензию и активно продавать услуги охраны и прочее.

Содержание ФСБ и МВД

Так же, как и армия, силовые структуры могут быть крайне опасны с точки зрения стабильности власти. Сотрудники органов стоят за вторым по числу (после военных) количеством переворотов и являются единственной силой, способной эти перевороты предотвратить. Сокращать их финансирование было бы неразумно. Однако и здесь можно разработать целый ряд мер по прямому пополнению бюджета этих организаций.

Начать можно с использования естественного стремления наиболее обеспеченной части населения страны к получению информации и свободе коммуникации. С учетом опасности, которую потенциально представляют для стабильности свобода слова и бесконтрольное функционирование СМИ, но и принимая во внимание, что прямая цензура является архаичным, неэффективным и противоречащим естественным вольностям институтом, можно подумать о введении платной лицензии на свободное получение информации (например, на доступ к зарубежным сайтам, на получение иностранных изданий, на чтение неподцензурных печатных и интернет-изданий, выпускаемых в России) и о платном лицензировании СМИ, блогеров и авторов, которые хотят работать без цензуры.

В России наберется не менее 10 млн человек, которые будут готовы покупать лицензию на свободную информацию (можно брать с них немного – порядка 1000 рублей в месяц, это уже даст 12 млрд рублей). Мы не знаем, сумеют ли СМИ, которые пожелают быть «свободными», платить, например, 10 млн рублей в месяц каждое, да это и не важно; сумеют – значит, бюджет будет пополняться (а эти СМИ будут свободно привлекать рекламу, так как рекламодатели не будут бояться их закрытия); а не сумеют – некому будет покушаться на стабильность в обществе.

Более того, следуя принципу «свобода дорого стоит» и с учетом того, что любые свободы представляют для общества опасность, противодействие которой силами силовых ведомств стоит денег, необходимо взимать значимые сборы за предоставление гражданам тех или иных свобод, параллельно сделав список таких свобод максимально большим.

Платными должны стать свобода перемещения по стране (годовая лицензия на свободные поездки), свобода смены работы (разовый сбор), свобода отказа от трудовой деятельности (ежемесячные выплаты), право находиться на улице ночью (годовая лицензия), право на хранение и ношение оружия (месячные платежи, типы вооружения не ограничены), право на выезд за границу (разовые сборы в размере 100% стоимости билетов), право на хранение денег и приобретение ценностей за границей (сбор 10% с суммы), право на проведение собраний и митингов (сбор в размере $100–200 с участника, если собрание проходит в общественном месте, и $10–20 – если на частном пространстве; собранием должны считаться встречи более десяти человек, если не все они являются родственниками), право на отключение государственного телевидения (в норме телевизор должен работать 16 часов в день на одном из государственных каналов, при нежелании надо будет платить подневный взнос) и прочие права.

Кроме того, можно создать еще и систему платных привилегий – например, за несколько тысяч долларов в год можно давать автомобилю плательщика преимущественный статус на дороге (для чего ввести зеленые мигалки). Система платных привилегий может сформировать внутри общества группу новой аристократии. Платность привилегий будет делать новых аристократов крупными спонсорами бюджета, а значит, полезной для общества стратой, что должно будет примирить общество с некоторым ущемлением его прав в пользу этой группы. Условно платную аристократию я разделил бы на следующие разряды.

Третий разряд. $10 тысяч в год. Примерно 1 млн человек. Право на все услуги и сервисы, включая частные, вне очереди, но уступая аристократам более высокого разряда. Право неподчинения линейным сотрудникам правоохранительных органов и сотрудникам охраны, право доступа в учреждения и общественные места без досмотра и приглашения. Сильно сокращенный список оснований для задержания. Право требовать от не принадлежащих к аристократии уступать дорогу и выполнять мелкие поручения. Право словесного оскорбления, порчи малоценного имущества и нанесения побоев без телесных повреждений не принадлежащим к аристократии. Право требовать замены должностных лиц в местных органах власти (вплоть до мэра города) при совместном заявлении ста аристократов третьего разряда.

Второй разряд. $100 тысяч в год. Примерно 10 тысяч человек. То же, что и у третьего разряда, плюс неподсудность судам общей юрисдикции без санкции дворянского собрания. Неприкосновенность – правоохранители не будут иметь права задержания, кроме очень узкого перечня ситуаций. Право нанесения легких телесных повреждений и порчи ценного имущества не принадлежащим к аристократии. Право включения не принадлежащего к аристократии гражданина в черный список (с поражением во многих правах) по личному заявлению. Право требовать замены должностных лиц в местных органах власти (вплоть до мэра города) при совместном заявлении десяти аристократов второго разряда и вплоть до губернатора при совместном заявлении ста аристократов второго разряда.

Первый разряд. $1 млн в год. Примерно тысяча человек. То же, что и у второго разряда, плюс подсудность только Верховному суду и только с разрешения дворянского собрания; полная защита от преследования иностранными судами, истцами и прочее при попадании на территорию России и защита по возможности вне территории России вне зависимости от характера обвинений. Право требовать особого уважения от неаристократов, включая поклоны при встрече. Право нанесения тяжких телесных повреждений не принадлежащим к аристократии. Право включения не принадлежащего к аристократии гражданина и аристократа третьего разряда в черный список (с поражением во многих правах) по личному заявлению. Право требовать замены должностных лиц в местных органах власти (вплоть до мэра города) при личном заявлении и вплоть до губернатора при совместном заявлении десяти аристократов первого разряда. Право присутствия на приемах и мероприятиях высшего уровня. Право коллективной аудиенции у президента во время аристократических аудиенций четыре раза в год. Право подавать прошения и запросы президенту и ожидать внеочередного рассмотрения, право подачи запроса или прошения лично не более одного раза в два года.

Привилегии должны распространяться и на ближайших родственников (бесплатно на жену, а на родителей и детей – за 10% стоимости).

Вырученные средства должны в большой части направляться на финансирование системы ФСБ. Средства, полученные в виде аристократических платежей (ориентировочно $15–17 млрд в год), должны разумно делиться между различными статьями бюджета.

Важным источником дохода может стать изменение системы уголовной ответственности и исполнения наказаний. Необходимо внедрить самое широкое применение наказания в виде долгосрочных исправительных работ (полностью заменив этим типом наказания заключение по нетяжким, не связанным с насилием над личностью статьям). Исправительные работы должны проходить на предприятиях и в организациях, подающих заявки на труд осужденных, с перечислением оплаты труда в полном объеме в бюджет системы ФСБ-МВД, либо даже по месту текущей работы осужденного или в другом месте, по обоюдному согласию осужденного и работодателя, если суд даст такое разрешение (суд должен при этом руководствоваться принципом максимизации отчислений).

Сама система ФСБ-МВД может внутри себя создать сеть производственных структур (строительные компании и отряды, заводы, производящие простую продукцию, не требующую серьезной квалификации работников, логистические центры, коммунальные службы, а также предприятия, использующие квалифицированный труд по специальностям, которые имеют стабильно достаточное количество заключенных, – например, автокомбинаты или компании, осуществляющие аутсорсинг бухгалтерских услуг). В этой ситуации еще и прибыль предприятий будет в распоряжении системы. Поскольку степень личной свободы осужденных работников таких предприятий будет неизмеримо выше, чем в учреждениях ГУИН, и работать они будут по своей специальности, уровень доходов их работодателей будет на порядки выше, чем сегодня у колоний от труда заключенных.

Безусловно, необходимо расширить список нарушений, караемых исправительными работами (включить в него повторные административные нарушения; скажем, третье за год нарушение ПДД – исправительные работы на три месяца; вождение в пьяном виде – на три года), и сами сроки таких работ сделать существенными, не меньше, а часто больше сегодняшних. Благодаря этому система получит в свое распоряжение как минимум заработную плату одновременно от 500–700 тысяч человек за вычетом их минимального содержания, то есть около 25 млрд рублей в месяц, 300 млрд рублей в год из нынешних 1,5 трлн рублей, выделяемых на систему в целом. Если еще ввести наказание исправительными работами за неспособность погасить взятые кредиты (при этом половина заработка будет отправляться кредитору, а половина – в бюджет правоохранения), то сумма может увеличиться еще на 25–30%.

Другое изменение законодательства должно касаться возможности выкупа за совершенные преступления и коммерциализации содержания под стражей. Данная система в извращенной и неудобной форме действует в развитых странах в форме освобождения под залог, но там обвиняемый, не желающий отбывать наказание, вынужден бежать, так как залог не освобождает от ответственности. В России можно ввести условия выплаты, освобождающей от ответственности; исключением должны стать только особо опасные преступления – убийство и нанесение тяжких телесных повреждений, сексуальные преступления против несовершеннолетних (да и то это вопрос, требующий обсуждения). Выплаты должны быть очень высоки, чтобы ответственность за преступления не выглядела слишком низкой. Конечно, эти выплаты не будут заменять компенсацию ущерба, так как пойдут не пострадавшим, а государству.

В России за год выявляется более 800 тысяч лиц, совершивших преступления малой и средней тяжести. Если только 5% из них будут прибегать к выкупу, чтобы избежать наказания (будут продавать недвижимость и автомобили, брать длинные кредиты на выкуп, и прочее, а средняя цена выкупа составит $100 тысяч), правоохранительная система будет получать еще по 280 млрд рублей в год. Нельзя также сбрасывать со счетов и сокращение количества заключенных в результате применения выкупа и исправительных работ – такое сокращение снизит расходы на пенитенциарную систему. А чтобы вообще свести практически к нулю расходы на содержание СИЗО, тюрем и лагерей, можно создать иерархию классов содержания под стражей: бесплатное содержание по условиям не будет отличаться от нынешнего, зато за плату можно будет получить гостиничные условия разного уровня и дополнительные права (от доставки еды из любого ресторана до неограниченного доступа родственников и знакомых, дополнительного пространства для жизни). Можно также на коммерческой основе заменять предварительное заключение на домашний арест.

Отдельно следует модифицировать законодательство о возмещении ущерба. Во-первых, необходимо ввести материальную ответственность родственников по ущербу, причиненному осужденным. Это не только снизит уровень преступности (родственники будут следить друг за другом), но и существенно увеличит компенсационные выплаты, в том числе в случаях, когда причиняющее ущерб лицо, чтобы защитить свои активы, переводит их на членов семьи. Необходимо также ввести понятие морального ущерба обществу и прописать порядок определения сумм компенсации, которая пойдет в доход государству. Под причинение морального ущерба обществу будет попадать широкий спектр деяний – от преступлений, которые вызвали негативный резонанс и тем самым повлияли на чувства общества, до публичных действий, вызывающих негативный эффект.

Желательно также ввести закон об обязательном аутсорсинге службы безопасности на предприятиях, а системе МВД-ФСБ создать централизованную сеть агентств по обеспечению безопасности (но не охраны, это прерогатива Министерства обороны, а аналога советского первого отдела). Все юридические лица в стране могли бы быть обязаны выплачивать местному агентству-филиалу вознаграждение за обеспечение безопасности. В России сегодня 4,1 млн юридических лиц, более 60 млн работников. Даже выплата по 1000 рублей с работника в месяц даст не менее 720 млрд рублей в год; при этом, поскольку предприятия будут избавлены от необходимости иметь свою службу безопасности, их расходы практически не вырастут.

Расходы на инфраструктуру

Благодаря улучшению ситуации с рисками бизнеса за счет введения системы протекции, принципиального снижения налогов на доход и создание зон тверского права государство сможет также резко сократить расходы на инфраструктуру, в большой части предоставив бизнесу самому заниматься ее созданием или/и привлечением иностранных инвесторов. Тем не менее даже в этих условиях расходы государства на инфраструктуру останутся значительными. Сократить их можно за счет введения подорожной подати и государственной трудовой повинности.

ГТП должна касаться всех взрослых граждан страны, не являющихся инвалидами, кроме находящихся в декретном отпуске, работающих на должностях, освобождающих от ГТП, находящихся в заключении или на исправительных работах. ГТП должна состоять в отработке 1/12 части рабочих дней (всего 20 рабочих дней в году) на инфраструктурных проектах государства либо оплате государству месячного стандартного содержания работника инфраструктурной компании (определяется ежегодно). На время ГТП работодатель будет обязан продолжать выплачивать работнику зарплату. Компенсировать работодателю убытки можно сокращением обязательного предоставляемого оплачиваемого отпуска до 14 рабочих дней в году и сокращением количества установленных государством выходных и праздничных дней со 119 до 113 в году.

Подорожная подать может взиматься со всех транспортных средств, например через фиксированный налог на приобретение топлива конечными пользователями. Такой налог будет адекватно отражать инвестиции в развитие дорожной сети – чем больше будет дорог, тем больше топлива будут на них сжигать потребители. Там же, где прирост налога остановится, можно будет остановить и рост инвестирования в дорожную сеть.

Источники обогащения для привилегированных лиц

Существующий строй в России держится на лояльной многоуровневой иерархии чиновников, которые, почти как феодалы в Средние века, обеспечивают контроль лояльности и покорности закрепленных за ними географических, профессиональных и социальных зон, а также взаимный контроль. Безусловно, бюрократическая элита и ближний круг правителей должны иметь постоянные источники очень высокого дохода для того, чтобы сохранять лояльность и исполнять свои функции.

Количество привилегированных граждан можно очень приблизительно оценить в 20 тысяч человек (это соответствует примерно половине так называемых высших чиновников в России), разделенных условно на 10 уровней, с общим требуемым доходом около 2,25 трлн рублей в год (если считать, что один человек на первом уровне получает $500 млн в год, а на десятом – 10 тысяч человек получают по $500 тысяч в год).

Эта цифра (около 15% федерального бюджета) кажется огромной, но на практике это всего лишь две годовые прибыли «Газпрома». Самым эффективным способом формирования пула вознаграждения привилегированных лиц представляется создание системы кормления за счет крупных государственных предприятий (если таких предприятий будет не хватать, то можно национализировать ряд предприятий, например связанных с природными ресурсами). Пятьдесят процентов прибыли этих предприятий можно было бы направить напрямую на компенсацию для этих 20 тысяч чиновников. Помимо обеспечения их вознаграждения, такой механизм обеспечил бы прямую заинтересованность чиновников в улучшении показателей предприятий, участвующих в кормлении, что, несомненно, отразилось бы на их эффективности.

Медицинское и пенсионное обеспечение населения

Социальное обеспечение населения является существенной проблемой для современного государства – даже с учетом очень высоких ставок социальных сборов Россия не может свести бюджет социальных и пенсионных фондов не то что с прибылью, а хотя бы без масштабных вливаний напрямую из бюджета страны. В недалеком будущем в связи с сокращением трудовых ресурсов и старением населения социальной системе и вовсе грозит банкротство.

Единственным выходом из создавшейся ситуации является коренное изменение самого подхода к социальному обеспечению. Для этого необходимо, как и в ситуации с финансовой ответственностью, ввести в юридическую практику понятия «родственник» и «семья» как совокупность родственников. Сегодня родственные отношения асимметричны – родственники имеют право на наследство, но не обязанность заботиться друг о друге (за исключением заботы о детях). Необходимо возложить заботу о пенсионерах, инвалидах и заболевших на плечи родственников, прописать в законе доли, в которых родственники обязаны финансировать расходы социально защищаемых граждан, и минимальные размеры такого финансирования.

Правительство может раз в год определять демографическое соотношение социально защищаемых граждан и трудоспособных граждан, устанавливая объем выплат, которые каждый трудоспособный гражданин должен будет сделать на социальное обеспечение. Трудоспособные граждане, имеющие социально защищаемых родственников, будут передавать средства непосредственно им и отчитываться о расходах в государственную инспекцию (а их родственники будут сдавать отчет о получении средств, соответствие отчетов будет проверяться). Те, у кого нет защищаемых родственников или объем обязательного финансирования их меньше, чем норма отчисления в этом году, будут или находить себе подопечных самостоятельно и подписывать с ними годичный договор социальной защиты (и так же сдавать два отчета), или выплачивать разницу государству, а оно уже будет использовать эти средства на социальное обеспечение одиноких социально защищаемых, которых никто не взял под опеку.

Обязательная часть такой политики – стимулирование брака и деторождения и дискриминация одиноких и бездетных трудоспособных граждан (они являются потенциальными одинокими стариками и инвалидами, о которых заботиться придется государству). Необходимо будет ввести существенный налог на бездетность, взимаемый начиная с 20–25 лет, в трехкратном размере при отсутствии детей, в двукратном размере при наличии одного и в единичном – при наличии двух детей. Средства от этого налога будут аккумулироваться в системе социального обеспечения и впоследствии позволят государству защищать одинокого гражданина, когда он состарится, заболеет или станет инвалидом.

Естественно, в такой системе нет места бесплатному медицинскому обеспечению. Все медицинское обеспечение должно будет перейти на страховую или чисто коммерческую основу. При этом для страхования одиноких неработающих или малообеспеченных граждан можно будет законодательно ограничить страховые тарифы – страховые компании учтут эти льготы через повышение тарифов для обычных граждан. Медицинское страхование также необходимо будет сделать обязательным, а субъектом страхования сделать семью в законодательном смысле этого слова, чтобы пожилые люди и дети автоматически страховались вместе с трудоспособными членами семьи. При этом вся медицинская система должна перейти на самоокупаемость.

Расходы на образование, науку, культуру

Хотя в России общественная ценность образования, науки и культуры далеко не так велика, как в развитых странах, тем не менее необходимо все же поддерживать определенный уровень профессиональных знаний и технологических разработок, хотя бы для того, чтобы иметь возможность сохранять обороноспособность страны, работу экспортно-ориентированных отраслей и обеспечивать достойный уровень эксплуатации оборудования и недвижимости, используемых элитой. Более того, образование и культура являются проводниками идеологии, каналами консолидации общества и важными элементами системы построения правильного общественного сознания. Однако и в этой сфере расходы государства можно предельно сократить.

Во-первых, необходимо провести количественную ревизию системы образования. Нынешнюю бесплатную 11-летнюю программу для большинства населения можно сократить до четырех начальных классов, сделав продолжение обучения платным для всех, кроме небольшой группы самых способных учеников, отменив обязательность среднего образования. Можно сохранить бесплатное кадетское образование при условии дальнейшей службы в армии – это усилит офицерский корпус за счет притока желающих получать образование.

Высшее образование также надо сделать платным, с возможностью предоставления государственного кредита на образование, с выплатой за счет работы на государственные учреждения по распределению в течение минимум 10 лет.

Кроме того, можно изменить статус всей системы образования и культуры, передав контроль над ними корпорации, которая будет рада использовать их для собственного продвижения, – Русской православной церкви (в отдельных регионах – центральному духовному управлению мусульман). РПЦ будет готова привлечь и вложить в образование немалые средства при условии получения такого влияния в обществе, которое приведет к росту количества прихожан и, соответственно, росту доходов церкви. Другие конфессии будут готовы последовать примеру РПЦ в ограниченном масштабе.

Эта идея может показаться рискованной, но стоит вспомнить, что в Средние века в Европе университеты появились и долго существовали именно благодаря церкви, точнее, необходимости подготовки большого количества образованных священников. В современных российских условиях РПЦ сможет параллельно с соответствующими изменениями в программах обучения существенно увеличить объемы финансирования научных, культурных и учебных учреждений и одновременно решить вопрос правильного воспитания учащихся.

Церкви можно также передать функции контроля и управления гражданским состоянием – ЗАГСы, архивы и прочее. Возврат к практике исключительно церковного брака, рождения и погребения позволит государству снять с себя и эту функцию.

Наконец, образование – это актив, имущество, эквивалентное по своей финансовой сути недвижимости или средствам труда. Поэтому логично будет ввести налог на образование: взимать большой налог с тех, кто имеет ученую степень, и поменьше с тех, у кого есть высшее образование.

Подобное изменение структуры финансирования разных частей бюджета сократит бюджетные расходы как минимум в 2–2,5 раза. Оставшуюся часть легко будет финансировать исключительно за счет доходов от природных ресурсов, даже при цене на них ниже, чем сегодня.

В целом эта программа решает основные задачи, которые стоят сегодня перед Россией. Во-первых, надежно защищает существующую элиту и закрепляет статус-кво. Во-вторых, открывает возможности для экономического развития и привлечения капитала в страну. В-третьих, формирует условия для развития предпринимательской инициативы и очевидный механизм мотивации – возможность попадания в аристократию будет подстегивать активность. В-четвертых, делает Россию – через механизм коммерциализации армии – другом всех богатых стран мира и частью глобальной системы управления планетой. И наконец, превращает все недостатки и язвы российского общества в достоинства и составные части прогресса. Или я в чем-то ошибаюсь?

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 29 декабря 2016 > № 2038367 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 14 ноября 2016 > № 1968494 Андрей Мовчан

Пенсии и силовики. О чем говорит проект бюджета 2017–2019

Андрей Мовчан

Российский бюджет, распланированный на три года, не принес никаких новостей о методах управления государством и экономикой – фактически он является экстраполяцией имеющихся трендов, к которой добавили обычный для Министерства финансов оптимизм

Проект бюджета РФ на 2017 год (на самом деле даже на 2017–2019 годы) – хороший источник для того, чтобы попытаться проанализировать не только перспективы российской экономики, но и планы российского руководства.

2016 год оказался сюрпризом даже для хорошо знающих российскую экономику специалистов. Провал нефтяных цен ниже $30 за баррель и их восстановление до $50 к осени не оказали существенного влияния на краткосрочную динамику экономических показателей – пожалуй, только курс рубля продолжал вести себя как и раньше, чутко реагируя на изменения стоимости нефти.

Несмотря на последовательное сокращение углеводородного экспорта, сальдо счета внешнеторговых операций все равно осталось позитивным. Причиной тут послужило сокращение импорта – из-за падения и государственных инвестиций, и частных инвестиций, и просто реальных доходов домохозяйств.

Экономика России в 2016 году продолжает постепенно сжиматься, но медленно и без эксцессов. Индекс промышленного производства в среднем по 2016 году составит, вероятно, примерно 97–98% к 2015 году, несмотря на то что производство углеводородов выросло в натуральном выражении уже более чем на 3%, а средняя цена на нефть в 2016 году обещает быть лишь чуть ниже, чем годом ранее.

На фоне пессимистических ожиданий инвесторов и предпринимателей существенно уменьшился спрос на деньги – остатки средств банков в ЦБ России за девять месяцев 2016 года выросли в два раза (за 2015 год они выросли всего на 19%). При инфляции в районе 6% размер агрегата М2 вырос с начала 2016 года уже на 11%, видимо, за счет вливаний ЦБ в проблемные банки. Денежная база в России продолжает расти быстрее инфляции более восьми лет подряд: только с 2011 года кумулятивная инфляция достигла 50%, в то время как М2 вырос на 85%. Поэтому как минимум некомпетентными выглядят претензии к монетарным властям, что они стерилизуют денежную массу и проводят излишне жесткий монетаристский курс.

Возвращение спроса

Больших новостей не стоит ожидать и в 2017 году. По крайней мере, рынок биржевых товаров обещает быть более стабильным, а нефть, по осторожным прогнозам, будет оставаться в коридоре $40–60 за баррель, обеспечивая достаточную поддержку бюджету.

Один из главных рисков для российской экономики в 2017 году – возвращение на потребительский и индустриальный рынки отложенного спроса. Из-за негативных ожиданий в 2015–2016 годах потребители существенно сократили покупки товаров долгосрочного использования. Отдельные категории товаров до сих пор испытывают последствия такого решения (и, конечно, падения доходов) – например, спрос на автомобили упал еще на 10% с августа 2015 года. Но в целом за девять месяцев 2016 года импорт сократился всего на 10%, в то время как экспорт – на 22%, а несырьевой экспорт – на 15%.

Это может быть как позитивным, так и тревожным знаком – покупатели возвращаются на рынки, используя сбережения, потому что пришло время заменить товары длительного пользования. Позитивным этот знак был бы, если бы возвращающийся спрос удовлетворялся за счет внутреннего производства или хотя бы совпадал по времени и темпам роста с ростом экспорта. Но мы видим, что темпы падения экспорта сохраняются, внутреннее производство теряет несколько процентных пунктов в год, поэтому возвращающийся спрос придется удовлетворять за счет импорта. Если экспорт продолжит сокращаться быстрее, чем импорт (или импорт вообще начнет расти), то Россия может столкнуться с отрицательным сальдо счета текущих операций, с сокращением резервов ЦБ, ростом инфляции и снижением курса рубля, несмотря на стабильную цену на нефть.

Разумно ожидать от 2017 года продолжения постепенного, но плавного падения основных экономических показателей: инфляция вряд ли составит ожидаемые правительством 4%, но из-за общей депрессии вряд ли выйдет за пределы 6–7% – стандартного уровня инфляции для России в периоды стагнации (в 2011, 2012 и 2013 годах была именно такая).

Курс доллара будет, как и раньше, следить за нефтью и инфляцией. ВВП продолжит медленное снижение или, в лучшем случае, замрет на месте – драйверы роста отсутствуют, предпринимательская активность сокращается, бюджет не в состоянии заменить частный капитал в области инвестиций. Падение основных инвестиционных показателей, скорее всего, окажется в пределах 10–20%, но долгосрочные инвестиции (в том числе капитальное строительство) упадут сильнее – по некоторым прогнозам, капитальное и особенно жилищное строительство может сократиться до 50%.

Рост налоговой нагрузки в 2017 году (через сокращение количества льгот, рост налогов на недвижимость, рост базы для разовых и сервисных сборов и прочее) будет способствовать дальнейшему сокращению бизнес-активности и уходу в тень все большей доли среднего и малого бизнеса. По данным Росстата, с начала 2016 года количество малых предприятий в России уменьшилось на 70 тысяч (примерно 25%). Часть из них, конечно, просто переквалифицировалась в средние и микропредприятия, но большая доля этого снижения приходится на закрытие юридических лиц предпринимателями, выходящими из бизнеса и уходящими в тень.

Торговле уйти в тень значительно легче, чем производству, поэтому она будет сокращаться опережающими темпами, уступая рынок низкокачественному серому импорту. На фоне общего падения объемов производства, с возможным ростом лишь в некоторых областях, заточенных на экспорт (в силу снижения себестоимости) и на внутренний спрос (в силу потери доступного импорта и сокращения покупательной способности), в 2017 году в России следует ожидать дальнейшего падения качества продукции в широком спектре отраслей и роста доли контрафакта и фальсификата – как в ингредиентах, так и в конечном продукте не только из-за того, что производителям придется сокращать издержки, но и из-за слабого контроля со стороны регуляторов и высокого уровня коррупции.

Трехлетняя примерность

Российский бюджет, спланированный снова на три года (видимо, чтобы подчеркнуть возвращение стабильности), не принес никаких новостей о методах управления государством и экономикой. Фактически это просто экстраполяция имеющихся трендов, к которой добавили обычный для Министерства финансов оптимизм. Бюджет исходит из того, что российский ВВП вернется к росту начиная с 2017 года, даже при цене на нефть $40 за баррель.

Трехлетние бюджеты традиционно не слишком удаются нашему правительству. Отклонение плана от факта по доходам федерального бюджета за последние шесть лет в среднем составляет 11% (в 2011 году оно было около 30% из-за ошибки в предсказании цены нефти). Средняя корректировка трехлетнего бюджета в течение двух первых лет составляла уже 18%, а отличие доходов 2016 года от их планового размера по проекту 2013 года – 21%. Так что нет никаких оснований полагать, что утверждаемые сегодня бюджеты будут выполняться с высокой точностью.

Однако есть и другие способы «на обороте конверта» оценить будущие бюджеты. Как видно из простых расчетов, российский бюджет остается привязан к стоимости нефти. Корреляция доходов и расходов федерального и доходов консолидированного бюджета России с ценой нефти составляет 99% (это не фигура речи, а математический результат), и лишь расходы консолидированного бюджета имеют с ценой на нефть более низкую корреляцию – 98%.

В натуральном выражении доходы федерального бюджета исторически составляют от 4 млрд до 5 млрд баррелей нефти WTI в год (в 2015 году формально они составили 5,33 млрд баррелей, но здесь сказалось запаздывание в ценообразовании нефти по сравнению со спотовым, в 2016 году этот показатель возвращается на уровень 4,8 млрд баррелей). Пока нет никаких причин полагать, что они выйдут за эти пределы и в ближайшие годы.

Расходы более ригидны – с уровня 4,5 млрд баррелей они поднялись до уровня 6,1–6,2 млрд баррелей в год. Судя по композиции проекта бюджета, магические цифры сохранятся и дефицит федерального бюджета останется на уровне 1,0–1,3 млрд баррелей WTI в год, если, конечно, нефть удержится в диапазоне $40–60 за баррель. Это примерно $50–60 млрд в год, или не менее 4% ВВП.

Правительство полагает, что дефицит в течение всех лет не превысит 3% ВВП, в основном за счет появления «дополнительных доходов бюджета», преимущественно от приватизации. Но опыт продажи «Башнефти» и доли в «Роснефти» заставляет скептически относиться к таким прогнозам. Дефицит будет покрыт в основном за счет использования резервных фондов. Правительство также анонсировало планы масштабных заимствований на внутреннем рынке, и 2017 год будет показательным с точки зрения оценки рынком риска такого долга и его стоимости.

