Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

Траты россиян на лечение за рубежом выросли на 15-17%

По сравнению с прошлым годом жители России стали тратить на лечение за рубежом на 15-17% больше. Об этом сообщили АГН «Москва» в пресс-службе Российской ассоциации медицинского туризма.

Основными странами для медицинских путешествий остаются Израиль (около 45% выезжающих), Германия (22%) и Финляндия (10%). Кроме того, заметно вырос интерес к лечению в восточных странах: Южная Корея, Китай и Турция в совокупности приняли около 20% российских пациентов, еще 3% приходятся на дорогостоящие США и Швейцарию.

«Всего за первый квартал 2017 г. за рубеж в медицинских целях выехало не более 20 тыс. россиян. А вот тратить на лечение за границей в этом году россияне позволяют себе больше, чем год назад, примерно на 15-17%», - сообщили в ассоциации.

Хотя стабилизация ситуации с курсами валют в России привела к заметному повышению спроса на выезд россиян за рубеж в начале года, на медицинском туризме это мало отразилось. При этом практика «путешествий за здоровьем» внутри страны становится все более популярной. Так, в I квартале 2017 г. число россиян, путешествующих по стране с лечебно-оздоровительными целями, составило почти 3,5 млн человек, что на 30% больше, чем за этот период 2016 г.

«В последнее время мы видим повышенный интерес и доверие к лечению в России, как у иностранных граждан, так и у соотечественников. Мы прогнозируем и дальнейший рост рынка медицинского туризма на территории России, как минимум на 20% ежегодно», - цитирует пресс-служба президента Российской ассоциации медицинского туризма Константина Онищенко.

В Воронежской области появится завод компании Bionorica SE

В середине июля будет запущено строительство завода компании Bionorica SE в Воронежской области. Об этом сообщил глава департамента экономического развития Воронежской области Анатолий Букреев, пишут «Известия».

Предполагается, что проектная мощность производства составит 120 млн блистеров в год с увеличением к 2020 году до 200 млн блистеров. Планируемый срок запуска объекта — 2018 год, объем инвестиций составит порядка 2,5 млрд руб. Открытие фармпредприятия позволит создать 116 новых рабочих мест, а к 2020 году это количество вырастет до 189 мест.

Bionorica SE — ведущая фармацевтическая компания по производству фитопрепаратов, основанная в 1933 году. Ее представительства открыты в Германии, Австрии, Испании, США, Китае, Польше, Великобритании, в России и на Украине.

В Париже представили заявку Екатеринбурга на проведение Всемирной универсальной выставки «ЭКСПО-2025»

Торговый представитель России во Франции Александр Туров принял участие в заседании 161-ой сессии Генеральной ассамблеи Международного бюро выставок (МБВ) в Париже в штаб-квартире Организации экономического сотрудничества и развития. Он стал одним из официальных делегатов МБВ от Российской Федерации и принял участие в голосовании для принятия решения, какая из трех стран, желающих провести на своей территории выставку в 2022/2023 годах, будет продолжать конкурсную гонку. Среди стран-претендентов: Польша «Лодзь - 2022», США «Минеаполис - 2023», Аргентина «Буэнос Айрэс - 2023». В результате голосования 89 присутствующих стран-членов МБВ приняли решение оставить все три страны-претендента для продолжения гонки, несмотря на то, что Генеральный секретариат МБВ дал отрицательное заключение для Минеаполиса.

Кроме того, российская делегация официально представила заявку города Екатеринбурга на проведение Всемирной универсальной выставки «ЭКСПО-2025». Во время презентации свердловская делегация сделала акцент на том, что Екатеринбург принимал саммиты ШОС и БРИКС, Россия - ЕС, крупные культурные и спортивные события. В этом году столица Урала примет Первый всемирный конгресс для людей с ограниченными возможностями здоровья, а в 2018 году - матчи Чемпионата мира по футболу.

«Презентация прошла ярко и была встречена с большим интересом», - рассказал Александр Туров. Он отметил, что Екатеринбург уже имеет опыт участия в борьбе за право проведения Всемирной универсальной выставки - ранее уральская столица претендовала на проведение ЭКСПО-2020.

Нынешняя презентация - лишь первый этап продолжительного процесса рассмотрения заявок в структурах МБВ. «Сейчас будет составляться досье, и эксперты МБВ займутся всесторонним анализом выдвинутых кандидатур. Нас ждет период интенсивной работы. Окончательное решение о столице ЭКСПО-2025 будет принято на ассамблее МБВ в Париже в ноябре 2018 года», - добавил торгпред.

В ближайшее время будет сформирован заявочный комитет, который займется продвижением Екатеринбурга в качестве кандидата на право поведения ЭКСПО-2025.

Помимо Екатеринбурга на проведение выставки ЭКСПО-2025 претендуют Франция (Большой Париж), Япония (Осака) и Азербайджан (Баку). Планируется, что ЭКСПО-2025 будет проходить со 2 мая по 2 ноября 2025 года.

Всемирные универсальные выставки проводятся один раз в пять лет. Предыдущая ЭКСПО-2015 проходила в Италии (Милан), следующая выставка пройдет с 20 октября 2020 года по 10 апреля 2021 года в Дубае (ОАЭ). Екатеринбург в 2013 году также претендовал на проведение ЭКСПО-2020, однако занял второе место, уступив Дубаю.

Сегодня в Москве в присутствии председателя правления ПАО «Газпром» Алексея Миллера между АО «НИПИГАЗпереработка» и China Gezhouba Group Corporation (CGGC) подписан контракт на выполнение китайской компанией строительных работ и монтажа установок по криогенному разделению газа Амурского газоперерабатывающего завода.

Поставщик установок — немецкая компания Linde.

От имени АО «НИПИГАЗпереработка» (входит в группу СИБУР, управляет строительством Амурского ГПЗ) документ подписал председатель правления СИБУРа Дмитрий Конов, от CGGC — вице-президент Чэнь Сяохуа.

Согласно контракту, CGGC является подрядчиком проведения указанных работ. В качестве основного субподрядчика будет привлечена российская строительная компания.

Амурский ГПЗ станет крупнейшим в России и одним из самых больших в мире предприятий по переработке природного газа. Его проектная мощность составит 42 млрд куб. м газа в год. В состав ГПЗ также войдет крупнейшее в мире производство гелия — до 60 млн куб. м в год.

Инвестор и заказчик проекта строительства Амурского ГПЗ — ООО «Газпром переработка Благовещенск» (входит в группу «Газпром»).

НИПИГАЗ (АО «НИПИГАЗпереработка») — ведущий российский центр по управлению проектированием, поставками, логистикой и строительством.

Поставщиком основного технологического оборудования Амурского ГПЗ по криогенному разделению газа с получением гелия и ценных компонентов для нефтехимии выступает Linde AG.

China Petroleum Engineering & Construction Corporation отвечает за проектирование, изготовление, поставку оборудования и строительство дожимных компрессорных цехов, установок осушки и очистки газа, газофракционирования Амурского ГПЗ.

Консорциум Tecnimont и Sinopec выполнит проектирование, материально-техническое снабжение и строительство объектов общезаводского хозяйства Амурского ГПЗ.

China Gezhouba Group Corporation — крупная государственная китайская компания, занимающаяся строительством гидротехнических, гидроэлектрических, теплоэлектрических, ядерно-электрических и нефтегазовых объектов.

«Роснефть» и китайская энергетическая компания «Хуасинь» договорились о стратегическом сотрудничестве

Соглашение, подписанное в рамках официального визита председателя Китайской Народной Республики в Москву, предусматривает взаимодействие сторон в таких областях как разведка и добыча, нефтепереработка и нефтехимия, торговля нефтью и нефтепродуктами, розничные продажи и финансовые услуги.

Стороны договорились рассмотреть возможность создания на территории РФ вертикально-интегрированного совместного предприятия для реализации проектов в нефтегазовой отрасли, а также совместного инвестиционного фонда.

Подписанное соглашение также предусматривает для китайской корпорации опцию по приобретению доли в розничном бизнесе «Роснефти». В рамках новой стратегии развития «Роснефть» планирует, в том числе, перейти к холдинговой структуре управления с проработкой пилотного проекта в розничном сегменте.

Китайская корпорация «Хуасинь» - вертикально-интегрированная компания, которая реализует нефтегазовые проекты в сфере добычи, нефтепереработки и нефтехимии, транспортировки и реализации нефтепродуктов. Кроме того, «Хуасинь» располагает банковскими, фондовыми и другими финансовыми инструментами и является влиятельным участником мирового рынка инвестиций в таких сферах как новые источники энергии, биофармацевтика, авиация, туризм, инфраструктурные проекты.

Поставки российского газа в Китай по «Силе Сибири» начнутся в декабре 2019 года

«Российский газ начнет поступать в Китай точно в установленный срок», — сказал председатель правления ПАО «Газпром» Алексей Миллер.

Сегодня в Москве председатель правления ПАО «Газпром» Алексей Миллер и председатель совета директоров CNPC Ван Илинь подписали дополнительное соглашение к договору купли-продажи природного газа по «восточному» маршруту, заключенному сторонами 21 мая 2014 года.

Церемония состоялась в присутствии президента Российской Федерации Владимира Путина и председателя Китайской Народной Республики Си Цзиньпина.

В соответствии с дополнительным соглашением, поставки газа в Китай по газопроводу «Сила Сибири» начнутся в декабре 2019 года.

«Подписание этого документа — важный этап в реализации проекта, к которому „Газпром“ и CNPC пришли благодаря четким, слаженным действиям по обе стороны границы. Работа ведется строго по графику, по „Силе Сибири“ — даже с некоторым опережением», — сказал Алексей Миллер.

Государственная нефтегазовая компания CNPC — основной партнер «Газпрома» в Китае.

21 мая 2014 года «Газпром» и CNPC подписали 30-летний договор купли-продажи российского газа по «восточному» маршруту (по газопроводу «Сила Сибири»). Документ предполагает поставку в КНР 38 млрд куб. м газа в год, содержит привязку цены к нефтяной корзине, а также условие «бери или плати».

8 мая 2015 года «Газпром» и CNPC подписали соглашение об основных условиях трубопроводных поставок газа с месторождений Западной Сибири в Китай по «западному» маршруту (по газопроводу «Сила Сибири — 2»).

3 сентября 2015 года «Газпром» и CNPC подписали меморандум о взаимопонимании по проекту трубопроводных поставок природного газа в Китай с Дальнего Востока России.

25 июня 2016 года «Газпром» и CNPC подписали меморандум о взаимопонимании по хранению газа и электрогенерации на территории КНР.

7 ноября 2016 года «Газпром» и CNPC подписали меморандум о проведении исследования возможности сотрудничества в области газомоторного топлива.

Заседание Совета по стратегическому развитию и приоритетным проектам.

Под председательством Владимира Путина в загородной резиденции Ново-Огарёво состоялось заседание Совета при Президенте по стратегическому развитию и приоритетным проектам.

Основная тема заседания – программа «Цифровая экономика». В заседании приняли участие члены Правительства, полномочные представители Президента в федеральных округах, руководители бизнес-объединений, крупных компаний и корпораций.

С основными докладами выступили Министр связи и массовых коммуникаций Николай Никифоров, Министр промышленности и торговли Денис Мантуров, мэр Москвы Сергей Собянин, директор направления АНО «Агентство стратегических инициатив по продвижению новых проектов» Дмитрий Песков.

* * *

В.Путин: Добрый день, уважаемые коллеги!

Как вы знаете, в Послании Федеральному Собранию было поручение Правительству предложить системные подходы к наращиванию кадровых, интеллектуальных, технологических возможностей России в области так называемой цифровой экономики.

В тесном контакте с деловым, экспертным сообществами Правительство подготовило соответствующую программу, которая рассчитана до середины следующего десятилетия; сегодня мы обсудим её ключевые положения.

Хотел бы повторить, цифровая экономика – это не отдельная отрасль, по сути – это уклад жизни, новая основа для развития системы государственного управления, экономики, бизнеса, социальной сферы, всего общества. И конечно, формирование цифровой экономики – это вопрос национальной безопасности и независимости России, конкурентности отечественных компаний, позиций страны на мировой арене на долгосрочную перспективу, по сути на десятилетия вперёд.

Опираясь на накопленный технологический, интеллектуальный потенциал, нам предстоит реализовать сложный, комплексный проект [по развитию цифровой экономики]. Он беспрецедентен по своему масштабу, значению, влиянию на жизнь страны и каждого конкретного человека.

Отмечу, что за последние годы Россия заметно продвинулась по многим направлениям цифрового развития. Так, по динамике распространения широкополосного интернета и беспроводных сетей мы находимся на уровне ведущих стран. По данным Росстата, с 2010 по 2016 годы доля домашних хозяйств, имеющих доступ к сети интернет, выросла с 48,4 процента до 74,8 процента. Средняя скорость интернета в России в 2016 году выросла на 29 процентов, это уровень Франции, Италии. И к началу 2017 года российский рынок коммерческих центров хранения и обработки данных вырос до 14,5 миллиарда рублей.

Благодаря высокому уровню компетенций наших специалистов в IT-сфере отечественные компании предлагают уникальные программные решения. Они используются в самых разных сферах, в том числе при создании так называемых умных городов.

Здесь особо отмечу, что наша столица Москва входит в число мировых лидеров по применению цифровых технологий в современной городской инфраструктуре, опережая такие мегаполисы, как Торонто, Токио, Гонконг, Барселона и Сидней.

Кстати говоря, по отдельным направлениям индекса Москва входит в тройку лидеров: цифровые сервисы при взаимодействии государства с гражданами – вообще первое место, просто первое место в мире. Надеюсь, Сергей Семёнович нам сегодня расскажет и поделится опытом.

Создание инфраструктуры для реализации инновационных решений: по этой позиции Москва занимает второе место в мире.

Развитие новых бизнес-моделей на основе массового внедрения передовых технологий – третье место, а система образования, отвечающая потребностям рынка труда будущего, – тоже третье место.

Так что Сергей Семёнович расскажет, как он добился таких результатов. Это значит, что у нас есть компетенции, возможность развивать и другие территории таким же образом. Понятно, что Москва занимает особое место, у неё возможностей гораздо больше, понятно, что здесь у нас работают ведущие компании, – всё это ясно, но компетенции, значит, есть; значит, можем мы это сделать.

Цифровая экономика – новая основа для развития системы государственного управления, экономики, бизнеса, социальной сферы, общества. Ее формирование – это вопрос национальной безопасности и независимости России, конкурентности отечественных компаний, позиций страны на мировой арене на долгосрочную перспективу.

Опираясь на накопленный технологический, интеллектуальный потенциал, нам предстоит реализовать сложный, комплексный проект. Он беспрецедентен по своему масштабу, значению, влиянию на жизнь страны и каждого конкретного человека. Его, действительно, сравнивают с теми прорывными преобразованиями, которые на разных исторических этапах позволяли России сделать серьёзный шаг вперёд, укрепить свою позицию в мире; в их ряду строительство железных дорог в конце XIX века или электрификация страны первой половины XX века. Сейчас наша первоочередная задача – создать эффективный механизм для продвижения этого значимого проекта.

О чём идёт речь – только очень коротко о некоторых моментах упомяну, которые считаю важными.

Во-первых, я и в своём выступлении на Петербургском экономическом форуме говорил об этом, обозначил там основные направления развития в России цифровой экономики: это ликвидация правовых барьеров, которые препятствуют внедрению передовых технологий; создание опорной инфраструктуры: линий связи, центров хранения и обработки данных; серьёзное совершенствование всей системы образования, включая обеспечение всеобщей цифровой грамотности, а также запуск инструментов поддержки отечественных компаний, которые являются центрами компетенций в сфере цифровых и других сквозных технологий.

Считаю необходимым назначить ответственных за каждое из этих направлений, обозначить конкретные целевые показатели и сроки решения этих задач.

Благодаря высокому уровню компетенций наших специалистов в IT-сфере отечественные компании предлагают уникальные программные решения. Они используются в самых разных сферах, в том числе при создании так называемых умных городов.

Второе. Проект по развитию цифровой экономики носит сквозной характер, как я уже говорил – охватывает все без исключения сферы жизни, напрямую влияет на деятельность наших компаний, касается каждого гражданина. Поэтому нужно выстроить эффективную систему управления, которая будет соответствовать сложности решаемых задач, позволит объединить усилия уровней власти, бизнеса, научных и исследовательских организаций.

Третье. В текущем году только федеральные и региональные органы власти потратят на информационные технологии почти 200 миллиардов рублей. Прошу предложить конкретные решения по повышению эффективности использования этих денег, этих средств. В целом, как уже говорил, нужно чётко определиться с источниками, механизмами и объёмами финансирования программы развития цифровой экономики.

Давайте перейдём к обсуждению. Слово Николаю Анатольевичу Никифорову, Министру связи и массовых коммуникаций.

Н.Никифоров: Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые участники заседания!

Правительство совместно с Администрацией Президента по Вашему поручению разработало программу «Цифровая экономика». Что мы подразумеваем под этим понятием? Цифровая экономика – это такой экономический уклад, в котором данные представляют собой самостоятельную экономическую сущность.

Можно перефразировать, что цифровая экономика – это экономика данных. Цифровая экономика – про то, как мы создаём, передаём, собираем, храним данные, защищаем их, а самое главное – анализируем и на основе этих данных принимаем такие решения, которые делают нашу экономику эффективнее, управление более эффективным, а значит, и повышают качество жизни.

Какие мы видим существующие тренды? За последние пять-десять лет мы переживаем настоящую технологическую, телекоммуникационную революцию. Десятки миллионов россиян так быстро привыкают к ежедневному и даже ежечасному использованию мобильного интернета, мобильных устройств, онлайн-платежей, что не замечают, как окружены десятками различных автоматических датчиков в нашей привычной жизни, которые собирают и передают информацию.

Всё это происходит так быстро, что мы даже забываем, что ещё десять лет назад не существовало тех самых смартфонов, с помощью которых сегодня люди выходят в интернет. А ещё пять лет назад не было технологии мобильного скоростного доступа в интернет, которую мы называем 4G, или LTE. Эти процессы лишь ускоряются, технологическая цифровая гонка набирает свои обороты.

Что нам нужно для того, чтобы преуспеть? Для такой масштабной работы с цифровыми данными, которые будут пронизывать все сферы жизнедеятельности и все процессы в бизнесе, нам необходимы современные сквозные технологии, то есть когда одна цифровая технология однократно разработана и может многократно применяться в самых разных отраслях.

Помимо традиционных технологий, таких как беспроводная связь, мобильные устройства, микроэлектроника, это принципиально новые сущности: технологии работы с большими данными, это так называемые распределённые реестры, которые ещё называют «блокчейн», это машинное обучение, виртуальная и дополненная реальность, искусственный интеллект, квантовые технологии, – этот перечень можно продолжать.

Цифровая экономика – не про то, какая доля граждан подключена к интернету, а про то, как изменились традиционные в нашем понимании отрасли народного хозяйства под влиянием цифровой трансформации, как они стали другими. Во всех без исключения странах мира эти изменения происходят во всех отраслях: в транспорте, в финансах, в здравоохранении, торговле, государственном управлении.