Перемены в расходах

Отдельно стоит остановиться на распределении расходов бюджета. На фоне полного отсутствия кардинальных изменений там есть изменения не стратегические, но показательные.

Существенно снижаются затраты на оборону. Хотя наши расходы на эту статью бюджета уже в 2016 году были ниже, чем, например, у Саудовской Аравии, в 2019 году по плану они составят $40 млрд – уровень Германии или Японии, на 20% меньше Франции. Формально это говорит о явном отсутствии у руководства России как намерений всерьез воевать, так и опасений относительно внешних угроз. Судя по всему, милитаристский задор пропаганды нужен, чтобы создавать хорошее настроение в обществе, а не для подготовки его к реальной войне. Неформально это говорит о постепенном уменьшении роли лоббистов военно-промышленного комплекса.

Расходы на национальную безопасность практически не растут в 2017 году и далее в реальном выражении сокращаются, достигая к 2019 году примерно уровня 2009-го. Их доля в бюджете немного растет, но это не должно нас обманывать – платежи производятся не долями, а реальными рублями или долларами.

Расходы на образование немного сокращаются номинально и стабилизируются на три года – это будет означать их падение примерно на 20% в реальном выражении. Это сокращение вполне соответствует общему тренду на интенсификацию образовательного процесса. Неудивительно, что правительство, доходы бюджета которого на 99% коррелируют с ценой на нефть, смотрит на образование населения как на статью расходов, которую надо оптимизировать, а не как на, возможно, самые выгодные в современной экономике инвестиции.

Расходы на здравоохранение сокращаются значительно (примерно на уровень 2007 года в реальном выражении), и в 2019 году они будут в реальном выражении еще на 25% ниже.

Все эти сокращения (масштабные – в области ВПК и армии, медицины и образования; застенчивые – в областях, контролируемых ФСБ и МВД) нужны только для одного: чтобы на фоне падающих доходов удержать на приемлемом уровне социальные расходы. Последние в 2017 году растут даже в реальном выражении (впрочем, как и все предыдущие годы) и стабилизируются в трехлетнем бюджете. Скорее всего, в последующие годы они также будут скорректированы вверх.

Через проект бюджета отчетливо проглядывает образ мыслей его составителей. Ими движет страх перед обществом, уверенность в отсутствии у них мандата на какие бы то ни было действия, не носящие популистского характера. Главная забота разработчиков – это краткосрочная стабильность, которую изо всех сил поддерживает патерналистская модель государства, залезающего все дальше в капкан социального обеспечения на фоне сокращения трудовых ресурсов, падения ВВП и роста количества пенсионеров.

На случай, если раздачи пособий и государственных зарплат будет не хватать для удержания населения от протестов, предусмотрены (насколько это возможно) хорошо финансируемые силовые ведомства, хотя, по нынешним временам, и они ощутят некоторые финансовые затруднения. Ни о каком экономическом развитии речи быть не может – реформы и попытки диверсификации требовали бы коренных пересмотров и социальной части бюджета, и расходов на образование, а переход к идеологии государственного стимулирования (очевидно ошибочной, но довольно популярной в России) требовал бы существенно больших расходов на экономику.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 14 ноября 2016 > № 1968494 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 13 октября 2016 > № 1930320 Андрей Мовчан

Ошибка измерения. Почему состояние экономики России так трудно оценить

Андрей Мовчан

В экономическом анализе как нигде отчетливо проявляется когнитивный эффект confirmation bias, свойственный психологии человека. В потоке цифр, значение которых плохо определено и часто непонятно, легко найти подтверждение именно тех теорий, которые кажутся более приятными. Поэтому «все нормально» и «все пропало» еще долго будут в России превалирующими идеями в отношении экономической ситуации

Вокруг состояния российской экономики идет активная дискуссия. Маргинальные оптимисты утверждают, что кризис успешно пройден и скоро экономика начнет расти. Они уверены в предстоящем росте цен на нефть, измеряют ВВП России по паритету покупательной способности, ссылаются на позитивный баланс счета внешнеторговых и финансовых операций и растущие золотовалютные резервы. Маргинальные пессимисты отвечают, что экономика находится в состоянии неуправляемого пике и скорая катастрофа неизбежна. Они указывают на сокращение номинального ВВП в долларах на 40% по сравнению с пиком, быстрое исчерпание фондов правительства, значительный дефицит бюджета, двузначное падение доходов населения и продолжающееся сокращение инвестиций.

Истина, как обычно, где-то посередине. Но прежде чем говорить о правильных выводах, неплохо исследовать вопрос качества вводных, которыми мы располагаем. Увы, это качество (применительно как к цифрам, так и к методикам) оставляет желать лучшего.

Неучтенное и переучтенное

Вопрос количественной оценки показателей российской экономики упирается в условность систем измерения различных параметров и точность данных, которыми мы располагаем. Данные до 1991 года вообще сложно признать значимыми, так как статистика времен СССР формировалась по совершенно отличным от современных принципам, вела измерения в искусственно оцениваемой валюте и в экономике регулируемых цен, а результаты даже для внутреннего пользования активно корректировались – общеизвестное «хлопковое дело» было ярким примером таких корректировок. После 1991 года статистика стала более адекватной, но существенные вопросы к ней все равно остались.

Основным вопросом оценки ВВП России всегда была доля теневой экономики, причем не только в прямой форме (неучтенные официально заработки и прибыли). Серьезное влияние всегда оказывала практика искусственного ценообразования, в том числе завышения цен на государственные поставки и подряды. По строительным подрядам завышение цен, по разным данным, составляло и составляет от 20% до 50%, по поставкам сложного технологического и потребительского оборудования, как выяснилось в ходе «дела о томографах», – до 200% от реальной цены.

Очень распространена была и практика частного искажения цен. Искажались цены на ввозимые товары – для снижения пошлин (в 2014 году разница в оценке объемов экспорта Китая в Россию и импорта России из Китая составила около $10 млрд, или 0,5% ВВП России), на оказанные услуги – для снижения НДС и даже на вывозимые товары для снижения выручки и налога на прибыль. В России немало субсидируемых производств (в основном в сельском хозяйстве) и социальных выплат из бюджета, а оценка деятельности региональной власти и выделение регионам средств во многом зависит от их отчетности по экономическому состоянию региона. Интересы региональной власти и производителей в этом редком случае совпадают – и тем и другим выгодно завышать показатели, что они аккуратно, но делают.

Но все вышеуказанное – легальная часть экономики. Доля неформальной экономики в России, которая в 1990-х годах, по некоторым оценкам, превышала весь размер официально зарегистрированного бизнеса, к 2013–2014 годам, по официальным же данным, сократилась до 10%. Ответ на вопрос, как проводились официальные измерения неофициального бизнеса (частным образом оплачиваемые услуги, открытые рынки, вклад личных хозяйств, нелегальное потребление энергии и других ресурсов), неизвестен. Зато в 2014 году Росстат сообщил, что существенно пересмотрел методику и значительно увеличил долю неформального бизнеса в ВВП. Благодаря этому, а также включению экономики Крыма в расчет, ВВП 2014 года, по официальным данным, даже вырос, правда менее чем на 1%.

Наконец, в ВВП попадают товары и услуги, произведенные честно, но по той или иной причине утраченные. Яркий пример – экспорт, поставленный покупателям в кредит, который те потом не возвращают. Только по статье «Экспорт вооружений» и только за 2015 год около $4 млрд (0,35% ВВП страны) было поставлено Россией в обмен на заведомо невозвратные кредиты. Всего за последние годы мы списали только кредитов государственного уровня примерно на 5% сегодняшнего ВВП. Но никакая статистика не учитывает этих списаний при расчете экономических показателей, хотя, наверное, надо было бы вернуться к времени их выдачи и уменьшить ВВП на их объемы.

Пятна ВВП

Сам по себе ВВП, даже очищенный от приписок и увеличенный на неучтенные части, не является вполне корректным показателем качества, стабильности и роста экономики. Знаменитое «строим мост – это ВВП, разрушаем мост – тоже ВВП» не является преувеличением. В рамках расчетов ВВП невозможно отделить создание новой стоимости от ее перераспределения и даже от ее ликвидации. Например, недострой, остающийся навсегда непригодным к эксплуатации, на практике предствляет собой комбинацию перераспределения средств от инвесторов к подрядчикам и рабочим и уничтожения материальных ресурсов, но с точки зрения ВВП он ничем не отличается от достроенного и переданного в эксплуатацию объекта (несколько меньшего масштаба).

Также сложно ассоциировать с развитием страны долю ВВП, приходящуюся на торговлю. Когда доля торговли в ВВП растет (в силу, например, роста market power торговых систем по сравнению с производителями), ВВП может не меняться, в то время как объем создаваемой стоимости будет сокращаться. Все эти условности в России приводят, например, к тому, что на фоне инвестиций в сочинскую Олимпиаду, провальных мегапроектов и роста доли торговли в ВВП сам показатель ВВП в 2013 году рос, а производство, инвестиции и экспорт уже значительно сокращались.

Составляющие ВВП также сильно отличаются по своему влиянию на будущее экономики – так называемому мультипликативному эффекту. Созданный станок дает больший мультипликативный эффект, чем произведенный товар потребительского спроса. С помощью станка создадут новый ВВП, а товар принесет «всего лишь» деньги производителю и удовлетворение потребности потребителю. Но и то и другое имеет позитивный эффект – производитель инвестирует деньги, полученные за товар, в новое производство, потребитель, удовлетворенный товаром, будет дальше работать и дальше потреблять. А вот расходы на вооружение, например, имеют очень низкий мультипликативный эффект – произведенные танки будут ржаветь, созданные военные технологии в других областях применяются крайне ограниченно. В этом смысле наши 4,5% ВВП, идущие на оборону, и среднемировые 2,9% существенно отличаются.

Инновационная диагностика строительства

Помимо ВВП, в России сложно судить о таких показателях, как средние доходы домохозяйств (в целом и по отраслям или регионам). Из-за запретительно высоких сборов с фонда заработной платы и налогообложения зарплат и доходов начиная с нулевого уровня, большая часть выплат маскируется под другие формы финансовых операций либо производится из неучтенной наличности. Доля наличного оборота в розничной торговле в России в 2014 году превышала 80%, 30% жителей не имели банковских карт, а количество наличных рублей в обращении за последние 14 лет выросло более чем в 45 раз.

На оценку среднего дохода домохозяйств и равномерности его распределения (да и уровня безработицы) влияет и фиктивное трудоустройство граждан. В основном это муниципальные службы и жилищно-коммунальные комплексы, но похожая практика есть во многих федеральных и региональных бюджетных организациях: безработные граждане из депрессивных районов, где невозможно найти работу, за небольшую плату наличными оформляются на работу, но не работают, а большую часть их заработной платы получают чиновники, контролирующие соответствующие учреждения.

Непросто оценивать в России и распределение расходов бюджета – более 30% этих расходов засекречено. Традиционно считается, что засекреченные статьи бюджета используются на финансирование оборонно-промышленного комплекса и других силовых ведомств, но есть косвенные свидетельства, что диапазон их использования существенно шире.

Да и в открытых статьях все непросто – зачастую внутрь статей и подстатей прячутся расходы, имеющие мало отношения к теме статьи. Вот, например, подстатья «Создание объектов социального и производственного комплексов, в том числе объектов общегражданского назначения, жилья, инфраструктуры и иных объектов» в рамках подпрограммы «Развитие и внедрение инновационных методов диагностики, профилактики и лечения, а также основ персонализированной медицины» государственной программы Российской Федерации «Развитие здравоохранения». Ну казалось бы, какая связь между инновационными методами диагностики и строительством жилья? Тем не менее на эту статью в 2015 году было выделено 7 млрд рублей, и они вполне могли пойти на строительство жилья.

Даже резервы, сформированные правительством, бывает непросто оценить: несмотря на то что их состав публикуется, многие его статьи непрозрачны, а некоторые (как, например, деньги, переданные Внешэкономбанку, ВТБ, ГПБ, вложенные в другие банки в обмен на привилегированные бумаги; общая сумма таких вложений составляет примерно $23 млрд), с большой вероятностью, представляют собой невозвратные кредиты.

Сложности представляет и оценка единиц измерения: за период с 2000 и по 2015 год рыночный курс доллара США к рублю колебался относительно расчетно-инфляционного курса в диапазоне примерно от плюс 140% до минус 60%. Если бы ВВП России, например за 2013 год, был пересчитан в доллары не по рыночному курсу, а по расчетно-инфляционному, сумма $2,1 трлн превратилась бы в $1,4 трлн. Последовательный взгляд на развитие российской экономики с учетом такой волатильности рубля относительно своей справедливой стоимости должен скорее говорить не о падении ВВП России в 2015–2016 годах, а о неадекватном его завышении в период 2005–2013 годов из-за переоценки рубля.

ППС Киргизии

Еще большая проблема возникает с применением коэффициента паритета покупательной способности к экономическим показателям в России. Проблема системная – даже методика, используемая странами ОЭСР с их уровнем взаимной прозрачности, изложенная вкратце на 408 страницах, включает в себя список оговорок и ограничений применимости этого параметра. Сама по себе методика позволяет странам-участникам самостоятельно выбирать товары для сравнения, целый ряд услуг и товаров часто не попадают в рассмотрение (даже в ОЭСР некоторые страны не включают в ценовую часть анализа образование или, например, недвижимость). Для вычисления коэффициента одни страны используют цены реальных транзакций, другие – заявленные цены продавцов. Многие страны используют цены в столице, многие – средние по территории. Цены определяются одними странами в одном конкретном месяце года, другими – в среднем по году.

Проблема с ППС носит и временной характер – на сегодня на сайте ОЭСР размещена информация по предлагаемым значениям коэффициента ППС для стран, не входящих в ОЭСР, только по состоянию на 2011 год. Очевидно, в России с 2011 года произошли кардинальные изменения в стоимости товаров и услуг.

В России ситуация с ППС еще сложнее – у нас существенно искажены цены на коммунальные услуги, разница в цене на одни и те же товары и услуги в разных регионах достигает сотен процентов, потребительские корзины для разных слоев населения в силу высокого расслоения имеют совершенно разный состав. Официально принятый для расчета уровень ППС России, превышающий 320%, вряд ли может адекватно отражать сравнительные уровни цен в России и США – достаточно вспомнить, что более половины потребления россиян составляет импорт, что цены на топливо в России и США сегодня примерно одинаковы, что цены на недвижимость сопоставимы, а по целому ряду продуктов потребительского спроса (продукты питания, одежда, предметы быта, бытовая техника, автомобили и прочее) цены в России по отдельным позициям оказываются выше, чем в США. Еще более наглядно выглядит сравнение ППС России и других стран: в Китае официальный ППС равен примерно 180%, в Киргизии – 330%. Сложно поверить, что в Китае жизнь в два раза дороже, чем в России, а в Киргизии – так же дорога.

Но даже если бы мы научились адекватно описывать и оценивать соотношения цен, некорректно применять один коэффициент ППС к двум таким разным вещам, как, например, ВВП и доходы домохозяйств. И дело не в том, что ВВП состоит из доходов домохозяйств только примерно на 50%, а остальное – налоги и корпоративные прибыли. Дело в том, что продуктовая композиция ВВП никак не соответствует потребительской корзине. В российском ВВП 18% составляют углеводороды и 3% – продукция агропрома. В потребительской корзине среднего россиянина продукты составляют более 50%, а топливо – менее 10%.

Остальная статистика, даже если она касается, казалось бы, совершенно очевидных вещей, тоже неоднозначна. Чего стоит, например, сделанное Росстатом заявление о сокращении количества малых предприятий на 70 тысяч – почти на 30%, причем только за последний год? Немногого – в этой статистике предприятия никак не разделены на реально функционировавшие и открытые в свое время про запас. Нет никаких данных о количестве предприятий, перешедших в разряд «микропредприятий» из-за изменений в методологии классификации по решению правительства в 2015 году. Более того, подсчет количества предприятий делает не только Росстат, но и ФНС: данные подсчетов этих двух организаций расходятся на сегодня на 28 тысяч предприятий, и неизвестно, как далеки они оба от реальности.

Уровень шума

Все эти издержки количественных методов нам придется учитывать, анализируя экономику России. Необходимо помнить, что результаты анализа будут точны лишь настолько, насколько это позволяют данные. Каждую группу данных приходится тщательно анализировать и на достоверность, и на применимость к исследуемому вопросу. В первую очередь приходится избавляться от соблазна оценивать и комментировать малые движения и короткие временные интервалы – например, не имеют никакой аналитической ценности данные о месячных изменениях экономических параметров.

Надо помнить, что значения роста/падения ВВП, доходов или объемов операций менее 2–3% неинформативны, так как остаются в пределах ошибки вычисления или уровня шума, вызываемого проблемами единиц измерения. Точно так же с большой осмотрительностью стоит сравнивать данные по экономикам разных стран, особенно за разные периоды времени. Более или менее безопасно анализировать прозрачные объемы торговли в физическом выражении (часто они косвенно отвечают на вопрос об изменении доходов и настроений на рынках), а также финансовые показатели высокого уровня, такие как баланс внешнего счета страны, баланс финансовой системы и прочее.

В экономическом анализе как нигде отчетливо проявляется когнитивный эффект confirmation bias, свойственный психологии человека. В потоке цифр, значение которых плохо определено и часто непонятно, любой человек легко находит себе подтверждение именно тех теорий, которые кажутся ему более приятными.

Возможно, поэтому человечество, которое научилось сажать космические зонды на астероиды за миллионы километров от Земли, делая это на скорости тысячи метров в секунду с точностью до нескольких сантиметров, не только не смогло выработать единой модели успешной экономики, но и до сих пор не знает, как предотвращать регулярные кризисы. Поэтому «все нормально» и «все пропало» еще долго будут превалирующими идеями в обществе в отношении экономической ситуации. Но этот факт не должен останавливать нас от попыток анализа, тем более что даже и без количественных исследований мы сегодня знаем – в экономике России далеко не все нормально, и проблемы нарастают.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 13 октября 2016 > № 1930320 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 6 октября 2016 > № 1927283 Андрей Мовчан

Денег нет, но вы держитесь – их у вас найдут!

Андрей Мовчан, Елена Скворцова

Откуда, как не от нас?

— Сколько можно тянуть из народа? Неужели нет других источников?

— А других источников просто не существует. Есть живые реальные люди, они работают, создают продукт. И есть фиктивное образование под названием государство... И оно должно откуда-то получать деньги для своего функционирования — в том числе и для того, чтобы перераспределять средства среди населения. Так откуда, кроме как от людей, государство может получить деньги? Оно и получает их от граждан — в основном через налоги. Еще — в малой части — государство получает средства от того имущества, которое оно у этих людей некогда забрало и которым теперь пользуется. Поэтому, когда мы с вами пытаемся понять, откуда государству взять денег, мы должны помнить, что на земле, кроме людей, никого не существует. И только у них и можно брать деньги.

— Слишком уж мрачно. Но, насколько я знаю, у вас есть конкретные предложения, как это сделать максимально безболезненно.

— Безболезненно — значит без ущерба для экономики, стабильности общества и без жестких последствий для всех групп граждан. Но забирать деньги, никого не ущемив, невозможно. Поэтому начинать надо с вопроса, так ли уж нужно искать новые средства.

В нашем бюджете есть спорные статьи расходов. Скажем, надо ли в полном объеме финансировать те же военные расходы? Скоро они будут составлять все 5% от ВВП. Мы находимся на 4-м месте по объему военных расходов, проигрывая только США, Китаю и Саудовской Аравии. Если сейчас сократить военные расходы на 1% ВВП, то весь наш ожидаемый дефицит бюджета в 4% от ВВП сократится на четверть. Видите, мы уже нашли 25% от требуемой суммы.

Есть еще целый ряд программ, в том числе внутриминистерских, которые легко сокращаются — это просто избыточные бюрократические аппетиты. По нашим прикидкам там можно «найти» еще процентов 10 бюджета.

У кого занять

— Минфин вроде как планирует в 2017-м внутренние займы. Это тоже в копилку?

— Не в копилку, а на расходы. Минфин вряд ли выйдет с масштабной программой внутренних займов, пока не исчерпались фонды, а потом — конечно будет занимать. Не думаю, что он пока пойдет напрямую занимать в ЦБ, хотя это самый простой вариант (придется, конечно, закон о ЦБ подправить, но с нашей Думой это не сложно). При таких займах ЦБ фактически печатает новые деньги, это увеличивает денежную массу, и в России, с низкой инфляцией и денежной массой, это для экономики пока не страшно — даже займ в размере всего дефицита (у нас после сокращения расходов осталось менее 3% ВВП) не увеличит инфляцию больше чем на 5–6%. Другое дело люди — инфляция это налог на всех, потеря лишних 6% покупательной способности в год — это серьезный ущерб для домохозяйств. Но, повторюсь, пока есть более безопасный способ занимать.

— Например?

— Собирать лишнюю ликвидность с рынка. Сейчас на рынке много денег, из-за крайне высоких рисков в российском бизнесе люди просто не знают, куда их инвестировать. Банки тоже не знают, что делать с деньгами, кредитовать не хотят из-за тех же рисков. Так вот, можно внутренний займ делать не у ЦБ, через эмиссию, а собирать деньги прямо на рынке. Думаю, $50 млрд в год под низкий процент мы не соберем, но $15–20 млрд в год вполне можно будет собирать в ближайшие годы — вот и еще 30–40% дефицита.

Этот внутренний долг, правда, придется оплачивать по ставке не меньше 5% годовых в рублях. Но при увеличении долга на $20 млрд в год это всего лишь рост расходов на 0,1% ВВП. Такую долговую нагрузку можно легко себе позволить 5–6 лет подряд…

Можно также снова начать выпускать облигации государственного внутреннего выигрышного займа — долг в валюте будет покупаться еще более охотно, ставки будут еще ниже, его можно сделать очень длинным и бескупонным, чтобы отнести бремя выплат на будущие поколения. Можно снова запустить механизм выигрышных облигаций и выплачивать бюджетникам часть зарплаты такими облигациями, вообще не несущими процентов или имеющими минимальные проценты. Мы все это уже проходили, все работало. Лучше от этого никому не становится, но проблемы временно решаются.

Кому ужаться

— А что значит «кого-то ущемить»? Налог на богатство?

— Нет, я имею в виду — если дальше давить на нефтегазовую отрасль, к примеру. Нефтяники и газовики говорят: если увеличивать им налоги, они не смогут инвестировать в добычу. Пока это неправда. У нас себестоимость нефти все еще в два-три раза ниже, чем ее рыночная цена. В таком бизнесе можно любые налоги собирать и, конечно, они будут инвестировать в добычу и дальше, так как у них маржинальная прибыль будет положительной. Еще порядка $5 млрд выдавить из нефтянки можно.

Вот так в сущности мы с вами уже нашли 75% дефицита бюджета на ближайшие годы. Еще 25% можно покрыть внешними займами — как видите, не надо повышать другие налоги (там к тому же очень высок риск, что от повышения налогов бизнес уйдет повально в тень и на самом деле налоговые сборы только упадут), не надо провоцировать инфляцию эмиссией, не надо сворачивать социальные программы.

— В прошлом, кажется, году Путин на большой пресс-конференции сказал: вот поскребли по сусекам одной из частных крупных компаний, и нашлось 3 млрд. Как заставить бизнес делиться?

— Я не могу отвечать за слова Путина. Тем более что сусеки не экономический термин. И я не понимаю, что такое эта «социальная ответственность бизнеса», которая должна заставить его с кем-то делиться. Бизнес должен делать хорошие товары и получать прибыль, платить законные налоги, настолько мало, насколько возможно — и все. В нормальном обществе «скрести по сусекам» в частном бизнесе называется словом «грабеж». А любой дополнительный налог или сбор — под те же социальные обязательства или «на войну» — приведет лишь к сокращению мотивации бизнеса работать в стране. А это значит, что у нас будет меньше товаров и меньше зарплат.

— А налог на роскошь?

— Его можно ввести, но по факту вы опять рискуете получить меньше налогов, и не только — вы получите падение потребления и меньше зарплат для простых людей. Богатые будут активнее переезжать, их роскошь будет находиться по другим адресам. Они продадут свои дома, закроют свои предприятия здесь и откроют их на Кипре, в Великобритании, в Болгарии... Вы не можете просто увеличивать налоги на успешных людей — они мобильны и предприимчивы, они не будут терпеть. Хотите больше налогов — дайте что-то взамен: больше прав, ниже риски, лучше условия, гарантии возможности безопасно делать бизнес. Не хотите ничего давать — лучше не пробовать повышать налоги.

— То есть такие способы поискать деньги — путь в никуда?

— Конечно. Надо искать деньги, создавая условия для их производства, а не пытаться отнять у тех, у кого они есть.

— А как вы оцените призывы ограничить зарплаты менеджеров госкорпораций, «золотые парашюты» и тому подобные излишества?

— Ограничение зарплаты госслужащего — это пример абсолютно непрофессионального подхода к управлению. Зарплата должна быть не ниже или выше — она должна быть рыночной: если вы нанимаете человека на работу и он получает ниже рынка, это значит, что он либо мошенник и вас обкрадывает, либо дурак и вам не нужен.

— Зарплата, например, Сечина соответствует рыночной?

— Я не знаю, какая она. Да и некорректно это — обсуждать чужую зарплату. Но у меня есть общее впечатление, что эффективность наших госкорпораций намного ниже рыночной. Так что не очень понятно, за что люди вообще получают деньги. Я бы сократил количество и менеджеров, и госкорпораций — приватизировав их (или вообще закрыв) и передав все это в частные руки. И пусть частный совет директоров, скажем, в той же «Роснефти» решал бы — какую зарплату платить Сечину или кому другому. Может, Сечин и недополучает и надо ему добавить, а то уйдет к конкурентам? А госбюджету было бы от этого намного легче.

Внешние долги и другие «находки»

— А вот еще возможная статья дохода — наши внешние долги. Россия их традиционно прощает, оставляя странам-должникам символические выплаты: недавно практически полностью списали долг Венесуэле... Там, правда, маленькие суммы — миллионы долларов. Но все же.

— Прощать или нет — не в нашей власти решать. Если все равно не отдают, какие варианты? Мы очень хорошо знаем, что Венесуэла не собирается никому отдавать никакие долги. Тут вопрос в другом: зачем давать еще и еще? Его надо ставить, в частности, когда мы, гордясь нашим экспортом вооружений, 20% поставок отправляем в Венесуэлу в кредит, который назад не получим. И все это для того, чтобы некие люди смогли отчитаться президенту: мы продали много нашего оружия. А фактически выбросили наши деньги на помойку.

— А конфискованное имущество?

— Это крохи.

— Ну вот: 9 млрд рублей у Захарченко, несколько миллионов долларов у Хорошавина, нехилые суммы у Гайзера... А сколько еще менее громких дел.

— Это все не масштаб дефицита бюджета ($50 млрд). Даже если мы будем конфисковывать по $500 млн в год, все равно это всего лишь 1% от дефицита. Кроме того, деньги того же Захарченко пока не конфискованы (они взяты под охрану) — это можно сделать только по решению суда, и то если удастся доказать, что они получены преступным путем.

Работа для премьера

— А расходы на обслуживание министерств, ведомств, чиновников — их реально оптимизировать?

— Там, конечно, много неэффективности, какие-то дикие программы... Типа «разработка концепции оптимизации» чего-нибудь, которая может стоить десятки миллиардов рублей. Но бюрократическая машина огромна, и все равно чиновники будут находить лазейки, проводить суммы... Им же важно списывать побольше на себя. Оптимизацию российской бюрократии никто проводить не собирается. Пока никто даже рот не открывал на эту тему.

— А кто бы мог провести такую работу?

— По большому счету это работа премьер-министра. Мог бы это сделать и президент... В любом случае — это работа первых лиц государства. К сожалению, сегодня в России нет лидера, способного бросить вызов коррумпированной бюрократии и выиграть с ней борьбу — такой способ сокращения бюджета можно не рассматривать.

Собеседник

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 6 октября 2016 > № 1927283 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 29 сентября 2016 > № 1915711 Андрей Мовчан

Андрей Мовчан: «Мы - Европа вековой давности»

На вопросы «Мира новостей» ответил руководитель экономических программ Фонда Карнеги Андрей Мовчан.

- Андрей Андреевич, вице-премьер Дворкович пообещал рост экономики. Прозвучало, что несырьевой экспорт набирает обороты. Поможет это спасти нашу экономику?

- У Дворковича нет никаких обещаний. Это некий его прогноз, который, на мой взгляд, не основан ни на чем и уж точно не основан на росте несырьевого экспорта. Потому что несырьевой экспорт падает. У нас есть статистика, доказывающая, что в последние три года объемы несырьевого экспорта упали. Я бы не говорил, что у нас есть серьезные основания верить такому прогнозу вице-премьера. Это можно считать не то чтобы заблуждением, а, скорее, благим пожеланием.

- Какой должна быть денежная политика, которая позволила бы обеспечить быстрый рост экономики?

- За последние 20 лет во всем мире на разных примерах мы убедились, что денежная политика никак не влияет на рост экономики. Конечно, если она плохая, она может ее разрушить, но вот если она хорошая, то она может помогать другим мерам. Но ни в коем случае не может работать одна.

Повторю еще раз: никакая денежная политика не может сама по себе создать рост экономики. Но для того чтобы рост был возможен в силу других мер, политика должна быть примерно такой, какую проводит сейчас ЦБ России.