Все эти отрасли переживают огромное давление под влиянием именно цифровых изменений. Если мы хотим, чтобы наша экономика была сильной и конкурентоспособной, а другого пути у нас нет, это возможно сделать лишь при условии того, что мы будем лидировать в том числе в этих процессах цифровой трансформации.

Главная идея программы «Цифровая экономика» в том, чтобы создать некий критический набор условий для того, чтобы эти процессы запустить, чтобы они пошли ускоренным путём.

Условно можно выделить некий базовый слой, в котором есть пять составляющих: первая – это инфраструктура, Вы об этом сказали, Владимир Владимирович; нормативная база; технологические заделы; кадровый потенциал; информационная безопасность.

Конечно, нам предстоит создать принципиально новые условия регуляторики, для того чтобы поддержать цифровую трансформацию. Нам нужна среда, в которой мы не мешаем, а, наоборот, помогаем и ускоряем процессы цифровой трансформации, чтобы Российская Федерация была юрисдикцией, куда мечтают прийти разработчики перспективных цифровых технологий разрабатывать, обкатывать их именно здесь, в России, и в перспективе предлагать эти решения уже на экспорт.

Мы постоянно говорим о самых разных примерах, говорим об электронных больничных, об электронных трудовых книжках. Нам нужно такое регулирование, когда, реализуя программы капремонта, мы изначально будем оснащать наше домохозяйство цифровыми датчиками, собирающими данные о тех же потреблениях услуг жилищно-коммунального хозяйства.

Председатель Государственной Думы Вячеслав Викторович Володин создал специальный совет по развитию цифровой экономики, и мы уверены, что во взаимодействии с депутатами мы сможем обеспечить необходимую совместную работу.

Цифровая инфраструктура — очевидно, что она нужна для того, чтобы связать нашу огромную территорию страны, для того чтобы собирать, хранить данные. Это то, что нам позволяет транспортировать эту новую экономическую сущность. Мы уже несколько лет активно развиваем эту инфраструктуру, прокладываем волоконно-оптические линии связи в малые населённые пункты, добились отдельных результатов по направлениям, которые, казалось бы, никогда не будут обеспечены современной связью, проложили оптику до Магадана, Камчатки, Якутии, сейчас доходим до Норильска. Это проекты, которые действительно, считаю, являются настоящими связными подвигами, потому что ни одной стране мира не приходится строить связь в таких сложных условиях.

При этом мы имеем сегодня второе место в мире по самым низким ценам на мобильный интернет и сотовую связь, это оценка Всемирного экономического форума, и десятое место в мире по ценам на фиксированный доступ в интернет. С учётом тех затрат, которые мы делаем, я считаю, что это очень хороший результат и показывает уровень конкуренции в этой сфере.

Инфраструктура и технологические заделы — это самое главное. Что такое технологические заделы? Это коллективы и компании, которые как раз создают и разрабатывают те самые сквозные технологии. Их в России немало, мы ими гордимся. Наши программисты действительно занимают соответствующие лидирующие позиции на самых различных международных соревнованиях.

Растёт IT–экспорт, он уже достиг порога в семь миллиардов долларов. Вы поставили задачу довести уровень IT–экспорта до экспорта, к примеру, в таких отраслях, как оборонно-промышленный комплекс или сельское хозяйство. Мы к этому стремимся и уверены, что развитие регуляторики и условий для развития цифровой экономики позволит нам эту задачу решить.

Самое главное, конечно, это человеческий капитал, потому что успешное развитие цифровой экономики будет происходить только тогда, когда люди обладают нужными знаниями, опытом. И это компетенция в широком смысле слова. Это не только разработчики программного обеспечения, это опять же переоценка всего подхода к специалистам высокой квалификации во многих сферах.

Если говорить о программистах, у нас их сегодня примерно 500 тысяч человек. Мы считаем, что должный технологический задел мы сможем обеспечить, если будем наращивать и ставить целевую задачу достигать уровня в один миллион занятых в сфере информационных технологий.

На следующем слое находятся уже так называемые цифровые платформы, операторы этих платформ, сквозные цифровые технологии. Таких компаний у нас достаточно много. Это и совершенно частные компании, и компании с госучастием. Мы все знаем «Яндекс», мы знаем, что делает «Почта России», «Ростелеком», Сбербанк.

Основной смысл в том, что нам нужны российские сквозные цифровые технологии, нам нужны российские цифровые платформы, нам нужны наши собственные компании — национальные чемпионы.

Мы многие годы традиционно поддерживали широкий спектр традиционных отраслей: сельское хозяйство, различные сферы промышленности, авиапром, автопром. Сейчас настал тот момент, когда мы действительно должны поддержать это направление.

На верхнем уровне это уже вопрос конкретных рынков, конкретных компаний, продуктов, бизнес-моделей, которые в разных отраслях начинают работать по–новому. Наша цель — создать условия для того, чтобы эти отрасли эффективно развивались на основе использования данных.

Чтобы у нас получилась некая экосистема, в которой, с одной стороны, могут работать и крупные компании — операторы вот этих цифровых платформ. С другой стороны, это может быть начинающий малый бизнес, стартапы, которые будут искать новые идеи, тестировать их, апробировать их, и нишевые компании, которые могут работать в различных отраслях экономики.

Мы можем обеспечить глобальную конкурентоспособность национальной экономики, по некоторым направлениям достичь лидерских позиций. Но для этого нужна консолидация партнёров, в том числе на международном уровне.

Уже в конце июля в третий раз пройдёт встреча министров высоких технологий стран БРИКС. Напомню, что такая первая встреча проводилась в Москве, когда Россия была председателем.

Наша повестка дня — это создание конкурентного мирового рынка информационных технологий. Подчёркиваю, что конкурентного. Потому что мы видим тенденции, когда есть попытка монополизировать это. И вместе с нашими международными коллегами будем отстаивать позицию именно справедливой рыночной конкуренции.

Международный опыт очень важен. Мы руководствовались и изучали опыт подобных программ во многих странах мира, разрабатывали программу широким коллективом экспертов — это более 150 человек, много совещаний прошло в Правительстве, у Председателя Правительства, вице-премьеров, на площадке Администрации Президента, и мы считаем, что в том числе смогли обеспечить содержательный диалог с самой IT–индустрией.

Программа широко обсуждалась с представителями IT–компаний и во многом корректировалась по их предложениям. Какими инструментами мы предлагаем добиваться дальнейшей реализации и конкретного результата? Первыми сферами, где, мы считаем, нужно применить данные подходы, это должно быть здравоохранение, государственное управление и «умный город».

Почему выбрали эти сферы? Потому что там наиболее высока роль государства, и социальная значимость этих сфер очень высока. Но программа вовсе не ограничивается этими направлениями. Конечно же, изменения будут проходить и во всех других отраслях, и постепенно мы будем расширять набор конкретных отраслей, где будут реализовываться приоритетные проекты.

Сама программа «Цифровая экономика» — это не операционный документ, это фиксация наших целей на 2024 год, к которым мы должны немедленно начать стремиться двигаться. А двигаться к ним будем в рамках уже операционного документа, так называемого скользящего трёхлетнего плана. Считаем, что этот план должен утверждаться Правительством, ежегодно уточняться и уже как раз являться документом, который провязывает наши цели, задачи, конкретные вехи и в том числе источники финансирования. По каждому направлению такой перечень целей, задач, сроков их реализации определён.

Нам потребуется принципиально иная модель управления, реализации и финансового обеспечения программы. Текущая оценка объёма ежегодных затрат в рамках операционного плана, который нам предстоит разрабатывать и утверждать, составляет около 100 миллиардов рублей.

Хочу подчеркнуть, что значительная часть этих средств действительно уже содержится в расходах федерального бюджета, но нам предстоит их консолидировать, определить единую техническую политику, единые правила игры, и Правительство такие предложения готовит. Частично потребуется и дополнительное выделение бюджетных средств.

Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые члены Совета! Прошу вас одобрить в целом программу «Цифровая экономика», поручить Правительству её утвердить и приступить к разработке конкретного плана реализации на ближайшие три года.

В.Путин: Хорошо, спасибо. Это мы сделаем в завершение нашей дискуссии.

А сейчас хотел бы предоставить слово Министру промышленности и торговли Мантурову Денису Валентиновичу.

Д.Мантуров: Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!

По нашим оценкам, системный переход на цифровую модель развития способен обеспечить к 2024 году рост производительности труда в обрабатывающих отраслях более чем на 30 процентов и увеличение вклада в ВВП секторов, базирующихся на передовых производственных технологиях, до 15 процентов.

Принципы цифровизации уже применяются в нашей стране при реализации высокотехнологичных проектов, пример тому – самолёт «МС-21», двигатель ПД-14, головной атомный ледокол «Арктика», автомобили на базе единой модульной платформы и ряд других проектов осуществляются с использованием технологий цифрового проектирования и цифрового моделирования.

Чтобы масштабировать такие проекты на широкий спектр отраслей, в России формируется собственный задел по трём основным направлениям. Первое и самое важное – это разработка современного оборудования, сырья и материалов. Наши предприятия уже выпускают сложные обрабатывающие центры с российским ЧПУ, а также оборудование и сырьё для аддитивных процессов. Сегодня на рынке присутствуют отечественные серийные производители 3D-принтеров, в первую очередь для прототипирования. Однако по разработке аддитивного оборудования индустриального масштаба и промышленных роботов мы находимся пока на начальном этапе.

В части материалов для обеспечения цифровизации важнейшую роль играет развитие оптико-электронной промышленности. Чтобы объединить потенциалы российских предприятий, сформированы работающие в этом секторе специализированные кластеры и инжиниринговые центры по фотонике, в первую очередь это в Саранске, Перми, Зеленограде и Новосибирске.

Вторая область, где мы имеем сильные стартовые позиции для цифровизации, – это разработка сложного программного обеспечения. В этом сегменте хотел бы отметить созданный в Сарове «Росатомом» многофункциональный пакет инженерного анализа и суперкомпьютерного моделирования «Логос».

К третьему направлению относится разработка интеллектуальных систем управления. В этой части нашим ключевым конкурентным преимуществом является компетенция в сфере кибербезопасности. «Лаборатория Касперского» и российская компании «Инфовотч» уже реализуют проекты защиты информации на объектах транспортной и энергетической инфраструктуры и могут оперативно адаптировать эти решения под задачи цифровизации промышленности.

Для стимулирования активного внедрения обозначенных решений в производственные процессы считаем целесообразным модифицировать существующие меры поддержки. Нами прорабатывается механизм перенастройки инструмента субсидирования выпуска пилотных партий оборудования в части смещения акцентов на задачи цифровизации. Также планируется уточнить перечень программного обеспечения, затраты на приобретение которого субсидируются сегодня Минпромторгом.

Сегодня эта мера поддержки распространяется на инжиниринговое программное обеспечение. Считаем целесообразным, во-первых, масштабировать её на программные продукты, необходимые для реализации технологии индустриального интернета, то есть систем управления производственными процессами; во-вторых, включить в число получателей скидок крупные компании высокотехнологичного сегмента.

Поскольку речь по большей части идёт о новых технологических решениях, крайне важно определиться с нормативной базой и, конечно, стандартами для формирующихся рынков. Для этого мы уже реализуем отдельную программу разработки межотраслевых стандартов по таким направлениям, как киберфизические системы, математическое моделирование, промышленный «интернет вещей», «умное производство» и «умные города».

Формирование технологической и регуляторной основы позволит в полном объёме развернуть процесс создания в стране сети фабрик будущего. Первую подобную фабрику «Ростех» планирует запустить уже до конца текущего года. В рамках данного проекта на базе «ОДК-Сатурн» создаётся испытательный полигон для отработки технологий, которые применимы, в частности, при изготовлении сложных авиационных деталей.

Всего к 2035 году в России должно быть создано около 40 фабрик будущего, 25 испытательных полигонов и 15 экспериментальных цифровых центров сертификации. Для эффективного решения этой задачи при формировании детального плана реализации программы «Цифровая экономика» мы подробно пропишем все мероприятия в части промышленности, синхронизировав их с теми направлениями, которые курируют и коллеги из других ведомств.

Спасибо за внимание.

В.Путин: Сергей Семёнович.

С.Собянин: Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!

Для Москвы технология «умного города» не является неким новомодным явлением, это необходимость для управления городом. Непосредственно в системе городского хозяйства работает около 600 тысяч человек, тысячи учреждений, одни из крупнейших в мире системы водоснабжения, теплоснабжения, газоснабжения, транспортной системы, системы здравоохранения, образования, социальной защиты. Невозможно сегодня эффективно управлять нуждами и проблемами 12 миллионов человек без внедрения информационных технологий.

Несколько ключевых направлений, над которыми мы работаем вместе с Правительством Российской Федерации, с отраслевыми министерствами и ведомствами, – в частности, предоставление электронных услуг для населения. Сегодня на нашем портале зарегистрировано для получения государственных услуг шесть миллионов москвичей, это практически каждая московская семья.

Число обращений на портал ежегодно свыше 200 миллионов раз, это примерно 50–60 запросов на каждую семью. Создана надёжная система идентификации граждан, не требующая громоздкой и сложной процедуры получения электронной подписи, в результате граждане экономят два-три рабочих дня для получения соответствующих услуг. Например, москвичи могут получить детские пособия без электронной подписи, не обращаясь лично в МФЦ. Только за 2016 год было принято 119 тысяч электронных заявлений и выплачено более трёх миллиардов рублей компенсаций в связи с рождением ребёнка, дополнительных пособий молодым семьям и так далее.

Для предоставления услуг для бизнеса создана аналогичная система предоставления электронных услуг. В электронный вид переведены основные услуги в сфере транспорта, строительства, земельно-имущественных отношений – всего 74 услуги для бизнеса, которыми пользуются тысячи крупных, средних и мелких предприятий. Не выходя из офиса, можно оформить разрешение на работу такси, заключить, продлить или переоформить договор аренды земельного участка, пройти экспертизу проектной документации, получить разрешение на строительство, получить разрешение на въезд в центр грузового транспорта и так далее.

Прямое взаимоотношение с жителями является, пожалуй, одним из ключевых направлений в реализации программы «Умный город» для того, чтобы взаимодействовать с многомиллионным населением в традиционных формах. Они нужны, обязательно должны быть, но их явно недостаточно. Невозможно решать многие проблемы без информационных технологий.

В городе создан портал «Наш город», который специально аккумулирует все жалобы населения по 187 проблемам: начиная от работы поликлиники, транспорта, ямы на дороге, уборки мусора, подъезда и так далее, и тому подобное, – то есть 90 процентов всех проблем, с которыми сталкиваются горожане, можно решить через этот портал. На нём зарегистрировано миллион пользователей.

За последние годы мы решили около двух миллионов проблем. Средняя продолжительность решения проблемы – четыре дня. Это, конечно, гораздо более эффективная система, чем обычные бумажные заявления, которые ходят по инстанциям: они не структурированы – граждане получают отписки.

Здесь отписки получить невозможно. Человек фотографирует ту проблему, которую он фиксирует, посылает через интернет. Причём это открытая система. Весь город может следить за прохождением этой жалобы, оценивать её реализацию. Если ответ неточный, гражданин в интернете всегда может заявить об этом и выложить фактическое состояние дел, подтвердив это фотографией. Так что это ещё такой общественный контроль за работой городских служб. Мы считаем, что миллион пользователей – это миллион реальных помощников в городе, которые помогают нам навести порядок и решить те или иные проблемы.

Кроме этого создана система «Активный гражданин», в которой участвует уже практически около двух миллионов москвичей. С помощью этой системы реализовано 1,5 тысячи решений. С помощью системы «Активный гражданин», краудсорсинга, решаются бытовые проблемы: от несвоевременного вывоза мусора до незаконной установки летнего кафе, – участвуют в управлении городом, предлагают благоустройство дворов, посадку деревьев, сроки школьных каникул, в крупных проектах, которые реализуются в городе, в частности в принятии решения об участии или неучастии в реновации ветхого жилья, формируют стандарты крупных городских служб, работы городских службы, в том числе и городских поликлиник, школ, МФЦ и так далее.

Для управления городом это, конечно, возможность напрямую обращаться к гражданам с вопросами, получать ответы не абстрактно, а в разрезе каждого квартала, дома, района, проводить персонифицированные электронные голосования, принимать управленческие решения, устраивающие большинство москвичей, и избегать ошибок.

Одно из главных направлений «умного города» – это, конечно, образование, о чём говорили коллеги. В Москве уже реализован целый ряд решений. Многие из этих решений уже реализованы в других городах, в других регионах мы оказываем всемерное содействие, сами у них учимся.

В настоящее время создана система записей в детский сад, школу, в кружок таким образом, чтобы не было никаких приписок, никаких задвоений, никаких коррупционных схем, которые существовали до этого. Была громадная проблема – огромные очереди при записи в школы, детские сады, сегодня этого ничего нет, это помогло и избавиться, кстати, и от очередей в детские дошкольные учреждения и школы.

Создан единый электронный дневник, которым пользуются практически все учащиеся и родители. Это, конечно, не очень большое благо для учащихся, потому что свои двойки и свои проблемы уже скрыть и подтереть там невозможно, тем не менее это даёт и другие возможности для контроля родителей над тем, как идёт учебный процесс.

Создана единая система прохода, питания, когда родитель может точно знать, что его ребёнок пришёл в школу, что он взял в буфете, конкретное меню и так далее, и тому подобное. Конечно, для нас, в целом для управления городом это персонифицированный учёт, это экономия; за счёт внедрения этой системы мы ежегодно экономим около пяти миллиардов рублей – за счёт того, что устранили дубляж, приписки и прочие негативные явления.

В настоящее время мы планируем следующий этап информатизации образования: это внедрение новых информационных технологий, материальной базы новой, но, пожалуй, даже не это главное, а главное – единая образовательная среда, то, чем мы занимаемся сейчас активно с Министерством образования, – так, чтобы каждый учитель мог иметь у себя электронный план ведения конкретного урока с методическими пособиями, с лучшими вариантами проведения данного урока, с созданием единой информационной базы и очень качественного контента.

Это важнейшее направление. Мы серьёзно отстаём от наших коллег, имею в виду от лучших зарубежных практик. Мы мониторим эту ситуацию. Надеюсь, что в течение года-двух, максимум трёх устраним эти пробелы, и образование будет более интересным и более эффективным в наших школах.

Конечно, важнейшее направление работы городских информационных систем — это здравоохранение. Мы с Министерством здравоохранения в своё время создали уникальную единую медицинскую информационную систему. По крайней мере, мы не видели аналогов в других мегаполисах.

Программа такого масштаба позволяет записаться к врачу, отследить не только приход пациента в поликлинику, но и даже время, которое он проводит непосредственно у двери врача. Это позволило кардинально сократить время записи к врачам и время сидения к врачу. Сегодня только 10 процентов пациентов ожидают у кабинета более 20 минут; раньше в разы была хуже ситуация.

Конечно, и для руководителей клиник, и для города очень важно управление трудовыми ресурсами, потоками больных, анализ той ситуации, которая складывается, отсутствие приписок, которые, к сожалению, были в массовом порядке по разным причинам.

Сегодня вместе с Министерством здравоохранения и Минкомсвязи мы реализуем следующий проект, такой как внедрение электронных медицинских карт. Причём это не какие-то фантазии. Уже сегодня три миллиона медицинских карт внедрено, и думаю, что в ближайшие год-два мы эту работу закончим.

Внедрение централизованного лабораторного сервиса, когда можно данные лабораторных исследований врачу получить в специальном доступе, чтобы не таскаться со справками, с результатами анализов и так далее, чтобы это была тоже централизованная закрытая, но доступная для специалистов система.

То же касается и сложных исследований, таких как рентген, МРТ, КТ и так далее, создание информационной и методической базы, которая сегодня активно формируется. И результатом всего этого, конечно, будет накопление, огромное накопление больших данных по пациентам и создание методической поддержки врачам для установки конкретного диагноза и выписки соответствующих лекарств.

И ещё ряд вещей, связанных с электронным больничным, электронными рецептами и так далее. То есть это огромный пласт работы, которой нужно, конечно, заниматься с нашими коллегами из федеральных министерств, чем мы и занимаемся.

Следующая система достаточно серьёзная и, наш взгляд, одна из лучших в мире — это интеллектуальная транспортная система. Она создана за последние три-четыре года и вобрала в себя всё лучшее, что создано в мире. Это и управление транспортными потоками, это и система контроля за движением, и фотовидеофиксация нарушений правил дорожного движения, и контроль за работой общественного транспорта.

В результате мы фиксируем уменьшение ДТП на дорогах почти вполовину, улучшение средней скорости трафика на 13 процентов при огромном росте и количестве машин. Конечно, в настоящее время ситуация достаточно сложная на дорогах Москвы из-за реконструкции улиц, но, думаю, она восстановится в ближайшие месяц-полтора.

В настоящее время активно внедряется система безопасности метрополитена, вместе с Министерством транспорта и федеральными структурами, я думаю, эта система будет в ближайшие годы также доведена до логического завершения.

Также является приоритетом для нашей работы система управления коммунальным хозяйством, система ГЛОНАСС, технологии контроля, сбора данных и так далее.

Что бы я попросил и предложил зафиксировать в проекте решения? На наш взгляд, нам необходимо дорабатывать, о чём уже министр сказал, стандарты в программе обучения информатике не только в высшей школе, но и в средней школе. Они, к сожалению, не самые лучшие, и для этого необходимо привлечь IT компании, отечественных разработчиков.

Само программно-методическое обеспечение образования, конечно, должно быть иным, оно должно поспевать за теми требованиями, которые сегодня формулирует та же программа развития цифровой экономики.

И ещё одна вещь, которая, мне кажется, является важной. Мы переводим исключительно в электронный вид те или иные услуги, в то же время законом предписывается иметь возможность подать в бумажном виде документ. Если у чиновника появляется возможность принять в бумажном виде, то все выгоды от информационной технологии, от обязательных электронных услуг разрушаются.

Ухудшается контроль, прозрачность технологии и так далее, поэтому надо дать возможность хотя бы на региональном уровне вводить обязательность электронных услуг без бумажных носителей. Если у кого-то нет такой возможности, есть МФЦ, есть другие возможности, но без этого дальше двигаться достаточно сложно, и внедрение электронных услуг этим будет просто тормозиться.

В.Путин: Спасибо большое.

Пожалуйста, Песков Дмитрий Николаевич, Агентство стратегических инициатив.

Д.Песков: Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые участники заседания!

Хотел бы сказать несколько слов об идеологии программы, о некоторых сложных вопросах, которые она поднимает, и о развилках, которые у нас появляются. Конечно, программа сама по себе ни в коем случае не является таким цифровым госпланом. Она не претендует на полноту и на всеобъемлемость.

Наверное, не стоит такой цифровой госплан создавать и надеяться на то, что мы потоком проектов создадим в России современную цифровую экономику. Темп изменений такой большой, что можно создать среду и критические условия, но не надо пытаться считать, что мы самые умные и точно знаем, как в будущем будет и что именно мы построим.

В этом смысле программа про фундамент. Если пользоваться аналогией, то это промышленная площадка, которой выделяется земля, то есть ключевые технологии, подводятся дороги в виде быстрого интернета, подводится электричество в виде создания вычислительных мощностей центров обработки данных, ставится ограждение в виде системы информационной безопасности.

Но то, что именно там, на этой площадке, должно быть построено, конечно, это должен определять человек и предприниматель, а не государство. Потому что, ещё раз, слишком быстро происходят изменения. Бизнес лучше это делает не потому, что он умнее, а потому, что он быстрее. Нам, конечно, здесь надо очень быстро гнаться за конкурентами.

У нас очень амбициозная программа, но она гораздо меньше того, что нам действительно надо сделать, но больше, чем то, что мы умеем делать сегодня. Этот разрыв — программа как раз на него направлена. То есть мировым лидером мы за счёт реализации этой программы не станем, но пропуск в первую лигу получим за те годы, на которые эта программа рассчитана.

Два критических фактора, которые у нас возникают: это нормативное регулирование и кадры. В нормативном регулировании у нас очень простой риск. Сегодня действующая система регуляторики, конечно, запрещает нам делать всё то, что мы собираемся сделать в цифровой экономике.

Это естественная функция, собственно, этой регуляторной системы. Но нам нужно спроектировать в рамках этой программы ситуацию, при которой у нас есть запрет на слово «запрет», за исключением, конечно, Уголовного кодекса.

Должны быть варианты: «можно, но давайте попробуем здесь, то есть в песочнице» или «давайте так, но с какими-то ограничениями». Вот эту систему, конечно, необходимо выстроить, иначе люди очень умело уклоняются от регулирования в цифровой экономике.

Если мы будем пытаться всё зарегулировать, мы воспитаем передовую нацию криптоанархистов. Они будут прекрасно соревноваться с нашими органами по обходу соответствующих норм. Мы, конечно, выполним задачу по всеобщей цифровой грамотности, но это, наверное, будет немножко не та грамотность, которая нам нужна.

И люди — действительно это ключевое ограничение программы. Мы видим, что нам нужно как минимум три уровня решений в этой части. Всеобщая цифровая грамотность, конечно, уровни школы, и программа ставит перед собой предельно амбициозные цели.

Первое — это ввести так называемое цифровое ГТО, которое бы давало для всех, владеющих этими компетенциями, преимущество при поступлении в вузы.

Модернизированный урок технологий, который должен регулироваться отдельным образом, быстро впитывая в себя лучшие мировые практики, их прямую трансляцию прямо в урок.

И предлагается в рамках ЕГЭ засчитывать результаты по информатике, но это минимальные вещи.

Мы понимаем, что для прорыва нам не нужен миллион программистов, нам нужно, по нашим подсчётам, 120 тысяч высококвалифицированных инженеров и программистов, потому что если мы переучим всех, и они будут не очень грамотные, то мы попадём в ловушку, в которую сейчас попали наши индийские коллеги.

Они десять лет инвестировали гигантские средства в подготовку массовых низкоквалифицированных программистов, и сейчас на новой волне технологической революции их всех прекрасно замещает искусственный интеллект в дата-центрах, в центрах обработки голоса, во многих сервисах большого количества.

Эту волну наступления искусственного интеллекта нам ни в коем случае нельзя проспать. Она, конечно, совершит и неприятные вещи. Она выбросит ещё некоторое количество людей на рынок труда, и нам надо быть к этому откровенно готовыми, поэтому программа предполагает создание системы цифровых ваучеров, которые направлены на получение нужных компетенций через онлайновые системы образования, именно нужных для цифровой экономики. Три этих шага, как кажется, могут решить часть задач в подготовке кадров.

Конечно, мы ещё упрёмся в этический барьер. Этический барьер очень серьёзный, потому что часто общество будет не готово к использованию и принятию результатов этих технологий. Сегодня в сознании робот за рулём, за штурвалом или со скальпелем в общественном восприятии — это очень опасно.

Мы пройдём за 20 лет к обратной ситуации, когда люди будут говорить, что человек за рулём, за штурвалом и за скальпелем — это опасно или даже преступно, потому что это уносит большое количество жизней за счёт большого количества ошибок.

И программа, даже в части здравоохранения, предполагает, что мы часть решений, например, по диагностике передаём в сторону этого самого искусственного интеллекта и автоматизированных систем.

Конечно, нам важно не только оцифровать старое, не только оцифровать госуслуги и госуправление, нам ведь нужно ещё на этом заработать. В этой части мы синхронизируем программу «Цифровая экономика» с Национальной технологической инициативой. То есть рынки НТИ должны использовать инфраструктуру, которая создаётся в цифровой экономике, становиться для неё таким топливом, движением вперёд.

Потому что, ещё раз, должны быть не только центры убытков, но и центры прибыли. Конечно, для того чтобы вся эта штука ехала, нам нужна очень небанальная система управления, потому что в мире нет примеров, чтобы министерства создали передовые системы цифровой экономики.

Более того, нет примеров, когда только госкомпании создают такого рода системы. Везде это роль маленьких, это роль стартапов. Мы знаем, что наши конкуренты запускают похожие программы про нацию стартапов, про другие вещи.

Важно создать центр компетенции в системе управления, в котором голос бизнеса был бы также весом, как и голос государства. Мы это несколько лет назад сделали в рамках Национальной предпринимательской инициатив, и, как вы знаете, смогли продвинуться быстрее практически всех наших других конкурентов. Даже коллеги спрашивали: «Какое у вас волшебство, в чём?» Мне кажется, это волшебство, эту волшебную палочку ломать не надо, и механизм вовлечения бизнеса в эту систему принятия решений нам необходимо сохранить – тогда есть шанс: ещё раз, мировыми лидерами не станем, но пропуск в первую лигу получим.

В.Путин: Благодарю Вас.

Коллеги, кто хотел бы что-то сказать? Пожалуйста, Михаил Викторович.

М.Шмаков: Спасибо, Владимир Владимирович.

Очень интересный и содержательный доклад, который Николай Анатольевич Никифоров представил на наше заседание, и действительно, с основными выводами доклада стоит согласиться. Амбициозные задачи, которые там стоят, реальны и действительно имеют для нашей страны особое значение, поскольку в мире это продвигается очень быстро.

Хотел бы коротко обратить внимание на некоторые задачи, которые обозначены в материалах, которые у нас есть. Кадры и образование: обеспечить введение нормативной базы регулирования трудовых отношений с гибкой дистанционной занятостью.

Очень важный, безусловно, вопрос, задача, но считал бы, что необходимо дополнить это одним словом: нормативная база регулирования трудовых и социальных отношений с гибкой дистанционной занятостью. Потому что сегодня это самая острая и самая неразвитая тема, к которой подступаются, но ещё ни в одной стране не решили; это встаёт перед нами точно так же остро.

Было сказано только что Песковым о том, что надо решать этические, философские проблемы, которые возникают в связи с цифровой экономикой, это одна из таких этических, философских проблем.

Сегодня в той экономике, в которой мы живём, жили десятки, а может быть, и несколько сотен лет, мы понимаем под рабочим местом то, что генерирует у нас, во-первых, продукцию, потом генерирует заработную плату работников, генерирует налог на доходы физических лиц и генерирует взносы в социальные фонды. Тогда, когда у нас гибкая дистанционная занятость, у нас исчезают основания для того, чтобы в этой парадигме всё это работало. Здесь надо действительно решать другие задачи и по-другому это всё строить. Недавно была такая дискуссия: нужно ли, чтобы робот платил подоходный налог? Это в качестве шутки или в качестве инженерной шутки, но на самом деле так и есть: рабочее место занято, продукция производится, налогов нет и взносов в социальные фонды нет.

Это не то, что не надо роботы внедрять, а то, что необходимо менять всю систему, в том числе социальной защиты, потому что человек на дистанционной занятости не имеет больничного, он не имеет пенсии, поскольку не отчисляет туда по известной схеме, и так далее.

Поэтому, собственно, в ряде стран проводятся такие эксперименты по внедрению базового безусловного дохода, когда человек получает от общества, от государства базовое месячное пособие (это не значит прожиточный минимум). Такое пособие, конечно, не делает его богатым, но у него нет постоянной занятости: случайные заработки или какая-то дистанционная занятость. То есть эта проблема тоже у нас сейчас встаёт и будет вставать. Поэтому я бы просто как задачу предложил в пункт 2.9 добавить это, потому что надо решать и сейчас уже заниматься проработкой этих проблем.

В.Путин: Благодарю Вас.

Пожалуйста.

А.Репик: Уважаемый Владимир Владимирович!

В какой-то степени хотел бы отрефлексировать на выступления предыдущих докладчиков.

Дело в том, что ведущаяся сейчас работа по повышению качества существующих процессов и сервисов, в том числе государственных, в экономике с использованием наших современных цифровых технологий крайне важна.

Она важна в первую очередь потому, что вовлекает большое количество новых потребителей в цифровую экономику, граждан. Без того, что говорит Сергей Семёнович, без обязательного привлечения граждан к цифровой экономике, мы, конечно, отстанем именно как потребители, и тем самым бизнес будет в недостаточной степени востребован.

В то же время мы понимаем, что эта работа не формирует цифровую экономику, она формирует экономику оцифрованную. А настоящая цифровая экономика – это экономика платформ, отвечающая в том числе на вопрос, который поставил руководитель профсоюзного движения.

Платформа – это система отношений между потребителем (гражданином), который гарантированно получает качественную услугу по фиксированной цене, тем, кто предлагает эту услугу и гарантированно получает за неё соответствующую оплату, и государством, и обществом, которые получают соответствующие налоговые и социальные отчисления.

Это принципиально важно, потому что это выводит из тени тех, кто сейчас в этой тени находятся, и формирует для этого нормальную транспарентную систему без диспропорций в конкуренции.

При этом очень важно, чтобы при регулировании платформ (то, о чём говорил Дмитрий Песков) мнение и позиция бизнеса не просто учитывались; кстати, экспертное сообщество, деловое сообщество большую роль играло при формировании текущего проекта программы. Например, система «двух ключей», которая была в Национальной предпринимательской инициативе, предложенная «Деловой Россией» в своё время, помогала не только тестировать, насколько регулирование подходит или не подходит деловому сообществу, но ещё и потом смотреть на правоприменение. Поэтому у нас и получились по-настоящему хорошие результаты.

Конечно, крайне важно не забыть про роль государства и в защите конфиденциальности, и в подготовке кадров, и очень важно в создании и поддержании необходимой инфраструктуры, потому что объём запроса на эту инфраструктуру растёт геометрически. Для того чтобы, например, сохранить данные полностью секвенированного генома миллиона человека, нам нужен миллиард миллиардов байт. То есть цифра, название которой мы сегодня перед совещанием пытались вспомнить, это уже десятки зеттабайт данных. Чтобы засеквенировать все геномы, нужны эксабайты данных. То есть мы живём в какой-то совершенно новой системе запроса на инфраструктуру без государства. Бизнес на этот запрос не ответит.

Если не менять рецепт успеха и работать вместе, в том числе над регулированием, особенно с учётом возможности пилотировать это на лучших субъектах (например, медицину – на базе московского медицинского кластера, какие-то вещи опять же на базе тех субъектов, которые к этому готовы), я абсолютно уверен, что у нас получится избежать той самой цифровой анархии и в то же время не оказаться в ситуации, когда потребитель не захочет пользоваться нашими продуктами, а будет выбирать продукты каких-то других государств. У нас есть все основания рассчитывать, что наши продукты будут как минимум не хуже, а то и лучше.

В.Путин: Спасибо.

Прошу Вас.

М.Осеевский: Уважаемый Владимир Владимирович! Коллеги!

Наша компания принимала активное участие в разработке программы, в работе были задействованы несколько десятков экспертов. Основное направление, задача, которую мы для себя видим, – это, конечно, развитие базовой инфраструктуры. Поскольку у нас уже элементы дискуссии – не думаю, что это должна быть задача государства. Мы считаем, что сегодня бизнес и такие компании, как «Ростелеком», вполне в состоянии обеспечить потребности всех отраслей экономики в создании такой инфраструктуры. Мы планируем в горизонте пяти лет инвестиции в объёме до 130 миллиардов рублей в развитие систем передачи информации, центров обработки и хранения данных.

Это позволит нам почти на 40 процентов увеличить пропускную способность по всей стране, развить глобальные коридоры (транзит Европа – Азия) для улучшения обмена трафиком с нашими европейскими и азиатскими партнёрами и сформировать самую широкую в стране сеть центров обработки данных.

В следующем году мы совместно с компанией «Росатом» рядом с Калининской атомной станцией запустим крупнейший в Европе центр обработки и хранения данных. Его мощности будет достаточно для обеспечения потребности большинства федеральных органов исполнительной власти. Поэтому сегодня такой потенциал существует.

Кроме базовой инфраструктуры, конечно, нужно создавать новые инфраструктуры, коллеги об этом сегодня говорили: это цифровые платформы. Мы сфокусированно работаем над созданием целого ряда из них, я бы в качестве приоритета выделил платформу индустриального интернета.

Мы ориентируемся на четыре базовые отрасли, в которых эти технологии и программы будут использоваться: это нефтегазодобыча, это энергетика, машиностроение и сельское хозяйство. Сельское хозяйство, как ни странно, является очень серьёзным запросчиком такого рода технологий.

И третье, очень важное направление – это, конечно, обеспечение киберустойчивости и инфраструктуры, и институтов цифровой экономики. Наш центр кибербезопасности, работающий в круглосуточном режиме, только за последние три месяца отразил более двух тысяч атак, поэтому, конечно, мы планируем очень серьёзные инвестиции в развитие и технологических инструментов, и мощности, видим большой спрос со стороны наших клиентов, компаний и граждан.

В целом, конечно, программа цифровой экономики является для «Ростелекома» стратегическим документом, на базе которого мы будем формировать новую стратегию развития компании на среднесрочный период.

В.Путин: Спасибо.

Пожалуйста, Герман Оскарович.

Г.Греф: Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!

Мне кажется, что это действительно очень важный разговор, и Ваше выступление на Петербургском форуме на самом деле задало очень важный тренд вообще в экономике, очень много компаний сразу же обратились к своей цифровой стратегии.

И сегодняшнее заседание, мне кажется, уже само по себе очень правильный сигнал. Я хотел бы поблагодарить организаторов за то, что мы все были вовлечены. Документ, конечно, ещё подлежит серьёзной доработке, тем не менее очень важно, что все основные элементы сформулированы.

Хотел бы несколько вещей сказать, назвал бы семь пунктов, которые являются на сегодняшний день ключевыми. Два из них – технологические, в которых особое участие государства не нужно. Это две ключевые технологии на сегодняшний день: искусственный интеллект и блокчейн. Искусственный интеллект – новейший тренд, который затронет всё, как Вы сказали в своём вступительном слове: и социальную сферу, и госуслуги, и все виды бизнеса.