- Нужно ли искать внебюджетные источники? Ведь только бюджет экономического роста не обеспечит...

- Бюджеты стран никогда не обеспечивают экономический рост. Рост обеспечивает активность граждан на предприятиях. Бюджет нужен для того, чтобы решать задачи государства: обеспечивать бедных, формировать базу для международных отношений, для того, чтобы содержать армию, полицию, бесплатную медицину - все то, что люди сами не готовы содержать. У бюджета своя функция. Государство должно создавать условия для того, чтобы граждане и предприятия создали экономическое процветание. Какие условия? Правильное законодательство, правильное отношение к инвесторам и предпринимателям, некоторая политическая стабильность и прочее. Тогда инвесторы и предприниматели захотят работать.

- Какие сегменты и отрасли экономики могут отличиться и запустить технологичный рост экономики?

- Этот рост нельзя запустить приказом. Про Россию можно пофантазировать, что у нас есть свой хороший задел в области информационных технологий (IT). Мы создали огромную школу IT. У нас, несмотря ни на что, есть свои прекрасные компании. Сотни тысяч российских программистов работают за рубежом и на зарубежные компании в области программирования, в области создания программных продуктов, в области обеспечения инфраструктуры IT.

Второй огромный блок по перспективам - транспортный. Мы находимся между Востоком и Западом. Только Америка находится между Востоком и Западом с одной стороны, а мы - с другой. Мы можем пускать мощные транспортные потоки. Только нужны инвесторы, готовые в это вкладывать.

Третий блок - это высокая переработка минеральных ресурсов. У нас сейчас минеральные ресурсы без переработки. Остальная часть - малой переработки. Мы могли бы довести дело до конечной стадии переработки. Мы могли бы быть хабом для переработки природных ресурсов. У нас огромные территории, мы могли бы приглашать компании. У нас нет проблем с захоронением отходов. У нас нет проблем с гидроресурсами, с транспортом. Проблема в том, чтобы были те, кто хочет инвестировать.

- Андрей Андреевич, у большинства наших людей всегда была вера в особую российскую, противоположную Западу, цивилизацию. В чем мы другие? Чувство «особости, самостийности» еще не ушло, но на деле растет количество безработных в стране, утрачиваются базовые ценности, открывается правда о ложных идеалах.

- Мы, конечно, другие. Все крупные мыслители отмечали, что культура населения России, российской цивилизации отличается от культуры западноевропейской. Но она отличается не в пространстве, а во времени.

Мы коллективно отстаем в своем социально-политическом развитии от Западной Европы на 80-100 лет. Сейчас мы проходим абсолютно тот же социально-психологический этап, который Европа проходила в 10-20-30-е годы прошлого века. Абсолютно все те же процессы: возврат к религиозности, быстрое обострение национального вопроса и ставка на патриотизм как двигатель развития, жесткие интерпретации понятия «мораль» (80-90 лет назад в Европе арестовывали женщину, если она вышла в брюках на улицу), расовые проблемы. Это все Европа XX века. И она этот этап прошла, прожила: гиперлиберализм, революции изнутри, студенческие волнения, потом толерантность.

- И у них тоже была неразбериха в моральных оценках своей же истории?

- Это тоже у них было 90 лет назад. Попытка все переписать так, как приятно нации. В Италии, в Германии, во Франции. То есть шла борьба за историю, как будто шла борьба за будущее. Конечно, они это пережили. Но и мы находились в революционной ситуации после 1848 года. Просто Россия, находящаяся на периферии, на грани европейского, позже приходит к европейским ценностям, она позже абсорбирует все, что происходит в европейском мире. Кстати, и на Украине происходит примерно то же самое. Вся периферия европейской ойкумены запаздывает примерно на одно и то же время.

- А вот эта оглядка на нефтяные цены: подросла цена - хорошо, падает - крах. Она нас погубит или выручит?

- Есть такой термин в экономике «синдром ренты». Когда человек (семья, цивилизация, популяция) получает большой источник дохода, то прилипает к этому источнику. И когда он иссякает, все инстинктивно продолжают использовать только его, потому что формируется уже экономическая привычка.

Россия, пользуясь нефтью начиная с 60-х годов прошлого века, прикипела к ней. В этом смысле оторваться крайне сложно. Потому что, когда всем специалистам говорят: сделайте что-нибудь другое, они все равно делают круг и возвращаются обратно - к продаже нефти. Даже сейчас это достаточно выгодно. И это печально. Потому что цена на нефть упала и вряд ли надо ждать, что она быстро вырастет. Если вообще вырастет. Она может быть и ноль через некоторое время, потому что новые источники энергии развиваются.

Как в любой другой подобной стране диверсифицировать экономику очень тяжело и не потому что «Путин - не Путин», а просто это свойственно общественному сознанию. Есть рента, есть источник дохода. И когда он скудеет, люди почему-то не диверсифицируются, а продолжают беднее жить на нем.

- В какой валюте порекомендуете сейчас населению хранить сбережения?

- Я бы, честно говоря, хранил в валюте самой успешной экономики. Сейчас самая успешная экономика на рынке - экономика США. Соответственно в долларах. Если Европа сможет вырваться и обогнать, тогда будем говорить о евро. Если Китай сможет, можно будет говорить и про юань.

Елена Половцева

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 29 сентября 2016 > № 1915711 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 11 июля 2016 > № 1827274 Андрей Мовчан

«Нам нужно брать курс на бесстрашное присоединение к развитому миру»

Экономист Андрей Мовчан

Георгий Степанов

Российская экономика продолжает падать. ВВП в январе-мае сократился на 1%, подсчитали в Минэкономразвития. А эксперты Высшей школы экономики отмечают негативные тенденции в секторах добычи полезных ископаемых, обрабатывающих производств, строительства. Спад розничных продаж продолжается уже девять месяцев подряд, а доходы населения снижаются в реальном выражении. По оценкам ВШЭ, именно в апреле-мае произошло резкое углубление рецессии, что, вероятно, приведет к падению ВВП по итогам года на 1,5-2% даже при нынешних ценах на нефть. Ко всему прочему, близок к исчерпанию Резервный фонд, а средства на финансирование бюджетного дефицита надо где-то брать. О сложившейся ситуации мы беседуем с директором программы «Экономическая политика» Московского центра Карнеги Андреем Мовчаном.

– По данным Минфина, дефицит бюджета в январе-мае составил 1,48 трлн. рублей, или 4,6% ВВП. Сейчас деньги на затыкание этой «прорехи» берутся из Резервного фонда, от которого, по расчетам Минфина, уже в 2017 году ничего не останется. И что делать правительству дальше – повышать налоги?

– Очевидно, что налоги в России придется увеличивать, поскольку налоговая база сокращается. Сегодня подоходный налог в России уникально низок не только в плане цифр, но и с точки зрения доли в бюджете. В мире практически не существует стран, которые живут с такой долей подоходного налога в бюджете. Страны, стремящиеся к сохранению стабильности в экономике, примерно на треть финансируются из подоходного налога в той или иной форме. Поэтому не стоит ожидать, что у нас долго продержится нынешний подоходный налог. Думаю, также достаточно активно будут расти налоги на имущество.

– В последнее время Минфин ведет переговоры с Министерством энергетики относительно новых налогов на нефть. В новой системе планируется учесть сложность разработки каждого конкретного месторождения, а также уровень их рентабельности. Что, на ваш взгляд, будет с нефтяными налогами?

– Что касается нефтяной отрасли, за счет которой прямо или косвенно формируется 70% федерального бюджета, рано или поздно нефть перестанет играть роль генератора бюджета. Правительство не сможет реинвестировать деньги в нефтяные компании, если так и будет их продолжать обирать, а значит, у них через некоторое время будет резко снижаться добыча. Компании не смогут внедрять новые технологии добычи, а значит, себестоимость будет расти. То есть правительству все равно придется снимать налоговую нагрузку с нефтегазового сектора, но в таком случае все равно откуда-то придется эти деньги брать. Поэтому люди, владеющие крупной собственностью в России, находятся под серьезной налоговой угрозой. Под такой же угрозой пребывают люди, у которых трудоемкий бизнес, поскольку налоги будут расти. А социальные налоги падать не будут – у нас демографическая яма, и государство просто не может обеспечить пенсионную систему иначе, как собирая большие деньги с граждан.

– Но ведь малый и средний бизнес и так обложен налогами сверх меры?

– Действительно, есть риск, что через пять-десять лет Россия далеко обойдет развитые страны с точки зрения налоговой нагрузки. И, скорее всего, бизнес это убьет совсем. Мы вернемся к модели, которую некогда провозглашал Горбачев. Он хотел, чтобы вся промышленность была государственной, а мелкий бизнес - ателье по пошиву одежды, рестораны и парикмахерские - находился в частных руках. Но это модель небогатой страны, и не думаю, что нам удастся держать ВВП на человека выше 6-6,5 тыс. долларов в такой ситуации. В принципе, эта модель доказала свое право на существование. Но в ней на государство работают не 38% трудовых ресурсов, как сейчас, а примерно 70%. Уровень сервиса в ней чрезвычайно низок, мы возвращаемся в каком-то смысле к советскому здравоохранению и образованию. Мы можем перейти на некий новый виток советского развития, но для этого придется закрыть границы, поскольку утечка мозгов может стать катастрофичной. И весь этот механизм рецессионнной стабильности оставляет стране ограниченное время - три года, пять лет, десять, не знаю. Ведь дальше – неизбежное сваливание в монополизацию, в вынужденную советизацию и суверенизацию.

– Какие основные риски стоят сейчас перед российской экономикой?

– Когда российская экономика экстенсивно развивалась за счет высоких цен на нефть, основным риском было падение этих самых цен. Оно случилось, и второй раз этот риск сейчас реализоваться уже не может, нефть сегодня намного ближе к равновесию, чем в 2013 году. Экономика в России уже значительно более адаптирована к низким ценам на нефть, и теперь практически индифферентна к новому спаду на 10-15 долларов за баррель. Поэтому данный риск я бы не рассматривал как один из серьезных.

Зато серьезным риском является, например, слабость российской банковской системы, которая испытывает большой недостаток живого капитала. Поскольку в России рецессия, нулевые инвестиции, практически нулевой рост производственных мощностей, очень низкий спрос на коммерческие кредиты и крайне низкая кредитоспособность заемщиков, банки не в состоянии зарабатывать, а расходная база у них высокая. Очень высоки и накопленные убытки за прошлые годы, и накопленные фальсификации в балансе, поэтому одним из рисков является возможное несрабатывание банковской системы - вплоть до коллапса, если ЦБ не будет вести очень аккуратную и разумную политику.

Еще один риск – дисбалансы в экономике, в том числе превалирование предложения над спросом в недвижимости, который может привести к резкому сокращению в строительной индустрии. Если там произойдут серия банкротств, обвальное падение предприятий и сокращение рабочих мест, можно получить несколько миллионов безработных. Хотя процент вероятности такого риска не очень велик, даже не 50%.

Существует также риск резкого изменения экспортно-импортного баланса. Например, если Европа откажется от российской нефти и газа. И тогда ситуация в экономике может стать катастрофической. Под угрозой окажется получение валюты, и, естественно, ответными мерами будут ограничение валютного рынка и общий коллапс. Но этот риск маловероятен – я бы его оценил процентов в 10-15, поскольку Европе очень комфортно работать с Россией в этом смысле.

– Ваш прогноз: как будет развиваться отечественная экономика в ближайшие годы?

– Полагаю, что власть не решится на либеральные реформы, но будет при этом сохранять разумную монетарную политику. И это выльется либо в стагнацию, либо в легкую рецессию, которые растянутся надолго. Благо, у страны есть огромный запас прочности: у нас все еще большие международные резервы (около 395 млрд. долларов), у нас годовой ВВП в пересчете на человека — все-таки 8,5 тыс. долларов, а не 2 тыс., как у некоторых наших соседей. И терять по одному-два процента ВВП в год мы можем себе позволить еще очень долго. Точно так же мы можем постепенно сокращать оборонный бюджет, бюджеты мегапроектов, бюрократические издержки. Конечно, все это будет делаться постепенно, по мере исчерпания ресурсов.

– Но ведь остается глобальная экономика, которой вполне по силам помочь России?

– Действительно, по большому счету, надо обращаться к внешнему миру. Но проблема в том, что у зарубежных партнеров нет никаких мотиваций, чтобы увеличивать российскую конкурентоспособность. Если бы Россия стремилась стать членом ЕС, например, то у Евросоюза была бы мотивация наращивать нашу конкурентоспособность на внешних рынках. Но сегодня мы очень боимся зависимости, и этот страх присутствует в обществе, не только во власти. А на уровне независимого суверенного государства у России просто нет базы, на которой можно делать себя более конкурентоспособной страной, чем, скажем, Китай. У нас нет технологических ресурсов, нет инженерно-технической, научной школ, которые позволили бы менять экономику. В этом смысле самых лучших реформ, касающихся правоприменения, судов, политики, инвестиционного климата, будет все равно недостаточно. Чтобы куда-то продвинуться, нам нужны еще очень серьезные изменения в ментальности, нам нужно брать курс на бесстрашное присоединение к развитому миру. И только тогда Россия сможет занять свое объективное место в международном распределении труда.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 11 июля 2016 > № 1827274 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 15 апреля 2016 > № 1723320 Андрей Мовчан

Экономический FAQ. Как поменять ситуацию в российской экономике?

Андрей Мовчан

Попытки изменить ситуацию за счет государственного инвестирования в инфраструктуру столкнутся с серией проблем. И даже по самым скромным оценкам, Россия должна будет вкладывать в инфраструктуру 15% ВВП в течение долгих лет. Поэтому единственным способом увеличить экономический потенциал страны может стать снижение рисков

Ряд экономистов предлагает изменить ситуацию в российской экономике за счет государственного инвестирования в инфраструктуру. Явлется ли это рецептом для России?

Несмотря на то что невозможно отрицать множество случаев прямой связи между объемом государственных инвестиций в инфраструктуру и ростом экономики этих государств, необходимо правильно понимать как структуру взаимосвязи между этими двумя феноменами, так и границы их наблюдения.

Любые экономические действия по инвестированию, то есть фактически предложению новых возможностей рынку, должны соответствовать существующему либо могущему сформироваться спросу на рынке, в противном случае они обречены на экономическую бессмысленность. Известные нам случаи подстегивания экономики за счет инвестиций в инфраструктуру относятся к экономикам, в которых спрос на инфраструктуру со стороны бизнеса значительно превышает предложение. Мы наблюдаем это явление в африканских странах, где существующей инфраструктуры до начала инвестиций было недостаточно даже для базового развития торговых и производственных отношений, в то время как иностранные инвесторы были готовы вкладываться в развитие экономик и местное население было готово включаться в экономические отношения современного типа; мы помним это на примерах развития новых территорий в США, Канаде, Мексике, других странах, где именно расширяющийся бизнес толкал государство на инвестиции (однако далеко не все инвестиции в инфраструктуру были государственными). К слову, этот эффект работает более всего там, где уровень инфраструктуры крайне низок, а запрос на развитие высок. В странах со средним уровнем инфраструктуры, как у России, эффект обычно значительно ниже. Возникает даже вопрос, не является ли начало государственных инвестиций в инфраструктуру в «успешных» случаях реактивным действием на рост экономической активности.

В сегодняшней России депрессия экономического развития не связана с «инфраструктурным потолком», а высокая себестоимость транспортировки, связи и логистики является лишь небольшим фактором, увеличивающим себестоимость, на фоне куда более значительных факторов риска (отсутствия адекватного правоприменения и защиты прав инвесторов и предпринимателей, политических рисков, коррупции и пр.). Вдобавок в России не хватает капитала и трудовых ресурсов для обеспечения бурного роста. В этих условиях масштабные инвестиции в инфраструктуру со стороны государства, скорее всего, столкнутся со следующей серией проблем.

Планирование. Будут выбраны не нужные направления инвестирования, а направления, выгодные наиболее мощным лоббистам (остров Русский, Сочи, программа кардиоцентров, инвестиции в «Нитол», проект «Сила Сибири» – лишь малая часть реальных примеров).

Финансирование. Проекты будут иметь масштабную изначальную переоценку, до 50% и более будет потрачено сверх реальной стоимости, большая часть уйдет в офшор, снижая курс рубля.

Выполнение. Выполнение будет идти медленно, без соблюдения стандартов качества, часть объектов будет в итоге малопригодна или непригодна для эффективного использования.

Использование. Объекты будут недооснащены, не укомплектованы штатом, спрос на их использование будет под вопросом. Дополнительные инвестиции на содержание и адаптацию не будут выделяться, и многие объекты будут обречены на простой.

Влияние на общий спрос. Средства на инфраструктурные инвестиции будут получены эмиссионным путем, их пролиферация в экономику приведет к росту инфляции, общий объем платежеспособного спроса только сократится, и спрос на эти объекты еще уменьшится.

Влияние на бизнес-климат. Переключение ресурсов на государственные инвестиции снизит бизнес-активность и повысит себестоимость для независимых бизнесов: в условиях низких объемов производства и нехватки трудовых ресурсов государственные инвестиции будут оттягивать на себя и сырье и работников, поднимая цены и зарплаты. Использование потоков денег для прямого (сырье, материалы, оборудование) и косвенного импорта (товары для продажи работающим на проектах) временно увеличит импорт и создаст дополнительное давление на курс рубля и социальную сферу.

Влияние на внутреннюю политику. Эмиссионный характер трат даст временную возможность заработка связанной с властью элите, ослабив ощущение необходимости реальных реформ для сохранения своих доходов. Таким образом, реформы в очередной раз отодвинутся, а страна сдвинется еще дальше вниз по уровню развития, отставание от конкурентов станет еще большим.

Влияние на внешнюю политику. Сочетание «внутренних источников» и усугубляющихся экономических проблем сделает внешнюю политику еще более агрессивной для поддержания рейтинга, а это сократит вероятность как привлечения инвестиций, так и встраивания в технологические процессы, идущие в мире.

Но даже если бы все вышеупомянутые эффекты могли быть чем-то нивелированы, а в стране был существенный запрос на инфраструктуру, объемы государственных инвестиций для раскачивания экономики в стране, уже находящейся на российском уровне подушевого ВВП и инфраструктурного развития, должны были бы быть колоссальными. По статистике, увеличение на 1% государственных инвестиций в инфраструктуру в странах со средним доходом и устойчивым уровнем государственных инвестиций в ВВП в пределах 3–4% дает разовый прирост ВВП на 0,08% с 75%-ным затуханием за год. Для достижения роста ВВПна 3% в год в России надо было бы начать с увеличения государственных инвестиций на 36%, в следующий год увеличить их еще на 18%, потом на 9%, потом на 4,5% и так далее. Всего инвестиции государства должны вырасти в 3,7 раза (а если учитывать, что у нас 50% разойдется по коррупционным схемам и на неэффективность, то в 7 раз). По самым скромным оценкам, Россия должна будет вкладывать в инфраструктуру 15% ВВП в течение долгих лет. Для сравнения: Мексика расходует на инфраструктуру 5% ВВП, Индия – 10%, Индонезия – меньше 7%, Китай – от 6% до 11%.

Как же изменить ситуацию?

Базовых проблем у российской экономики две: несоразмерные возможностям получения дохода риски и избыточная зарегулированность.

Самая примитивная (но очень верная) модель экономики говорит о том, что рост экономики происходит там, где предприниматели и инвесторы видят наличие позитивной разницы между уровнем ожидаемых доходов и уровнем ожидаемых рисков от вложений или старта проектов (мы оставляем в стороне модель государственной экономики, развитие которой идет вне зависимости от доходов и рисков, просто потому, что мы знаем на практике, что государственная экономика ни при каких условиях не может обеспечить устойчивого сбалансированного роста).

Таким образом, для роста экономики необходимо, чтобы либо потенциальные доходы были очень высоки (как происходит в очень бедных странах, там с низкой базы рост бывает очень быстрым, поскольку высок неудовлетворенный спрос, так происходило и в России нулевых, потому что потоки нефтедолларов приносили высокие доходы и сохранялась иллюзия скорой либерализации экономики), либо чтобы риски ведения бизнеса существенно снижались. В этих условиях капитал сам начинает идти в страну и предприниматели начинают осваивать новые инвестиции, при этом рынок с минимальной помощью государства в виде разумного регулирования способен идентифицировать точки роста.

В России на сегодня не существует областей, в которых можно было бы ожидать сверхприбылей (кроме, конечно, преступной деятельности, коррупционных схем и участия в государственных подрядах; последнее зачастую является комбинацией и того и другого). Россия – страна, достаточно жестко изолировавшая себя от международной кооперации и со сравнительно небольшим для изолированного рынка населением (всего 2% населения Земли), этого недостаточно для выхода бизнеса на уровень конкурентных цен и качества в мировом масштабе. Россия – страна среднего дохода, в которой фактически не осталось ниш для высокомаржинального бизнеса, особенно сегодня, когда доходы россиян падают. Россия – страна квазимонополистических конгломератов, оказывающих жизненно необходимые бизнесу услуги (поставка энергии, перевозки и пр.) по завышенным ценам. Россия в высокой степени зависит от импорта, и, значит, сырье российскими компаниями закупается по высоким ценам и облагается повышенными налогами.

В этой ситуации единственным способом увеличения экономического потенциала страны может стать снижение рисков. В развитых странах, таких как страны Северной Европы, США, Канада и пр., пространство для получения сверхдоходов также ограничено, если вообще присутствует – в первую очередь из-за высокой конкуренции, высоких налогов и медленного роста потребления. Но тем не менее средняя скорость роста подушевого ВВП в этих странах превышает 1000 долларов в год (что для России составляло бы 13% годовых!) – это достигается за счет крайне низких рисков ведения бизнеса.

Базовыми рисками, с которых надо начинать, являются риски, связанные с владением собственностью (даже мэр Москвы называет свидетельства о собственности уничижительно «бумажками»), правоприменением – как в спорах с государством (в лице регулирующих, силовых и фискальных органов), так и между хозяйствующими субъектами. Невозможно коротко изложить последовательные и детальные предложения по коренной перестройке системы с целью минимизации рисков правоприменения, однако направления такого движения: масштабные изменения законодательства, направленные на защиту предпринимателей и инвесторов; гарантия примата международных судов и права применения иностранного права при заключении контрактов; презумпция невиновности в делах против государства; невозможность возбуждения уголовных дел при отсутствии поддерживающего решения и даже прямой передачи дела в гражданском процессе; повсеместное внедрение суда присяжных; программа защиты бизнеса при обвинении владельцев или топ-менеджеров; независимая всеобщая выборность судей, начиная с низшего звена; система защиты добросовестного приобретателя и снятие всякой ответственности с держателя прав в случае, если права действительно были выданы государством, вне зависимости от допущенных государством при этом нарушений; стопроцентная амнистия собственности и много других изменений – должны привести к кардинальному пересмотру оценки рисков предпринимателями и инвесторами и к фактическому переходу от сегодняшней феодально-коррупционной модели правоприменения к модели, основанной на состязании сторон и соблюдении закона.

Наконец, очень важной частью системы снижения рисков является принятие комплекса законодательных мер для защиты инвесторов и предпринимателей от изменений законодательства, решений и действий государственных органов (в том числе противоправных, но не только) и прочих действий или бездействий со стороны государства или любых должностных лиц в любых формах, которые влекут за собой убытки или упущенную выгоду, которых не было бы, если бы государство не произвело те или иные действия или не бездействовало в ситуации, в которой по закону оно должно было вмешаться. В частности, такие законодательные акты должны защищать инвесторов и предпринимателей от изменений законодательства и решений органов власти, существенно ухудшающих условия ведения бизнеса, в случае если бизнес создавался или развивался в разумном расчете на прежние условия и/или если государство в той или иной форме давало гарантии или заверения (в том числе устные) неизменности условий. Такая защита должна допускать массовые иски и защиту в международных судах без каких-либо оговорок.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 15 апреля 2016 > № 1723320 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 апреля 2016 > № 1711713 Андрей Мовчан

Экономический FAQ. Как может выглядеть потеря экономикой России стабильности

Андрей Мовчан

В современной России, где власть неинституционализирована, в ней отсутствует критическая оценка решений и конкуренция мнений, а общественное мнение искажено пропагандой, есть высокий риск очень дорогого и неисправимого нерационального решения, которое вызовет резкое изменение ситуации и приведет к крайне негативным экономическим последствиям

Хотя такая ситуация и не является очень вероятной, нельзя сбрасывать со счетов возможность потери стабильности российской экономикой.

В рамках нашего базового сценария российская экономика сокращается пропорционально в течение 3–4 лет, после чего в ней начинают превалировать процессы социализации: возникает ценовое и валютное регулирование, монополизируется внешняя торговля, начинается масштабная национализация, вводятся регулируемые уровни зарплат и гарантированное потребление и прочее. В итоге экономика получает возможность сокращаться дальше, но не разваливаться еще несколько лет – вероятно, более десяти.

Однако этот процесс могут прервать серьезные события, следствием которых будет неконтролируемо быстрый разрыв внутренних хозяйственных связей, натурализация хозяйства, резкая долларизации экономики и потеря рычагов валютного управления, обвальное сокращение поступлений в бюджет, тотальные дефициты и формирование больших групп населения, неспособных себя обеспечить.

Все это приведет к всплеску преступности, автономизации практически всех регионов (и доноров, которые не захотят делиться, и иждивенцев, которые будут искать варианты выживания в условиях прекращения дотаций), вплоть до активных, и, возможно, удачных попыток отделения, к локальным вооруженным конфликтам, в первую очередь к возврату вооруженной напряженности на Северном Кавказе, и, скорее всего, к череде попыток смены власти по типу дворцового переворота. Дальше с большой вероятностью просматривается длительный период политической нестабильности и, возможно, даже распад страны по модели СССР или через куда более кровавые процессы.

Вряд ли какое бы то ни было изолированное событие может в ближайшие годы привести к таким последствиям. Однако комбинация из двух-трех нижеописанных событий вполне может послужить достаточным условием для катастрофы.

Банковский кризис, не компенсированный государственными вливаниями и докапитализацией. Если масштабный банковский кризис не будет потушен предоставлением ликвидности до того, как плательщики начнут испытывать трудности с проведением платежей, а среди вкладчиков начнется паника, то возможно одномоментное обезвоживание банковской системы, попытка массового вывода сбережений в наличную валюту (даже при прямом запрете) и в материальные активы, моментальный скачок инфляции и курса валюты и потеря рублем функции меры стоимости. Ситуация будет схожа с ситуацией в Германии в середине 20-х годов, когда инфляция и запредельные расчетные риски подорвали экономические стимулы ведения бизнеса и экономика ответила быстрым падением.

Выход из строя или существенное снижение работоспособности значительного числа объектов инфраструктуры в связи с естественной амортизацией, снижением качества обслуживания и запасных частей, перебоями в энергоснабжении. Такая ситуация возможна в рамках общего сокращения бюджетных ассигнований и остановки инвестиций в модернизацию оборудования. При определенных условиях аварии на ключевых объектах инфраструктуры, даже обходящиеся без жертв и ущерба другим объектам, могут существенно негативно повлиять на экономику страны. Особенно опасными являются в этом смысле системы коммунального сервиса (водо- и газоснабжение, бытовое снабжение электроэнергией), проблемы с которыми могут возникнуть на фоне возможного из-за недофинансирования и локального коллапса систем обслуживания ЖКХ.

Резкое падение добычи углеводородов на фоне сохранения низких цен на них на внешнем рынке. Мы точно знаем, что используемые сегодня методы добычи нефти в России являются крайне неэффективными с точки зрения коэффициента добываемости. Известно, что предельно возможная добыча в России будет падать в будущем и, по оценкам, к 2035 году сократится в два раза. Однако мы до конца не знаем уровня негативного эффекта от ускоренной добычи со снижением коэффициента добываемости. Вполне возможно, что добыча будет существенно падать уже в ближайшие 3–4 года, а отсутствие у России современных технологий разведки и экономной добычи не позволит ее увеличить. Как это происходит, мы можем видеть по Венесуэле, которая потеряла почти две трети возможной добычи за 10 лет и уже закупает нефть за рубежом. Аналогичный эффект может иметь введение против России эмбарго на закупку нефти и газа странами Европейского союза. Теоретически ЕС в течение 3–4 лет будет готов отказаться от российской нефти при необходимости; однако пока ни причин для этого, ни таких намерений ЕС не оглашал публично.

Коллапс крупных индустрий. В связи с падением покупательной способности в России в ближайшие годы будет происходить существенное изменение спроса на различные услуги и товары, в первую очередь – длительного пользования. Под угрозой целый ряд индустрий – от такой массовой, как малые предприятия индивидуального сервиса (большинство парикмахерских, салонов красоты, спортивных клубов, кафе используют импортное сырье и ингредиенты, что сегодня резко увеличивает себестоимость на фоне падающего платежеспособного спроса – в индустрии индивидуального сервиса занято более 3 млн человек), до такой значительной, как строительная индустрия.

Себестоимость строительства квадратного метра в России рухнула за последние годы на 20%, до уровня 2002 года, но и цены на рынке упали до уровня 2001 года (все в реальных рублях). В таких ценовых параметрах спроса и предложения в 2002 году объем строительства составлял 49 млн квадратных метров в год, а не 138 млн, как в 2014 году, а количество задействованных в индустрии людей было не 5,7 млн человек, как сегодня, а не более 1,5 млн. Можно предположить, что объемы строительства (в отсутствие глобального субсидирования, а размер рынка превышает $200 млрд с маржой 8%, для существенного увеличения спроса субсидировать придется десятки миллиардов долларов в год) будут стремиться к тем самым 50 млн квадратных метров в год или даже ниже, а безработными только в этой индустрии станут от 3 до 4 млн человек.

К списку можно добавить банковскую отрасль, бизнес перевозок, туриндустрию, гостиничный и ресторанный бизнес, импортную торговлю. Есть вероятность, что произойдет одномоментный и взаимоиндуцирующий обвал нескольких индустрий с ростом безработицы на 5–10 млн человек (8–12%), до 13–18% от трудовых ресурсов. Ни государству, ни бизнесу нечего предложить высвобождающимся работникам – инвестиционная активность практически нулевая, индустрии, которые 12–15 лет назад (когда строительство было значительно меньше, как и индивидуальные сервисы) давали этим людям работу, сильно сократились или вымерли.

Внутренний конфликт среди групп влияния является маловероятной, но возможной ситуацией. Маловероятна она потому, что интересы групп влияния достаточно хорошо поделены, арбитрирование между ними налажено, и похоже, что сохранение мира между группами выглядит для всех предпочтительным. С другой стороны, опыт многих стран показывает, что такой конфликт, несмотря на высокий уровень организации сдержек и противовесов, возникает очень часто, когда доля ренты в ВВП падает ниже 10–12% и распределяемых потоков начинает не хватать, а подушевой ВВП низок – ниже $6000. В России доля ренты в ВВП лишь немногим выше (около 16–17%) и медленно снижается, подушевой ВВП составляет, по прогнозу на 2016 год, около $8000.

По опыту других стран мы знаем, что такой конфликт, если он напрямую не перерастает в войну между кланами, все равно влечет за собой существенную дестабилизацию экономики из-за значительных кадровых перестановок (вплоть до отставки первых лиц), принятия конъюнктурных и крайне вредных для экономики решений, резкого роста рисков в связи с переносом борьбы кланов в правовую плоскость (использованием масштабных уголовных дел) и прочее. Такая же ситуация зачастую складывается даже в стабильных и хорошо организованных элитах в случае выбывания из строя ключевого лица (или лиц), ответственных за баланс интересов. В России сегодня такое лицо одно, и хотя его возраст и здоровье делают вероятность внезапного прекращения эффективного исполнения своей функции арбитра и контролера интересов различных групп низкой, она все же не равна нулю.

Наконец, в ситуации современной России, где власть неинституционализирована, в ней отсутствуют системы критической оценки решений и конкуренция мнений, а общественное мнение существенно искажено пропагандой и отвлечено ложными повестками, есть высокий риск очень дорогого и неисправимого нерационального решения, которое вызовет резкое изменение ситуации и приведет к крайне негативным экономическим последствиям.

Сложно предсказать, что может оказаться таким решением: это может быть повышение налоговой нагрузки, которое вызовет обвальное снижение бизнес-активности; это может быть эскалация или начало новых военных или гибридных действий, стоимость которых в итоге подорвет экономику или приведет к санкциям совершенно другого уровня (например, эмбарго на покупку нефти или на продажу России комплектующих к импортным самолетам, машинам, оборудованию; запрет на продажу кормов и прочее); это может быть решение по введению жесткого регулирования цен, капитальных операций или курса валюты.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 апреля 2016 > № 1711713 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 30 марта 2016 > № 1707130 Андрей Мовчан

Особое мнение

Андрей Мовчан, Ольга Журавлева Выступление на телевидении/радио

Эхо Москвы, «Особое мнение»

О.Журавлева — Добрый вечер! Это программа «Особое мнение». Меня зовут Ольга Журавлева. У нас в гостях экономист Андрей Мовчан. Здравствуйте!

А.Мовчан — Добрый вечер!

О.Журавлева — И как раз пришли новости по статистике трудовых протестов. Подведены некоторые итоги. 132 случая трудовых протестов в 57 регионах, есть некоторые выводы – вот то, что произошло за первые месяцы 2016 года. В основном претензии по невыплатам зарплат, 50% протестов связано этим. И лидируют, разумеется, регионы, можно сказать депрессивные: Самарская, Свердловская, Кировская области. Это знак чего, как вам кажется?

А.Мовчан — А это, мне кажется, знак ни о чем. Я не знаю.

О.Журавлева — Это ни о чем? Это просто к выборам так удачно совпало?

А.Мовчан — А с чем? Это, во-первых очень

О.Журавлева — Движуха какая-то.

А.Мовчан — Ну, это очень низкий уровень протестной активности в любом случае. Потом, никто же не говорит про количество участников, про объем требований, про накал этого протеста. Под протест подпадает любая активность, связанная с несогласием с действительностью. Она есть в любой нормальной стране.

В Америке в период кризиса, чуть не оккупировали центр Нью-Йорка протестанты, если помните. И, вообще говоря, я бы даже сказал, что протестная активность характеризует здоровье общества а не нездоровье. Тем более, что, если вы обратите внимание на тематику протестов, вообще говоря, тематика протестов весьма пассивна. Никаких политических требований, никаких структурных требований даже против местной власти и руководителей предприятий. Есть общее пожелание, чтобы зарплату выплатили вовремя, которое естественно для любого человека.Это говорит также о том, что в протесте принимают участие люди, которые достаточно пассивны экономически. Они зависят от зарплаты, которую хотят получить. Это не предприниматели, это не индивидуальные предприниматели, это не бизнес, это не менеджмент – это рабочие, это те сотрудники в основном даже бюджетных или крупных как бы моно бизнес-учреждений, которые сегодня находятся в тяжелом положении. Такие протесты ни к чему не приводят с точки зрения структурной. Они будут заканчиваться выплатами зарплат, естественно. Зарплаты всегда выплачиваются рано или поздно, больше или меньше. И вряд ли на социальную ткань как-то повлияют.

О.Журавлева — Скажите, пожалуйста, а протест он такой тихий, подспудный, но постоянно существующий дальнобойщиков, связанный с «Платоном». Ведь были же какие-то шаги: Мы сократим штрафы, мы пока не введем чего-то еще. Но какое-то ядро осталось, оно даже получило разрешение на митинг в 300 человек против «Платона». Это тоже знак ничего? Это ни о чем?

А.Мовчан — Это, с одной стороны, ни о чем, с другой стороны, очень хороший знак. Это же очень хорошая ситуация. Это то, что приближает Россию к самым развитым странам мира.

О.Журавлева — Каким же образом?

А.Мовчан — У нас есть множество небольших клапанов, через которые выходит пар. Вот протест дальнобойщиков. Ядро протеста, митинг в Москве; переговоры с правительством, принятие решений по изменению тарифов – это те самые здоровые системы выпуска пара и оптимизации процессов, которые должны быть в нормальной стране.Не бывает стран, где не может быть протеста. Не бывает идеальных государств. Бывают государства, где протест невозможен, а ситуация неидеальная – и тогда пар разрывает котел рано или поздно. Вот у нас, слава богу, в каких-то аспектах эти устройства для сброса пара и для регулирования системы начинают появляться – это очень хорошо.

О.Журавлева — А как вам кажется по поведению властей, они протестов, на самом деле, боятся? Вот были у нас решения приравнять автопробеги к митингам, любые выходы даже в одиночные пикеты вызывали какое-то особое оживление среди полиции, и так далее. Это страх протестов или просто рефлекторные движения?

А.Мовчан — Я не психолог и не настолько приближен к кругам, чтобы слушать исповеди высших чиновников. Потому мне очень сложно судить, что это. Я думаю –я совершенно не уверен, что я прав, здесь я поступаю как не профессионал — что, на самом деле, психологическая ситуация очень сильно поменялась за годы. В 12-м году они были очень сильно напуганы волной «цветных революций». И тогда их отношение к общественной деятельности, к протестам, наверное, было не вполне адекватно, потому что был страх, действительно, и, возможно, внутренние конспирологи его активно поддерживали за хорошие за хорошие деньги, что волна «цветных революций», она является абсолютным злом для авторитарных режимов, и она докатывается всюду. И вот видите, там Тунис и Египет, и в Сирии началось. И более ранние ситуации в Центральной и Южной Америке – и как же быть? И если мы сейчас разрешим 100 тысячам людей выйти на площадь, значит завтра это будет 10 миллионов, а послезавтра у нас экстремисты возьмут власть. Сегодня отношение к протестам выглядит значительно более индифферентно и в каком-то смысле более рабочее. И это очень хорошо, потому что вне зависимости от того, нравится мне или не нравится то, что делает власть, чем она адекватней, тем лучше. А с другой стороны, существует же инерция системы, а в систему вообще существуют страты, слабо связанный, условно, с Кремлем. Какая-нибудь страта местных силовиков или силовое лобби в Госдуме. И поэтому мы можем видеть законы сегодня, которые продолжают приниматься на волне нервического расстройства 12-го года. И еще через два года можем увидеть то же самое. Потому что негативный сигнал тогда дошел, а позитивный сигнал дать забыли – и вот он продолжает ходить по коридорам. В авторитарной командной системе мы в разных странах, в самых разных моментах можем встречать такие сигналы — «летучие голландцы», которые идут через 10 лет, через 15 лет. Уже все давно прошло, а они все равно бродят, и люди на уровне городничего гоголевского продолжают принимать решения так, как будто всё в силе, а оно уже давно не в силе. Поэтому я бы не стал удивляться, что у нас может быть параллельно конструктивный диалог с дальнобойщиками и запрет бабушкам выходить на улицу. Ну просто из разных страт идет…

О.Журавлева — Возникает тогда вопрос. Если на самом деле здоровое отношение к протестам существует, то значит, власти могут принимать, в том числе, и экономические решения, которые будут непопулярны, значит, они не сильно обращают внимание на то, что… вот «Да ты что! У тебя народ с кастрюлями на улицу выйдет». Есть у них такие рычаги, могут они сейчас этим заниматься, или они так напуганы еще 12-м годом, что стараются народ не злить?

А.Мовчан — Вы все время спрашиваете меня о том, чего я не знаю. Я не знаю.

О.Журавлева — По действиям. Например.

А.Мовчан — Судя по действиям, значительно более здоровое отношение. Значит, меньше напуганы. А, с точки зрения непопулярных мер, так непопулярные меры принимаются. Просто любые непопулярные меры, кроме отнять и поделить, они касаются узких групп граждан страны. Сокращение финансирования медицины, например, реформа медицины — мера крайне непопулярная у врачей, да и у пациентов.

О.Журавлева — У больных.

А.Мовчан — Да. Но, тем не менее, она идет. Она сделана частично, частично будет продолжаться. Все, что связано с постепенным, ползучим повышением налогов и увеличением их количества, и структуры – меры непопулярные у разных групп плательщиков, но они идут. Постоянное увеличение контроля и администрирования в области предпринимательства идет – идет очень быстро. Если вы посчитаете, скажем, темп увеличения количества НРЗБ законов, он экспоненциальный.

О.Журавлева — Много очень согласных и много непонятных слов. Нам нужно будет поговорить об этом поподробнее. Я напомню, что у нас в студии экономист Андрей Мовчан. Это программа «Особое мнение». Меня зовут Ольга Журавлева. Ваши вопросы присылайте на +7 (985) 970 45 45. Встретимся после небольшого перерыва.

О.Журавлева — И снова с вами программа «Особое мнение». У нас в студии экономист Андрей Мовчан, который уже начал объяснять, как все устроено непонятными словами, что некие финансовые телодвижения нашего руководства связаны с тем, чтобы нашему руководству как-то подольше продержаться – я правильно понимаю? – на самом деле, а не для того, чтобы нам с вами стало лучше жить и страна наша процвела.

А.Мовчан — Я такого не стал объяснять.

О.Журавлева — Это я пытаюсь понять.

А.Мовчан — Я бы сказал так… Давайте будем аккуратно, чтобы зря никого не обидеть. Я бы сказал так, что нынешняя стратегия поведения нашей власти наводит на мысль о том, что, возможно, основная цель этой стратегии – это сохранение стабильности относительно собственной власти, а не развитие страны. При этом, конечно, мы не можем знать наверняка, какая цель есть. И, более того, даже, учитывая, что у нас система, конечно, тяжело бюрократизированная… вообще, Россия, как и Российская империя 200 лет назад, превратилась в тяжело больную бюрократизмом страну, и все, что писал Салтыков-Щедрин, всё абсолютно присутствует сейчас в России. Вот мы только во время паузы говорили про закон о регулировании всего, который бесконечно издается.

О.Журавлева — Да. Минкомсвязи разрабатывает закон для регулирования краудфандинга и всякие другие удивительные вещи. Каждый день что-нибудь такое разрабатывается.

А.Мовчан — Вот. Я к чему это говорю? Вполне возможно, что мы имеем дело не с сознательным желанием остаться у власти любой ценой, а просто с непониманием небюрократических подходов к управлению. Бюрократические подходы, они очень токсичны для страны. Они развиваются, но когда ты вступаешь на этот путь, вырываться из этой машины очень сложно. Потому что ты видишь любой росток живого как предмет регулирования, как врага, как опасность, а должно все, на самом деле, быть отлито в бетоне, прямоугольно и подчинено циркуляру. А отлитое в бетоне не производит, оно не может ничего создавать. Оно уже отлито в бетоне, оно умерло. И у нас постепенно все заливают бетоном, считая, что, если дерево залить бетоном, то оно имеет более правильную форму для управления.

О.Журавлева — Возможно, порыв-то неплохой – чтобы все было в порядке, чтобы все было стабильно.

А.Мовчан — Как порыв – плохой, но, возможно, из лучших побуждений. Вот этого мы с вами не знаем.

О.Журавлева — Так. Кстати говоря, из таких тоже прекрасных вещей, которые нам обещают… Медведев нам обещает не трогать налоговую систему до 18-го года. Вы уже говорили о том, что это, мягко говоря, неправда, потому что ее уже потрогали и будут трогать дальше.

А.Мовчан — Опять же, что значит, «неправда»? Вот мы с вами имеем дело с тем странным статутом, когда не как в доброй сказке – что говорят, то и делают, и не как в злой сказке – говорят одно, а делают другое, а вот как у нас в России — говорят и делают вещи, друг с другом не связанные никак. Иногда случайно совпадает, а иногда случайно не совпадает. Вот количество налогов растет, и мы это знаем. Ставки, эффективные ставки растут за счет дополнений и изменений в инструкции. К ним добавляются разные пошлины, сборы, акцизы, то есть то, что не совсем как налоги, но живет как налог. Сейчас у нас со всех сторон готовится введение нового очень серьезного налога. Он называется инфляционный налог. Когда у вас, поскольку денег в стране мало, печатают деньги и раздают их очень правильным и очень важным предпринимателям – в стране увеличивается инфляция и это эквивалентно обложению всей нации налогом. Вот вам еще один налог, который вроде как уже и РСПП и специальная новая комиссия по реформам и другие органы при власти общественности начинают маркетировать. Будем мы это делать или нет, пока неизвестно. Но если будем, это будет работать ровно как новый налог на всю страну в пользу конкретных получателей этих денег.

О.Журавлева — Но на самом деле, тогда Медведев и все остальные делают очень правильно. Они говорят хорошие вещи, что «мы будем бороться с безработицей, не будем повышать налоги, будем социальные обязательства выполнять» – вот это все они рассказывают. А то, что на самом деле происходит, никто не заметит. Может такое быть?

А.Мовчан — Ну как «может»? Кто-то заметит…

О.Журавлева — Вот то, что вы сейчас рассказали про инфляцию – люди же не свяжут эти два понятия с налогами или с чем-то еще.

А.Мовчан — Скорей всего, не свяжут. Более того, какие-то конкретные будут довольны от того, что деньги появились у них, и общего довольства в стране, наверное, на краткосрочном этапе станет больше. И вообще, тот вопрос, который мы всегда обсуждаем с западными экономистами, которые говорят: «Как же? У вас катастрофа, у вас падает ВВП, как это вообще все может происходить?» — это катастрофа в обществе, где есть конкуренция и борьба за власть. Когда у вас есть конкуренция, ваш оппонент поднимает на свой флаг вопрос экономической неудачи — и вы теряете власть. Когда у вас нет конкуренция, ну в чем катастрофа? Ну упал ВВП, ну да. Ну мы меньше импортируем. Ну отложили люди свои расходы немножко. Ну через год еще немножко отложат. А с другой стороны, внутреннее производство становится дешевле. Вон недвижимость подешевела драматически и еще будет дешеветь, и скоро рынок вернется в состояние начала века. Поэтому, когда вы боретесь не за стабильность власти, а не за процветание, у вас диапазон возможностей намного больше, и те вещи, которые на Западе кажутся ой-ей-ей! – вы будете воспринимать как мелкие издержки. Ну упал ВВП в долларах на 40%, а в реальных рублях – на 10%. Ну, еще на столько же упадет – ну и что? Главное – чтобы не было протестов массовых. Массовые протесты возникают когда? Когда ты являешься причиной проблемы и об этом говоришь. А когда ты являешься причиной проблемы, а говоришь, что виноват Обама, тогда протест против Обамы может быть всенародным. Ничего страшного не произойдет.

О.Журавлева — Действительно, все делают правильно, все разумно. И в общем, никаких слабых мест нету в этой позиции. Это прекрасно: рассказываем одно, делаем другое, получаем третье.

А.Мовчан — Да. Но все-таки, чтобы быть совсем справедливыми, многие вещи, действительно, делают совсем правильно. Смотрите, рыночная ситуация удержана в стране. Цены образуются через спрос и предложение, их никто не регулирует…

О.Журавлева — Пока.

А.Мовчан — Пока. Но это нет. Центральный банк ведет очень разумную политику, очень жестко контролирует ситуацию, не давая ей сорваться в пропасть никуда, и в общем, провел нас через кризис. Мы уже из кризиса, в общем-то вышли.

О.Журавлева — Вот это радостное событие! Разверните, пожалуйста: что значит, «мы вышли из кризиса»? И значит, дальше – что? – рост начнется?

А.Мовчан — Нет, абсолютно нет. Кризис – это резкое изменение ситуации негативное. Оно прошло. У нас никакого резкого изменения нет. Рубль стабилизировался в достаточной степени как и нефть. ВВП тоже стабилизируется. Падение в этом году будет на 2%, 3%... НРЗБ Но не кризис. Мы перешли в этап затяжной печальный ползучей рецессии, которая может быть много лет, выхода из которой не видно, не просматривается. Но это не кризис, это стабильная ситуация.

О.Журавлева — Стабильность – признак мастерства – это широко известно. Вот еще сегодня пришла новость, которая меня заставила задуматься. Путин – обещали уже – подписал закон об уголовной ответственности за пирамиды. Вроде бы и «пирамидальных» людей и привлекали к ответственности, один даже уже и освободился, как мы знаем, был встречен своими бурными поклонниками. Это зачем нужно? Чтобы что?

А.Мовчан — Еще раз: вы просите меня толковать сны – я это не умею делать. У нас очень много законов, по отношению к которым у меня, как у непрофессионала возникает недоуменный вопрос: это зачем?

О.Журавлева — А как можно с этим поиграть? Какой может быть эффект?

А.Мовчан — Смотрите, есть же статья за мошенничество. Пирамида – это форма мошенничества, потому что явно мотивация у создателей пирамиды отличается от декларируемой мотивации, и в конечном итоге они наносят ущерб. Зачем нужен дополнительный закон? Я могу предложить к нему два использования. Первое использование: если вы делаете пирамиду, то вы неприкосновенное лицо. И тогда пирамиду вы сделали, но по закону о пирамидах вы не на сто процентов попадает, и поэтому вас как бы не за что осуждать, потому что это почти пирамида, но не пирамида. Таким образом, определяя пирамиду в законе, вы даете возможность обхода этого закона. Можно использовать с другой стороны. Например, вы не делали никакую пирамиду. Например, вы собираете фонд и, как для любого фонда, естественно, вы, когда старые клиенты хотят выйти из него, вы за счет денег новых клиентов выдаете им их выгоды. Формально это может подпасть под признаки пирамиды по новому закону о пирамиды, и поэтому вас можно атаковать и даже посадить, поскольку уголовная ответственность. И вы можете очень долго кричать, что, конечно, пирамида – это как во всем мире фонд, — а вам следователь в районном отделе скажет: «Нет, извините, вот закон – читайте, — все вежливо, все правильно, — у вас тут написаны признаки пирамиды – вот у вас есть признаки пирамиды». Вообще, когда человечестве превышает определенную критическую массу, то эти законы дальше работают не на упрощение и уточнение ситуации, а наоборот, на запутывание и усложнение. У нас этого опять же не понимают. Не понимают со времен Салтыкова-Щедрина, и поэтому я бы отослал вас к нему. Если он придет на «Особое мнение» он вам лучше объяснит.

О.Журавлева — К сожалению, Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович просил передать, что пока не может. У нас пока в студии экономист Андрей Мовчан. Это его особое мнение. Меня зовут Ольга Журавлева. Мы вернемся после небольшого перерыва.

О.Журавлева — И снова с вами программа «Особое мнение». В студии экономист Андрей Мовчан. Народ очень оживился. Все вспомнили сбор денег на капитальный ремонт: «Пирамида или нет», — интересуется «Нищий российских пенсионер, дед из Свердловской области». Вот просто классический человек, которого интересует капитальный ремонт. Вот, кстати, а с этими пирамидами… ну хорошо, с этими инструментами при помощи которых власть потихонечку подгребает отсутствующие у нее средства, под себя – с ними, невозможно, бороться, или нас все будет устраивать еще долго?

А.Мовчан — Я не очень понимаю, что такое «с ними бороться».

О.Журавлева — Ну почему? Капитальный ремонт – вроде все закричали где-то, а потом тихо съели. Вот что еще нужно сделать? «Платон» ввели – там есть несколько человек, которые протестуют. Остальные – вроде так тихо разошлись. Что еще можно сделать, какой еще вариант отнять у нас денег?

А.Мовчан — Вариантов отнять денег очень много. И все-таки, возвращаясь к логике протеста, здесь же надо, что понимать? Что мир тысячелетия вырабатывал эффективные механизмы балансировки интересов, и ничего умнее выражения своих интересов на выборах, он не придумал. Потому что на самом деле очень сложно миноритарным группам отставать свои интересы другим способам, а при подобных экспериментах всегда страдает либо ваш миноритарный интерес, либо миноритарная группа интересантов. И в этом смысле скорее надо задавать вопрос, насколько российской общество будет готово не иметь инструмента выборов эффективного. Что значит, неэффективного инструмента выборов? Не потому что власть его испортила. Испортить инструмент выборов власть не может. А, потому что его само общество не принимает как инструмент. Общество продолжает голосовать за «кто мне понравился»…

О.Журавлева — «За кого на работе сказали»,

А.Мовчан — «За кого на работе сказали», «за кого заплатят сто рублей». Общество продолжает не голосовать, потому что «ничто не поменяется никогда», и так далее.

О.Журавлева — Но мы же знаем, что там придет какой-то условный Чуров или ныне уже Памфилова и все равно посчитают, как им надо

А.Мовчан — Но это же неправда. Это неправда в том смысле, что Чуров, конечно, посчитает, как им надо – мы это видели – но это ничего не изменит. Потому что, как по мнению статистиков, неадаптированные Чуровым результаты «Единой России», были 35%, а адаптированные типа 48% — а что это меняет? У «Единой России» все равно было 35% на самом деле. И все равно с коммунистами и ЛДПР они бы имели свои не 70, но 60, 50. То есть, на самом деле, у нас парадоксальная ситуация в некотором смысле в стране: у нас не надо, вообще говоря, фальсифицировать выборы для того, чтобы получить тот же самый результат. И вот здесь вопрос, который, я думаю, не мне решать, не мне отвечать. Я всего лишь экономист, я не большой социолог и совсем не психолог. И когда страна придет к состоянию, когда люди всерьез отнесутся к выборам, я не знаю. Пока они относятся не всерьез, никаких других методов выражения протеста у них не будет. Не с дубинами же идти на усадьбу барскую. И люди это понимают. Вообще говоря, мы живем недостаточно плохо, чтобы с дубинами идти, в своей массе. Даже дед-пенсионер из Сибири, он живет недостаточно плохо, чтобы брать в руки дубину. И в этом смысле у нас запас еще лет на 5 точно. А если правительство, власть будет вести себя разумно, так, может, и 15.

О.Журавлева — Ух, ты! А вот, кстати, о разумности. Разумное поведение в этой ситуации. Понятно, что они не по злому умыслу сейчас как-то пытаются немножко отобрать денег – вполне для конкретных целей. У них есть задачи, которые надо решать раньше, чем выплачивать тете Маше ее пенсию или что-то индексировать. К чему приведет недостаток денег в этой сфере – когда одни из структур, требующая этих денег, вдруг этих денег не получит? Что произойдет? Тоже можно как-то будет и дальше жить.

А.Мовчан — Ничего. Потому что, во-первых, очень много структур. И существует достаточно хорошо построенный баланс интересов, и в принципе заменимость достаточно высокая. То есть, если какая-то структура взбунтуется, ее достаточно легко привести в порядок. Мы видели громкие исчезновения. Лужков и Якунин – только два наиболее понятных на слуху примера. Громкие исчезновения не сопровождаются ничем, потому что как только человек элиминируется из общей системы, он оказывается один против всей системы. И это работает. Поэтому будут договариваться. Поэтому каждый из элементов системы будет получать несколько меньше, потому что денег дет, и будет на это соглашаться, потому что это лучше, чем ничего. И это очень стабильная конструкция сама по себе. Должно стать совсем ничего для того, чтобы много элементов сразу решили, что им это невыгодно. А, с точки зрения тети Маши, так тетя Маша тоже еще пока жива. У нас даже еще при нынешней ситуации количество официально бедных людей в разы меньше, чем в Индии или в Китае. А в Индии в Китае, в общем, тоже все стабильно.

О.Журавлева — Да, хотя тоже не то чтобы очень лучезарно. «А как вам нравится идея, чтобы каждый гражданин оплачивал свои налоги сам? Может, так институт выборов заработает как надо?» — пишет Костя из Вологды. На самом деле таких идей я за последнюю недели в социальных сетях – таких высказываний – встретила сразу несколько от самых разных людей. Хот, по-моему, еще в программе «Фискал» покойного Александр Петровича Починка о этом много раз говорилось – что, когда человек платит налоги сам, он хочет знать, на что их тратит и становится совсем другим гражданином. В этом смысле может пойти власть на то, чтобы граждан сделать настоящими налогоплательщиками, или ей это невыгодно?

А.Мовчан — Мне кажется, что ей это невыгодно. Эта идея, безусловно, контрпродуктивна для стабильности, потому что на сегодняшний день ответственность и восприятия размазаны по трем точкам приложения. Одна точка приложения – работодатель. Вторая точка приложения – работник, как получатель денег. И третья точка приложения денег – работник как плательщик денег. И когда вы изымаете больше денег за счет налогов на работодателя, налогов на работника и повышение цен – то болевой эффект значительно ниже. Человек субъективно чувствует это значительно меньше, хотя результат тот же. Повесьте это все на работника – и он увидит, что это не 13% платит на самом деле, а 50%. Да еще плюс огромный объем денег выплачивает в опосредованных налогах через свои затраты. И вообще, окажется, что он все 70 платит, и остается ему только 30 на реальное потребление, и он очень расстроится, потому что продавать ему историю о том, что у нас низкие налоги в отличие от Европы, будет тяжело. С другой стороны, с точки зрения развития страны, это было бы, конечно, крайне позитивно. И, я бы сказал, что во многих вещах работнику и, вообще, гражданину нужно предоставлять выбор: например, платить в Пенсионный фонд деньги или самостоятельно накапливать. Сделать минимальный объем, который он платить должен. Почему – потому что, если ты потеряешь все деньги, мы тебя в старости все равно будем кормить. И все остальное – позволять ему принимать решение. Вот то, чего у нас сейчас нет. С медициной то же самое: платить минимальный объем…

О.Журавлева — Покупай себе страховку.

А.Мовчан — Как бы плати минимальный объем, потому что, если ты без страховки, то мы все равно тебя лечим, а в общем, покупай себе страховку того уровня, на который ты претендуешь. Но здесь еще проблема… Если бы даже правительство сказало: «О’кей, мы рискнем, мы поставим на развитие страны в ущерб стабильности», — но надо же еще преодолеть мощнейший бюрократический заслон. Вот пойдите попробуйте, чтобы тариф обязательного медицинского страхования был частичным покрытием расходов, чтобы человек мог прийти и сказать: «Нет, я хочу более высокий уровень обслуживания, поэтому пусть тариф будет заплачен, а я сверху заплачу». Но для этого же надо издать 150 подзаконных актов. Кто их будет издавать? Сколько министерство должно их между собой согласовать и в каких формах.

О.Журавлева — Это дорого обойдется.

А.Мовчан — Да. Может быть, даже проще ничего не менять иногда.

О.Журавлева — Ужасная перспектива. Вы все-таки считаете, что недостаток денег еще не настолько катастрофичен для государственной машины, чтобы она предприняла какие-то резкие реформы.