Что мы здесь испытываем сегодня? Это гигантский дефицит кадров. Это сегодня большая проблема. Постановка задачи может быть перед ведущими вузами. Они сейчас наращивают свои мощности, но мы отслеживаем студентов и пытаемся их сопровождать уже с третьего курса с тем, чтобы получить на выходе специалистов.

Пока, конечно, и позиции страны, и позиции компаний требуют очень серьёзного усиления в искусственном интеллекте. Спасибо, что есть такие компании, как «Яндекс». «Яндекс» вложил очень много средств, в том числе в создание факультетов Computer Science. Собственно, мы начинали нашу компетенцию с помощью их специалистов. Это сегодня становится доминирующим трендом для всех.

Вторая технология – это блокчейн. Тоже думаю, что нам здесь никакая помощь не нужна, кроме одной: нужно внести в программу подготовки ключевых вузов соответствующие специализации – наверное, единственное, что нам пока нужно. Технологии мы сами доведём, нам нужна поддержка кадрами и, наверное, аккуратным регулированием. Самое главное, чтобы не было запретов.

Сказали, что запретим виртуальную валюту. Хочу сказать, что сразу же громадное количество перетока дата-центров, занимающихся майнингом, и технологических стартапов переместилось за рубеж. Здесь очень аккуратно нужно, конечно, регулировать, но регулирование, очевидно, потребуется, потому что технология взрывная.

Две вещи, которые связаны уже не с интеллектуальными упражнениями, а с тем, что называется хард: это квантовый компьютинг. Не вижу, что бизнес справится с этим. У нас пока плохо с заделами в этой части – конечно, нужна серьёзная помощь со стороны государства, наверное – частно-государственное партнёрство.

Возможно, квантовый центр занимается этим. Но, конечно, честно говоря, там только несколько направлений, в первую очередь связанных с квантовой киберзащитой, но нам нужны собственные разработки квантового компьютера.

Появится на рынке квантовый компьютинг – разрыв будет гигантский между теми, кто им владеет, кто нет. Технология, конечно, должна быть национализирована у нас. Ещё раз повторяю, что мы не видим, как бизнес с этим справится.

Четвёртое направление, такой же мощный тренд, который сегодня развивается во всех отраслях, – это робототехника. Робототехника (достаточно много направлений) – нужны выделенные ресурсы государства. Как это развивается везде? Это совместные предприятия ведущих центров разработки, вузов и компаний, которые на этом специализируются.

Мы активно последний год изучали рынок, у нас есть своя лаборатория робототехники, но хочу сказать, что мы, конечно, пока очень сильно в этом отстаём. В этом хотелось бы иметь совместную программу с государством.

Пятый пункт – это кибербезопасность. Абсолютно согласен, мы сейчас начинаем в бизнесе объединять усилия, это становится очень серьёзной проблемой, очень серьёзной угрозой. Ни одна компания не может защититься сама.

Должны быть совместные усилия всех государственных органов и крупнейших компаний, которые в конце концов могут построить эффективный обмен информацией, эффективный зонтик над всей экономикой, без этого невозможно. Здесь, конечно, нужна очень активная государственная политика.

Шестой пункт, согласен с Дмитрием Песковым, – школы. Радикальное переосмысление в мире происходит концепции образования. Конечно, нам нужно очень серьёзно эту дискуссию поддержать. В вузах ситуацию уже не догнать – она сегодня создаётся в школах: радикально меняется модель.

И мне кажется, что здесь очень хорошее поле для взаимодействия и компаний, и государства (муниципалитетов). В Москве целый ряд такого рода проектов ведётся, Сергей Семёнович их активно поддерживает. Москва может быть таким стартом и полигоном. Но и по всей стране нам это нужно делать.

И последний пункт – это госуслуги и модель управления. О модели управления сказал Николай Анатольевич, сказал Дмитрий Песков – абсолютно это поддерживаю. Нам в старой модели управления не построить диджитальную экономику – нужно поменять модель управления.

Понимание того, как её менять, есть; как применять это – есть. И, наверное, в эту программу эта часть должна быть серьёзно погружена. Это может дать гигантский толчок скорости развития нашей страны.

Мы можем выйти совершенно на другие рубежи, если мы это сделаем. Мне кажется, это то, в чём у нас есть великолепный шанс (не хочется быть супероптимистом, но в этой части я большой оптимист) серьёзно вырваться вперёд.

И госуслуги. Мы активно работаем с Правительством в этой части. Действительно, совмещение бизнеса и государственных структур, субъектов Федерации в части предоставления услуг – у нас опыт есть такой уже. Налоговая служба, Федеральное казначейство, Росреестр, Пенсионный фонд делают гигантские шаги, Правительство в это вовлечено, спасибо большое за поддержку, но сейчас, мне кажется, опять традиционными методами нам диджитализацию госуслуг не сделать.

Мы сделали порталы как верхнюю часть, люди заходят на эти порталы, но все услуги предоставляются вручную. Для того чтобы все процессы редизайнировать, нужно участие бизнеса. Мне кажется, это тоже очень важная вещь, которая существует.

И последний вопрос – по поводу больших развилок, о чём коллеги сказали. Одна из гигантских развилок: все диджитальные компании будут выживать глобальными. У нас недостаточно рынков, как у китайцев, конечно; это очень серьёзная развилка – конфигурация российского рынка, чтобы нам оставаться конкурентоспособными. У нас, к сожалению, есть серьёзные ограничения на развитие на глобальном рынке. Как нам не потерять шанс и остаться конкурентоспособными на этом глобальном рынке – это, мне кажется, самая серьёзная развилка, которая есть сегодня, и, наверное, по ней нужно очень серьёзно подумать, рассмотреть все варианты и принять решение.

Ещё раз хотел бы поблагодарить всех коллег за критически важную тему; Владимир Владимирович, а Вас за то, что сейчас эта тема выходит на первый план в части государственной политики.

В.Путин: Благодарю Вас.

Мы уже с вами обсуждаем эту тему не первый раз, здесь таких не найдётся, но вообще в принципе наверняка есть и наши коллеги, и просто рядовые граждане страны, которые зададутся вопросом: зачем нам это всё нужно? Потому что у нас всё есть и так: нефть, газ, уголь, металлы, причём самые разные: чёрные, цветные, золото, платина, алмазы – чего у нас только нет. В принципе в общем и целом технологическое развитие идёт неплохо, интеллектуальная база очень хорошая, но нам нужен с вами рывок – вот что нужно, и нужно это обеспечить.

Один из наших коллег в одной из арабских стран, бывший министр нефти, как-то сказал: «Каменный век закончился не потому, что камни кончились, а потому, что появились новые технологии». Они появляются в мире. Тот, кто опоздает в этом соревновании, мгновенно – я хочу это подчеркнуть, – во всяком случае очень быстро попадёт в полную зависимость от лидеров этого процесса.

Россия не может ни в коем случае этого допустить. Главное, что у нас есть все шансы, возможности, используя те факторы, о которых я уже сказал, а их нужно максимально использовать, для того, чтобы обеспечить этот рывок и прорыв в будущее.

Давайте мы с учётом того, что сегодня услышали от коллег, поправим в плане, предложенном Правительством, примем этот план и будем напряжённо работать над его реализацией.

Председатель КНР Си Цзиньпин во вторник здесь встретился с премьер-министром РФ Дмитрием Медведевым.

Си Цзиньпин отметил, что в настоящее время положение дел в российской экономике устойчиво улучшается, в РФ сохраняется социальная стабильность. По его словам, в нынешних условиях слабого роста глобальной экономики и спада в международной торговле и инвестициях китайско-российское деловое сотрудничество в торгово-экономической, инвестиционной и других областях устойчиво расширяется, были достигнуты значительные результаты. Решимость КНР развивать взаимодействие с Россией является твердой и непоколебимой, китайская сторона полна уверенности в том, что сможет совместно с РФ противодействовать глобальным вызовам, подчеркнул Си Цзиньпин. Председатель КНР заявил, что два государства должны поддерживать друг друга, открываться друг другу и расширять сотрудничество, чтобы создать благоприятные условия для общего развития и возрождения и придать сильный импульс обеспечению мира, стабильности и развития во всем мире.

Си Цзиньпин подчеркнул, что Россия является важным партнером Китая по развитию "Пояса и пути" /"Экономического пояса Шелкового пути" и "Морского Шелкового пути 21-го века"/. По его словам, существует огромный потенциал и широкие перспективы китайско-российского делового взаимодействия. Как отметил китайский лидер, двум сторонам следует увеличить масштаб сотрудничества в торгово-экономической, инвестиционной и энергетической областях, претворить в жизнь важные проекты сотрудничества в обрабатывающей промышленности, укрепить взаимодействие в строительстве высокоскоростных железных дорог /ВЖД/, содействовать скорейшему началу строительства ВЖД Москва-Казань, углубить сотрудничество на местном уровне, в приоритетном порядке способствовать взаимодействию в сферах строительства трансграничной инфраструктуры, освоения природных ресурсов, современного сельского хозяйства и производственных мощностей, развернуть сотрудничество на Северном морском пути, совместно создать "Ледяной Шелковый путь", надлежащим образом претворить в жизнь проекты по транспортно-коммуникационной взаимосвязанности, вести обмены и сотрудничество в области образования, культуры, спорта, туризма и СМИ, углубить взаимопонимание и традиционную дружбу.

Горячо приветствовав визит Си Цзиньпина, Д. Медведев, в свою очередь, подчеркнул, что российско-китайские связи находятся на самом лучшем этапе развития в истории, двусторонние отношения всестороннего стратегического партнерства и взаимодейстувия отвечают интересам народов двух стран, а также благоприятствуют миру и развитию во всем мире. Президент РФ Владимир Путин недавно участвовал в состоявшемся в Пекине Форуме высокого уровня по международному сотрудничеству в рамках "Пояса и пути". Д. Медведев заявил, что Россия намерена поддерживать тесные контакты с Китаем на высоком уровне, расширить сотрудничество в сферах торговли, инвестиций, финансов, энергетики, сельского хозяйства, самолетостроения, инфраструктуры и развития Северного морского пути, надлежащим образом претворить в жизнь приоритетные проекты взаимодействия. РФ приложит усилия для содействия сотрудничеству на местном уровне и укрепления гуманитарных обменов, добавил он. (Синьхуа)

Председатель КНР Си Цзиньпин сегодня спецрейсом прибыл в Берлин с государственным визитом в Федеративную Республику Германия.

Си Цзиньпин от лица китайского народа передал немецкому народу сердечные приветствия и наилучшие пожелания. Си Цзиньпин отметил, что в течение 45 лет с момента установления дипломатических отношений между КНР и ФРГ две страны в духе равенства и взаимоуважения, сотрудничества и общего выигрыша углубляют практическое сотрудничество во всех сферах, содействуют выходу отношений Китая и Германии на новые ступени. Сейчас китайско-германское сотрудничество во всех сферах демонстрирует благоприятную тенденцию бурного развития. Китайско-германское сотрудничество приносит народам двух стран реальную пользу, а также играет позитивную, направляющую и показательную роль в содействии сотрудничеству Китая с Европой и Азии с Европой. Китай и Германия, являющиеся важнейшими экономическими субъектами в мире, не только имеют обширные взаимные интересы, но и несут ответственность за вклад в содействие мировой стабильности и процветанию.

Си Цзиньпин подчеркнул, что китайско-германские отношения сейчас стоят перед новыми возможностями для развития. Он выразил надежду, что совместно с германскими лидерами будут определены новые цели развития и спланированы новые направления для отношений всеобъемлющего стратегического партнерства Китая и Германии, китайско-германские отношения продвинутся на шаг дальше. Китайская сторона намерена совместно с германской стороной прилагать усилия для достижения активных подвижек на саммите лидеров стран "Группы 20" в Гамбурге на фундаменте прошлогоднего саммита в Ханчжоу, совместно послать позитивные сигналы об открытости, сотрудничестве и общем выигрыше, придать новые движущие силы содействию росту мировой экономики.

Си Цзиньпин прибыл в Германию после завершения государственного визита в Россию. Находясь в Германии, Си Цзиньпин также посетит Гамбург для участия в 12-м саммите лидеров стран "Группы 20".(Синьхуа)

Соглашение о сотрудничестве в сфере издания печатной продукции

Жунал"КИТАЙ"

Вчера в Москве состоялся 3-й форум СМИ России и Китая. В нем принимали участие более 120 руководителей ведущих средств массовой информации России и Китая. Главной темой форума стала роль СМИ в сотрудничестве двух стран.

В рамках форума Управление КНР по делам издания и распространения литературы на иностранных языках и ФГУП «Издательство “Наука”» подписали Соглашение о сотрудничестве в сфере издания печатной продукции. Это соглашение помогает укреплять взаимопонимание и доверие между народами Китая и России, содействовать сотрудничеству между двумя сторонами в научно-технической и культурной сфере.

Россия и Китай договорились об увеличении поставок российской пшеницы китайским потребителям. Стороны также согласовывают допуск на китайский рынок других зерновых из РФ.

Представители обеих стран обсудили вопросы об отмене ограничений на импорт в КНР российского мяса и продукции птицеводства.

По итогам 2016 г., объем экспорта российской аграрной продукции в Поднебесную достиг $1,6 млрд. Это на 17% больше, чем в 2015 г. В целом взаимная торговля между двумя странами в 2016 г. выросла на 4% и составила $66 млрд, а за январь-апрель 2017 г. прирост составил почти 27% – $24,5 млрд.

По итогам января-мая текущего года, из России в Китай поступило 2 420 т пшеницы – почти в два раза больше, чем годом ранее. Общая стоимость составила $470 000.

Ранее сообщалось, что урожай зерновых лета 2016 г. в Китае составил 139,26 млн т. Это на 1,62 млн т, или 1,2%, меньше, чем летом 2015 г. В текущем году под посевы летних зерновых было занято 27,632 млн га земли. Это на 7 100 га, или 0,03%, больше, чем годом ранее. Урожайность в расчете на один гектар составила 5039,7 кг зерна. Данный показатель снизился на 60 кг в годовом сопоставлении.

В основном сокращение урожая вызвано непогодой и стихийными бедствиями.

В прошлом году в стране впервые за последние 12 лет в Китае сократился урожай пшеницы. Сбор риса в стране сохранился на уровне предыдущего года, а кукурузы сократился на 10 млн т относительно уровня 2015 г. и составил 215,17 млн т.

"Роснефть" и китайская энергетическая CEFC подписали соглашение о стратегическом сотрудничестве. В соответствии с документом, китайская корпорация получила возможность приобретения доли в розничном бизнесе "Роснефти".

При этом стороны будут обсуждать возможность создания совместного предприятия для реализации проектов в нефтегазовой отрасли на территории России. Кроме того, они планируют основать совместный инвестиционный фонд.

"Роснефть" собирается выделить розничный бизнес в рамках создаваемой холдинговой структуры управления в 2018 г. Переход на холдинговую структуру будет способствовать повышению ответственности бизнес-блоков за финансовый результат, а также сделает более гибкой систему принятия решений.

Российская компания нацелена на технологический прорыв и снижение операционных затрат в течение периода до 2022 г.

Ранее сообщалось, что Китайская национальная нефтегазовая корпорация (China National Petroleum Corporation, СNPC) изучает возможность наращивания своего пакета в "Роснефти". CNPC уже имеет в своем активе небольшой пакет акций российской нефтяной компании.

Кроме того, ChemСhina и российская "Роснефть" заключили рамочное соглашение о сотрудничестве. В соответствии с документом, он будут совместно осваивать два российских нефтегазовых месторождения. ChemСhina сможет купить по 49% акций "Восточно-Сибирской нефтегазовой компании" и "Тюменнефтегаза", принадлежащих "Роснефти". Указанные предприятия имеют лицензии на освоение месторождений Русское и Юрубчено-Тохомское, которые и будут осваивать российская и китайская компании.

По итогам переговоров Владимира Путина и Си Цзиньпина был подписан меморандум о сотрудничестве в развитии международных транспортных коридоров (МТК) «Приморье-1» и «Приморье-2». В частности, для координации и эксплуатации транспортных коридоров будет создана совместная управляющая компания. Кроме того, согласно условиям меморандума Китай и Россия планируют оказывать содействие созданию необходимой для развития МТК инфраструктуры, включая автомобильные и железные дороги, порты, аэропорты, пункты пропуска и системы связи, принимать меры для упрощения процедур, сокращения расходов и времени таможенного оформления транзитных грузов. Переговоры лидеров двух стран состоялись 4 июля.

Председатель КНР Си Цзиньпин прибыл в Москву 3 июля с официальным визитом по приглашению президента России Владимира Путина. В ходе переговоров председатель КНР и Владимир Путин обсудили вопросы всеобъемлющего партнерства и стратегического взаимодействия России и Китая. Это шестой визит Си Цзиньпина в Россию в качестве главы государства.

Особенности B2B маркетинга в Китае

Многие российские компании рассматривают Китай и китайский рынок как перспективный и планируют свое присутствие на нем. Бизнес с Китаем, собственно как и с любой другой страной, требует учета национальных особенностей: от менталитета до политических и юридических аспектов. Современный бизнес начинается с интернета, как наиболее эффективного канала продвижения, китайский интернет жёстко регулируется государством и имеет ряд уникальных отличий, которые необходимо учитывать.

Инфраструктура в Китае

Планируя выходить на рынок Китая, Вы должны помнить о том, что многие интернет-ресурсы блокированы внутренней цензурой. Эту систему называют "TheGreatFirewallofChina", и как она работает никто толком не знает - отчасти потому, что не существует четких правил и они постоянно меняются. Единственный способ разобраться в этой «неразберихе» использовать практический опыт и анализировать полученные результаты.

Позиции маркетинга влияния (influencermarketing)

Бурный рост интернета и социальных сетей в Китае сделал его неотъемлемой частью повседневной жизни людей. Китайцы теперь чаще читают и общаются в интернете, а не через традиционные средства коммуникации. Феномен китайского интернета - KOL marketing (KeyOpinionLeader) - ключевые лидеры мнения.

Раньше KOL лидеры были в основном знаменитостями, но теперь появились новые лидеры, можно называть их «онлайн-знаменитостями». Это известные блогеры, которые могут иметь десятки миллионов подписчиков и оказывать на них эффективное влияние. В настоящее время я разделяю их на три фундаментальные подкатегории: специалисты, знаменитости и «шутники».

Использование медиа и доверие к источникам информации

В Китае KOL, оказывает более сильное влияние на общество, чем в любой другой стране. Это может быть связано с хаотичным рынком и с меньшим доверием между бизнесом и клиентами. Поэтому, китайцы, склонны доверять тому, кого они считают «реальным человеком», на которого они подписаны и следят за ними в социальных сетях. Во многих китайских социальных сетях, таких как Weibo и WeChat, люди часто обсуждают различные товары и продукты и даже говорят об этом с теми, кем они восхищаются. Если социальные медиа KOL одобряют продукт, часто их многочисленные подписчики будут следовать за своим кумиром и покупать товары, которые рекомендует KOLs.

Baidu является главной поисковой системой cn. net

Главные игроки на рынке поисковиков - китайские компании, сайт www.google.com технически не заблокирован, однако практически все остальные сервисы Google, включая Gmail, Maps, Photos и т.д. недоступны на большей части территории Китая.

• Baidu.com (百度) с долей от 65% до 80%

• So.com (360搜索) - 16-17%

• Sogou.com (搜狗) - 9-10%

• Soso.com (搜搜) - 3-3,5%

Социальные сети Китая

Китайские социальные сети стремительно развиваются и если Вы не следили за ними, скорее всего Вы пропустили много нового. Сегодня можно сделать вывод, что на рынке социальных сетей Китая уже определились два лидера Alibaba и Tecent, которые развиваются намного быстрей западных конкурентов.

Одной из важных особенностей китайских социальных сетей является их интеграция с платежными сервисами Alipay (Alibaba) и Tenpay (Tecent), намного более глубинная и логичная чем у западных аналогов.

Как быть с Twitter

Всеми любимый, а с недавних пор еще более популярный, из за «самого известного блогера в мире» господина Трампа Twitter, заблокирован в Китае с февраля 2011 года. Благодаря этому его место занял китайский аналог - Weibo.

WeChat главный мессенджер Китая

Для более чем 700 миллионов пользователей интернета WeChat является отправной точкой для обмена сообщениями, поиска и покупки товаров и услуг, а также для привлечения равноправного кредитования P2P (Peer-to-Peer), получения рассрочек платежей и даже совместных спекуляций.

WeChat затягивает пользователя в свою сеть и не выпускает его ведя жестко от получения информации до совершения покупки товаров или услуг, используя свой встроенный сервис TenPay.

Продвижение в WeChat возможно несколькими способами но для полноценной работы с китайской аудиторией Вам потребуется регистрация сервисного аккаунта, которая возможна только для компаний имеющих юрисдикцию Китая.

Существуют ли профессиональные сети в Китае

Ответ существуют и это Lingying领英 - китайская версия профессиональной социальной сети, которую мы с Вами знаем под именем Linkedin. Удивлены? Это одна из немногих западных социальных сетей, которые не заблокированы в Китае, в ней зарегистрировано более 4 миллионов пользователей из материкового Китая. Китайская версия имеет определенные отличия от привычной нам международной версии, это связано с цензурой и имеет более широкую интеграцию с китайскими социальными сетями. Помимо Lingying领英, в китайском интернете существует несколько популярных веб-сайтов для найма работников, таких как ChinaHR, 51Job и Zhaopin.

Контент-маркетинг «по-китайски»

Главное в контент-маркетинге «по-китайски» понять, что в Китае пишут иероглифами. Это не Америка и Европа и в отличие от всего мира - здесь любят писать и говорить по-китайски. Нет смысла рассказывать, что Ваша компания самая лучшая и «крутая», лучше покажите фотографию с «большим китайским чиновником» в обнимку. Мне кажется, что в Китае много русского, так и наша популярная поговорка «тише едешь, дальше будешь», как будто в крови всего Китая.

Очень важно!

Хотите делать бизнес в Китае готовьтесь к физическому присутствию там. Обязательно откройте своё представительство, проводите презентаций, мероприятия (roadshows), показывайте свои продукты, печатайте брошюры и выстраивайте открытые и личные отношения с китайскими партнерами, для этого лучше всего подходят различные некоммерческие мероприятия и акции.

Итог: Если Вы хотите развивать бизнес в Китае с акцентом на B2B сегмент, необходимо выстраивать традиционную маркетинговую стратегию используя off-line и on-line каналы. В стратегии контент-маркетинга сделать упор на Weibo, WeChat, QQ и как бы это странно не было Linkedin.

Помните, даже если Ваш бизнес ориентирован на B2B клиентов, Вам придется вести рекламную компанию на сегмент B2C, учитесь на ошибках «многострадального Yahoo».

Стратегический партнера Yahoo крупнейшая китайских компания Alibaba. При этом особых активных действий со стороны AlibabaGroup по продвижению Yahoo в Китае не видно. Кажется, при желании Ма Юнь1 может вывести Yahoo хотя бы в Топ-5, но этого не происходит и это очень хорошо иллюстрирует «китайскую философию ведения бизнеса» - хотите преуспеть в Китае, стройте счастье своими руками не надеясь на китайских партнеров. Проще говоря, Ваш китайский партнер с удовольствием будет продавать Ваш товар, если он пользуется спросом у китайских покупателей, но он не будет формировать спрос на него за Вас. Поэтому готовясь выходить на китайский рынок B2B услуг, будьте готовы вести рекламную компанию на китайских B2C клиентов.

AsiaSMM: наша профессиональная команда экспертов в области цифрового маркетинга, специализирующихся на китайском рынке, поможет вам разработать план, уделяя особое внимание позиционированию вашего бренда.

Мы поведем вас на завоевание китайского цифрового мира, и вы окажетесь на этом рынке, полном возможностей. Теперь настало время преуспеть в Китае!

Автор: Максим Спасский

Поставки российского газа по трубопроводу "Сила Сибири" в Китай начнутся 20 декабря 2019 г. Российский "Газпромом" заключил соответствующее соглашение с китайской CNPC.

А до 2019 г. партнеры планируют достроить последний участок газопровода протяженностью 2 156 км.

По трубопроводу "Сила Сибири" газ с месторождений Восточной Сибири (Чаяндинского в Якутии и Ковыктинского в Иркутской области) будет транспортироваться как на внутренний российский рынок, так в КНР. Проект "Сила Сибири" также предполагает строительство семи компрессорных станций.

Как заявил глава "Газпрома" Алексей Миллер, "китайский рынок является чрезвычайно емким", напомнив, что за январь-апрель 2017 г. он вырос на 12%. "С учетом того, что объемы потребления газа в 2016 г. превысили 200 млрд куб. м, мы можем абсолютно точно говорить, что в течение ближайших нескольких лет потребление газа в Китае выйдет на уровень 300 млрд куб. м", – считает руководитель российской компании.

Не удивительно, что инвестиции "Газпрома" в газопровод "Сила Сибири" в 2017 г. увеличены до 158,811 млрд рублей. Ранее они были запланированы в объеме 76,162 млрд рублей.

Как сообщалось, в 2015 г. "Газпром" и CNPC подписали соглашение об основных условиях трубопроводных поставок газа с месторождений Западной Сибири в Китай по газопроводу "Сила Сибири-2".

В городе Нанкин, административном центре восточно-китайской провинции Цзянсу, построят седьмую линию метрополитена. Комитет по делам развития и реформ региона одобрил технико-экономическое обоснование проекта. Инвестиции на эти цели составят 30,1 млрд юаней ($4,5 млрд).

Седьмая линия протяженностью 35,6 км свяжет юго-западные районы города с северо-восточными. На ветке будут действовать 27 станций, в том числе – 13 пересадочных.

Линия будет пересекаться с уже действующими второй и четвертой, строящейся пятой, а также проектируемыми девятой и тринадцатой линиями.

Планируется сдать линию в эксплуатацию в 2021 г.

Напомним, что в 2015 г. Государственный комитет по делам развития и реформ Китая утвердил более 100 проектов по строительству железнодорожного и городского рельсового транспорта в стране. Инвестиции на эти цели превысят 2 трлн юаней ($309,6 млрд).

В 2016 г. китайские власти планируют инвестировать в железнодорожное строительство более 800 млрд юаней ($123 млрд).

К июню 2017 г. общий объем сланцевого газа, добытого на крупном китайском месторождении Фулин, достиг 11,8 млрд куб. м. Это равняется годовой потребности в газе для 64 млн семей.

По данным Китайской нефтехимической корпорации (China Petroleum & Chemical Corporation, или Sinopec), общий объем разведанных геологических запасов Фулин достигает 600,814 млрд куб. м.

Sinopec разрабатывает месторождение. Компания сформировала техническую систему оценки и разработки сланцевого газа, а также комплексы экологичной разведки и разработки сланцевого газа. При этом было создано свыше 100 технических стандартов, наработан опыт, подходящий для заимствования при крупномасштабной и эффективной разработке сланцевого газа в КНР.

Ранее сообщалось, что в марте 2017 г. объем добычи сланцевого газа в Китае достиг 1,15 млрд куб. м. Это на 50,4% больше, чем за март 2016 г. По итогам января-марта текущего года, объем добычи сланцевого газа в Поднебесной достиг 2,67 млрд куб. м. Он увеличился на 17,4% в годовом сопоставлении.

Стремительный рост указанных показателей достигнут в основном за счет увеличения добычи в пилотной зоне по освоению сланцевого газа "Чаннин-Вэйюань", которая находится в юго-западной китайской провинции Сычуань. Этот ресурс осваивает и разрабатывает Китайская национальная нефтегазовая корпорация (СNPC).

Как ожидается, к 2020 г. разведанные запасы сланцевого газа в Китае превысят 1,5 трлн куб. м.

Россия и Китай договорились о реализации проекта создания международных транспортных коридоров "Приморье-1" и "Приморье-2". Правительство России одобрило концепцию развития данных логистических направлений. Это расширит возможности развития Дальнего Востока, Сибири и северо-восточных районов Китая.

По предварительным оценкам, грузооборот транспортных коридоров "Приморье-1" и "Приморье-2" может достичь 40-45 млн т.

Стороны намерены также усилить сотрудничество между портами Дальнего Востока России и портами Китая, поддерживать строительство международных логистических парков и стимулировать развитие трансграничной электронной коммерции.

Ранее сообщалось, что в Дальневосточном федеральном округе РФ (ДФО) появится Центр поддержки инвесторов из Китая. Он будет сопровождать проекты с участием компаний из Поднебесной на Дальнем Востоке РФ на всех стадиях реализации.

Сейчас на территории ДФО идет работа над 26 инвестпроектами с участием капитала из Китая общим объемом в $2,9 млрд.

Примечательно, что по итогам января-мая 2017 г., Дальневосточная железная дорога России (ДВЖД) нарастила объем грузоперевозок с КНР на 17% в годовом сопоставлении. За пять месяцев текущего года объем грузоперевозок ДВЖД в направлении Китая достиг 5,4 млн т.

За январь-апрель 2017 г. объем внешней торговли Китая с Россией достиг $24,73 млрд. Это на 26,2% больше, чем за январь-апрель 2016 г.

Индекс менеджеров закупок (PMI) в перерабатывающей промышленности Китая, поднялся в июне до 50,4 пункта, в то время как в мае он составлял 49,6 пункта. Хорошие показатели PMI являются одним из факторов роста большинства фондовых индексов Азиатско-Тихоокеанского региона. Другие статданные тоже настраивают на положительные ожидания. В частности, индекс Танкан - степень оптимизма японских промышленников, - достигла максимума за три года по итогам второго квартала и составила 17 пунктов вместо прогнозируемых 15 пунктов.

Ранее на церемонии открытия летней сессии Всемирного экономического форума в китайском Даляне премьер Госсовета КНР Ли Кэцян заявил: «Исходя из имеющихся у нас на данный момент статистических данных, во втором квартале экономика Китая сохранила хорошую тенденцию развития и пошла в сторону улучшения, как в первом квартале. С начала года эффективность структуры экономики Китая значительно улучшилась».

Согласно рейтингу Bank of America, Китай занимает первое место среди стран с развивающейся экономикой, на третьем месте Южная Корея, на четвертом месте Индонезия, на пятом - Индия. Россия на втором месте.

Российский фонд прямых инвестиций (РФПИ) сообщил о создании совместного с Банком развития Китая (China Development Bank, CDB) Китайско-российского фонда инвестиционного сотрудничества объемом 68 млрд юаней. С помощью фонда планируется реализовывать инициативы «Один пояс — один путь» и Евразийского экономического союза. Расчёты в рамках фонда будут осуществляться в юанях, что позволит получать финансирование компаниям, попавшим под санкции западных стран.

В июне этого года в рамках Петербургского международного экономического форума (ПМЭФ) губернатор провинции Хэйлунцзян (КНР) Лу и глава Минвостокразвития Александр Галушка пришли к согласию по вопросу необходимости образования компании, ответственной за эксплуатацию двух будущих трансграничных мостов через Амур – автодорожного Благовещенск-Хэйхэ и железнодорожного Нижнеленинское-Тунцзян.

Единственное, что удерживает США и Южную Корею от войны с КНДР — это "самоконтроль", заявил командующий американскими вооруженными силами в Корее генерал Винсент Брукс.

"Самоконтроль — наш выбор, и это единственное, что отделяет перемирие от войны", — цитирует заявление Брукса газета Politico. По его словам, американские и южнокорейские войска "сделают другой выбор", если от руководства стран последует соответствующий приказ. "Смертельно опасной ошибкой для всякого будет заблуждаться на этот счет", — подчеркнул генерал.

КНДР во вторник объявила об испытании межконтинентальной баллистической ракеты "Хвасон-14", которая упала в Японском море в 300 километрах от берегов Японии. В Пхеньяне пуск назвали успешным.

США резко осудили запуск северокорейской ракеты и созвали заседание СБ ООН для обсуждения ситуации в КНДР. Президент Трамп выразил надежду, что Южная Корея и Япония не будут дальше мириться с испытаниями Пхеньяна, а Китай предпримет жесткие меры. Москва призвала остерегаться резких шагов, способных привести к дальнейшей эскалации.

Как сообщило российское Минобороны, ракета отслеживалась Системой предупреждения о ракетном нападении (СПРН). По данным ведомства, она поднялась на высоту 535 километров, а не на заявленные 2802, и пролетела около 510 километров, а не 933, и упала в центральной части Японского моря. Таким образом, речь идет об испытании ракеты средней дальности, уточнили в Минобороны.

Документ подписали на Межрегиональном совете российско-китайского Комитета дружбы.

Договор о совместной деятельности был подписан между Подмосковьем и китайской провинцией Хэйлунцзян. Подписание состоялось на Межрегиональном совете российско-китайского Комитета дружбы, мира и развития, сообщил телеканал "360".

Соглашение подписали ответственный секретарь, советник губернатора Подмосковья Артем Семенов и начальник Канцелярии иностранных дел провинции Хэйлунцзян Ван Хайцзюнь.

«Роснефть» завершила сделку о продаже доли в «Верхнечонскнефтегазе».

«Роснефть» завершила сделку о продаже доли в «Верхнечонскнефтегазе» китайской Beijing Gas Group.

Соглашение об этом подписали глава «Роснефти» Игорь Сечин и председатель Beijing Gas Group Ли Ялань в рамках визита председателя КНР Си Цзиньпина в Москве. Сумма сделки составила $1,1 млрд.

По итогам сделки будет создана вертикально интегрированная система сотрудничества. Beijing Gas приобретает долю в Верхнечонском нефтяном месторождении, а «Роснефть» получает выход на внутренний газовый рынок Китая, включая конечного потребителя, через своповые поставки газа.

Продажа доли в проекте позволит российской компании в полной мере реализовать потенциал Верхнечонского месторождения, включая добычу природного газа, а также закрепить стратегическое партнерство с Beijing, говорится в сообщении на сайте «Роснефти».

Ресурсная база ВЧНГ, по информации «Роснефти, оценивается как «высокая» — $3,2 на 1 барр. запасов углеводородов.

КНР интересуется поставками СУГ из Владивостока.

«Восток ЛПГ» ведет переговоры с потенциальными покупателями из стран АТР.

Китайские компании интересуются сотрудничеством по вопросам поставок сжиженного углеводородного газа (СУГ), терминал для которого создается резидентом Свободного порта Владивосток – компанией ООО «Восток ЛПГ», сообщил гендиректор компании Евгений Панин.

Ранее сообщалось, что «Восток ЛПГ» инвестирует 4,5 млрд рублей в строительство морского терминала и создание инфраструктуры для поставок сжиженного углеводородного газа в страны Азиатско-Тихоокеанского региона. В июне 2016 года компания получила статус резидента Свободного порта Владивосток.

Как сообщил журналистам в ходе Восточного нефтегазового форума во Владивостоке гендиректор компании Евгений Панин, сейчас ведутся переговоры с потенциальными покупателями из стран АТР. «Самые близкие рынки – это Япония и Южная Корея. Китайский рынок находится чуть подальше, но они очень перспективны, и компании очень заинтересованы и обращаются к нам по вопросам сотрудничества», – сказал Панин.

По его словам, мощность терминала – 1 млн тонн в год, но есть потенциал для расширения. «Сейчас ведутся переговоры (о поставках) с российскими компаниями – «СИБУР», «Роснефть» и другие», – сказал Панин. Ранее на форуме Панин заявил, что строительство терминала для экспорта СУГ планируется завершить в 2018 году.

Алина Назарова, банк «Открытие»: «Клиента интересует не ставка, а надежность банка»

Алина Назарова, управляющий директор по private banking банка «Открытие»

Беседовал: Николай Зайцев, корреспондент

В чем причина роста популярности российских банков в глазах состоятельных клиентов? Какие продукты сейчас их интересуют? На эти и другие вопросы портала Bankir.Ru отвечает управляющий директор по private banking банка «Открытие» Алина Назарова.

— Какие основные тенденции в private banking, по вашим оценкам, характерны для текущего года?

— В первую очередь, это снижение ставок по вкладам, которое, безусловно, диктует рынку private banking переориентацию на инвестиционные продукты. При высокой ставке - валютной или рублевой, и в отсутствие какого-либо риска, кроме банковского, можно было бы спокойно продолжать жить за счет депозитов. Однако текущий уровень ставок по депозитам такую возможность не обеспечивает, в то время как даже консервативные инвестиционные инструменты дают более высокую доходность.

Также, в силу ситуации вокруг мелких игроков банковского сектора и действий регулятора, мы все чаще видим, что частные лица сегодня предпочитают работать с крупными и надежными игроками. Имеет место переток средств состоятельных клиентов из небольших банков в банки первой десятки.

Безусловно, растет и конкурентная среда, игроки на рынке private banking находят какие-то новые решения и новые продукты. В этом плане мы наблюдаем частичную миграцию клиентов из западных банков в российские. Не могу сказать, что это поток, но тем не менее. Так что внутренний рынок активно развивается и борется за клиента, стремясь предоставлять ему полный спектр услуг в рамках одного банка.

— Влияют ли на российский рынок private banking мировые глобальные тренды?

— Безусловно. Мы видим, что в западных банках имеет место ужесточение в сфере compliance. Аналогичный тренд присутствует и на российском рынке, если говорить об изменениях в законодательстве. Такие вещи, конечно, накладывают свой отпечаток на сервис private banking и за рубежом, и в России. Это вообще одна из причин того, что некоторые клиенты возвращаются обратно в Россию.

— Какого типа сделки сегодня наиболее распространены? Насколько клиенты из вашего сегмента интересуются услугами в области M&A?

— Если говорить о private banking, то базовая часть — это стандартные банковские услуги, депозиты и расчетно-кассовое обслуживание, а также инвестиционное, юридическое и налоговое консультирование. Сейчас основной акцент, конечно, делается на формирование инвестиционного портфеля, выбор стратегии, понимание того, какой риск клиент готов принимать, — исходя из этого мы помогаем сделать правильный выбор инструментов для успешных капиталовложений.