А.Мовчан — Я читаю, что недостатка денег еще нет совсем, во-первых, мы понимаем, что мы всего лишь спустились на уровень середины нулевых по реальным объемам денег. И на уровне середины «нулевых» жили вполне себе прилично в государстве. Во-вторых, потому что внутренние карманы и резервы бюджета все еще такого размера, что явно видно, что наверху есть расслабленность. Потому что, если бы ее не было, пошли бы по очевидным местам сокращений. Они, действительно, очень большие, бюджет, действительно, можно очень сильно сокращать без ущерба.

О.Журавлева — А давайте вот посокращем бюджет без ущерба? Вот скажите, когда публикуются статьи бюджета, там описывается всё, он похож на разумный бюджет, или там есть какие-то перекосы? Вот что там можно было сократить?

А.Мовчан — Ну смотрите. Еще раз: я на себя очень много беру сейчас, грубо говоря об этом…

О.Журавлева — Ну мы фантазируем! Чего нам не посокращать бюджет-то?

А.Мовчан — Ну, давайте безответственно попробуем посокращать бюджет. На мой взгляд, там есть четыре очень важных места. Первое самое просто место. У нас государство попало в заколдованный круг регулирования. Чем больше ты регулируешь, тем больше тебе нужно регуляторов. Чем больше у тебя регуляторов, тем больше тебе хочется регулировать. У нас количество чиновников, по-моему, процентов на 20 превышает количество чиновников Советского Союза, в котором регулировалось все, включая спаривание мух.

О.Журавлева — Вы имеете в виду все 15 республик, 15 сестер?

А.Мовчан — Я имею в виду на 100 тысяч населения, удельное количество. Я имею в виду пропорцию, долю населения. Это говорит мне косвенно, что: а) наши чиновники очень малоэффективны, и можно просто было попросить их работать эффективнее, и б) что у нас невероятное левое, избыточное регулирование, потому что рыночная экономика не может регулироваться сопоставимо с социалистической; объем регулирования должен упасть норматически. Это первое место. Ну, просто пройтись, посмотреть, а зачем мы это регулируем вообще? Может быть, это не надо регулировать? И волшебным образом 10 тысяч чиновников сразу вывалились из бюджета вместе с зарплатой.

О.Журавлева — Так они ничего делать не умеют.

А.Мовчан — Так это их проблема. В некотором смысле мы для того, чтобы сделать лучше в стране в целом, мы должны заставить людей хотеть, чтобы было лучше в стране, в том числе и, таким образом: пойти поработай, найди работу, перестань перекладывать бумаги с места на место. Помните, был замечательный фильм, по-моему, Эльдара Рязанова «Забытая мелодия для флейты». У нас страна превратилась в этот НИИ уже практически полностью сейчас. И надо от этого как-то избавляться. Вот это первая область. Вторая область – это огромный объем вещей, которые мы делаем, которые можно было не делать. Вот я слышал недавно – я боюсь соврать, я не военный эксперт – что у нас в два с половиной раза больше проектов межконтинентальных ракет, чем в Америке. Ну, наверное, нам не нужно много разных межконтинентальных ракет, наверное нужно сократить количество проектов.

О.Журавлева — Начинаете…

А.Мовчан — Да, я еще раз говорю, я не военный эксперт. Третий очень серьезным момент. Можно просто пройтись по статьям бюджета и выловить те, которые сделаны ради собственного удовольствия.В бюджете Министерства финансов я видел огромную, очень дорогую программу усовершенствования эффективности межрегиональных расчетов.

О.Журавлева — О прелесть какая!

А.Мовчан — За огромные деньги. Ну, может быть, можно избежать временно совершенствования эффективности – сэкономить сотни миллиардов рублей? И если вы пойдете по этим пунктам – вы неожиданно замечаете, что бюджет процентов на 30 сократился и очень все хорошо.

О.Журавлева — В любом случае это оптимистичные слова, потому что какие еще резервы есть прекрасные в стране, сколько еще денег можно найти – это же прекрасно! Спасибо, что вы нам об этом рассказали. Это экономист Андрей Мовчан со своим особым мнением. Всем спасибо, всего доброго!

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 30 марта 2016 > № 1707130 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 27 марта 2016 > № 1704934 Андрей Мовчан

Антикризисный план — как пиво с утра

Наталия Осс, Андрей Мовчан

Кризис в России закончился, но перешел в длительную структурную рецессию. Чтобы выбраться из этого состояния, правительство должно предпринимать энергичные реформаторские шаги. Этими и другими соображениями поделился с «Лентой.ру» руководитель экономической программы Московского центра Карнеги Андрей Мовчан.

О кризисе и антикризисном плане

1 марта правительством принят антикризисный план. Как вы его оцениваете и даст ли он требуемый эффект?

Андрей Мовчан: Я не очень понимаю, зачем стране нужен антикризисный план. Кризиса в стране уже давно нет. Россия пережила нефтяной шок в конце 2014-го — начале 2015 года, он прошел, мы адаптировались. Импорт упал даже сильнее, чем было нужно, чтобы сбалансировать экономику, у нас положительное сальдо торгового баланса. С точки зрения кризисного нефтяного шока, у нас уже стабилизированы производство и потребление.

С другой стороны, мы несколько лет находимся в состоянии структурной рецессии, и это будет, видимо, длиться вечно, потому что правительство не принимает нужных решений. В этом смысле антикризисный план работает как пиво с утра. Похмелье он на какое-то время снимет, но алкоголизм точно не вылечит. Страна привыкла жить на нефтяные доходы. Чуть-чуть заменить нефтяные доходы деньгами из бюджета, конечно, можно, но лишь чуть-чуть — потому что денег мало и потому что это не даст никакого мультиплицирующего эффекта. Это сейчас сделают, проблемы отложат на полгода в тех или иных отраслях, они образуются в других местах, а через полгода вернутся старые проблемы — после того как деньги будут потрачены.

Что такое структурная рецессия? Объясните, пожалуйста, для неэкономистов.

Это когда структура экономики и внутриэкономической политики такова, что объем производства и его качество снижаются.

С чем это связано? С тем, что не проведены необходимые реформы? (К примеру, Минфин пообещал отсутствие экономического роста в течение 15 лет, если реформ не будет.) Какие же нужны реформы, чтобы мы пришли к этому росту, а рецессия была преодолена?

Экономический рост зависит от воли населения. Это может быть воля не 145 миллионов человек, а 15-30 миллионов, тех, кто наиболее активно вовлечен в процесс создания валового продукта, но их воля для роста необходима. Проблема России в том, что ни внутренней воли к созданию продукта, ни внешней воли к инвестированию внутри страны нет. Причины очень просты. Страна не является инвестиционно привлекательной на уровне стран с низким доходом (мы уже сейчас в «ловушке среднего дохода»). У нас прибыль предприятий не астрономическая, и в десятки раз их производительность вырасти не может. В то же время риски у нас соответствуют рискам в самых отсталых африканских странах. Это риски и законодательные, и правоприменительные, и криминальные, и риски, связанные с взаимодействием с государством и связанные с низкой культурой взаимодействия бизнесов. Да и неожиданные внешнеполитические риски, возникшие в последние годы. В такой картинке ни один предприниматель предпринимать не хочет, ни один инвестор инвестировать не хочет, ни один квалифицированный специалист работать не хочет. Вот такая ловушка рисков у нас сформировалась и, к сожалению, продолжает развиваться.

Есть же какие-то шаги, которые можно предпринять, чтобы снять эти риски? На ваш взгляд, что можно было бы сделать?

Реформы бывают разными. Некоторые связаны с рисками, некоторые нет. Нам нужны именно те, что связаны с рисками. Даже странно говорить о том, что нужно сделать. Надо законодательство приводить в порядок. Надо правоприменение как минимум в экономической части приводить в порядок. Нужно сделать так, чтобы арест бизнесмена был исключительным событием, а не повседневным. Чтобы отъем бизнеса был исключительным событием, а не каждодневной практикой, и событием явно криминальным, за которое следует наказание. Нужно защищать права инвесторов — не так, как это делается у нас, для вида и с арестами тех, кто пытается бороться за права инвесторов. Нужно, чтобы власти отвечали за свои решения перед теми, кого эти решения ущемляют. Если закон изменяется, то правительство должно нести финансовую ответственность перед теми, кто рассчитывал на данный закон и теперь терпит убытки. Так в цивилизованных странах, и именно поэтому туда идут инвесторы, готовые получать даже маленькую маржу.

Дальше можно расписывать программу, я тут не открываю Америки. Таких программ написано с конца 1990-х годов много. Я помню, как в середине 1990-х в «Тройке Диалог» разрабатывалась программа «Россия 2015». Многие, в том числе и руководство РАО ЕЭС, и Герман Греф, участвовали. Этих программ было минимум 15 штук. Все они об одном и том же: снизьте риски, дайте свободу предпринимательству, создайте прозрачный экономический климат, усильте конкуренцию, чтобы повышалось качество и снижалась себестоимость, откройтесь для международных рынков, чтобы мы могли успешно взаимодействовать, привлеките иностранные инвестиции, и страна будет развиваться. Как видите — я еще раз хочу это подчеркнуть, — ничего в этих программах не связано с политикой. Совершенно неважно, кто правит в стране: царь, фараон, президент, парламент без президента или вообще анархия. Вопрос в том, как работает страна.

Упала цена на нефть. Российская экономика просела, вместе с ней и доходы граждан. Но вот сейчас, за эти два года, может быть, происходит какое-то импортозамещение, рост каких-то отраслей. Как вы оцениваете ситуацию?

Давайте посмотрим на это теоретически и практически. Теоретически без изменения экономической ситуации внутри страны, экономической структуры никаких изменений происходить не может.

Но я не вижу трагической картины. Работают кафе, открываются магазины, то есть существует предпринимательская среда, и многие вполне успешно себя в ней чувствуют. Например, этот санкционный режим вызвал к жизни большую генерацию предпринимателей, пытающихся производить собственные продукты, в частности фермерские. На своих собственных ресурсах, не привлекая кредиты. Может быть, в этом шанс?

Во-первых, вы смотрите на Москву. Москва, как Ниневия, как Вавилон, как Нью-Йорк, — это не страна. Это финансовый конгломерат, в котором ВВП на человека всегда был больше, чем по стране. Тут он достигал 35-36 тысяч долларов на душу — это уровень Западной Европы. Сейчас он в районе 20 тысяч — это Чехия. Поэтому говорить о том, что в Москве трагедия, не приходится. Мы еще много лет можем продолжать падать, пока Москва не почувствует, что мы не в Европе.

А вообще, «структурная рецессия» не синоним трагедии. Ну какая трагедия? В этом году у нас ВВП на душу будет 8 тысяч долларов. Это на уровне Китая, это лучше Вьетнама, Таиланда и многих других стран. А раньше мы были на уровне средней Восточной Европы. И вот года 3-4 мы будем так дискутировать: я буду как экономист говорить, что дела плохи, а вы мне, что это не трагедия. Конечно, нет. Но мы постепенно, медленно движемся в сторону трагедии, которая, как показывает практика, в ресурсных странах начинается при падении ВВП на душу ниже отметки в 5,5-6 тысяч долларов. У нас есть несколько лет до того, как мы туда придем. Но проблема все равно в направлении движения. Бесполезно мерить положение дел на падающем самолете высотой.

По поводу импортозамещения. Теория говорит о том, что когда вы ограничиваете рынок, оставшиеся агенты повышают стоимость и снижают качество. Это их естественный ответ на ограничение конкуренции. Что произошло на рынке сыра или йогурта? Выросли цены, появилось пальмовое масло. Объем производства увеличился, но не настолько, чтобы снизились цены. На санкционные продукты они увеличились больше, чем в среднем по рынку. Особенно большая проблема с теми санкционными продуктами, которые у нас производятся не полностью.

Когда экономика начнет развиваться и у людей появится немножко больше денег, они опять очень быстро перейдут на импортные продукты более высокого качества. В конечном итоге надо понимать еще одну простую вещь. Все наши разговоры о том, что мы произвели больше сыра из пальмового масла и на 6 процентов больше куриных окорочков упираются в то, что сельское хозяйство — это 3 процента ВВП. Столько у нас прибавится, если мы удвоим его объем (представляете колоссальность работы?). А нам в год надо расти по 5 процентов, чтобы догонять развитый мир. Поэтому сколько бы мы ни говорили о том, как красивы яблони в цвету, это не панацея и не метод лечения экономики. Надо в другом месте смотреть.

О нефти и рубле

Существует договоренность с ОПЕК о заморозке добычи нефти. На ваш взгляд, это поможет (или уже помогает) рублю и российской экономике?

Помочь рублю и помочь экономике — противоположные задачи. Чем крепче рубль, тем экономике, естественно, хуже. Единственный фактор, который сейчас может работать в пользу российской экономики — это слабый рубль и низкая себестоимость по этой причине.

Наверное, если бы вслед за решением о заморозке последовал бы рост цен на нефть, то мы бы опять получили нефтяные доходы, мы бы опять расслабились и перестали что-либо делать (впрочем, мы и так ничего не делаем), но жили бы получше. Хотя 8 тысяч на душу — тоже неплохо. С другой стороны, если бы нефть катастрофически упала в цене, например, до 10 долларов за баррель, то, наверное, это ухудшение заставило бы нас как-то шевелиться.

То есть чем хуже, тем лучше?

Может быть, а может быть и нет. Известно достаточно примеров, когда страны впадали в коллапс и уходили не в развитую экономику, а, например, в социализм. Здесь очень сложно говорить, что было бы, мы наверняка не знаем. Правильный ответ состоит в том, что ничего не изменилось, потому что фиксация добычи на максимальных уровнях — бессмысленное заявление. «Мы больше не можем добывать, поэтому мы и не будем». Что происходит с ценами на нефть, вы видите, — они движутся в коридоре 30-40 долларов за баррель.

В целом, думаю, низкие цены продержатся от полугода до девяти месяцев. Затем нефть пойдет вверх. Американцам надо бурить, поддерживать свои сланцевые месторождения. Поэтому в 2017 году мы увидим нефть на уровне 40+, может быть, 50+ долларов за баррель. А может, уже и в 2016-м увидим, прогнозировать сложно. Это не очень нам помогает: мы уже там были полгода назад и ничего хорошего не было. 80 или 120 долларов не будет, возможно, уже никогда. Надо привыкать жить с нефтью по 50, а через пять лет, может быть, 35, а через 10 лет — 20 долларов. Потребление нефти будет падать, и надо что-то делать с экономикой.

О приватизации и инвестициях

Нужна ли сейчас приватизация, запланированная на ближайшее время для пополнения источников доходов государства? Есть ли возможность осуществить ее по справедливой цене?

Справедливых цен не бывает. Если на рынке есть цена, значит, она справедлива.

В моем понимании, справедливая цена — это та, которая в дальнейшем не вызывает разговоров в обществе о продаже активов за бесценок. Понятно же, какой резонанс вызывает опыт 1990-х годов.

Здесь сложно комментировать. С одной стороны, в обществе всегда найдутся те, кто скажут, что все было не так, даже если все было сделано так. А вот будет ли сделано так, не знаю, у меня есть основания в этом сомневаться. Не думаю, что необходимо проводить приватизацию. Хотя цена всегда справедлива, сейчас она уж слишком низка. Мне не очень понятно это действие, особенно с учетом того, что мера разовая. Ну вот, получили вы сегодня деньги. А что вы будете через год приватизировать? Это, на мой взгляд, мера отчаяния, но у нас нет никаких причин отчаиваться. Давайте лучше структурные реформы начинать, пока не поздно.

Есть какой-нибудь оптимистичный сценарий? Что могло бы послужить драйвером экономики сейчас?

Мы как страна все время допускаем одну и ту же ошибку. Мы считаем, что экономика — это некая административная система. Надо донести до руководителя государства идею, куда направить деньги, и все начнет работать. Это категорически не так. Экономика — управляемая система, но абсолютно не административная. Нужно доносить импульсы, создающие мотивацию у экономических агентов.

Это как огромная группа детей дошкольного возраста. Совершенно бесполезно зачитывать им указы. Вы должны уметь их мотивировать, чтобы они вели себя так, как вам надо. И поэтому бессмысленно говорить: мы должны развивать ядерный подводный флот, производство конфет или IT-сервисы. Мы должны создавать условия, при которых люди придут и скажут: «Здесь же не работают IT-сервисы!» Или: «Мы конфеты закупаем импортные, да что же такое, давайте мы все построим». Вот эти условия создаются снижением рисков. Давайте найдем способ убедить инвесторов, предпринимателей и, кстати, чиновников, что сейчас выгодно приводить в Россию деньги и создавать бизнес. И они сами решат, какой. Так уже было во всех странах мира.

Lenta.ru

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 27 марта 2016 > № 1704934 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 24 марта 2016 > № 1701443 Андрей Мовчан

«Главный драйвер – структурные реформы»

Директор программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги Андрей Мовчан

Георгий Степанов

В феврале снижение валового внутреннего продукта страны составит примерно 2,7%, заявил министр экономического развития Алексей Улюкаев. А по итогам года он ожидает снижения ВВП от нуля до 0,5% при цене нефти в 40 долларов за баррель. О том, насколько реальны эти прогнозы, скоро ли закончится спад экономики и что может послужить драйверами ее роста, «НИ» рассказал директор программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги Андрей МОВЧАН.

– В январе – феврале спад ВВП в России замедлился до 2,5–2,7% в год. По итогам 2015-го было 3,7%. Что стоит за этими цифрами: российская экономика начала оживать, или это некие статистические фокусы?

– На мой взгляд, за этими цифрами ничего не стоит, поскольку за месячными изменениями ВВП уследить вообще невозможно – это статистически недостоверная величина. Да и ее еще много раз будут пересчитывать и уточнять за счет сезонных факторов. Давайте все же будем рассматривать годовые показатели.

– Давайте. По всем прогнозам, спад в России продолжится и в этом году. Различаются только конкретные цифры: Минэкономразвития говорит о минус 0,5% по итогам 2016-го, МВФ – о минус 1,5%, консенсус-прогноз аналитиков ВШЭ – минус 2,5%. А каков ваш прогноз?

– Давать прогнозы – неблагодарное занятие, поскольку ВВП складывается из большого количества разных управляемых и не очень составляющих. К примеру, если государство в какой-то момент закажет 10 тысяч новых танков, это сильно увеличит ВВП, но не будет означать, что экономика окрепла. Поэтому получим ли мы в итоге минус 0,5%, минус 1,5% или минус 2,5%, сказать сложно. Во многом это зависит от того, будет ли государство проводить необеспеченную эмиссию – то есть печатать деньги в большем или меньшем объеме без соответствующего резервного или товарного обеспечения. Также, конечно, важна цена на нефть. Более-менее ожидаемо, что ВВП у нас будет падать, а его качество продолжит ухудшаться. Сокращается нефтяной экспорт, сокращается потребление, сокращается индустрия. Страна находится в рецессии, и никто это не отрицает. А конкретные цифры мы подсчитаем по итогам года.

– Как же, по-вашему, будет развиваться российская экономика в обозримой перспективе?

– Пока мы застряли в стагнации и в лучшем случае будем расти не более чем на 1–1,5% в год, в то время как остальной мир растет на 3%, а наиболее успешные страны – на 3,5–5%. В целом, с точки зрения благосостояния людей, их обеспеченности современной техникой и современными возможностями, с точки зрения пенсионного обеспечения, медицины, конкурентоспособности широкого спектра товаров, мы просто безнадежно отстанем, превратимся в своего рода Кению сегодняшнего дня. Там вроде бы есть свои прорывы, вроде бы строится какое-то общество, но какие товары кенийского производства представлены на международном рынке?

– Столь безрадостная перспектива – это следствие сырьевой модели, по которой живет наша страна?

– У самой по себе сырьевой модели (если суметь избежать часто сопутствующих длительной рецессии катаклизмов типа коллапса банковской системы, инфраструктуры или столкновения элит) – достаточно стабильное будущее, с ней мы спокойно проживем еще лет 50–70. Не исключено, что у нас появятся новые типы ресурсных доходов. Например, через российскую территорию начнут возить товары из Китая в Европу и обратно. Мы сможем взимать транзитные деньги, как наши предки в VIII–IX веках. Или использовать территорию Сибири для захоронения ядерных и прочих отходов. И, постепенно создав трех- пятифакторную модель чисто государственного социализованного дохода, мы в этом «кенийском» состоянии можем находиться очень долго. Это будет такая стабильная нищета.

– Считается, что слабая национальная валюта способствует экономическому оживлению в стране, поскольку играет в пользу отечественного производителя. Насколько эта закономерность срабатывает в России?

– Правильнее говорить иначе: сильная национальная валюта препятствует росту национального производства. Если у вас валюта дорогая, то и себестоимость продукции очень высокая. А если она дешевая, это еще ничего не гарантирует, поскольку в этом случае себестоимость тоже может быть высокой. Если вы закупаете в большом объеме ингредиенты на внешнем рынке, то слабая национальная валюта – плохое подспорье. Получается, что на самом деле себестоимость растет. Так что на сегодня мы не видим положительного эффекта от девальвации рубля, кроме, вероятно, каких-то очень узких областей, связанных с экспортом.

– Могут ли помочь экономическому росту «проекты века» типа чемпионата мира по футболу-2018? Или же они в нынешних условиях оказываются лишь неподъемным бременем?

– Такие проекты способствуют экономическому росту, только если они влекут за собой создание инфраструктуры, в которой экономика испытывает насущную потребность. Когда инфраструктура навязывается, пользы тут никакой нет. Подобные проекты могут локально улучшить местную инфраструктуру. Но когда это происходит, скажем, в Барселоне или Пекине, или в каком-то другом крупном городе, где инфраструктура по-настоящему нужна, то она потом работает. Если же речь идет о периферийных маленьких городах, которые не нуждаются в стадионах на десятки тысяч мест, в пятизвездочных гостиницах, то потом все это обречено на амортизацию, на разрушение.

– Может, тогда роль «локомотива» способен сыграть потребительский спрос?

– Откуда он возьмется, если у населения нет ни растущих доходов, ни уверенности в будущем? Которая, кстати, в идеале базируется не только на вере во власть, а еще на пенсионном обеспечении. Европейцы отдают государству почти 50% от своей зарплаты. Но они точно знают, что их ждет достойная пенсия и что они будут хорошо жить в старости. А если заболеют, то их медицинская страховка полностью покроет лечение в клинике высокого уровня. Поэтому они в отличие от россиян не копят на старость – у них нет «двойного пенсионного налога».

– Так существуют ли все же какие-либо драйверы для экономического роста в России?

– Структурные реформы – болезненный, но единственный по-настоящему серьезный драйвер. Драйвер – это привлекательность для инвестиций, а их ничего, кроме структурных реформ, в нашей ситуации не обеспечит. В России нет какого-то одного волшебного бизнеса, который сделает нас богатыми. Для такой страны, как наша, нужны условия для десятков, может быть, сотен разных типов бизнеса, которые будут развиваться. Тогда и можно говорить о стабильном экономическом росте.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 24 марта 2016 > № 1701443 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 18 марта 2016 > № 1692957 Андрей Мовчан

Экономический FAQ. Какой запас прочности у российской экономики

Андрей Мовчан

Российской экономике есть куда отступать – до уровня кризиса 1999 года еще далеко. Но необходимость сохранять доходы для групп влияния не даст сократить расходы госбюджета, что приведет к росту налоговой нагрузки и ускорит экономический спад

Российская экономика сейчас находится в процессе кризисного сокращения, архаизации и потери конкурентоспособности. Однако это не значит, что она близка к краху. На конец 2015 года показатели подушевого ВВП в России соответствуют в реальных ценах уровню 2006 года, уровень средней зарплаты – 2007 году. При ожидаемых результатах экономики за 2016 год эти показатели отступят еще на год – к уровням 2005 и 2006 года соответственно. Эти годы не характеризовались существенными проблемами в экономике. В таком темпе у России есть куда отступать – на пике падения в 1999 году, когда казалось, что еще шаг, и экономика развалится, подушевой ВВП был на 21%, а средняя зарплата на 40% ниже уровней 2016 года.

Другое дело, что в России есть правительство и государственный бюджет, который сегодня (в расходной части) в реальных ценах находится на уровне 2007 года, но почти в два раза превышает (по уровню расходов) бюджет 1999–2000 годов. И если средняя зарплата или доходы домохозяйств могут сильно варьироваться и их получатели будут приспосабливаться к негативным изменениям, то сокращение доходов бюджета существенно уменьшает возможности заработка для групп влияния, которые привыкли к неэффективным расходам и большим, растущим посредническим и коррупционным доходам.

Эти группы влияния будут бороться за сохранение своих возможностей, не давая бюджету сокращаться. Этот процесс уже заметен – с пика расходы консолидированного бюджета упали в реальном выражении менее чем на 20%. Такая тенденция приведет к гипертрофии бюджетных расходов и росту налоговой нагрузки в России в ближайшие годы, которая в свою очередь будет замедлять экономическую активность в стране.

Группы влияния будут стремиться восполнить потери от сокращающихся бюджетных потоков за счет большего воздействия на государственные и негосударственные бизнесы, за счет повышения уровня собираемой ренты, состоящей из взяток, навязанного долевого участия, нерыночных продаж товаров и услуг и получения нерыночных преимуществ в конкуренции. Эти действия, на которые власть будет вынуждена пойти, чтобы не потерять поддержки групп влияния, будут еще больше тормозить экономику. Поэтому мы можем ожидать в ближайшие годы ускоряющегося сокращения экономики и опережающего (с учетом того, что налоги, собираемые от добычи и экспорта углеводородов, также будут сокращаться в силу падения объемов добычи и экспорта) сокращения бюджетных поступлений. Эта закрученная вниз спираль, с большой вероятностью, приведет страну к экономическому коллапсу. Но будет это не ранее чем через 3–4 года – именно столько надо, чтобы добраться до уровней 1999 года.

Почему текущий экономический кризис не вызывает социальной нестабильности и падения популярности власти?

Причин у этого феномена несколько.

Во-первых, текущий кризис наступил, с точки зрения подавляющего большинства граждан России, после длительного периода экономического роста. В общественном сознании тот факт, что ситуация сегодня все еще лучше, чем 15 лет назад, перевешивает ощущение ухудшения ситуации. Для возникновения массового недовольства уровень доходов населения, скорее всего, должен опуститься еще примерно на 30–40%, в район показателей 1999–2000 годов.

Во-вторых, предыдущий рост благосостояния в течение 2000–2012 годов, как и последующая стагнация и падение в 2014–2015 годах, были крайне неравномерно распределены в обществе. Существенные изменения почувствовала лишь небольшая социальная группа. Действительно, в России в 2015 году лишь 24% немосквичей имели загранпаспорта, при этом лишь 7% россиян в последние годы выезжали за границу один раз в год и чаще. Отличие медианной зарплаты от средней в России составляет почти 40%, то есть подавляющее большинство населения смещено в область очень низких зарплат. Менее 20% населения располагают вкладами в банках, а количество владельцев валютных вкладов не превышает 4% населения.

Индекс Джини, который в конце ХХ века в России составлял около 8, сегодня превышает 18. При этом центром концентрации роста благосостояния в России стали Москва и несколько других крупных городов. В Москве к 2014 году подушевой ВВП составлял около $35 тысяч в год, к 2016 году он упал примерно до $20 тысяч, но и этот уровень является достаточно высоким, чтобы не ожидать социального взрыва. А подавляющее большинство населения за прошедшие 15 лет стало жить всего лишь чуть лучше, а в последние годы – всего лишь чуть хуже, но изменения не настолько значительны, чтобы вызвать резкий рост протестных настроений.

В-третьих (и только в-третьих), в отличие от западных демократий в России нет публичной конкуренции элит за власть, сопровождающейся активной критикой правящей группы через независимые СМИ и другие каналы, которая финансируется и организуется оппозиционными группами элиты. Фактически информационное пространство монополизировано идеологически (максимальная аудитория независимых СМИ менее 10% населения), и если в развитых демократиях экономические проблемы, как правило, преувеличиваются в пропагандистских целях, а оппозиционные силы имеют возможность координации социальных выступлений, в России сегодня информационные источники преуменьшают проблемы, снимают с власти ответственность за них, перенося ее на внешние факторы, а оппозиция лишена доступа к капиталу и возможности координировать протесты.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 18 марта 2016 > № 1692957 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 11 марта 2016 > № 1680756 Андрей Мовчан

Экономический FAQ. Куда придет экономика России к концу года

Андрей Мовчан

Российский бюджет благодаря гибкому курсу рубля будет сведен с разумным дефицитом. Но бюджетные ассигнования, на что бы они ни были выделены, будут в основном в конечном итоге тратиться на приобретение импортных товаров или услуг. Это означает, что девальвация рубля существенно снижает абсолютную покупательную способность реципиентов бюджетных средств

В 2016 году российской экономике не стоит ожидать больших новостей. По крайней мере, рынок биржевых товаров обещает быть более стабильным, нефть не должна упасть ниже $25 за баррель и вряд ли вырастет больше $40–45. С другой стороны, правительство России упорно отказывается от проведения каких бы то ни было реформ, предпочитая не вмешиваться в ситуацию, кроме как для того, чтобы точечной эмиссией и небольшим увеличением налогового бремени попытаться закрыть наиболее проблемные места в бюджете и не допустить обвального роста безработицы.