Более половины клиентов сегмента private banking — это собственники бизнеса с характерным менталитетом, и их предпочтения в части обслуживания во многом определяются историей их бизнеса, приобретения и управления капиталом. Например, эти клиенты часто делают выбор в пользу различных венчурных проектов, причем если для одних это вариант инвестирования, то других они больше интересуют как продолжение развития собственного бизнеса.

Если говорить о рынке сделок слияния и поглощения, то в последние два года мы не видим здесь активного тренда. В «Открытие Private Banking» мы работаем со сделками средней ценовой категории, и сегодня разница между предложением и спросом очевидна, то есть цена продавца не всегда соответствует пожеланиям покупателя. Это связано, в том числе, и с курсовой переоценкой, которая наблюдалась с 2014 года, потому что многие развивали свой бизнес на валютные деньги, и, соответственно, рассчитывают на ту же выручку при продаже.

Если сравнить два направления, сделки слияния и поглощения и венчурные инвестиции, то венчурные инвестиции все-таки в приоритете.

— Каковы на сегодня главные критерии выбора банка у клиентов private banking? Изменилось ли что-то принципиально в плане выбора?

— Первое, что диктует рынок, — это, однозначно, надежность банка. И от этого никуда не деться. Клиенты из небольших банков все больше переходят в крупные. Это еще один тренд, и он характерен не только для текущего года, но и для предыдущего. Люди идут, в первую очередь, за надежностью, которая интересует их уже больше, чем размер процентной ставки.

Второй тренд — это та инфраструктура, которая позволяет формировать инвестиционные портфели, управлять ими. Для клиента очень важно наличие профильных специалистов, которые могли бы проконсультировать, наличие инфраструктуры для открытия брокерских счетов; наконец, наличие всех сопутствующих услуг юридического и налогового консалтинга, актуальных как с точки зрения декларации счетов, так и контролируемых иностранных компаний. Если в вашем подразделении private banking это все имеется, это всегда плюс.

— Сегодня настало то время, когда собственники первых возникших в России коммерческих предприятий начинают задаваться вопросом, что делать: передать бизнес по наследству детям, продать, направить на благотворительность или на какие-то другие цели. Вы ощущаете запрос на обслуживание подобных сделок среди клиентов?

— Действительно, клиентами private banking сейчас, в основном, являются первые владельцы капиталов. И многие из них (на сегодняшний день – каждый четвертый, и эта доля постоянно растет) активно привлекают детей и внуков к участию в собственном деле и планируют впоследствии передать бизнес в управление детям и внукам. В связи с этим вопрос наследования и передачи капитала будет важным для всей индустрии в течение ближайших 10-20 лет.

В этой сфере у нас есть несколько проектов.

Первый мы запустили полтора года назад, и он идет практически по сей день — это ТВ-программа «Семейный капитал». В ней мы рассказываем даже не столько об историях успеха российских предпринимателей, хотя и о них тоже, сколько о том, как они вовлекают детей в бизнес, как совместно с ними работают, то есть о преемственности первых российских династий бизнесменов, о том, что мы наблюдаем в Америке и Европе, и чего пока мало в России.

Также у нас есть совместная программа со «Сколково» и еще рядом партнеров. В рамках этой программы мы рассказываем нашим клиентам о наследовании и инструментах передачи наследства. Также проводим интерактивные опросы, чтобы понять планы клиентов на будущее — хотят ли они передавать капиталы по наследству, вовлекать детей в бизнес или хотят оставить детям деньги, или вообще все отдать в благотворительный фонд, а детям дать возможность строить карьеру самостоятельно с нуля. Это очень актуальная и животрепещущая тема, и все больше состоятельных людей задумываются о теме наследования, о том, как обеспечить благополучие своим детям и внукам. Одновременно встают вопросы филантропии и меценатства, потому что многие из них хотят оставить какой-то след в жизни.

— Каким вы видите новое, молодое поколение клиентов?

— Молодое поколение — это уже другой клиентский профиль. Этот клиент не менее взыскателен, чем его предшественник, но уже ориентирован на проактивное развитие, digital, быстроту и сервис. Если раньше многие, в основном, вкладывали средства в развитие собственного предприятия, то сейчас примерно 40% от общей базы — это люди типа «инвестор», которые распределяют средства между бизнесом и инвестициями в ценные бумаги и другие проекты. Также важным и специфическим моментом является срок горизонта планирования — менее 10% респондентов планируют свои действия более чем на 10 лет, средний горизонт планирования находится в пределах от года до 5 лет.

Здесь надо отметить, что в рамках нашего спектра услуг мы работаем не столько лично с клиентом, а в целом с его семьей и о многих представителях «молодого поколения» знаем не понаслышке. Например, некоторым родителям мы когда-то помогали выбрать школу или вуз для обучения детей.

— Насколько для этого клиентского сегмента актуально развитие дистанционных сервисов?

— Очень актуально! Это молодые коммуникабельные «люди мира», которые сегодня в Гонконге, а через пару дней в Лос-Анджелесе. Им необходим дистанционный доступ к счетам и многое другое. Хотя, безусловно, какая-то часть клиентов по-прежнему остается консервативной с точки зрения digital. При этом мы понимаем, что весь мир движется в направлении дигитализации, и, конечно, развиваем соответствующие сервисы. Когда настанет время исключительно цифрового банкинга, это уже будет поздно делать, нужно готовиться заранее.

— Как изменился объем средств под вашим управлением в прошлом году? Какие прогнозы вы можете дать на текущий год?

— Начиная с 2013 года мы продолжаем неуклонно расти. Например, ключевой критерий, на который смотрит любой банк, занимающийся private banking, — это рост проникновения инвестиционных продуктов в клиентскую базу. Российский рынок начинался с клиентов, которые пользовались только депозитами. А поскольку тренд и этого, и следующего года — все-таки инвестиционная линейка, то нам важно понимать, какая доля клиентов пользуется инвестиционными услугами. У нас эта доля уже превысила 20%. В частности, мы достаточно активно развиваем направление Life Style Management. По сравнению с первым кварталом 2016 года спрос на такие сервисы вырос практически вдвое. В ответ мы вкладываем существенные ресурсы в это направление, стараясь всегда на шаг опережать спрос. Пока мы управляем финансами, у клиента должно появиться свободное время, которые мы же и поможем организовать качественно и с комфортом.

— Появились ли у вас новые сервисы для клиентов private banking в прошлом и этом году? Какие из них вы считаете наиболее удачными?

— В принципе, с точки зрения продуктовой линейки в целом наше направление достаточно консервативно, кардинально новые продукты появляются на рынке не каждый день. Однако мы активно развиваем существующие, комбинируем их, адаптируем к потребностям каждого конкретного клиента, «заряжаем» уникальными идеями – поиск инвестиционных решений у нас идет без остановок, и практически каждые две недели мы готовы предложить что-то интересное. Во многом благодаря этому мы вошли в топ-5 на российском рынке private banking в 2017 году - по версии Frank Research Group, победив в номинации «Лучший портфель инвестиционных идей».

— Какие проекты для клиентов private banking вы планируете запустить до конца этого года?

— Мы по-прежнему сохраним фокус на обслуживании семьи, и все, что у нас будет развиваться, будет двигаться в этом направлении. Так, для нас достаточно интересна сфера услуг Life Style Management, и в этом году мы будем делать на нее акцент. Мы также планируем и дальше совершенствовать инвестиционную линейку и предлагать новые решения.

Одновременно мы продолжим развивать digital-каналы и «приучать» наших клиентов пользоваться хотя бы минимальным набором дистанционных сервисов. Однако тут, конечно, все зависит от характера конкретной операции. Если говорить о ребалансировке инвестиционного портфеля или о венчурных инвестициях, здесь клиент в любом случае предпочтет общаться с человеком, а не с машиной, а вот тем, кто имеет личные брокерские счета и сам управляет своими инвестициями, хороший digital-сервис просто необходим.

— Насколько сложно сейчас с кадрами, которые могли бы качественно работать в private banking?

— Весьма сложно. Именно поэтому такие кадры мы растим самостоятельно — достаточно много вкладываем в обучение и развитие сотрудников. Вообще вся наша стратегия основана на том, чтобы самим формировать надежный и профессиональный кадровый состав.

— Одной из новинок прошлого года стало открытие «Академии Private Banking». Интересен ли оказался проект для клиентов?

— О, это очень интересная история! «Академии Private Banking» — это ежеквартальные клиентские мероприятия, на которые мы приглашаем разных спикеров, как правило, из числа мировых звезд, таких как Йохан Эрнст Нильсон. Он - известный путешественник, исследователь, рекордсмен Книги Гиннеса — прошел от Северного полюса к Южному без использования современных видов транспорта. Или Дэн Вальдшмидт – легендарный предприниматель, маркетолог и консультант, разработавший 28 уникальных стратегий по выводу бизнеса на новый уровень. Последним нашим гостем была известный ученый и популяризатор науки баронесса Сьюзен Гринфилд, которая рассказывала о влиянии digital на нервную систему человека: с одной стороны, соцсети и поисковые системы упрощают нам жизнь, с другой, так или иначе, меняют человека и мир, в котором он живет. Тема очень актуальная и вызвала живой интерес у клиентов, многие из которых приходили с детьми.

Россия > Финансы, банки > bankir.ru, 5 июля 2017 > № 2232896 Алина Назарова

Россия и Китай намерены развивать диалог в рыбной отрасли.

Значение взаимодействия России и КНР в сфере рыбного хозяйства отмечено в совместном заявлении, которое подписали президент РФ Владимир Путин и председатель Китая Си Цзиньпин.

Переговоры лидеров двух государств прошли 4 июля в Москве. На встрече в узком составе обсуждались вопросы политического взаимодействия, торгово-экономического, военно-технического и гуманитарного сотрудничества двух стран, рассказали в пресс-службе президента России.

По итогам официального визита Си Цзиньпиня подписан целый ряд документов. В частности, совместное заявление РФ и КНР о дальнейшем углублении отношений всеобъемлющего партнерства и стратегического взаимодействия.

Как сообщает корреспондент Fishnews, стороны заявили о необходимости развивать взаимодействие в области рыбного хозяйства. Россия и Китай также отметили важность заключения соглашений об укреплении сотрудничества в сельскохозяйственной сфере, в том числе по вопросам инспекции и карантина. Также страны считают необходимым создавать благоприятные условия для доступа продукции сельского хозяйства на российские и китайские рынки. В заявлении говорится о необходимости развивать экспортно-импортную торговлю такой сельхозпродукцией, как мясо, продукты аквакультуры, зерновые и бобовые; поощрять развитие взаимных инвестиционных проектов в области сельского хозяйства.

Россия и Китай подписали два транспортных соглашения

Активное сотрудничество России и Китая приводит к постоянному росту перевозок

По итогам переговоров Президента России Владимира Путина с председателем КНР Си Цзиньпином в Москве подписан меморандум о развитии транспортных коридоров «Приморье-1» и «Приморье-2» и создано СП по разработке и сборке железнодорожной техники.

Международные транзитные коридоры «Приморье-1» и «Приморье-2» будет развивать специально созданная межведомственная рабочая группа, которая займётся подготовкой технико-экономического обоснования проекта, согласованием условий инвестиций, нормативной базой перево­зок и другими техническими вопросами. Соответствующий меморандум о реализации проекта подписали глава Минвостокразвития Александр Галушка и председатель Госкомитета КНР по развитию и реформе Хэ Лифэн.

Эти транспортные коридоры, по которым Китай собирается доставлять свою продукцию к морским портам через территорию России, в ближайшее время станут очень востребованными. По МТК «Приморье-1» за пять месяцев этого года уже перевезено на 20% больше грузов, чем за весь 2016 год, а по коридору «Приморье-2» пошли тестовые отправки контейнеров. Чтобы увеличить перевозки и снизить их себестоимость, необходимо развивать железнодорожные пути, терминалы, пропускные пункты. Меморандум также предусматривает взаимодействие двух государств при строительстве подобной инфраструктуры.

«Совместное развитие МТК «Приморье-1» и «Приморье-2» является важной составляющей сотрудничества по сопряжению Евразийского экономического союза и Экономического пояса Шёлкового пути. Это новый качественный этап взаимного развития государственных стратегий Дальнего Востока и Северо-Востока Китая», – отметил Александр Галушка.

По оценкам экспертов консалтинговой компании McKinsey, объём грузопотока по двум МТК – «Приморье-1» и «Приморье-2» – оценивается в 45 млн тонн зерновых и контейнерных грузов к 2030 году (23 млн тонн зерновых и 22 млн тонн контейнерных грузов, 1,8 млн TEU – контейнеров в 20-футовом эквиваленте).

Ещё одно важное направление сотрудничества – ВСМ Москва – Пекин, составной частью которого является высокоскоростной отрезок Москва – Казань.

По итогам переговоров группа «Синара» и китайская корпорация CRRC подписали договор о создании в России СП «Синара-CRRC Рельсовый транспорт», которое займётся разработкой и сборкой высокоскоростных поездов и другой железнодорожной техники. Его производство может быть размещено на совместном предприятии «Синары» и Siemens «Уральские локомотивы», но этот вопрос не решен окончательно.

Первый вице-президент ОАО «РЖД» Александр Мишарин на бизнес-форуме «Стратегическое партнёрство 1520» в Сочи в начале июня говорил, что производство такого состава для ВСМ Москва – Казань может начаться уже в 2019 году. «Сейчас заканчивается разработка технических требований к этому специальному подвижному составу, – говорил Александр Мишарин. – Поезд обеспечит оптимальные условия перевозки для грузов, чувствительных к скорости и условиям поставок. Его скорость составит до 400 км/ч».

В ОАО «РЖД» сообщили, что Главгосэкспертиза одобрила проектную документацию по ВСМ Москва – Казань на участке от станции Железнодорожная в Московской области до станции Владимир.

Сергей Плетнев

Электропоезд D311 с двухэтажными вагонами впервые отправился по маршруту Пекин - Шанхай с Южного вокзала Пекина 1 июля, сообщает агентство «Синьхуа».

Железнодорожная магистраль между крупнейшими городами КНР пролегла по семи провинциям и городам центрального подчинения. Среди них - Пекин, Тяньцзинь, провинции Хэбэй, Шаньдун, Аньхуэй, Цзянсу и Шанхай. Эта высокоскоростная магистраль позволяет сократить время в пути между двумя крупнейшими городами до 5 часов. Протяженность линии составляет 1318 километров, раньше поезда преодолевали этот участок за 10-12 часов. Скорость движения поездов на высокоскоростной магистрали составит 250 и 300 км/ч в зависимости от участка. Стоимость строительства линии Пекин - Шанхай составила 33 млрд долларов.

Что касается подвижного состава, курсирующего по маршруту Пекин - Шанхай, то пространство внутри двухэтажных плацкартных вагонов позволяет путешествовать с максимальным комфортом. Каждое место укомплектовано отдельной розеткой и тумбочкой и у каждого пассажира есть возможность уединиться. Отправляется поезд только в ночное время, чтобы пассажиры смогли выспаться. Однако билеты в новом поезде дороже, чем на обычных маршрутах. Билет второго класса обойдётся пассажиру в 85 долларов, а в бизнес-классе - 270 долларов.

Китай реализует программу строительства сети высокоскоростных магистралей по всей стране. В рамках развития общенациональной сети скоростных дорог правительство КНР выделило еще около 106 млрд долларов.

К концу 2016 года общая протяженность высокоскоростных железнодорожных путей в Китае достигла 22 тыс. км и составила около 60% от суммарной длины ВСМ по всему миру.

Кроме того, к концу прошлого года китайский национальный железнодорожный оператор China Railways Corporation ввел в штатную эксплуатацию 2595 высокоскоростных поездов. По этому показателю Китай лидирует в мире. В частности, линия Пекин - Шанхай, наиболее загруженная в КНР высокоскоростная железнодорожная магистраль, ежедневно в среднем перевозит 505 тыс. пассажиров.

Ранее Gudok.ru сообщал, что к 2020 году китайская машиностроительная корпорация CRRC начнет серийное производство поездов с максимальной скоростью 400 км/ч. Новый поезд позволит снизить среднее потребление энергии на 10% по сравнению с нынешними моделями высокоскоростного подвижного состава, развивающими скорость до 350 км/ч. Согласно планам CRRC, новый локомотив опробуют на отрезке железнодорожного участка Пекин - Шэньян, который планируется подготовить для нового состава к концу 2019 года.

Бэлла Ломанова

Подписан Меморандум о сотрудничестве с Китаем в сфере АПК

4 июля Министр сельского хозяйства России Александр Ткачев принял участие в переговорах Президента России Владимира Путина с Председателем Китайской Народной Республики Си Цзиньпином. В рамках встречи был подписан Меморандум о взаимопонимании между аграрными ведомствами двух стран относительно дальнейшего укрепления сотрудничества в области сельского хозяйства.

Меморандумом предусмотрено продолжение совместной работы по стимулированию научно-технического сотрудничества в самых разных направлениях сельского хозяйства.

Кроме этого, стороны рассчитывают на создание наиболее благоприятных условий для успешного развития торговли сельскохозяйственной продукцией и инвестиционного сотрудничества, а также на обмен и сотрудничество в сфере ветеринарного законодательства.

Напомним, что торгово-экономические отношения России и Китая продолжают активно развиваться. Это в немалой степени касается продукции сельского хозяйства и пищевой промышленности.

В 2016 году по сравнению с 2015 годом товарооборот сельхозпродукцией и продовольствием между странами увеличился на 11% и составил более 3,2 млрд долларов, а по итогам I квартала 2017 года он вырос еще на 2,5%.

Россия заинтересована в значительном наращивании поставок на китайский рынок высококачественной сельхозпродукции.

Рекордный импорт сои стал причиной транспортного коллапса в портах Китая

Рекордный импорт сои, наблюдающийся в течение нескольких месяцев, стал причиной транспортного коллапса в портах Китая. По словам трейдеров, сухогрузы, перевозящие более 700 тыс. тонн бобов выстраиваются вдоль прибрежной зоны в ожидании разгрузки. Об этом сообщает агн. Зерно Он-Лайн со ссылкой на агн. Reuters.

По мнению экспертов, длительное время ожидания в портах может оказать давление на недавно выросшие цены на соевых шрот в Китае, а также вызвать обеспокоенность со стороны бразильских и американских экспортеров.

Трейдеры заявляют, что основной причиной задержек являются жесткие таможенные проверки и недостаточное количество портовых хранилищ. Прежде чем получить карантинный сертификат, груз может удерживаться в зоне проверке на срок до недели, а недостаток складов ещё больше тормозит процесс транспортировки грузов.

По данным трейдеров, в мае Китай импортировал рекордные 9,59 млн. тонн сои, а в июне, по предварительным оценкам, импорт бобов составил 9 млн. тонн. Запасы же сои в портах Китая уже достигли 7 млн. тонн.

Китайская Shandong Qingneng Power Co., Ltd планирует построить в г. Добромиль (Старосамборский р-н, Львовская обл., Украина) биотопливную теплоэлектростанцию, об этом сообщает пресс-служба Львовской областной государственной администрации.