Разумно ожидать от 2016 года постепенного и плавного падения основных экономических показателей: инфляция составит от 8–10% до 15–16% в зависимости от того, насколько жесткой будет монетарная политика власти и насколько низкой – стоимость нефти. Курс доллара будет следить за нефтью и инфляцией. При условии, что нефть к концу года будет несколько дороже, курс рубля вряд ли опустится ниже 90 рублей за доллар, но и, конечно, вряд ли поднимется выше 75–80 рублей за доллар в декабре.

ВВП снизится на 1–4% в сопоставимых рублях и соответственно на 9–20% в долларах США, достигнув подушевого уровня примерно $7500. Падение основных инвестиционных показателей будет, скорее всего, в пределах 10–20%, в то время как долгосрочные инвестиции (в том числе капитальное строительство) упадут сильнее; по некоторым прогнозам, капитальное и особенно жилищное строительство может сократиться до 50%.

Российский бюджет благодаря гибкому курсу рубля будет сведен с разумным дефицитом. Правительство полагает, что он не превысит 3% ВВП ($25 млрд), однако предельная величина дефицита при нефти не дороже $25 за баррель и низкой инфляции составляет около $60 млрд (7% ВВП). И та и другая суммы легко могут быть покрыты за счет комбинации необеспеченной эмиссии, увеличения объема долга, использования золотовалютных резервов и резервных фондов.

Но это формальная сторона вопроса. В реальности же бюджетные ассигнования, на что бы они ни были выделены (а они выделяются, если грубо, на текущие закупки, на зарплаты и инвестиции), будут в существенной части (примерно от 30% до 70%, в зависимости от направления) в итоге тратиться на приобретение импортных товаров или услуг. Это означает, что девальвация рубля существенно снижает абсолютную покупательную способность реципиентов бюджетных средств. О точном распределении судить крайне сложно, весьма приблизительные прикидки показывают, что покупательная способность российского бюджета упадет по сравнению с 2015 годом на 15%, а по сравнению с 2014 годом – на 25–30%.

В 2016 году будет расти налоговая нагрузка на коммерческие предприятия и граждан. Увеличение ее будет идти через маржинальный рост ставок существующих сборов и налогов, расширение базы и появление новых, прямых и косвенных, выплат, идущих в бюджеты разного уровня.

Параллельно будет расти количество финансовых схем, обслуживающих интересы тех или иных бизнесов, обладающих исключительными лоббистскими возможностями и имеющих форму обеспечения расчета и взимания того или иного сбора. Платные парковки и «Платон» (системы, в которых львиная доля дохода достается частному агенту и лишь остатки, не окупающие даже затрат, попадают в бюджет) – это только первые пробы нового способа обеспечивать приближенных бизнесменов заработком в условиях, когда привычные источники исчерпаны. Поскольку централизованные минеральные ресурсы теряют свой потенциал, формирование дохода близких к власти персоналий и структур все больше будет ориентироваться на прямой сбор средств с широких масс населения по средневековому принципу откупа.

Рост налоговой нагрузки в широком смысле будет способствовать дальнейшему сокращению бизнес-активности и уходу в тень все большей доли среднего и малого бизнеса. При этом, поскольку торговле в тень уйти намного проще, чем производству, производство будет сокращаться опережающими темпами, уступая рынок низкокачественному серому импорту.

На фоне общего падения объемов производства, с возможным ростом лишь в небольших областях, ориентированных на экспорт (в силу снижения себестоимости) и на внутренний спрос (в силу потери доступного импорта и сокращения покупательной способности), в 2016 году в России следует ожидать дальнейшего быстрого падения качества продукции в широком спектре отраслей и роста доли контрафакта и фальсификата из-за слабого контроля со стороны регуляторов, высокого уровня регуляторной коррупции и настоятельной необходимости для производителей сокращать издержки.

Что ждет банковскую отрасль в 2016 году?

Реальный капитал российской банковской системы неизвестен. В течение многих лет Центральный банк России делал все для того, чтобы коммерческие и государственные банки скрывали реальное положение дел в их балансе и искусственно завышали свой капитал, внося в него переоцененные активы, специальные «кольцевые» схемы и неправильную оценку рисков по кредитам и инвестициям.

Эффективность банковской системы в России (даже оцененная в размерах активов на одного работника) в разы ниже, чем в США и ЕС. Масштабы существенно меньше, а риски кредитования на порядок выше, и в 2016 году эти риски будут расти едва ли не экспоненциально. Уже за 2015 год просрочка по потребительским кредитам выросла на 30%, а по коммерческим кредитам мы даже не понимаем картины – она любыми способами ретушируется.

С другой стороны, количество банков в России сокращается примерно на 10% в год, сегодня их число уже ниже семисот. При этом концентрация активов очень высока, на топ-5 крупнейших банков приходится около 55% активов всей банковской системы, на топ-50 – 87%. Таким образом, для жизнеобеспечения банковской системы необходимо сохранить немногим более пятидесяти банков, а банкротство всех остальных не окажет существенного влияния (кроме, быть может, позитивного эффекта некоторой очистки системы и стерилизации средств неудачливых вкладчиков, погнавшихся за более высоким процентом).

Совокупный капитал банковской системы сегодня формально не превышает 9 трлн рублей. Даже полная рекапитализация системы сегодня России теоретически по плечу, а, скорее всего, в 2016 году банкам не потребуется больше 1–1,5 трлн рублей на докапитализацию.

Конечно, 41 трлн рублей выданных кредитов, притом что мы можем ожидать резкого роста просроченной задолженности и невозвратов, это объем, который государство не сможет компенсировать. Однако в балансах банков ему противостоят 44 трлн рублей вкладов организаций и частных лиц. А у государства в арсенале стабилизационных мер есть такие эффективные средства, как, например, принудительная конвертация депозитов и вкладов в валюте в рубли по низкому курсу, замораживание депозитов с переводом их частично в капитал банков, частично – в долгосрочные государственные обязательства и прочее. Но это крайние меры, и в 2016 году мы их, скорее всего, не увидим. Другое дело 2018 год, к концу которого не только пройдут выборы (если они состоятся), но и в основном исчерпаются резервы прочности банковской системы даже при нефти $50 за баррель.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 11 марта 2016 > № 1680756 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 марта 2016 > № 1673758 Андрей Мовчан

Экономический FAQ. Какова роль внешних факторов в проблемах экономики России?

Андрей Мовчан

Cанкции США и ЕС, а также контрсанкции не оказывают существенного влияния на российскую экономику. Самое же большое негативное влияние оказывает непредсказуемое и непоследовательное враждебное поведение России в отношении иностранных экономических институтов

К важным внешнеполитическим факторам, влияющим на экономику России, можно отнести, пожалуй, только санкции (и контрсанкции). Во всем, что не касается санкционных режимов, внешнеполитическая ситуация для российских экономических агентов вполне благоприятна. Россия входит в ВТО и другие международные экономические организации; свои резервы Россия размещает в наиболее ликвидных инструментах и валютах; валютные и внешнеторговые операции Россия проводит без ограничений; доходности по суверенным долгам России находятся на низких уровнях; количество враждебных экономических действий по отношению к России и российским компаниям (защита рынка, антидемпинговые пошлины, ограничение свободы торговли и прочее) сегодня не выше, чем обычно и чем по отношению к другим странам, включая развитые.

Да и санкции, наложенные США и ЕС, также сегодня не оказывают существенного влияния на российскую экономику. Важно точно понимать суть наложенных санкций: они запрещают заимствование на международных рынках ограниченному числу российских коммерческих организаций, запрещают владение активами в ряде стран и закрывают въезд в ряд стран небольшому кругу российских граждан и, наконец, запрещают передачу России узкого перечня технологий, в основном связанных с эффективной разработкой недр и созданием военной техники.

Ограничения на заимствования (даже если не учитывать узость круга запрещенных заемщиков) вряд ли могут оказать влияние на страну, которая уже несколько лет последовательно сокращает свой внешний долг, превосходящий сегодня уже менее чем в два раза золотовалютные резервы (и существенно меньший суммы ЗВР и частных активов в валюте, в ЗВР не учтенных). Россия сегодня не нуждается в масштабных заимствованиях – большинство агентов экономики сокращают балансы, не инвестируют в развитие, уменьшают обороты.

Безусловно, финансовые санкции, если они распространятся на значительный круг эмитентов и заемщиков и включат в себя суверенные долги, через 3–5 лет, когда Россия исчерпает запасы капитала и будет вынуждена привлекать средства в больших объемах, могут оказать убийственное влияние на экономику. Но пока нет такого масштаба санкций, да и ситуация за 3–5 лет может кардинально измениться.

Конечно, ограничения на передачу технологий в долгосрочной перспективе будут негативно влиять на состояние экономики России. Ограничение в технологиях разведки и добычи (с учетом того, что в России таких технологий нет и базы для их создания тоже нет) через 5–7 лет негативно скажется на уровнях добычи нефти и газа и ее себестоимости. Но на сегодняшний день эффект от такого ограничения равен нулю. То же самое можно сказать о военных технологиях – сегодня Россия активно наращивает производство вооружений и удерживает их экспорт на существенном уровне (более $10 млрд в год), и данные ограничения ни на что не влияют.

Однако в перспективе нескольких лет невозможность использовать мировые достижения в развитии технологий двойного назначения приведет к усилению отставания уровня российских вооружений от ближайших конкурентов – США, ЕС, Израиля и, скорее всего, Китая. Уже сегодня позиции России на международном рынке вооружений становятся слабее: похоже, Россия потеряет рынок Индии (прежде всего военные самолеты); Китай, все еще покупающий российские системы ПВО, уже ориентируется в области авиации на свои разработки и, скорее всего, через 10–15 лет, когда фокус в области вооружений переместится на системы 6-го поколения у развитых стран (и соответственно 5-го – у развивающихся), России нечего будет предложить на рынке.

Контрсанкции, то есть самоограничительные меры, касающиеся импорта в Россию продовольствия, введенные сперва против ряда стран (прежде всего ЕС) и впоследствии против Турции, также не слишком сильно влияют на экономику. Импортозамещения запрещенных позиций (то есть пропорционального роста отечественного производства точных аналогов) не произошло как минимум потому, что потребление в результате девальвации рубля сократилось много больше, чем составил объем запрещенного импорта. Стоимость товаров, аналоги которых были запрещены к импорту, выросла существенно выше, чем составил в среднем рост цен на товары каждодневного спроса (рост цен на продовольствие из санкционного списка составил от 30% до 100% за последние 18 месяцев). Однако упавший спрос, переключение на квазианалоги и существенное снижение качества отечественных аналогов (переход на суррогатные ингредиенты, отказ от выдерживания технологии и прочее с целью снизить себестоимость и ускорить производственный процесс) не позволили сложиться дисбалансу – ни излишков производства, ни дефицита не появилось ни по одной статье.

Пожалуй, самое большое негативное влияние на российскую экономику оказывает непредсказуемое и непоследовательное враждебное поведение России в отношении иностранных экономических институтов. Попытка автономизации страны в жизненно важных областях (телекоммуникации, платежные системы, транспортные системы, IT, навигация, спонсирование деятельности некоммерческих и благотворительных организаций и другие), которая в большом количестве случаев (но, конечно, не всегда) является результатом лоббистских усилий местных игроков низкого качества и масштаба оперирования в совокупности с коррумпированными или недальновидными чиновниками, часто приводит к существенным затратам средств, получению продукта, который нельзя полноценно использовать в качестве замены современным технологиям, и иногда – к болезненному отказу от испытанной международной технологии. Это действительно ставит под угрозу безопасность России, но только не в связи с вымышленной внешней угрозой, а в связи с реальной угрозой нефункциональности продукта-заменителя.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 марта 2016 > № 1673758 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 25 февраля 2016 > № 1662480 Андрей Мовчан

Экономический FAQ. Что произошло с экономикой России в XXI веке

Андрей Мовчан

За последние полтора десятилетия российская экономика пережила классический ресурсный цикл, завершив его в состоянии, когда отсутствуют как факторы, так и ресурсы для роста. Однако это не означает, что в ближайшее время страну ждет экономический крах

Из многочисленных встреч с аудиторией, интервью, вопросов СМИ и слушателей я сделал вывод, что большинству наших читателей интересны не столько научные теории или курьезные факты из жизни мировой или российской экономики, сколько короткие качественные, а не количественные ответы на прямые и простые вопросы – что было, что будет и чем экономическое сердце успокоится.

К сожалению, далеко не все вопросы имеют однозначные ответы. И вопрос «сколько будет стоить…» не имеет большого смысла – скорее всего, случайности и неизвестные нам еще обстоятельства будут влиять на стоимость активов сильнее, чем мы в состоянии предположить. Но тем не менее можно, по крайней мере, обозначить эти факторы и попытаться определить рамки возможного – даже в области вопросов в лоб.

В серии публикаций я попытаюсь собрать и ответить на такие часто задаваемые вопросы. Но прежде чем перейти к самим ответам, нужно сделать две важные оговорки. Во-первых, ответы базируются на сегодняшней ситуации и информации, доступной сейчас. Всегда есть риск, что ситуация поменяется и что мы не обладаем достаточной информацией для ее оценки. Во-вторых, основную часть экономических событий определяет не стихийное формирование спроса и предложения, подчиняющееся строгим законам, а личная или коллективная воля тех или иных управленцев, не всегда рациональных, часто некомпетентных, всегда преследующих свои личные, клановые, партийные и другие цели, далекие от задач балансирования экономики. Эти действия и их последствия намного сложнее предсказывать, но возможность таких нерациональных вмешательств нельзя сбрасывать со счетов.

Что произошло с экономикой России в XXI веке?

Экономика России за последние полтора десятилетия пережила классический ресурсный цикл и голландскую болезнь – явления банальные и хорошо изученные. Повышение цен на нефть в начале века создало эффект быстрого роста бюджетных доходов и позволило властям отказаться от стимулирования процесса расширения налоговой базы. Более того, возможность контролировать нефтяные потоки позволила власти консолидировать непрямой контроль за углеводородной индустрией, банковским бизнесом и через них – за всей экономической и политической жизнью страны, что существенно негативно повлияло на развитие любого ненефтяного бизнеса и на эффективность экономических и бюджетных решений.

Фактически к 2008 году бюджет России на 65–70% состоял (прямо или косвенно) из доходов от экспорта углеводородов, а корреляция темпов роста ВВП, доходов федерального бюджета и размеров резервов с изменениями цены на нефть достигла 90–95%. На этом фоне рубль за счет массивного притока нефтедолларов оказался существенно переоценен – в 2006–2007 годах его рыночный курс превышал расчетный инфляционный на 35%. Таким образом, на экономическое развитие России оказывали влияние три негативных фактора.

1. Власть в своем стремлении к контролю за финансовыми потоками сознательно ухудшала инвестиционный климат, отказываясь от защиты прав инвесторов и предпринимателей и даже дискриминируя инвесторов и бизнесменов. Это приводило к сокращению потоков инвестиций, к удорожанию денег, к снижению предпринимательской активности и даже к постоянно растущим потерям финансового и человеческого капитала – вывоз капитала из России за этот период составил более $1 трлн, да и лучшие бизнесмены и профессионалы постоянно покидали страну.

2. Стерилизация дополнительных прибылей в резервы увеличивала стоимость денег, снижая привлекательность инвестирования и делая невозможным развитие капиталоемких или медленно развивающихся отраслей.

3. Переоцененный рубль и популистские меры правительства, направленные на необоснованный рост зарплат, вместе с высокими налогами резко завышали себестоимость продукции, делая внутреннее производство нерентабельным.

В конечном итоге Россия деградировала практически во всех областях экономики, так и не создав конкурентной производительной сферы, несмотря на общий рост доходов за счет экспорта углеводородов и даже опережающий рост потребления. В структуре российского ВВП до 20% заняла добыча углеводородов. Еще до 30% ВВП составила торговля, гипертрофированная из-за огромных потоков импорта за счет нефтедолларов (30% ВВП – это примерно в два раза выше, чем в среднем по развитым странам). Внутренний рынок энергии и инфраструктура заняли около 15% ВВП. Еще 15% пришлось на государственные проекты; 9% составила доля банковской сферы – в итоге не более 10% ВВП России относится совместно к сфере независимых услуг и нересурсному производству.

На это наложилась неразумная социальная политика – рост доходов населения опережал рост ВВП даже с учетом нефтяной составляющей. Бюджет стал работодателем почти 30% трудовых ресурсов напрямую и еще около 8% трудовых ресурсов косвенно, приняв на себя непомерную нагрузку. Пенсионная реформа провалилась из-за половинчатости и нерешительности власти. Вдобавок бюджет был перегружен амбициозными неэффективными проектами и гипертрофированными расходами на оборону и безопасность. Наконец, бюджетные расходы раздувались не только из-за неэффективности затрат, но и из-за высокого уровня коррупции.

В конечном счете после падения цен на нефть Россия осталась с недиверсифицированной, квазимонополизированной экономикой, в которой отсутствуют как факторы, так и ресурсы для роста.

Можно ли сказать, что Россия терпит экономический крах?

Нет, пока нельзя. За годы высокой стоимости нефти Россия накопила достаточные запасы. Золотовалютные резервы сейчас в три раза превышают ожидаемый объем импорта 2016 года. Предприятия создали достаточное количество основных фондов. Население накопило более $250 млрд в банках и, возможно, не меньше в наличной форме, увеличило более чем в два раза среднюю жилую площадь на человека, сформировало запас товаров долгосрочного пользования.

Падение доходов домохозяйств, безусловно, стало беспрецедентным, но и оно при нефти $35 за баррель возвращает нас к уровням 2004–2005 годов – временам не богатым, но вполне стабильным. В целом подушевой ВВП в России в 2016 году составит, по пессимистическим прогнозам, около $7,5 тысячи – в конце седьмого десятка стран, рядом с Туркменией, чуть ниже Китая (а ВВП по ППС, видимо, около $13–14 тысяч – где-то в девятом десятке стран, где Алжир, Доминиканская Республика, Таиланд, Колумбия, Сербия, ЮАР). Эти показатели скромны, но еще далеки от катастрофических (зона цветных революций начинается около $6 тысяч подушевого номинального ВВП и $9–10 тысяч по ППС).

При сохранении нынешней конъюнктуры (нефть не выше $35 за баррель, никаких реформ не происходит) Россия может еще как минимум года три не опасаться масштабного кризиса в экономике – при условии, что банковская система выдержит.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 25 февраля 2016 > № 1662480 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > bfm.ru, 19 января 2016 > № 1624434 Андрей Мовчан

Мовчан: в 2016 году мы увидим нефть дороже $50 за баррель

Каков период для восстановления российской экономики, почему правительство в своих прогнозах ожидало нефть по $90-100? Эти вопросы Business FM адресовала руководителю экономической программы фонда Карнеги Андрею Мовчану

Доллар пробивал отметку в 79 рублей, но все-таки вернулся к уровню ниже этой отметки. Евро взлетал выше 85-ти. Крупнейший американский банк JPMorgan Chase резко снизил прогноз по цене на нефть. По его оценкам, цена Brent во втором квартале этого года будет около 25 долларов, а на протяжении всего года, средняя стоимость будет чуть выше 30 долларов за баррель. Ситуацию оценил руководитель экономической программы фонда Карнеги Андрей Мовчан. С ним беседовал Игорь Ломакин.

Ваше мнение: падение нефти — это действительно две составляющих? Во-первых, иранский фактор, а во-вторых, вот еще добавился китайский. Или что-то еще, может быть?

Андрей Мовчан: Про биржевой товар вообще всегда очень сложно краткосрочно, в промежутках времени говорить про фактор. Поскольку, когда речь идет о днях, неделях и даже иногда месяцах, то спекулятивные настроения играют очень большую роль. Да, конечно, еще 1,5 млн баррелей в день, которые ожидают от Ирана, это серьезная добавка в превышение предложения над спросом. Да, конечно, есть неутешительные данные по Китаю, причем совсем не падение роста ВВП, которое все-таки 6,8% — приличная цифра, там, скорее, данные по капитальному строительству, по заказам, по промышленному производству, которое совсем негативно. И, естественно, есть предположение, что Китай будет потреблять меньше нефти и плюс очень большие инвестиции Китая в альтернативную энергетику, также говорят о его намерении сократить использование углеводородов. Естественно, нефть чувствует себя депрессивно, но при этом цены сегодня уже ниже себестоимости для большинства производителей, у нас остается только Ближний Восток, пожалуй, там сегодня выше себестоимость, ну и Россия. Поэтому подобные цены такого уровня в долгосрочной перспективе тоже неустойчивые, нефть не может стоить так дешево на нашем уровне развития технологий.

Каков период — когда все-таки начнется восстановление?

Андрей Мовчан: Каков период, никогда нельзя сказать, потому что это зависит от тех же самых человеческих настроений, от того, какие средства будут вложены и вложены уже в деривативы, которые поддерживают те или иные уровни. Но это не годы даже в такой ситуации, это какие-то месяцы. Я думаю, что в течение 2016 года мы увидим нефть дороже не только 30, но и 40, возможно, даже 50 долларов за баррель. А равновесное значение, долгосрочное на сегодня, даже при превышении предложения над спросом все-таки находится в районе от 40 до 55 долларов.

То есть когда Силуанов говорил на прошлой неделе о том, что новый бюджет, новая версия будет верстаться из расчетов 40 долларов, он не так уж был и не прав?

Андрей Мовчан: Ну как? Наше министерство финансов редко угадывает, как впрочем, и все остальные. Вот JPMorgan тоже не может угадать цену на нефть. У нас есть рубль свободно конвертируемый, гибкий, и можно верстать бюджет и с ценой на нефть и 50, просто адаптировать дальше курсом рубля ситуацию. Это не так все принципиально.

Хорошо. Наша экономика при нынешних ценах на нефть, по вашим ощущениям, сколько продержится еще в более-менее приемлемом состоянии, если считать приемлемым то, что происходит сейчас?

Андрей Мовчан: Наша экономика не находится в состоянии, наша экономика находится в движении, в процессе. Сейчас это движение вниз по всем статьям, поскольку нам не хватает просто нефтедолларов, топлива, которое мы использовали, чтобы экономику разогревать. Это движение вниз может еще несколько лет продолжаться, до какого-то распада экономической ткани. В принципе, потребление резко сокращается, это значит, что у нас есть резерв. Наш главный резерв — это все-таки население, и оно сокращает потребление, уже мается. Мы удерживаем валюту, и какие-то государственные и бюджетные расходы можем удерживать в рамках. Я думаю, что даже при нефти 25 завтра коллапс не наступит.

Дворкович буквально накануне говорил, что он надеется все-таки на какой-нибудь, хотя бы какой-нибудь рост. Что питает надежды Дворковича в данном случае?

Андрей Мовчан: Не могу сказать, я же не умею читать мысли членов правительства. Что питало их прогнозы, согласно которым нефть будет не дешевле 100 или не дешевле 90… Я думаю, их надежды развязаны со здравым смыслом уже давно, они как-то живут в своем мире.

Тем временем Совбез России скорректировал стратегию национальной безопасности. Теперь к главным угрозам России в экономике отнесены низкая конкурентоспособность и сохранение экспортно-сырьевой модели развития.

На портале BFM.ru проводится опрос: покупаете ли Вы при нынешних курсах доллара и евро валюту? Больше половины читателей ответили: «Нет и не собираюсь». Треть признались, что купили бы валюту, но не на что, оставшиеся в меньшинстве все еще меняют рубли на доллары и евро.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > bfm.ru, 19 января 2016 > № 1624434 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 12 ноября 2015 > № 1548378 Андрей Мовчан

Андрей Мовчан об эффектах ресурсного проклятия

Даниил Антонов, видеоредактор Forbes.ru

Финансист Андрей Мовчан подвел итоги исследования государств с рентной экономикой

Расшифровка лекции Андрея Мовчана

Андрей Мовчан: Я попробую вам рассказывать то, что думают экономисты о ресурсном проклятье. Какие-то вещи могут прозвучать дико. Далеко не все в экономике является тем, чем кажется.

Мне сказали, что моя лекция не будет удачной, если я не начну рассказ с какого-то реального исторического примера. Поскольку исторических примеров ресурсного проклятия очень много, я решил, что имеет смысл рассказать про Россию.

В России существует достаточно понятный для нас пример ресурсного проклятия, с понятными последствиями. Достаточно долго в России возможности использования ренты позволяли активно развиваться и расти, а потом в силу понятных обстоятельств произошло обрушение цен на рентный товар. И страна – сейчас я начну говорить странные вещи – сперва стала жить хуже, начался кризис, который называли «временным кризисом», потом возникла нехватка продовольствия, потом начался кризис финансовый, разрушались финансовые структуры. А потом – вы решите, что я начинаю фантазировать – потом страна распалась на две части, южная часть страны умерла, северная часть распалась на мелкие куски. После того, как это произошло, иностранные агрессоры фактически голыми руками эту страну взяли и несколько сотен лет после этого контролировали. И если вы посмотрите на это как экономист, а не как патриот – а патриотам сложно быть экономистами, а экономистам патриотами, потому что одни имеют дело с цифрами, а другие с идеями, - то увидите, что иностранные захватчики, можно сказать, спасли территорию и принесли возможность экономике развиваться.

Я говорю о IX-XII веках, о Киевской Руси. Экономисты и политики спорят, что же было таким ресурсом для развития. Политики, как люди толерантные, говорят, что пушнина. Ну, и торговый путь. Экономисты говорят о том, что пушнина – это хорошо, но в эту пушнину одевались рабы, которых продавали, и вот это и было реальным ресурсом. То есть Россия этот путь уже проходила, у России есть накатанный сценарий, как развиваться с точки зрения использования ренты.

Придется, наверное, объяснить, о чем я говорю, что такое «ресурсное проклятье». Некоторые страны, которые, так или иначе, проходили через цикл бурного роста, активного развития, увеличения доходов государственной казны и увеличения личных персональных доходов, роста резервов (Киевская Русь, Венесуэла, Южная американская конфедерация и Средневековая Испания времен «золотого» испанского века) потом приходили в упадок. А сейчас там тотальный дефицит продуктов и товаров.

Например, Китай. 1000 лет назад Китай опережал Европу примерно на 500-600 лет в развитии. 500 лет назад Китай также продолжал опережать Европу примерно на 500-600 лет в развитии. Те станки, которые китайцы делали в VIII веке, в Европе изобретали в XVII. Тем не менее, в XIX веке Китай стал колонией Европы и основной товар, которым в Китае торговали в XIX веке был опиум. Южная конфедерация… Вообще США до Гражданской войны были псевдоиндустриальной отсталой страной, в которой существовали внутренние огромные противоречия и социальное расслоение. Части этой страны постоянно оперировали – кто к России, кто к Англии - за поддержкой. Шла тарифная война между этими частями страны, существовал правовой нигилизм, уничтожались оппозиционные институты. В конечном итоге, началась гражданская война, которая закончилась полным уничтожением одной половины государства. Мы знаем из российской официальной истории – в Америке ее так не преподают – что война шла за освобождение рабов, и в итоге просветленный Юг с освобожденными рабами двинулся общим путем вместе со всей страной. В США это преподают немножко по-другому, говорят, что война шла за тарифы на индустриальную продукцию, и освобождение рабов было хитрым приемом для того, чтобы подорвать экономику Юга. Это получилось, Юг проиграл, был разорен абсолютно. Даже в 60-х годах XX века Юг не дотягивал до Севера очень сильно. Да и сейчас, в общем, не дотягивает.

Средневековая Испания. Здесь вы мне можете многое и сами рассказать, об этом снято много фильмов, написано множество книг от Фейхтвангера до Голливуда: про Испанию, над которой никогда не заходит солнце, про золото алькальдов, про королевский двор, в котором этикет встречи придворного с королем может занимать 4-5 часов до того, как они начнут разговаривать. И потом вдруг кошмар, разорение и запустение, и инквизиция, и Наполеон, который захватывает страну. К середине XX века Испания подошла отсталой аграрной страной. И даже реформы Франка и постфранковские реформы мало что изменили. Испания и сейчас не лидер в экономике.

Россия… Что делает нефть для России? За всем этим стоит теория, как и в любой науке. Вообще – как устроена экономика? Что такое экономика? Экономика – это процесс уменьшения энтропии в социуме. Человек потребляет продукты с более высокой энтропией и преобразует их в свое тело в комплекс с более низкой энтропией. Он упорядочивает их, лишние продукты с высокой энтропией выделяет - поскольку равновесие в природе есть, то нужно разделить как бы эти два компонента. То же самое делает экономика. Она берет из окружающего мира некоторые ресурсы и формирует из них нечто более упорядоченное, структурированное и имеющее ценность для дальнейшего использования. Поэтому в основе любой экономики всегда лежит какой-то ресурс – вы не можете сделать экономику из воздуха. Хорошо, когда у вас система сбалансирована. Или плохо? Сбалансированная система позволяет вам развивать экономику так, что в самых разных ее областях, в областях создания тех или иных ценностей наличествуют те или иные ресурсы, наличествуют хорошо организованные техпроцессы, сбалансированные спрос и потребление. Все, кто учился не физике и не истории, наверное, знают эти кривые спроса и предложения. Если они находятся в балансе - страна развивается гармонично.