В качестве сырья предполагается использовать отходы производства совместного украинско-китайского предприятия «Укрлісхолдінг», которое специализируется на деревообработке и изготовлении лущеного шпона из бука, березы, ясеня и др.

В апреле 2017 г. Япония сократила импорт офисной мебели на 7,5%

Импорт деревянной офисной мебели в Японию в апреле 2017 г. снизился в годовом исчислении на 7,5%, об этом сообщает ITTO.

По сравнению с мартом импорт упал на 32%. Китай сократил экспорт офисной мебели в Японию на 13%, однако его доля в общем объеме поставок из-за рубежа все равно превышала 80%.

Россия может обеспечить поставки миллионов тонн зерна, в том числе и пшеницы, в Китай, сообщил РИА Новости президент Российского зернового союза Аркадий Злочевский.

Президент РФ Владимир Путин во вторник по итогам переговоров с председателем КНР Си Цзипином, сообщил, что принято решение об увеличении поставок российской пшеницы в Китай, а также в финальной стадии согласования находятся документы о допуске на рынок и других зерновых культур.

"Мы готовы поставлять в Китай значительные объемы пшеницы, измеряемые миллионами тонн", — сообщил Злочевский.

Он пояснил, что в настоящее время из России в Китай идут поставки зерна только с приграничных зон и объемы этих поставок невелики. "Были пробные, тестовые поставки в 300, 500 тонн", — сказал глава РЗС.

По его словам, потенциал рынка Китая огромен и исчисляется миллионами тонн. "Они и сами крупнейшие производители зерна, более 120 миллионов тонн в год, но им не хватает", — рассказал Злочевский.

До основания, а затем…

Алексей Арбатов

Устарел ли контроль над ядерными вооружениями?

Алексей Арбатов – академик РАН, руководитель Центра международной безопасности Института мировой экономики и международных отношений им. Е.М. Примакова Российской Академии наук, в прошлом участник переговоров по Договору СНВ-1 (1990 г.), заместитель председателя Комитета по обороне Государственной думы (1994–2003 гг.).

Резюме Если откажемся от наработанных за полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, останемся у разбитого корыта. Необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно ее совершенствовать.

Противостояние России и Запада и начало нового цикла гонки вооружений вернули проблемы ядерного оружия на авансцену мировой политики после двадцати лет забвения. Администрация Дональда Трампа не считает приоритетом прогресс в контроле над ядерным оружием, что по идее должно послужить стимулом для Москвы к существенному пересмотру курса в данной области. Но в какую сторону? Этот вопрос остается открытым.

Ядерный романтизм в консервативную эпоху

На Валдайском форуме в октябре 2016 г. президент России Владимир Путин заявил: «Ядерное оружие является фактором сдерживания и фактором обеспечения мира и безопасности во всем мире», его нельзя «рассматривать как фактор какой бы то ни было потенциальной агрессии». Следует отметить, что столь положительная и в чем-то даже романтическая оценка роли ядерного оружия высказывается у нас на самом высоком государственном уровне впервые – такого не было ни во времена СССР, ни в демократической России.

Впрочем, многое зависит от интерпретации. Если эти слова – пожелание того, как должно быть, пока ядерное оружие существует в качестве объективной реальности, на это нечего возразить. Возможно, имелось в виду, что ядерное оружие должно быть предназначено только для ответного удара, и этой возможностью следует сдерживать агрессора от нападения («фактор сдерживания»). И что его недопустимо применять в первом ударе («как фактор потенциальной агрессии»). В таком случае мы имеем дело с одним из вариантов формулировки концепции стратегической стабильности как состояния стратегических взаимоотношений сторон, при котором сводится к минимуму вероятность ядерной войны, во всяком случае – между двумя сверхдержавами.

Однако если приведенное высказывание отражает представление о существующем порядке вещей, то с ним нельзя согласиться без существенных оговорок.

Фактор агрессии или ее сдерживания?

Первая оговорка состоит в том, что все девять нынешних государств, имеющих ядерное оружие, в своих официальных военных доктринах или по умолчанию допускают применение его первыми.

До недавнего времени КНР и Индия были единственными двумя странами, принявшими обязательство о неприменении ядерного оружия первыми. Но в Китае идет дискуссия об отказе от этого принципа ввиду растущей возможности США поражать китайские ядерные средства высокоточными неядерными системами большой дальности. А Индия, судя по всему, изменила свое прежнее обязательство, заявив, что оно распространяется только на неядерные государства, и это сближает ее стратегию с доктринами России и Соединенных Штатов.

Американские союзники по НАТО – Великобритания и Франция – всегда доктринально допускали применение ядерного оружия первыми, хотя их ядерные силы в сокращенном составе технически более всего соответствуют концепции сугубо ответного удара, во всяком случае в отношении России (а до того – СССР).

Пакистан открыто и безоговорочно придерживается концепции первого применения ядерного оружия (как оперативно-тактического, так и средней дальности) против Индии, имеющей большое превосходство по силам общего назначения.

Израиль не признает и не отрицает наличия у него ядерного оружия. Но ввиду специфики его геополитического окружения ни у кого нет сомнений, что Тель-Авив негласно придерживается концепции первого ядерного удара.

У Северной Кореи вместо доктрины – идеологические декларации с угрозами применения ядерного оружия. В свете малочисленности и уязвимости ее ядерных средств в противоборстве с ядерной сверхдержавой в лице США первый удар – единственный способ применить ядерное оружие (и после этого погибнуть).

Тем более сказанное выше относится к двум ведущим ядерным державам. Российская официальная военная доктрина недвусмысленно предусматривает не только ответный ядерный удар (в качестве реакции на нападение на РФ и ее союзников с использованием ядерного и других видов оружия массового уничтожения, ОМУ), но также и первый ядерный удар: «Российская Федерация оставляет за собой право применить ядерное оружие… в случае агрессии против Российской Федерации с применением обычного оружия, когда под угрозу поставлено само существование государства». В таком случае ядерный удар будет иметь целью «нанесение неприемлемого ущерба агрессору в любых условиях обстановки».

В военной политике Соединенных Штатов тоже всегда допускалась возможность использования ядерного оружия первыми, как гласит американская ядерная доктрина от 2010 г., «для узкого набора сценариев». Обеспечивая гарантии безопасности союзникам в Европе и Азии, США имеют варианты ядерного ответа на нападение на них с использованием обычного оружия или других видов ОМУ и потому «не готовы в настоящее время принять безоговорочную политику сдерживания ядерного нападения как единственного предназначения ядерного оружия…».

Таким образом, Россия, Соединенные Штаты и другие государства, обладающие ядерным оружием, допускают, помимо ответного удара, те или иные варианты применения ядерного оружия первыми (т.е. как «фактор агрессии»). Такие варианты включены в их понимание ядерного сдерживания (т.е. «фактора обеспечения мира и безопасности во всем мире»). Объясняется этот доктринальный симбиоз тем, что все они без исключения считают «фактором агрессии» только первый ядерный удар вероятного противника. А сами намерены применить ядерное оружие первыми исключительно в ответ на агрессию с использованием других видов ОМУ или обычных вооружений.

В связи с этим следует подчеркнуть, что исторически во многих войнах, особенно после 1945 г., каждая сторона считала, что, даже ведя наступательные операции, она обороняется, отражая реальную или неминуемо грозящую агрессию. Это влекло за собой или могло повлечь эскалацию конфликта. Карибский ракетный кризис октября 1962 г. наглядно продемонстрировал возможность ядерной войны из-за потери контроля над событиями, а не в результате спланированной агрессии. Несколько раз чистое везение спасало мир от ядерной катастрофы, хотя тогда уже существовало взаимное ядерное сдерживание (пусть асимметричное) и ни одна из сторон не хотела прямого конфликта.

Похожие, хотя и не столь опасные ситуации эскалации взаимных оборонительных действий имели место во время берлинского кризиса 1961 г., в ходе вьетнамской (1964–1972 гг.), афганской (1979–1989 гг.) и первой иракской войн (1990 г.). То же можно сказать о четырех ближневосточных войнах (1957, 1967, 1973 и 1983 гг.), фолклендском конфликте (1982 г.), индо-пакистанской и ирано-иракской войнах (1971 и 1980–1988 гг.) и ряде других событий такого рода. Причем некоторым из них сопутствовали открытые угрозы применения ядерного оружия и повышение уровней его готовности ведущими государствами.

Нынешняя конфронтация России и НАТО в Европе, многосторонний характер кризисов на Ближнем Востоке в сочетании с развитием новейших ядерных и обычных высокоточных вооружений и изощренных информационно-управляющих систем порождают угрозу быстрой непреднамеренной эскалации обычного (даже локального) конфликта между великими державами к ядерной войне. Эта угроза усугубляется «новаторскими» концепциями применения ядерного оружия в стратегиях ведущих государств.

Опасные новации

Во времена прошлой холодной войны вероятность быстрой (и даже изначальной) эскалации крупного вооруженного конфликта в Европе к применению ядерного оружия со стороны НАТО и Варшавского договора принималась как данность (а на континенте было развернуто в общей сложности до 17 тыс. единиц тактических ядерных средств). После окончания холодной войны тактические ядерные силы сторон были многократно сокращены, а апокалипсические сценарии были на четверть века забыты.

Но кризис вокруг Украины и наращивание вооруженных сил по обе стороны новых границ между Россией и НАТО вернули прежние страхи в европейскую политику. Масштабные военные учения сторон стали регулярно проводиться с имитацией применения тактических ядерных средств. Оружие такого класса в количестве нескольких сотен единиц все еще размещено вместе с силами общего назначения на передовых базах России и в американских хранилищах на территории стран НАТО.

Однако есть и новшества, чреватые не меньшей опасностью: концепции избирательного применения стратегических ядерных вооружений. Соединенные Штаты с начала 1960-х гг. экспериментировали со стратегией контрсиловых ядерных ударов – поражения стратегических сил и других военных объектов СССР, избегая разрушения городов (во всяком случае, на первых этапах войны). Но все эти планы разбивались о вероятность массированного ядерного ответа другой стороны.

Перемены начались много лет спустя: в 2003 г. в официальных российских документах появились планы «деэскалации агрессии... угрозой нанесения или непосредственно осуществлением ударов различного масштаба с использованием обычных и/или ядерных средств поражения». Причем предполагалась возможность «дозированного боевого применения отдельных компонентов Стратегических сил сдерживания».

С тех пор издания военной доктрины РФ не упоминали подобных концепций, и на время они ушли в тень. Но в условиях нынешнего обострения напряженности в профессиональную печать стали периодически просачиваться сходные идеи, возможно, отражая закрытые стратегические изыскания уполномоченных организаций. Можно в связи с этим предположить, что в России, США (и, видимо, в КНР) прорабатываются концепции избирательного применения стратегического ядерного оружия.

Например, военные профессионалы из закрытых институтов Минобороны РФ подчеркивают «…ограниченный характер первого ядерного воздействия, которое призвано не ожесточить, а отрезвить агрессора, заставить его прекратить нападение и перейти к переговорам. При отсутствии желательной реакции предусматривается нарастающее массирование использования ядерного оружия как в количественном отношении, так и по энерговыделению. Поэтому… первое ядерное воздействие Российской Федерации может носить ограниченный характер. Реакция противника просчитывается в форме как массированного, так и ограниченного ядерного удара. Более вероятным, на наш взгляд, можно считать второй вариант. В его пользу говорит тот факт, что США являются страной, где родилась концепция ограниченной ядерной войны». В качестве возможных средств таких действий рассматриваются, в частности, новые тяжелые наземные ракеты шахтного базирования типа «Сармат», поскольку уязвимость пусковых установок не позволяет полагаться на них для осуществления ответного удара в случае массированной контрсиловой атаки США.

Судя по всему, и Соединенные Штаты, в свою очередь, реанимируют концепции ограниченной стратегической ядерной войны в виде «подогнанных (tailored) ядерных опций». Как оружие таких ударов обсуждаются, например, перспективные ядерные авиационные крылатые ракеты большой дальности (LRSO – long-range stand-off missile) и управляемые авиабомбы с вариативной мощностью заряда (В-61-12).

Чаще всего в России подобные избирательные удары предлагаются как ответ на массированную неядерную «воздушно-космическую агрессию» США и НАТО (вроде многократно расширенного варианта налетов на Югославию, Афганистан или Ирак). А в США такие «опции» прорабатываются как реакция на ограниченное «ядерное воздействие» со стороны России (а также имея в виду Китай). В реальности Соединенные Штаты не имеют ни планов, ни достаточных средств для неядерной «воздушно-космической агрессии» против России, особенно если речь идет об ударе по ее стратегическим ракетным силам. Эти сценарии существуют в воображении российских стратегов. Однако взаимная разработка планов избирательных стратегических ударов угрожает молниеносно перевести на глобальный уровень любое локальное (и даже случайное) вооруженное столкновение двух сверхдержав.

Хотелось бы спросить авторов российской концепции: почему они думают, что Соединенные Штаты в ходе обмена ограниченными ударами, в конце концов, первыми дадут «задний ход»? Видимо, подсознательно здесь присутствует стереотип: в США живут богаче и ценят жизнь выше, а патриотизм – ниже, чем в России. Возможно, применительно к большой и долгой обычной войне это не лишено оснований (достаточно сравнить отношение общества двух стран к войнам во Вьетнаме и Афганистане). Однако упускается из вида, что ядерное оружие и в этом смысле является «великим уравнителем»: и богатым, и бедным одинаково не хочется, чтобы они сами, их дети и внуки превратились в «радиоактивную пыль». Во всяком случае, исторический опыт кризисов холодной войны не подтверждает представления о трусливости американцев, а с тех пор уровень жизни в России и на Западе стал менее контрастным.

Сопутствующая идея, набирающая ныне обороты, состоит в том, что после большого сокращения ядерных арсеналов за прошедшие четверть века ядерная война снова стала возможна и не повлечет глобальной катастрофы. Вот один из образчиков такого прогнозирования: «Решившись на контрсиловой превентивный удар по России… США имеют основания рассчитывать на успех… В итоге до 90 процентов российского ядерного потенциала уничтожается до старта. А суммарная мощность ядерных взрывов составит около 50–60 мегатонн… Гибель миллионов американцев, потеря экономического потенциала будут перенесены относительно легко. Это умеренная плата за мировое господство, которое обретут заокеанская или транснациональная элиты, уничтожив Россию…» В качестве спасительной меры, утверждает автор, создание 40–50 «боеприпасов (в 100 МТ) в качестве боеголовок для тяжелых МБР или сверхдальних торпед гарантирует доведение до критически опасных геофизических зон на территории США (Йеллоустонский супервулкан, разломы тихоокеанского побережья США)... Они гарантированно уничтожат США как государство и практически всю транснациональную элиту».

Можно было бы отмахнуться от таких идей как не составляющих предмет стратегического анализа и требующих услуг специалистов другого профиля, но не все так просто. Их автор (Константин Сивков) много лет служил в Генеральном штабе Вооруженных сил РФ и принимал участие в разработке военно-доктринальных документов государства. В других работах этого специалиста, как и в публикациях упомянутых выше экспертов, вопреки официальной линии Москвы, приводятся вполне убедительные расчеты невозможности массированного поражения не только российских ракетных шахт, но и значительной части промышленности высокоточным неядерным оружием. Также следует напомнить, как пару лет назад один из центральных каналов российского телевидения в репортаже о заседании военно-политического руководства самого высокого уровня как бы «случайно» показал картинку именно такой суперторпеды, вызвав немалый ажиотаж на Западе.

Приведенные примеры не позволяют безоговорочно принять тезис известного российского политолога Сергея Караганова: «Наличие ядерного оружия с имманентно присущей ему теоретической способностью уничтожения стран и континентов, если не всего человечества, изменяло мышление, “цивилизовало”, делало более ответственными правящие элиты ядерных держав. Из этих элит вымывались или не подпускались к сферам, связанным с национальной безопасностью, люди и политические группы, взгляды которых могли бы привести к ядерному столкновению». И дело не в том, что до «ядерной кнопки» могут добраться экстремисты или умалишенные, а в том, что замкнутые институты имеют склонность генерировать узко технико-оперативный образ мышления, совершенно оторванный от реальности и чреватый чудовищными последствиями в случае его практической имплементации.

Так или иначе, приведенные концепции насколько искусственны, настолько и опасны. Россия и США уже второй год не могут договориться о координации обычных авиаударов даже по общему противнику в Сирии, а что уж говорить о негласном взаимопонимании «правил» обмена избирательными ядерными ударами друг по другу! Касательно приемлемости ядерной войны при сокращенных потенциалах, даже если принять крайне спорные прогнозы минимального ответного удара России мощностью в 70 мегатонн (10% выживших средств), надо обладать экзотическим мышлением для вывода, что российский ответ (5 тыс. «хиросим») не будет означать полного уничтожения Cоединенных Штатов и их союзников вместе со всеми элитами.

В реальности нет никаких оснований полагать, что ядерное оружие теперь и в будущем может стать рациональным инструментом войны и ее завершения на выгодных условиях. Однако есть риск (особенно после смены руководства США), что государственные руководители, не владея темой, не имея доступа к альтернативным оценкам и тем более не ведая истории опаснейших кризисов времен холодной войны, поверят в реализуемость подобных концепций. Тогда в острой международной ситуации, стремясь не показать «слабину», они могут принять роковое решение и запустить процесс неконтролируемой эскалации к всеобщей катастрофе.

Банализация и рационализация ядерного оружия и самой ядерной войны, безответственная бравада на эти запретные ранее темы – опаснейшая тенденция современности. Парадоксально, что отмеченные стратегические новации выдвинуты в условиях сохранения солидного запаса прочности паритета и стабильности ядерного баланса России и США. Похоже, что даже классическое двустороннее ядерное сдерживание в отношениях двух сверхдержав (не говоря уже о других ядерных государствах) «поедает» само себя изнутри. Впредь едва ли можно надеяться только на него как на «фактор обеспечения мира и безопасности».

Нельзя не признать, что традиционные концепции и методы укрепления стратегической стабильности не способны устранить данную опасность. Для этого нужны новые принципы стратегических отношений великих держав и механизмы обоюдного отказа от опасных стратегических новаций. Но их невозможно создать в условиях распада контроля над ядерным оружием и неограниченной гонки вооружений.

Спасло ли мир ядерное сдерживание?

Вторая оговорка в отношении упомянутой в начале статьи «валдайской формулы» заключается в том, что ядерный «фактор сдерживания» реализуется исключительно в рамках системы и процесса контроля над вооружениями и их нераспространения – и никак иначе. Сейчас, на кураже ниспровержения прежних истин, по этому поводу высказываются сомнения. Например, цитировавшийся выше Сергей Караганов пишет, что «…баланс полезности и вредности контроля над вооружениями подвести крайне трудно». Тем не менее это сделать легко – при всей сложности проблематики ядерных вооружений.