Если копнуть глубже и задать себе вопрос, что такое вообще пререквизит для гармоничного развития, мы с вами обнаружим один ресурс, который по определению не может быть консолидирован, который не может быть переоценен, потому что он сильно дистрибутирован внутри общества, который автоматически самовоспроизводится и который обладает свойством самонастраиваться. То есть вам не нужно беспокоиться – это не железная руда, которая не превратится в алюминий. Если вам вчера нужно было железо – это железо, а если завтра вам нужен будет алюминий – это будет алюминий, с той или иной натяжкой. Этот ресурс называется труд. Он обладает свойствами универсального компенсатора, позволяет экономике быть сбалансированной и гармоничной. Все остальные ресурсы значительно более ригидны. Вы не можете их сделать, за редким исключением – что-то не то, что они представляют из себя. Сейчас, уже не очень много сторонников мальтузианства– экономиста Мальтуса, который предупреждал, что скоро грядет коллапс из-за того, что ресурсы ограничены, а их стоимость будет становиться все выше. Его экономическая теория была построена на том, что ресурсы дорожают, а труд дешевеет. Но на самом деле это не так. И сейчас очень мало людей придерживаются такой логике.

На самом деле, ресурсы дешевеют, труд дорожает. Но в какой-то момент экономистам, стало удобно говорить, что существуют экономики трудовые – в которых основным ресурсом является труд, эти экономики сбалансированы, они, как любит говорить Нассим Талеб, антихрупки. Они могут перестраиваться в зависимости от того, как экономика должна жить и в зависимости от внешних рынков, внутренних рынков, запросов и так далее. А есть экономики рентные. Это экономики, которые извлекают добавленную стоимость из того или иного нечеловеческого ресурса. При этом в рентной экономике нет ничего плохого. Мы не можем сделать топор, если мы не добыли железную руду. Нам нужны ресурсы. Проблема возникает тогда, когда страна или общество, или какой-то кусок страны приобретают устойчивое конкурентное преимущество благодаря наличию ресурсов. В классической экономике, наоборот, особенно микроэкономике, говорится, что, когда у вас есть устойчивое конкурентное преимущество, вы можете сделать хороший бизнес, у вас начинает возникать добавленная стоимость, квазимонопольное преимущество. Страны, в отличие от компаний, так не работают. Потому что страна не может превратиться в одну компанию и извлекать добавленную стоимость из этого вечно и долго. Как правило, для извлечения добавленной стоимости из какого-то конкретного ресурса стране нужно очень ограниченное количество людей, с остальными людьми что-то надо делать. С остальными людьми происходят разные сложные процессы. Страна начинает видоизменяться под воздействием этого конкурентного преимущества. И здесь возникает две проблемы: как страна начинает жить после этого, как страна начинает жить после того, как конкурентное преимущество заканчивается. Вот это такая короткая схема, которая достаточно понятна, наверное, и без объяснений. Говорит она о классическом, а значит, примитивном представлении о том, как живут эти экономики.

Рентная экономика, поскольку есть объективная рента, есть, из чего извлекать богатство, вызывает естественную централизацию. Будь то земля, будь то рабы, будь то водные ресурсы, будь то колонии, будь то нефть: естественный процесс – это концентрация в руках наиболее удачливых, наиболее сильных, наиболее готовых концентрировать этот ресурс. Потому что, в отличие от труда, его можно концентрировать. Когда происходит концентрация, усиливается, прямо по Марксу, конкуренция за контроль над ресурсом. Это значит, что контроль сращивается с властью, потому что единственным аргументом в этой борьбе выступает наличие власти. Власть и экономика срастаются. И как только они срастаются, возникает монополистическая система экономическая. Происходит феодализация. Система собственности превращается во вложенные концентрические круги, где собственность находится на самом верху, а дальше распределяются распоряжения внизу. Конкуренция умирает. Когда умирает конкуренция, снижается качество, увеличиваются издержки, допускается больше ошибок и так далее. Происходит естественная дедиверсификация, потому что все концентрируется вокруг добычи и эксплуатации ресурса – это выгодно. Естественно, увеличивается волатильность рынков, экономики, потому что ресурсы могут иметь разную цену, разный спрос. Как правило, это ориентировано на внешний рынок, а внешние рынки бывают разными. Компенсационно происходит ужесточение контроля, упрощение экономики и дальнейший уход внутрь этой спирали ресурса. С другой стороны, когда экономика основана на таком ресурсе, как труд, наоборот, происходит дисконцентрация, поскольку труд невозможно сконцентрировать. Происходит усиление конкуренции, поскольку такая мелкоочаговая экономика становится более диверсифицированной, потому что у труда есть свои особенности. И вот в этой примитивной логике трудовая экономика – это хорошо, а экономика ресурсная – это плохо. Давайте мы пока это оставим в голове, чтобы потом это опровергнуть. Это логика простая и примитивная, есть очень много «но» в жизни.

Как выглядят проблемы, которые вызывает ресурсная экономика? Проблемы не всегда значит «плохо», но всегда значит «проблемы». Если у вас есть успешный ресурс, который приносит вам сверхприбыли, на основании этих сверхприбылей, во-первых, возникает атрофия других сегментов экономики и, во-вторых, сверхдоход, который вы можете использовать и распределять. На сверхдоходе формируется две очень серьезных проблемы. Первая – это перекос экономики в сторону торговли и импорта: когда у вас есть сверхдоходы, вы можете все купить извне. Значит, даже то, что вы могли производить конкурентно сами, вы бросаете, потому что в этом нет необходимости - у вас есть ресурс, и вы начинаете импортировать даже то, что вы сами могли бы естественным образом производить. И поскольку этот перекос занимает вас такими вещами, как сервис и торговля, то вы не замечаете того, что качество ВВП падает, его хрупкость возрастает.

С другой стороны, поскольку вы очень много экспортируете ресурса, вы получаете достаточно много валюты внутрь страны, курс вашей собственной валюты начинает сильно расти. Поскольку он начинает сильно расти, то вы бросаете заниматься другим бизнесом, потому что это менее выгодно, потому что у вас себестоимость очень высокая – а валюта дорогая. Из-за этого вам проще купить все за границей, вы платите много своим сотрудникам, пенсионерам и так далее, они, естественно, хотят пойти за импортным товаром. Поэтому, когда вы видите ресурсную страну на букву «Р», в которой ничего не умеют производить, это не проблема того, что мы не умеем ничего производить – это проблема того, что это бессмысленно, потому что мы дважды обращаемся к ресурсу. Первый раз, просто потому что выгодно качать нефть, а второй раз, потому что валюта дорогая, еще больше выгодно покупать за рубежом.

Когда мы говорим про валюту, это называется «голландской болезнью». «Голландская болезнь» – это частный случай проблемы рентной экономики, состоящий в том, что при экспорте вашего ресурса вы получаете очень много денег, и ваша валюта становится твердой. Вам классно жить, потому что все вас хвалят, но производить ничего внутри вы уже не можете. И раз вы не можете внутри ничего производить, значит, у вас происходит переток трудовых ресурсов в ресурсную область и в область бюджетных бенефициаров. Потому что, если вы не попадаете в область, условно, производства нефти, то куда вам податься? Вы должны идти, например, в Налоговую полицию, в какие-то другие бюджетные сферы, в естественные монополии – в РЖД. И поскольку избыток денег продолжает давить на экономику, их надо куда-то вкладывать по закону перераспределения денег, эффективность РЖД падает, эффективность Налоговой полиции падает, людей вам нужно все больше. Сегодня в России на 20% больше количество чиновников на душу населения, чем в СССР. И это не потому что мы такие дураки, а потому что людей надо куда-то девать. Мы сегодня очень много денег тратим на ВПК просто потому что у нас там вместе с иждивенцами сосредоточено 27 млн человек. Их надо чем-то кормить. И это тоже эффект «голландской болезни», от этого никуда не денешься. «Голландская болезнь» названа не в честь тюльпанов и не в честь герцога Орнаского, как многие думают, он не болел «голландской болезнью». Она названа в честь ситуации в XX веке, когда в Голландии открыли огромное месторождение газа в Гронингене, и через, три или четыре года после этого в Голландии началась тяжелейшая рецессия, потому что просто не надо было больше ничего голландцам кроме газа.

Вторая форма болезни или проблемы, связанная с ресурсами, это то, что я условно называю «феодализация». Ресурс, в отличие от труда, действительно, можно консолидировать, концентрировать. Раз можно, - а у нас субъекты экономики и политики всегда рациональны в некотором смысле (тактически, стратегически не обязательно) – консолидация происходит. Власть консолидирует в своих руках эти ресурсы тем или иным способом – налоговым, физическим, как угодно. Центральное распоряжение ресурсами всегда неэффективно, потому что нет конкуренции. Мы получаем государство не просто с моноэкономикой, которая очень волатильна, а еще и с неэффективной моноэкономикой. Еще и по причине того, что власть плохо управляет ресурсом, потому что нет конкуренции. С другой стороны власть борется за свое сохранение, а это значит, что она должна не допускать никого к ресурсу, и лояльность становится более важной, чем профессионализм.

Возникает то, что называется vicious circle of the rental economy. Этот жесткий вариант достаточно хорошо работает, но с ограничениями. Ресурс генерирует капитал, на который, захватывается власть тем или иным способом. Власть консолидирует ресурс и дальше контролирует производство капитала. Но сама власть теряет свою эффективность, потому что у нее нет конкуренции и потому что ее построение за счет феодализации становится все менее и менее эффективным. Власть естественным образом сокращает свое влияние в этой ситуации, и под воздействием, не внутренних, а внешних факторов у власти начинаются проблемы. С одной стороны это может быть внутреннее недовольство, потому что ситуация становится неудобной, есть перекосы в распределении, они ужесточаются, а индекс Джини растет. Но это бывает реже, как показывает практика. Обычно срабатывает эффект зарубежного капитала, потому что за рубежом люди тоже хотят иметь доступ к ресурсу, который сосредоточен в этой стране в том или ином виде. И уже другая группа начинает претендовать на власть и так или иначе эту власть получает. Как правило, процесс смены власти происходит параллельно с процессом жесткого разрешения экономики. Как и любой процесс нелегитимной смены власти, а в ресурсный странах легитимная смена власти происходит крайне редко по понятным причинам, – конкуренции нет. Соответственно, страна сваливается сильно вниз с точки зрения экономики, и дальше новая группа начинает опять выращивать экономику, базирующуюся на этом ресурсе, и круг замыкается опять.

Например, Древний Рим. В свое время, где-то в районе великих временных диктаторов – Гая Мария, Суллы – в Древнем Риме возникла структура экономики, которая базировалась на экстенсивном захвате территории. Армия приобрела характер основной движущей силы экономики. Сама метрополия постепенно начинала производить меньше. Все большую роль начали играть колонии. И к I веку до нашей сама метрополия стала производит не так уж много. Метрополия перестала производить зерно, потому что его производил Египет, метрополия перестала производить мясо, потому что его производила Испания, метрополия перестала производить даже оливковое масло и оливки, потому что их производила Греция. И так далее. Римская метрополия превратилась в своего рода в город Москву, где, как сказал в свое время Капков, «производят смыслы». Вот римская метрополия производила смыслы уже к тому времени. Но производство смыслов легко централизовать. И стране больше не требовалась демократия, и конкуренция властей, и консулы, и трибуны, и преторы. Тогда появился Гай Юлий Цезарь, человек из рода Юлиев, которому удается-таки в конкурентной борьбе за ресурс колоний, цементируемый армией, построить единоличное правление и создать неконкурентную единую структуру управления и власти. Дальше ему наследует Октавиан Август, Тиберий и так далее – черед Цезарей начинает выстраиваться. И уже при Тиберии – спустя 80 лет после появления Цезаря – Рим имеет абсолютно четкие характеристики депрессивной ресурсной экономики. Начинаются финансовые кризисы. Первый финансовый кризис - кризис недвижимости, за ним еще один кризис. Налоговая система построена так, что в колониях убивается бизнес, который не является основным для поставки в метрополию чего-то. Колонии работают как монопредприятия. Как только рассыпается центральная система, каждая колония становится беззащитна экономически. И более-менее дальние колонии, как-то в силу того, что транспортные расходы большие, должны себя обеспечивать, и поэтому на этих развалинах возникают Византия и Египет. Потому что они далеко и потому что они могут существовать самостоятельно. Дальше приходится ждать еще 500 лет для того, чтобы на этом месте начало возникать что-то похожее на государство и еще через 300 лет после этого на отдаленных территориях римские амфитеатры и римские храмы будут считать построенными руками гигантов или троллей. Как мы знаем из XI-XII века, на территории Англии, Северной Франции, Германии существовали легенды о гигантах, которые когда-то строили эти сооружения. Про Древний Рим люди просто забыли.

Про Киевскую Русь я тоже сказал пару слов, не знаю, стоит ли добавлять еще пару, но могу рассказать какие-то анекдоты этого времени. Например, знаете ли вы, как поставлялись рабы в Византию? Рабы поставлялись невероятно экономически удобным способом. Туда шли товары по днепровскому торговому пути с севера на юг, товар надо было везти на кораблях. Так вот рабы усаживались за весла на этих кораблях и в качестве гребцов, ну кроме там девочек-мальчиков, в качестве гребцов работали мотором на реке и на море. А на Черном море иногда нужно двигаться против течения, это было очень важно. Корабли обратно не доставлялись – они разбирались и продавались на лес в той же Византии. Дальше караваны работорговцев вместе с купцами возвращались пешком через территорию современной Болгарии. В следующем сезоне начиналось все заново. Вот так работал этот цикл и был очень успешным, все это работало очень хорошо.

Но подвели нас один народ и один человек. Половцы как народ решили из этой схемы выйти и достаточно успешно это делали, в течение 100 лет блокируя наш доступ на рынки Персии. И в какой-то момент мы вообще перестали продавать и пушнину, и пеньку, и рабов на рынки Персии, потому что половцы отрезали наши территории. У них было другое решение: если вы хотите через нас пройти – хорошо, но только вы и станете рабами, которых мы продадим. Конверсия товара происходила на границе с половцами. А человеком, который убил бизнес, стал человек, которому сейчас собираются ставить памятник – князь Владимир. Он сам, наверное, не понимал, что он делает, но он крестился и крестил Русь, а крещеных рабов продавать в Византию было невозможно, потому что крещеных рабов не покупали. Если посмотреть какие-то отрывочные сведения, видно, как происходит процесс резкого падения торговли с Византией после крещения.

И многие историки и экономисты задумывались – как же так, вроде два христианских народа должны увеличивать товарооборот, а он упал? Ну он упал, во-первых, потому что Византия разорялась к этому времени, и достаточно быстро после этого она была просто уничтожена. Во-вторых, он упал, потому на носу было начало крестовых походов и рабы пошли с юга. А крестовые походы начались по двум причинам. Первая – это потому что нужна была земля. А второе – нужно было открыть новый рынок рабовладения. И он был открыт, рабы пошли с юга. Конкуренция возникла, так же, как сейчас у нас с Саудовской Аравией, так же она происходила с крестоносцами, которые поставляли рабов на эти же рынки. Цена на раба очень сильно упала в Византии, а сама Византия была разорена. И когда у нас стало некому все это покупать, то закончился бизнес.

В конце XI-начале XII века в стольном граде Киеве регулярно начинался голод. То, чего не было в X или в конце IX века и быть не могло. Если вы почитаете летописи, если вы почитаете историков, там написано, как все было богато, празднично, хорошо, как все одевались, как было классно, а вот поди ж ты. Дальше Владимир Мономах, самый известный его указ – это указ об ограничении ставки процента. Начинаются реальные финансовые кризисы, изнутри разрушается система финансирования. Потому что старые резервы накоплены, и они могут куда-то идти, а идти некуда. Если вы внимательно приглядитесь к раскопкам, к тем вещам, которые находятся в раскопках вот за тот период на территории Киевской Руси, вы увидите, как пишут наши истории в учебниках, что Русь обильно торговала с другими странами. В раскопках находят очень много импортных вещей –оружие, горшки и украшения. И скромно умалчивают о находках отечественных вещей.

Как показывает практика, отечественных вещей не находят. Потому что не надо было их производить, потому что была ситуация, очень похожая на сегодняшнюю – все это можно было закупать. Летописи сохранили забавную информацию. Например, о том, что Россия активно покупала рабов обученных – покупали рабов-ремесленников, покупали рабов-воинов. После краха системы, после того, как только северная часть начинает функционировать, у половцев князья покупают славян-рабов, обученных под воинов, продолжая пытаться продавать рабов не обученных, просто захваченных с окрестных территорий. Даже евнухов Россия закупала. Процесс производства евнуха повышал стоимость раба в четыре раза. Продаем не евнуха, покупаем евнуха. Поток большой, мы можем себе это позволить. Это похоже на сегодняшнюю эффективность «Газпрома». Это кончается тогда, когда кончается ресурс – делать вы больше ничего не умеете. В Северной Руси, относящейся к XII-XIII векам, находят остатки больших домов-общежитий. Эти дома-общежития - это большие хранилища нефти. Там жили рабы, которых невозможно продать, которых даже пытались использовать как-то на сельскохозяйственных работах, потому что они есть, а продать некому. Это то, о чем говорят аналитики нефтяного рынка: хранилища забиты, нефть скоро будем хранить на танкерах, и дальше у нас могут быть проблемы с ее ценой.

Китай. У Китая совершенно другой ресурс. Если вы думаете, что ресурс – это только люди или минералы – это не так. Ресурсом Китая было географическое положение. Великий Китай, который создался на рубеже тысячелетий в результате серьезной конкуренции между разными группами, династиями и территориями, в итоге в XII-XIV веке консолидировался окончательно. И когда он консолидировался, он оказался единственной страной на тех территориях, которая может с кем-то конкурировать. Сама с собой она конкурировать не будет – вот вам еще один ресурс – монопольное географическое положение, в результате которого в Китае формируется чудовищный уровень бюрократии. Сперва это как бы двухпартийная система, как в США. Одна партия чиновников, другая партия – евнухов. Дальше евнухи исчезают в процессе эволюции, остаются только чиновники, и выстраивается система эксплуатации колоний, при которой колонии (периферии) облагаются такими налогами, что они просто не в состоянии развиваться экономически. Все очень хорошо. И поскольку Китай закрыт, поскольку в какой-то момент в Китае принято решение даже прекратить развитие своего флота, Китай ничего не знает даже о том, что происходит в Японии. В течение нескольких сотен лет китайцы уверены, что вся земля населена варварами, которые едят сырое мясо, и только в Китае есть цивилизация. Когда начинаются первые столкновения с европейцами, европейцев запрещают - объявляют, что их не существует, и каждому, кто скажет, что это не так, отрубят голову. Потом это становится невозможно – в конце XVIII-начале XIX века европейцы приходят всерьез. Они совершенно по-другому устроены - Европа в тяжелейшей конкурентной борьбе на выживание построила новую экономическую и политическую систему. И когда Китай в середине XIX века будет пытаться помешать европейцам развивать свою опиумную экономику, в том числе на базе Китая, то один небольшой экспедиционный английский корпус очень быстро, в течение месяцев (по тем временам это быстро, потому что перемещение медленное) наголову разобьет всю китайскую армию. И китайцы будут вынуждены принять условия европейцев, открыть свои рынки для опиума и, жертвуя миллионами, иногда десятками миллионов людей, идти к разорению. К началу XX века Китай был абсолютно нищей страной, по большому счету варварской. И только с появлением Дэн Сяопина Китай начинает поворот обратно. Впрочем, используя новый ресурс, – дешевую рабочую силу. Ресурс, который сейчас в Китае тоже подходит к концу.

Испания – колонии, испанское золото, испанский двор, утопающий в роскоши, Испания грандов, в Испании самый большой процент дворянства на территории Европы, Испания занята разработкой церемоний. Контроль над получением доходов из колоний превращается в тотальное стремление к переделу контроля над активами, возникает институт передела активов, который называется инквизиция. Инквизиция великолепно выполняет свою работу, которая похожа на работу НКВД в 30-е годы в России - она работает по доносам. Схема очень похожая. В результате все это привело к чудовищному геноциду населения. Испания была не очень большой страной, инквизиция, атаковала прогрессивных людей. К концу XVIII века Испания была не в состоянии сопротивляться ослабленной революцией Франции. И если европейские державы не очень хотели сопротивляться, то Испания хотела, там шла кровавая война с народом, достаточно зверская война – посмотрите картины Гойи. Но, тем не менее, Испания была уничтожена.

Конфедераты, хлопок и рабы – великолепный ресурс. Территория, которая процветает, поставляя в Европу хлопок. Территория, которая столкнулась с США, которые производят оборудование, хотя и плохое, дорогое. Для того, чтобы не конкурировать, они, пользуясь тем, что у них сохранялось большинство в законодательных органах, вводили запретительные ввозные пошлины на английское оборудование. Вот вся история Гражданской войны. Если вы думаете, что кто-то хотел освобождать рабов – это не так. Южане не хотели покупать дорогое плохое оборудование, они хотели покупать дешевое английское. Северяне не хотели остаться без работы, потому что у них был единственный рынок сбыта – это индустриальный юг. Договориться не удалось.

Вопрос из зала: Они хлопок производят – зачем им оборудование?

Андрей Мовчан: Потому что они поставляют не вату, а ткани. Если говорить о середине XIX века, да, это высокотехнологичный процесс - вам нужно делать ткань, вам нужно его очищать, обрабатывать, обрабатывать поля и так далее. Сейчас, наверное, это оборудование назвали бы не очень высокотехнологичным, но тогда это было важно. На самом деле, и сегодня это оборудование считается третьим в мире по сложности.

Война, конечно, начинается по более мелким причинам. Россия выступала в этой войне союзником американского Севера, потому что южане едва не втянули в эту войну Англию, которая хотела вернуть себе контроль над территориями. Российская эскадра, примерно как сейчас американский флот с авианосцами, была готова помочь демократии и выступить на стороне северян, и ровно поэтому Англия – историки говорят - не вмешалась в этот конфликт. В конечном итоге произошел развал ресурсной системы.

Венесуэла. Это классическая ресурсная схема нашего времени. Нефть, дополнительный доход, все увеличивающийся индекс Джини, разрыв между богатыми и бедными. У них был кризис 1989 года, кризис 1993-1994 года с выступлениями и попытками переворота, как и у нас. У них был кризис в районе 1998 года. В итоге к власти пришел Уго Чавес, который говорит, что надо справедливо все отнять и поделить. Чтобы справедливо все отнять и поделить, нужно резко уменьшить активность западных игроков. Америка – враг. Мы продолжаем получать все доходы от продажи нефти Америке, но она все равно враг. Поэтому мы выгоним их из страны. Начинает падать бизнес-активность. Это очень плохо. Надо брать больше налогов с предприятий, потому что нам не хватает в бюджете, чтобы раздавать людям. Больше налогов – меньше инвестиций – активность падает еще больше. Надо регулировать цены, начинается тяжелейший реэкспорт: все, что завозится в Венесуэлу, дальше вывозится контрабандой в Колумбию, чтобы продать дороже. Регулирование курса. Параллельно на этом фоне падает добыча нефти, потому что нечего инвестировать в развитие добыч. Параллельно на этом фоне пришел отметится Китай, который начинает на секретных условиях давать кредиты. 50% своей выручки от продажи нефти Венесуэла тратит на покрытие кредитов Китаю. Люди стоят в очередях за базовыми потребностями своими. При этом популярность умершего Уго Чавеса очень высока. Это тоже один из симптомов в этих экономиках – консолидация общества вокруг лидеров ресурсной экономики. Венесуэла, конечно, fail state, что с ней будет – посмотрим.

Ресурсное проклятие, resource curse, воспринимают очень по-разному. И очень часто воспринимают очень примитивно, чего нельзя, конечно, делать. Речь о том, что со временем ресурсы обязательно падают в цене. Но вы сами видите, какие бывают периоды, когда ресурсы активно растут в цене и дают возможность странам становиться супер-ресурсными и супер-богатыми. Это возможно. Индустриализация, конечно, не является условием для экономического процветания. Не надо путать трудовую экономику и индустриализацию. Некоторым странам индустриализация не очень показана – где маленькие трудовые ресурсы, например. Многие страны могут долго существовать за счет натуральной ренты, и, может быть, это лучше, чем искусственно индустриализировать. Попробуйте Монголию индустриализировать – посмотрите, что получится. Сказать, что страны с «рентным проклятием» беднее стран без «рентного проклятия» нельзя.

Какие, на самом деле, реальные эффекты? В ресурсных странах выше вероятность тоталитарного режима. Совершенно понятно, почему, и есть статистика. В ресурсных странах выше расслоение общества. Потому что ресурс, в отличие от труда, более концентрирован. В ресурсных странах, оказывается, выше вероятность гражданской страны и внешнего конфликта. Если у страны 5-6% ресурсной ренты ВВП, то исторически за XX-XXI век вероятность конфликта у нее порядка 7%. А если у нее 12% ренты ВВП, вероятность конфликта – 37%. Это феноменология. Волатильность экономики больше, ниже диверсификация. Но самое страшное в ресурсе, конечно, тоталитарный перекос, и то, что экономика подходит к концу ресурсной эры абсолютно не готовая, потому что она истощила все остальные свои возможности.

Россия. За последние 15 лет российский станочный парк сократился в 3 раза. Почему? Мы получаем триллионы долларов от нефти, у нас огромный внутренний рынок, и у нас есть огромная история инженерной работы, мы умеем это делать, производили очень хорошие вещи, или не очень хорошие, но производили. Но в три раза сокращается парк. Это эффект ресурса.

Что такое «ресурсное проклятие». Здесь отложена скорость роста ВВП, здесь отложена доля ресурсов ВВП, и вот страны, у которых маленькая доля, растут так же, как страны, у которых большая доля. Ну и что? Это же не одна и та же страна – это же разные страны. Разные страны живут по-разному, у них еще множество других условий, сравнивать тут нечего. Кроме того, здесь еще и доля только экспорта, не учитывается внутренняя доля, которая тоже очень важна. Кроме того, совершенно разные базы. Америка, например, - у них очень высокая база, с этой базой очень тяжело расти. Чтобы вы понимали, о чем я говорю, я сейчас попытаюсь вам объяснить, как выглядит экономическое вранье. Америка сейчас растет со скоростью около 3% ВВП, а Китай со скоростью около 7%. Очевидная цифра. То есть Китай растет больше, чем в 2 раза, быстрее, чем Америка. А в абсолютном выражении Америка прибавляет подушевой ВВП на $1 500 в год, а Китай на $500 в год. Мы не едим проценты. Мы едим котлеты. И с точки зрения котлет этот график абсолютно по-другому выглядит. Это даже не статистика, это просто некомпетентность. Она, к сожалению, в экономике встречается примерно так же, как в гадании на картах.

Как борются страны с «ресурсным проклятьем». Есть достаточно известная страна под названием Чили, у которой очень хорошо получилось в свое время. У нее ресурсом была медь. У нее очень хорошо получилось митигировать проблемы, хотя это не сделало ее не ресурсной страной, и много проблем от этого осталось, но, по крайней мере, митигация этих проблем происходила. Они формировали огромные резервные фонды. Они фактически стерилизовали весь экстра-доход от меди. Они построили так свои бюджеты, что эти бюджеты работали вне зависимости от цены. И это считается основным способом. И когда мы в России создавали Резервный фонд, плавающий курс валюты, все это не наши придумки, все это не идеи Кудрина, все это взято из хорошего международного опыта, но реализовано в России криво, как и многие вещи. Какие еще способы есть? Вот, например: когда ты берешь дополнительные доходы от ресурса, и вместо того, чтобы давать их в ресайклинг, в те же индустрии или в бюджет, ты их просто раздаешь населению. В качестве пенсий, например, или в качестве дополнительных доходов. Как на Аляске. Аляскинский нефтяной фонд выдает каждому жителю Аляски просто определенную сумму каждый месяц. Это чистый пример, когда любому жителю Аляски, если только ты начинаешься на «А» с точки зрения твоего гражданства, то тебе денег дают. И это очень хорошо работает. Это повышает потребление across-the-board, это стимулирует производство across-the-board и так далее.

Существует целый комплекс мер по попытке предотвратить катастрофу. Первый, кто это придумал… Это было 3 300 лет назад. Это делал премьер-министр Египта, которого звали Иосиф. Когда ресурса было много, он стерилизовал избыточную ликвидность этого ресурса, он построил систему долгосрочных контрактов, хеджировал цены и потом целых семь лет кризиса умудрялся финансировать из резервов экономику Египта. Это даже описано в Библии. Ну и вот то, что сейчас в России делается, это примерно то же самое. Это не плохо, это, в общем, работает.