До начала практического контроля над вооружениями (ведя отсчет с Договора 1963 г. о частичном запрещении ядерных испытаний) мир неоднократно приближался к грани ядерной войны. Характерно, что упомянутый выше самый опасный эпизод – Карибский кризис – помимо конфликта СССР и США из-за Кубы, был главным образом вызван именно динамикой ядерного сдерживания. Отвечая на большой блеф советского лидера Никиты Хрущева о ракетном превосходстве после запуска спутника в 1957 г., Соединенные Штаты начали форсированное наращивание ракетно-ядерных вооружений. Администрация Джона Кеннеди, придя к власти в 1961 г., унаследовала от предшественников 12 старых межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и две первые атомные подводные лодки с баллистическими ракетами (БРПЛ). Однако уже в 1967 г. американские стратегические ядерные силы (СЯС) увеличились по числу ракет в 40 раз (!). Поняв, куда идут процессы, Хрущев санкционировал переброску ракет средней дальности на Кубу, чтобы хоть замедлить быстро растущее отставание от США. Остальное хорошо известно.

Так ядерное сдерживание чуть не привело к ядерной войне. Можно до бесконечности спорить, спасло ли мир ядерное оружие или нет. И то и другое недоказуемо, поскольку, слава Богу, ядерной войны в те годы не случилось. Но в течение ста лет после битвы при Ватерлоо и до августа 1914-го большой войны в Европе тоже не произошло, хотя ядерного оружия не было, как и на протяжении полутора веков между Тридцатилетней войной и наполеоновским нашествием. А малых войн случалось множество, как и в годы холодной войны, причем через своих клиентов великие державы воевали и друг с другом.

После Договора 1963 г. в течение последующего полувека была создана обширная система ограничения и нераспространения ядерного оружия. Последний кризис холодной войны произошел осенью 1983 г., причем тоже из-за динамики ядерного сдерживания: развертывания новых ракет средней дальности СССР, а в ответ и аналогичных ракет США и провала переговоров по ограничению ядерных вооружений. Вывод очевиден: международные конфликты на фоне неограниченной гонки ядерных вооружений периодически подводят мир к грани ядерного Армагеддона. А в условиях процесса и режимов контроля над вооружениями – нет.

Отрицать прямую и обратную корреляцию мира и контроля над вооружениями можно, только если не желать признавать очевидного. Именно соглашения об ограничении и сокращении ядерного оружия стабилизировали военный баланс на пониженных уровнях и сыграли решающую роль в спасении мира от глобальной войны. Точно так же четко прослеживается взаимосвязь успехов и провалов диалога великих держав по ядерному разоружению и соответственно – прогресса или регресса режима нераспространения ядерного оружия.

Тем не менее, если исходить из того, что сдерживание, наряду с соглашениями великих держав, явилось одним из факторов спасения мира от ядерной войны в прошлом, то это отнюдь не значит, что так будет продолжаться в будущем. Отношения стабильного стратегического паритета сложились исключительно между СССР/Россией и США, хотя и здесь сейчас нарастают возмущающие факторы. Но нет оснований рассчитывать на тот же эффект в отношениях других ядерных государств, например, Индии и Пакистана. Тем более это относится к Северной Корее и возможным будущим обладателям ядерного оружия, если продолжится его распространение, что неизбежно в случае провала переговоров по дальнейшему сокращению ядерных арсеналов.

А через новые ядерные государства это оружие или оружейные материалы и экспертиза неизбежно рано или поздно попадут в руки террористов, что положит катастрофический конец роли ядерного оружия как «фактора обеспечения мира и безопасности». Ядерное сдерживание, согласно вечным законам гегелевской диалектики, убьет само себя. Это тем более так, поскольку в настоящее время разворачивается беспрецедентный кризис системы контроля над ядерным оружием.

Распад системы: есть ли повод для волнения?

Впервые за более чем полвека переговоров и соглашений по ядерному оружию (после Договора 1963 г.) мир оказался перед перспективой потери уже в ближайшее время договорно-правового контроля над самым разрушительным оружием в истории человечества.

Наиболее слабым звеном в системе контроля над ядерным оружием является Договор РСМД между СССР и США от 1987 года. Стороны уже несколько лет обвиняют друг друга в нарушении Договора, и после смены администрации в Вашингтоне в обозримом будущем он может быть денонсирован. В России к этому соглашению относятся скептически, что регулярно проявляется в высказываниях государственных руководителей. Еще более настораживает, что в новой «Концепции внешней политики» от 2016 г. он даже не упомянут в числе договоров, которым привержена Москва.

Обычно в вину Договору РСМД вменяется, что согласно его положениям было ликвидировано в два с лишним раза больше советских, чем американских ракет (соответственно 1836 и 859), и этой арифметикой до сих пор возмущаются многие российские эксперты в погонах и без. Но дело не просто в том, что советских ракет было развернуто намного больше и соответственно до «нуля» пришлось больше их сокращать. Еще важнее, что по высшей стратегической математике СССР все равно остался в выигрыше по качеству. Ведь для него был устранен, по сути, элемент стратегической ядерной угрозы, особенно ракеты «Першинг-2», способные с коротким подлетным временем (7 минут) наносить точные удары по подземным командным центрам высшего военно-политического руководства в Московском регионе. А непосредственно для американской территории Договор никак угрозу не уменьшил, поскольку советские ракеты средней дальности ее по определению не достигали.

Другой аргумент против Договора состоит в том, что ракеты средней дальности нужны России для ударов по базам ПРО США в Европе. Между тем все непредвзятые оценки показывают, что эти системы не способны перехватить российские МБР ни на разгонном участке, ни вдогонку. Кстати и президент Путин заявлял, что новые системы РФ могут преодолеть любую ПРО США.

Довод о том, что нужно отвечать на ядерные ракеты средней дальности третьих стран, не участвующих в Договоре, тоже неубедителен. Поскольку Великобритания и Франция не имеют ракет такого класса, из пяти остальных ядерных государств КНР и Индия – стратегические союзники России, Пакистан нацеливает ракеты только на Индию, Израиль – на исламских соседей, а КНДР – на американских дальневосточных союзников, а в перспективе – на США.

В любом случае Россия обладает большим количеством достратегических ядерных средств для сдерживания третьих стран, помимо стратегического потенциала для сдерживания Соединенных Штатов, часть которого может быть нацелена по любым другим азимутам. И уж если этой огромной мощи недостаточно для сдерживания третьих ядерных государств, то дополнительное развертывание наземных баллистических и крылатых ракет средней дальности делу не поможет. Придется рассчитывать на противоракетную оборону в составе модернизированной Московской ПРО А-235, новейших систем С-500 и последующих поколений подобных средств. А заодно пересмотреть позицию о необходимости отказа от систем ПРО или их жесткого ограничения.

Вопреки критике Договора при современном геополитическом положении России он намного важнее для ее безопасности, чем 30 лет назад. В случае его краха и в ответ на развертывание ныне запрещенных российских систем оружия возобновится размещение американских ракет средней дальности, причем не в Западной Европе, как раньше, а на передовых рубежах – в Польше, Балтии, Румынии, откуда они смогут простреливать российскую территорию за Урал. Это заставит Москву с огромными затратами повышать живучесть ядерных сил и их информационно-управляющей системы.

Кризис контроля над ядерным оружием проявляется и в том, что вот уже шесть лет не ведется переговоров России и США по следующему договору СНВ – самая затянувшаяся пауза за 47 лет таких переговоров. В 2021 г. истечет срок текущего Договора СНВ, и в контроле над стратегическими вооружениями возникнет вакуум. Времени для заключения нового договора, в свете глубины разногласий сторон по системам ПРО и высокоточным неядерным вооружениям, все меньше. При этом новая администрация Белого дома не проявляет заинтересованности в заключении нового договора СНВ до 2021 г. или в его продлении до 2026 года.

Именно с середины 2020-х гг. Соединенные Штаты приступят к широкой программе обновления своего стратегического ядерного арсенала (стоимостью до 900 млрд долл.), а также, вероятно, расширят программу ПРО, на что Россия будет вынуждена отвечать. Причем в отличие от периода холодной войны эта ракетно-ядерная гонка будет дополнена соперничеством по наступательным и оборонительным стратегическим вооружениям в неядерном оснащении, а также развитием космического оружия и средств кибервойны. Новейшие системы оружия особенно опасны тем, что размывают прежние технические и оперативные разграничения между ядерными и обычными, наступательными и оборонительными, региональными и глобальными вооружениями.

К тому же гонка вооружений станет многосторонней, вовлекая, помимо США и России, также КНР, страны НАТО, Индию и Пакистан, Северную и Южную Кореи, Японию и другие государства. Геополитическое положение России обуславливает ее особую уязвимость в такой обстановке.

Уже два десятилетия по вине Вашингтона в законную силу не вступает Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). По их же вине недавно «заморожено» соглашение о ликвидации избыточного запаса плутония. Переговоры по запрещению производства разделяющихся материалов (оружейного урана и плутония) в военных целях (ДЗПРМ) много лет стоят в тупике на Конференции по разоружению в Женеве. По российской инициативе за последние три года прекратилось сотрудничество РФ и США по программам безопасной утилизации, физической сохранности и защите ядерных вооружений, материалов и объектов.

Конференция по рассмотрению Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) в 2015 г. закончилась провалом. Северная Корея, которая вышла из ДНЯО в 2003 г., продолжает испытания ядерного оружия и баллистических ракет. В апреле 2017 г. от нее дистанцировался даже главный покровитель – Китай. Настрой новой администрации и Конгресса против многостороннего соглашения об ограничении иранской ядерной программы от 2015 г. может нанести окончательный удар по ДНЯО. Дальнейшее распространение ядерного оружия будет происходить главным образом рядом с российскими границами (Иран, Турция, Египет, Саудовская Аравия, Южная Корея, Япония).

Если и когда это оружие попадет в руки террористов, Россия – с недавнего времени лидер в борьбе с международным терроризмом – может стать одним из первых объектов их мщения, тем более в свете уязвимости ее геополитического положения и проницаемости южных границ.

Рецепты летального исхода

Традиционный контроль над ядерным оружием зиждился на ярко выраженной биполярности миропорядка, примерном равновесии сил сторон и согласовании классов и типов оружия в качестве предмета переговоров. Ныне миропорядок стал многополярным, равновесие асимметричным, а новые системы оружия размывают прежние разграничения. Контроль над вооружениями и предотвращение ядерной войны необходимо своевременно адаптировать к меняющимся условиям. Но надстраивать здание нужно на твердом и испытанном фундаменте – таково элементарное правило любой реконструкции.

В упоминавшейся выше статье Сергей Караганов пишет о необходимости выработки «новых схем ограничения вооружений». В качестве таковых он предлагает «не традиционные переговоры по сокращению (ликвидации) ядерного оружия... Пора и в расчетах, и в переговорах, если их все-таки вести, отходить от бессмысленного принципа численного паритета… Вместо этого стоит начать диалог всех ядерных держав (в том числе, возможно, даже Израиля и Северной Кореи…) по укреплению международной стратегической стабильности. Сопредседателями диалога могут быть Россия, США и Китай. Цель – предотвращение глобальной войны, использования ядерного оружия. Он должен быть направлен именно на повышение стабильности, предсказуемости, донесения друг до друга опасений, предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений. Особенно основанных на новых принципах средств противоракетной обороны в динамическом взаимодействии с наступательными вооружениями. Естественно, диалог должен включать и обсуждение неядерных, но де-факто стратегических вооружений. А также средств кибервойны… Таким образом, – пишет этот авторитетный специалист, – цель диалога – не собственно сокращение арсеналов, а предотвращение войны через обмен информацией, разъяснение позиций, в том числе причин развертывания тех или иных систем, доктринальных установок, укрепление доверия или по крайней мере уменьшения подозрений».

Прежде всего по поводу приведенного подхода следует отметить, что у Москвы и Вашингтона уже есть совместная концепция стратегической стабильности, предметно согласованная в первый и, к сожалению, последний раз в 1990 году. Ее суть (состояние стратегических отношений, устраняющее стимулы для первого удара) вполне актуальна. Что касается конкретных способов укрепления стабильности (взаимоприемлемое соотношение наступательных и оборонительных средств, снижение концентрации боезарядов на носителях и акцент на высокоживучие системы оружия), они, безусловно, требуют обсуждения и дополнения. Нужно учесть появление новейших наступательных и оборонительных вооружений, затронутые выше опасные концепции их применения, киберугрозы, распространение ядерного и ракетного оружия. Но расширение круга участников таких переговоров преждевременно. В обозримом будущем было бы величайшим успехом достичь взаимопонимания хотя бы в двустороннем формате, а уже затем думать о его расширении.

Кроме того, отвлеченное обсуждение стратегической стабильности сродни популярным в Средние века схоластическим диспутам. Это не приведет к конкретному результату, вроде упомянутого Карагановым «предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений». Едва ли можно рассчитывать, что оппоненты просто силой аргументов убедят друг друга отказаться от вызывающих беспокойство программ – без достижения взаимных компромиссов в виде ограничения и сокращения конкретных вооружений. А раз так, то и «численному паритету» нет альтернативы: ни одна из сторон не согласится юридически закрепить свое отставание.

Это суждение подтверждает практический опыт. Ведущиеся в течение последних лет американо-китайские консультации по стратегической стабильности при неравенстве потенциалов не породили ничего (кроме совместного словаря военных терминов). Та же участь постигла переговоры «большой ядерной пятерки», начавшиеся с 2009 г.: ничего конкретного, кроме общих благих пожеланий, согласовать не удалось. Наконец, есть опыт диалога России и Соединенных Штатов, который шел до 2012 г. по системам ПРО в контексте стратегической стабильности. Интеллектуальное взаимодействие потерпело фиаско, поскольку США не соглашались ни на какие ограничения ПРО, а Россия их и не предлагала, требуя «гарантий ненаправленности».

Если бы удалось организовать предлагаемый Сергеем Карагановым форум «девятки» по стратегической стабильности, он в лучшем случае вылился бы в бесплодный дискуссионный клуб, а в худшем – в площадку для взаимной ругани (тем более с участием таких своеобразных стран, как Израиль и КНДР).

Единственное содержательное определение стабильности от 1990 г. потому и состоялось, что согласовывалось в рамках переговоров о Договоре СНВ-1 и нашло воплощение в его статьях и обширнейшей интрузивной системе верификации и мер доверия. Поэтому паритет, количественные уровни, подуровни и качественные ограничения являются самым оптимальным и доказавшим свою практичность фундаментом соглашений по укреплению стабильности. В достигнутых с начала 1970-х гг. девяти стратегических договорах сокращение и ограничение вооружений, меры доверия и предсказуемости – отнюдь не самоцель, а способ практического (в отличие от теоретического) приближения к главной цели – предотвращению ядерной войны.

Разрушить существующую систему контроля над вооружениями проще простого, для этого даже не надо ничего делать – без постоянных усилий по ее укреплению она сама разрушается под давлением политических конфликтов и военно-технического развития. А вот создать на ее обломках нечто новое невозможно, тем более если предлагается привлечь скопом все ядерные государства и говорить одновременно обо всех насущных проблемах.

Об интересах России

После смены власти в Вашингтоне сохранение и совершенствование режимов контроля над ядерным оружием впредь могла бы обеспечить только Россия. Конечно, в том случае, если бы она этого захотела. Однако ни на США, ни на КНР или НАТО/Евросоюз рассчитывать не приходится. Помимо ответственности России как великой державы и ядерной сверхдержавы за эту кардинальную область международной безопасности, побудительным мотивом могут быть и другие соображения. При трезвом анализе ситуации, избавленном от политических обид и «ядерного романтизма», Москва должна быть больше всех заинтересована в этом с точки зрения национальной безопасности.

Во-первых, потому что гонку ядерных вооружений теперь намерены возглавить Соединенные Штаты, так зачем предоставлять им свободу рук? В интересах России понизить стратегические «потолки», загнать под них гиперзвуковые средства, вернуться к вопросу согласования параметров и мер доверия применительно к системам ПРО. Тем более что РФ интенсивно строит такую систему в рамках большой программы Воздушно-космической обороны (ВКО).

Другой мотив в том, что, как отмечалось выше, Россия находится в куда более уязвимом геостратегическом положении, чем США и страны НАТО, не имеет союзных ядерных держав и вообще не богата верными военно-политическими союзниками. Соответственно, продуманные и энергичные меры контроля над вооружениями способны устранить многие опасности, которые нельзя снять на путях гонки вооружений.

И, наконец, последнее: новое военное соперничество потребует колоссальных затрат, тогда как российская экономика сегодня явно не на подъеме (в этом году грядет серьезное сокращение российского военного бюджета). Ограничение стратегических сил и другие меры позволят сэкономить изрядные средства и обратить их на другие нужды страны.

Тот факт, что от Вашингтона впредь не следует ждать новых предложений или готовности с энтузиазмом принять российские инициативы, должен рассматриваться как дополнительный аргумент в пользу активизации политики РФ на данном треке. Если со стороны России поступят серьезные предложения (но не такие, как в случае с утилизацией плутония), от них не получится просто так отмахнуться. Более того, с учетом трудностей в отношениях двух ядерных сверхдержав на других направлениях (Украина, Сирия, Иран, Северная Корея), указанная сфера способна быстро стать триггером возобновления их взаимодействия, о котором много говорил Дональд Трамп в ходе избирательной кампании. К тому же он сможет поставить себе в заслугу достижение успеха там, где прежнего президента постигла неудача. (В истории были прецеденты: Никсон и Джонсон, Рейган и Картер.)

Возобновление активных усилий Москвы в данной сфере, безусловно, вызовет поддержку всех стран «Старой Европы», Китая, Японии, мира нейтральных и неприсоединившихся стран, широких общественных движений (вроде кампании за запрещение ядерного оружия, ведущейся в ООН), а также среди либеральных кругов США, в основном настроенных ныне против России. В известном смысле наша дипломатия в сфере контроля над ядерным оружием может стать важнейшим направлением использования «мягкой силы» в российской политике расширения своего глобального влияния.

Первоочередной задачей является спасение Договора РСМД. Вместо бесплодного обмена обвинениями сторонам следует совместно выработать дополнительные меры проверки, чтобы устранить взаимные подозрения. Разумеется, это возможно, только если Россия сама для себя признает ключевое значение Договора в обеспечении собственной безопасности и отбросит недальновидные взгляды на это соглашение.

Затем – заключение следующего договора СНВ на период после 2021 г. и на этой основе – согласование мер в области систем ПРО и новых стратегических вооружений в обычном оснащении. Далее – шаги к закреплению практического эффекта, а затем и вступлению в законную силу ДВЗЯИ. Потом – прогресс по линии ДЗПРМ и утилизации плутония, возобновление сотрудничества России и других стран по физической защите ядерных объектов и сохранности ядерных материалов. Параллельно – укрепление ДНЯО и режима контроля над ракетными технологиями. После этого – ограничение достратегического ядерного оружия и в этом контексте поэтапное и избирательное придание процессу сокращения ядерного оружия многостороннего характера.

* * *

Как показал исторический опыт нашей страны в других общественных сферах, в реальной жизни (в отличие