Работают три очень важных вещи. Диверсификация может быть не только горизонтальная – она может быть еще структурная. В России много регионов. И все регионы в России делятся на производящие нефть и потребляющие пособия, потому что через центр мы перераспределяем деньги. Если бы мы этого не делали, то у нас были бы регионы, которые производят нефть, и были бы бедные регионы, которые вынуждены были бы строить свою экономику, они бы строили свою экономику. И сегодня мы бы пришли к ситуации, когда Тюменская область поставляла нефть – была раньше богаче, стала менее богата, а Челябинская область в это время сделала айфоны и начала производить айфоны, а Краснодарский край производил бы яблоки не с урожайности в три раза ниже, чем в Польше, а с урожайностью в два раза выше, чем в Польше. Сейчас мы бы сказали – у нас несколько регионов потеряли свои доходы. Остальные регионы продолжают работать. Но здесь вопрос условий исполняемости соглашений. Понятно, что если бы эти регионы так жили, то они бы Москве намного меньше подчинялись. Они бы выдвигали свои региональные элиты, и, в общем, у нас рейтинг президента был бы другим. Дальше, если мы не можем поднять доходность не нефтяной, условно, и не ресурсной индустрии до ее уровня, то мы же можем снизить риски в этой индустрии. И по законам экономики, туда пойдут деньги, потому что там доход ниже, но и риски ниже. Риски можно снижать дополнительными гарантиями, налоговыми льготами, структурированием различных контрактов, открывать для инвестиций тем или иным способом, давать преференции, компенсировать часть – ну, то, то делается в разных местах. В Европе, например, делается в области сельского хозяйства, ну и так далее. У нас это, к сожалению, не работало никогда, хотя об этом много говорили. Не работало это по причине непоследовательности. У нас кому-нибудь давали льготы, потом приходили и говорили: «Не, извини, мы ошиблись, ты уже проинвестировал, правда, но мы отбираем их обратно». И на 34 раз все научились, а когда в очередной раз сказали: «Все, давайте, делим льготы», все ответили: «Нет, спасибо, не надо, мы лучше сами». Ну и можно, конечно, снижать риски и другими способами: можно правоприменение улучшать, чтобы не страшно было, можно улучшать институты, можно создавать ликвидные фондовые рынки, которые будут легче доставлять деньги, можно снижать ставку процента. Но вот, к сожалению, ничего этого у нас в экономике не делалось вообще. Это тоже надо понимать.

Ну, это уже совсем конец. Рынки меняются, безусловно. И взаимовлияние рынков сильно меняется, взаимоотношения ресурсных и не ресурсных экономик меняются. В этих взаимоотношениях, я бы выделил пару вещей. Одна очень важная вещь – у нас появился такой ресурс как демократия. И он работает примерно как нефть тоже в некоторых местах в мире. Его можно экспортировать, например, сейчас, или импортировать, этот ресурс. Чем активно занимаются некоторые страны, и они осваивают таким образом новые рынки. Америка, которая экспортирует демократию активно – фактически этот экспорт демократии становится тоже своего рода экономическим ресурсом для страны, со всеми, наверное, вытекающими в будущем последствиями из этого. А с другой стороны, поскольку рынки все взаимозавязаны, то и ресурсные страны очень часто так хорошо встраиваются в контекст, что могут прекрасно себя чувствовать. И даже когда потребность в ресурсе падает и цена падает, они уже так хорошо встроены в контекст, они уже построили международные инвестиции, они уже «купили», условно говоря, компании за рубежом, которые производят другую продукцию, они уже могут локализовать технологии. То есть в новом мире механизмов для митигации проблем стало больше. К сожалению, мы не использовали эти механизмы, когда у нас были большие резервы. Может быть, если бы мы купили Apple вместо того, чтобы держать резервы, мы бы сейчас чувствовали себя по-другому. Но это уже гипотетические вопросы. Ну, и, конечно, появляются новые формы ресурсов. Я бы сказал про два. Во-первых, это роботы. Мы недавно с Нуриэлем Рубини читали лекцию на «Открытых инновациях». Он очень большой поклонник катастроф, он любит катастрофы, любит про них говорить. Он говорит, грядет новая катастрофа, все займут роботы, людям будет негде работать. А в общем, роботы – это тоже ресурс новый. Страны, которые сумеют их производить, сумеют создать свою ресурсную экономику, основанную на возобновляемой технике роботизированной. Территории становятся ресурсом: раньше их было много, теперь становится мало. У нас миллиард тонн в год отходов, которые требуют захоронения, в мире производится. Их, в общем, не знают, что с ними делать. Вот Сибирь, допустим, могла бы стать местом, где мы хороним отходы. Элементарный подсчет показывает, что по самому низкому тарифу это бы приносило больше, чем «Газпром» приносит, например, России. То есть какие-то новые ресурсы будут как-то функционировать и развиваться. Как – тоже тема отдельной лекции.

Вопрос: Что вы скажете по поводу экономики Эмиратов? Удалось ли им избавиться от рентной зависимости?

Андрей Мовчан: У Эмиратов, вообще, очень сложная экономика. Эмиратам удалось создать полиресурсную экономику у себя внутри за счет того, что они являются как бы проводником, транспортной системой для всех стран. При этом не надо забывать, что Эмираты производят порядка 3 млн баррелей нефти в день. Это много. Казахстан производит меньше, например. При этом в Эмиратах сейчас население состоит на 80% из иностранцев. Так что Эмираты, как и Сингапур в свое время, построили свою экономику на импорте капитала и бизнеса. Там очень много импортированного бизнеса. Плюс Эмираты являются медиатором между традиционным миром и западным миром, торговым медиатором и так далее. Поэтому, на мой взгляд, даже если нефть будет совсем дешевой, а она вряд ли будет значительно дешевле, чем сейчас, и поток ее будет меньше из Саудовской Аравии, скажем, то все равно у Эмиратов есть своя ниша. Они диверсифицированы между ресурсами. Это все равно будет финансовый центр в этом месте, это все равно будет медиатор, они все равно будут свою нефть продавать, а народу у них мало. И так далее. Эмираты, кстати, неплохой пример, как и Сингапур, такого неправильно понимаемого тоталитарного режима. Когда у нас в России была большая мода одно время говорить, что, вот, Ли Куан Ю, Ли Куан Ю, вот у нас свой теперь Ли Куан Ю, у нас теперь будет свой Сингапур, никто не понимал, что Ли Куан Ю сделал две вещи: он импортировал правосудие и импортировал бизнес. 80% фиксированного капитала в Сингапуре – иностранные. И в течение 35 лет система правоприменения была английской, включая лондонский арбитражый суд как высший коммерческий суд в Сингапуре. Понятно, что если в России сделать то же самое, я думаю, здесь тоже будут яблони цвести зимой и все будет отлично. Но только кто это будет делать?

В Эмиратах то же самое: импортированный капитал, нулевые налоги и, если вы видели, я говорил про митигацию «ресурсных проклятий». За счет снижения рисков и повышения дохода у других индустрий. Вот нулевой подоходный налог, нулевой налог на прибыль – это, собственно, повышение дохода. Они разделили индустрии – вот эта рабская индустрия добычи нефти живет отдельно, а не резидентская индустрия всего остального живет тоже отдельно, по своим законам. Это то, что, по идее, можно сделать в любой ресурсной стране: внутри, оградив забором, вырастить новую индустрию и так диверсифицироваться. Вот они это сделали. Будут ли они жить так же богато, если нефть будет стоить 30? Нет, потому что просто кусок бизнеса пропадет. Будут ли они жить хорошо? Будут.

Вопрос: У вас был такой график цикличности и там был переход от одной власти к другой, и вторая пойдет по тому же пути. Где-то должен же быть выход?

Андрей Мовчан: Я могу вам ответить по-революционному, а могу по-научному. Революционеры считают, что выход – это момент, когда приходит хорошая власть. Мне всегда казалось, как человеку, который пытается заниматься наукой в какой-то степени, что власть настолько хороша, насколько хороши условия для этой власти. То есть в стране, где нужна демократия, власть будет демократическая, в стране, где нужна диктатура, она будет диктаторская и так далее. Выход научный говорит о том, что, когда ресурс исчезает, перестраивается экономическая структура общества, и перестройка экономической структуры приводит к перестройке власти. Почему в Америке даже рентная экономика не была такой диктатурой? Потому что Америка строилась институционально на базе трудовой экономики, рентность ее возникала потом. Почему в Норвегии нет и не было последнее время диктатора, какого-нибудь нового Харальда? Потому что институты норвежские были построены задолго до того, как Норвегия стала рентной экономикой. Построены были тогда, когда рентной экономики не было. Как мы видим на многочисленных примерах, устойчивые институты удерживают структуру страны от превращения в тоталитарную, даже при наличии ренты. Ну, если бы Россия на 50 лет потеряла все возможные способы извлечения ренты, я думаю, здесь бы произошло то же самое: построились бы институты, сформировалась бы система, потом нефть опять выросла бы в цене, и мы жили бы в нефтяной демократии и прекрасно себя чувствовали бы. Но это мое сугубо личное мнение. Я знаю, что сколько экономистов – столько и мнений, а сколько политиков – столько мнений в квадрате.

Вопрос: Белоруссия без ресурсов. Там демократия?

Андрей Мовчан: Белоруссия не совсем без ресурсов. У Белоруссии есть один удивительный ресурс. Этот ресурс называется Россия. Белоруссия так устроена. И, надо сказать, что меня в очередной раз позитивно удивила эта страна каким-то своим таким домашне-корпоративным отношением ко всему. Там министр финансов, глава администрации президента приходят на форум, они с тобой общаются, они выступают. Доклад экономического советника президента был на тему «Почему в Белоруссии реформы не получатся». Человек серьезно выступал, рассказывал, абсолютно это было не как у нас – такая тупая бюрократия, а он честно говорил то, что думает, то, что наработано. Говорит, реформы – это, конечно, хорошо, но у нас нет этого, нет этого, нет этого – и вообще ничего нет. И дальше я им рассказывал про экономику России и люди начали мне задавать вопросы. Все вопросы были перефразированной фразой «а Россия денег даст?». Так спросят, так спросят, а вот с этой стороны. Ну, есть у них ресурс, нормально все у них в этом смысле. Даст. Я отвечал им, что даст, никуда не денется, конечно.

Вопрос: Понятно, как сложно прогнозировать цены на нефть, но все же хотелось бы узнать ваше мнение по поводу возможного снятия санкций с Ирана – насколько это сильно повлияет на рынок и передел в поставках в Европу.

Андрей Мовчан: Во-первых, понимаете ли вы, что происходило на рынке нефти, скажем, с 2010 года до сегодняшнего дня? Никто из вас не задавался вопросом, почему сланцевая нефть активно добывается с 2010 года, а цены упали в 2014? Ситуация очень простая. Нас же интересует совокупный спрос и предложение нефти. В 2010 году Америка активно начала увеличивать добычу нефти и параллельно начала операцию в Ливии, которая сократила мировые поставки нефти на два, а потом на три млн баррелей в день. Соответственно, на период, когда необходима была активная капитализация новой индустрии в Америке, цены на нефть поддерживались на высоком уровне, благодаря случайному совпадению обстоятельств. Случайно возникла гражданская война в Ливии, случайно поддерживали повстанцев и бомбили Каддафи, случайно поставки нефти на рынок перестали идти. Индустрии так повезло, что она стала расти на капитализации этой. А дальше, когда этого стало не хватать, то произошло второе случайное совпадение – иранские санкции остановили еще 1,5 миллиона баррелей в день. И еще на 2 года продлили высокие цены на нефть. А потом все-таки, поскольку за это время технологии американские позволили в 7 раз – вслушайтесь в цифру, это по поводу технологий, а не по поводу нефти – в 7 раз увеличить добычу с одной из скважин в среднем, уже все, уже поперла нефть, и тогда ко II кварталу 2014 года общий объем добычи уже превышал объем добычи 2010 года и превышал спрос. А спрос на нефть сокращается в мире достаточно быстро – не в абсолютных величинах, потому что растут новые зоны спроса, а с точки зрения эффективности, он с 70-х годов примерно в 2 раза упал. Мы теперь производим 2 доллара ВВП от той же нефти, от которой мы производили 1 в свое время. И соответственно цены упали. И это позволило американцами добивать уже дешево покупки нефти. Что происходит на рынке сейчас? Сейчас превышение тех уровней производства зашкаливает за 3-4 миллиона баррелей в день. Если Иран выдаст на рынок еще 1,5 миллиона, я не думаю, что это сильно на что-то повлияет. Я не уверен, что этой нефти нет на рынке. Я не знаю, знаете вы или нет, но территория, контролируемая Асадом, например, и войска молодого Асада –весь бензин и вся нефть, которую они используют, получается от ИГИЛа. Они торгуют с ИГИЛом, получает от них нефть. Я не знаю, знаете вы или нет, но российская авиация, которая гневно уничтожает террористов, не разбомбила еще ни одного нефтяного месторождения ИГИЛ. Хотя мы знаем, что ИГИЛ получает за нефть деньги, а за деньги оружие. И Гитлер в свое время рвался на Кавказ, потому что надо было перекрыть доступ к бакинской нефти, а вот мы не рвемся «на Кавказ», и нас устраивает, что ИГИЛ продает нефть. Я не знаю, почему – это спросите у политиков. Но, так или иначе, я думаю, что Иран тоже продает свою нефть на рынок сейчас. Китай покупает ее, что-то в регионе как-то замешивается, и получается как бы неиранское. Мне очень сложно сказать, это надо говорить ос специалистами в регионе, но мой диагноз – что очень мало что изменится.

Вопрос: На «Дебат-найт» в Сколково 12 февраля вы говорили о том, что государство у нас мощное и сильное, но, к сожалению, оно не сменяемое. Вот, собственно, и вопрос: ли какие-то положительные перспективы к выходу из этой ситуации, или, пока власть остается такой, ситуация остается безвыходной. Спасибо.

Андрей Мовчан: Вы предлагаете мне прочитать лекцию про ситуацию сначала, потому что о какой ситуации мы с вами говорим? И соответственно, из чего нам надо выходить?

Вопрос: Независимость от нефти в нынешней ситуации экономической.

Андрей Мовчан: Ну, если вы видел презентацию, то я как раз пытался сказать, что это проблема не государства, что это проблема структуры экономической. Зависимость от нефти можно только обрезанием устранить. Взять и стерилизовать доходы от нефти – все. Не давать их никому, просто зажать их. И тогда через серьезное ухудшение жизни населения – хотел бы я посмотреть на население, которое на это согласится, - мы можем куда-то перейти. Население само на это не соглашается. Только уже когда случается, в конце концов, это, тогда уже деваться некуда, и это происходит. Поэтому я бы не стал обвинять власть. Какая жизнь – такая и власть.

Вопрос: Вы говорили об экспорте демократии и что демократия – это тоже ресурс, который продается. Какова, на ваш взгляд, будет цепочка умирания государства, которое экспортирует демократию?

Андрей Мовчан: Не знаю. Демократия – это молодой ресурс. Кроме того, государство, которое сегодня экспортирует демократию, оно, вообще-то говоря, диверсифицировано очень хорошо. И экспорт демократии составляет очень маленькую долю от ее экспорта и от ее ВВП. Но как экспортируется демократия, вы, наверное, знаете. Вот иракская война, например, ее изначальная оценка стоимости была 60 миллиардов долларов, а контракт с Халлибертоном, которая принадлежала вице-президенту Америки в то время, составлял 100 миллиардов долларов на восстановление месторождения. Вот это называется экспорт демократии. Я не знаю, вот, наверное, правильный ответ будет такой: пока что экспортеры демократии очень хорошо следят за своей экономикой.

Вопрос: Вы такую хорошую историческую ретроспективу дали. Но я для себя вывод если неправильно сделал, то поправьте меня: что в двух случая только природные ресурсы, нефть, работают на благо граждан. Либо это фамильные династии – Персидский залив, много нефти, мало народа, исламские культурные коды, цивилизация и так далее; либо это демократии, как та же Норвегия. Если ни того, ни другого и христианская цивилизация, то классический такой неофеодализм латиноамериканский. Если это так, то у России тогда единственный путь – развитую демократию строить или что-то другое?

Андрей Мовчан: Вы пугаете меня ожиданием, что я знаю какой-то другой путь. Я очень плоско-параллельный экономист, я другого пути не знаю в любом случае, вне зависимости от ренты. Я, на самом деле, пока вас слушал, я мучительно пытался придумать, как обосновать ответ, что, в общем, ресурс, может быть и благом. И наверное, да, наверное, вы правы. Я не могу придумать ситуации, когда ресурс благо не в развитых институциональных экономиках. И, кстати, даже в Заливе, пока он есть, и пока он достаточно дорог – он, действительно, дорог сейчас все равно – можно говорить о благе. Ну а что будет, когда, например, нефть станет чисто химическим сырьем? Что будет с Саудовской Аравией в этой ситуации? Там ни институты не построены за это время, ни диверсификация толком не проведена, хотя Саудовская Аравия гораздо лучше диверсифицирована, чем Россия сейчас.

Вопрос: Тогда продолжение, очень коротко. Тогда есть другой ресурс – в данном случае территория, 17 миллионов квадратных километров, 9 часовых поясов. Есть несколько стран с большой территорией – Канада или та же Австралия. Но мы уникально расположились между Восточной Азией и Европой. И в этом смысле по маршруту Восточная Азия – Европа в этом году проследует примерно 50 миллионов контейнеров.

Андрей Мовчан: Но только по южному маршруту.

Вопрос: Да, в основном Суэцкий канал, хотя часть там вокруг Африки уже пошло. Но фактор времени ключевой, этот продукт успевает состариться в пути. В связи с этим может Россия предложить свой «шелковый путь» в альтернативу китайскому и диверсифицировать ущербную стратегически бесперспективную сырьевую модель на частично транзитную? Это заставит институты улучшать, потому что кто доверит на нашу территорию грузы при таких суде, таможне и полиции? Может, это как осмысленный проект национального государственного будущего предложить к будущим выборам в 2016 году? Я даже дату назову, когда можно дать ему старт. 18 октября 2016 года исполняется 100 лет со дня открытия сквозного движения по Транссибу. И в родном Новосибирске, который ровно по середине между Пусаном и Роттердамом находится дать старт этому проекту. Это позволит помириться с Западом и сакральный герб наш византийский двуглавый засияет новыми красками.

Андрей Мовчан: Это отличная идея, о которой, на самом деле, говорят все. Причем диапазон разговоров от «давайте строить, а контейнеры подтянутся» - там же есть расчеты, этот железнодорожный путь, там что-то в 3 раза сокращается время и в 2,5 раза стоимость. До того, что давайте, наконец, начнем войну на Ближнем Востоке, тогда перекроем пролив, и все контейнеры пойдут через нас. Все это имеет право на существование, не надо просто забывать здесь sequence of events. Во-первых, вам нужен триллион долларов на то, чтобы это построить. Где у нас триллион долларов? Это большая загадка. Пока что мы лишили себя доже более маленьких сумм. Второй момент – это то, что вам нужно доверие партнеров. Вот на сегодняшний день Китай активно инвестирует в инфраструктуру Средней Азии, которая направлена на без двадцати семь, и абсолютно отказывается инвестировать в инфраструктуру, которая направлена на одиннадцать. Хотя на без двадцати семь находятся террористы, а а одиннадцать находится рейтинг 90%. И тем не менее. Вот когда мы говорим «сила Сибири», то никаких денег не дадим. А когда мы говорим «газопровод из Туркмении и дальше в Афганистан», то, пожалуйста, на четвертую нитку 100% денег. И их же инженеры, их же компании строят. Мне это говорит о том, что у Китая есть странное предвзятое ощущение, что Иран и Афганистан – это лучше. Казалось бы, почему? Я не думаю, что коррупция и правовой нигилизм умирают по мере инвестирования в «шелковый путь». Я думаю, что инвестирование в «шелковый путь» может начаться по мере умирания коррупции и правового нигилизма. Как достичь этого умирания в рентной экономике, которая все еще рентна и вполне себе пока существует, я не знаю. Если мы будем строить «шелковый путь» так же, как Сочи или мост на остров Русский, то лучше уж китайцы пусть возят через пролив. А по-другому строить мы не умеем. Мне кажется, что лучшей рекомендацией для «шелкового пути» является сегодняшняя история с допингом. Ну вот. Я не очень хорошо знаю китайцев, у меня есть коллеги, которые их знают намного лучше, я, конечно, понимаю, что китайцы тоже такие люди социалистические, скрытные и очень берегут пиетет, но я плохо себе представляю засекреченность информации о семейном положении руководителя ЦК КПК. И они плохо представляют себе, как это работает. Поэтому так же, как я не очень верю в Дмитриева, который говорит, что надо построить всем жилье, и будет всем счастье, так же, как я совсем не верю в Глазьева, который говорит, что надо просто напечатать денег и раздать кому надо, так же я не очень верю в реальность этого «шелкового пути» на сегодняшний день.

Вопрос: Сегодня вы сказали про два главенствующих фактора – это институты и ресурс. Считаете ли вы, что есть еще что-то в уравнении, или только эти два являются основными для создания экономической системы государства и что является из них доминирующим.

Андрей Мовчан: Нет, в уравнении огромное количество факторов, о чем вы говорите. Это же все-таки экономика. Иначе бы зачем вообще я был нужен, если бы было только два фактора. Мы просто сегодня говорили о ресурсах и говорили об институтах, как системе, которая может противостоять негативным эффектам ресурсной экономики. А дальше существует курс макроэкономики, он занимает год обычно в высшей школе, и там говорят о многом другом тоже.

Вопрос: Что бы вы посоветовали руководству страны, как нам развивать нашу экономику? Конечно, я знаю ваше отношение к санкциям – это вклад 10% только в нашу репрессию, но на фоне безусловно сохраняющихся санкций и в следующем, безусловно на фоне финансового и промышленного эмбарго, на фоне плохих отношений с Европой, с Северной Америкой, что нам делать дальше? Точнее, что Кремлю и правительству делать?

Андрей Мовчан: Смотрите, давайте, во-первых, так скажем: я абсолютно не в позиции советовать Кремлю и правительству. Я понимаю, что фейсбук приучил людей, что они могут все, но вот я, в отличие от большинства граждан фейсбука, считаю, что у меня есть мои ограниченные возможности. Я считаю, что надо исходить из банальной математики. Если вы не можете повышать доходность, а правительство очень плохо умеет повышать доходность – как, да? – то вы можете снижать риски для того, чтобы сделать экономику более привлекательной. Но когда вы снизите риски – а как снижать риски в России, наверное, тоже понятно, что я буду рассказывать – то встанет вопрос, вы для кого снизили риски? Нужно же тогда, чтобы кто-то пришел. Если вы закрыли дверь перед всеми и сказали «Ну, санкции, это же мы же со всеми поссорились теперь навсегда», то вы можете хоть в ноль снизить риски, все равно никто не придет. Своего нет: нет денег, а самое страшное, что нет технологий. Потому что для того, чтобы произвести сегодня что-то качественное, не как обычно, а качественное, нужны технологии, которых у нас нет совсем. Не потому что мы идиоты, а потому что, пока они занимались технологиями, мы занимались чем угодно другим – не будем сейчас распространяться. Поэтому нам нужны их технологии, нам нужны лицензии. Нам нужно идти по пути корейскому, условно говоря, когда они заимствовали, пускали к себе активно и создавали свою экономику на базе интервенции внешней. Наверное. А впрочем, солнцеликие, они же лучше видят, я не знаю, может, опасно все это делать, съедят – я не знаю. Но моя проблема в том, что я, например, другого пути вообще не понимаю. Вы оперируете двумя переменными: у вас доходность-риск. Государство не может бесконечно вам оплачивать дополнительную доходность – не из чего. Значит, должны снижать риски. А остальное само подтянется тогда. Вот это моя такая простая моделью но только надо открыть экономику для других стран. И я понимаю, что мы можем сколько угодно плеваться от того, что американцы богаче, но это факт. Сильнее – это факт. Они будут доминировать экономически – будут доминировать. Мы можем обидеться на них, снять штаны и бегать, но они все равно будут доминировать. И может, лучше не обижаться на них, а кооперировать каким-то образом? Я не знаю опять же. Там виднее. Я не политик, я экономист.

Вадим Новиков: Дорогие друзья, перед этой лекцией я предложил вместе поискать ответы на три вопроса: есть ли проклятье, о котором так часто пишут, за что оно налагается и как его возможно снять. У каждого и у каждой из вас была возможность сформулировать свои ответы на эти вопросы. Эту возможность дала замечательная лекция Андрея Мовчана. Я же хочу поделиться своими формулировками, как я их увидел из этой лекции. Сырьевое проклятье – это не экономическая болезнь, а, скорее, некая группа риска, который может и не реализоваться. Это означает, проще говоря, что от сырьевого проклятья совсем не обязательно страдать, сырьевым проклятьем можно наслаждаться, как и любым другим местом в международном разделении труда. Мы помним пример про какао в Англии. Но при этом, относясь к группе риска, сырьевые страны должны совершать определенную профилактику, и этой профилактикой являются устойчивые институты. Андрей Мовчан сегодня говорил про то, что Россия – это Украина плюс нефть. Вот пользуясь такого рода формулой, мы, вероятно, также можем сказать, что Норвегия – это Россия плюс институты. Вот над этой экономической арифметикой, а точнее, химией, я предлагаю подумать до следующей лекции, которая состоится в четверг, через восемь дней. На этой лекции мы будем говорить про то, какие уроки можно извлечь из высокой российской инфляции 90-х годов.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 12 ноября 2015 > № 1548378 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 августа 2015 > № 1465749 Андрей Мовчан

Не Польша: почему выручка российского бюджета зависит от цен на нефть

Андрей Мовчан, финансист, автор оригинальных инвестиционных идей, лучший гендиректор УК по версии Forbes в 2006 году

Проблемы России не связаны с санкциями и коррупцией

В разгар рецессии в России вопрос «Кто виноват?» снова стал актуальным. Ни один из стандартного набора взаимоисключающих ответов, предлагаемых различными группами и «школами», — «либеральные реформы 1990-х», «США», «санкции», «коррупция», «силовики и чиновники» и далее по списку — не выглядит удовлетворительным.

Либералы уже лет 18 как не управляют страной, а их реформы в основном свернуты. Ни объем торговли с США (в лучшее время достигавший $40 млрд в год, 8% от оборота России с ЕС), ни направления экономической конкуренции (разве что экспорт вооружений, который в России в лучшее время составлял менее 1% ВВП) не позволяют говорить о влиянии США на российскую экономику.

Санкции не были замечены экономикой — темпы сокращения внешнего долга не изменились, как и товарооборот в реальном выражении. Сложно (хотя и очень хочется) обвинять в нынешней рецессии даже коррупцию и чиновников. Россия является одной из самых коррумпированных стран мира. Однако до 2012 года эта проблема не слишком влияла на показатели ВВП и доходы населения. При этом наши партнеры по БРИКС испытывают те же проблемы с коррупцией, Китай и Индия, пожалуй, даже большие, тем не менее экономики Китая и Индии растут достаточными темпами.

Экономика России не находится в сколько-нибудь существенной зависимости ни от изменений в политике правительства и Центрального банка, ни от уровня свободы и демократии, ни от фамилии президента, ни от темпов роста экономик развитых стран. Есть один параметр, корреляция с которым прослеживается во всех областях российской экономики и финансов, — это цена на нефть на мировом рынке.

Курс рубля зависит исключительно от инфляции и цены на нефть. Темп прироста золотовалютных резервов грубо совпадает с темпом изменения цены на нефть. Между скоростью роста или падения ВВП и темпами изменения цен на нефть есть прямая пропорциональность. График доходов консолидированного бюджета фактически точно накладывается на график изменения цены на нефть на мировом рынке.

Ответ на вопрос «Кто виноват?» прост: цена на нефть, упавшая в два раза за год. Или виноваты те, кто, управляя страной, не сделал ничего для искоренения тотальной зависимости всей экономики от одного волатильного параметра. Сегодня для поддержания российской экономики уже недостаточно просто высокой цены на нефть — нам требуется ее непрерывный рост, только при этом условии мы можем не сваливаться в стагнацию или даже рецессию. Вопрос «Что делать?» тоже имеет простой ответ. Достаточно посмотреть на нашего соседа — Польшу.

Если условно измерять ВВП страны в баррелях нефти, то за 25 лет с 1991 года ВВП России (за вычетом реально произведенной нефти) сократился на 18% — с 19,5 млрд баррелей в год до 16 млрд. За тот же период ВВП Польши (лишенной притока нефтедолларов), измеренный в тех же баррелях нефти, вырос на 37% — с 4,3 млрд до 6 млрд. Надо сказать, что даже страны «нефтяного блока» типа Норвегии или Саудовской Аравии за 25 лет увеличили свой «ВВП в баррелях нефти», притом что Норвегия, например, в полтора раза сократила добычу. Россия и Венесуэла — два негативных исключения из этого правила.

Польша от России в последние 25 лет отличается по нескольким параметрам (мы не будем учитывать отсутствие у Польши мощного потока нефтедолларов — Россия все равно не смогла им эффективно воспользоваться). Это сменяемость власти и реальная конкуренция политических сил. Это полная открытость экономики, упор на защиту прав инвесторов и создание условий для прихода иностранных инвестиций. Это проведение медленных реформ, конфигурация которых определяется с достижением консенсуса крупных экономических сил; при этом экономические агенты получают гарантию сохранения в обозримом будущем правил игры. Наконец, это рыночная пенсионная реформа, параллельно которой сформировался публичный рынок инвестиций.

Следствиями стали и высокая эффективность институтов, и приток иностранных инвестиций, и большее, чем в России, количество малых предпринимателей. Вряд ли можно придумать другой набор рецептов для «отвязывания» экономики России от нефтяной зависимости. Обратные действия точно не работают, мы знаем это на примере Венесуэлы.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 24 августа 2015 > № 1465749 Андрей Мовчан


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter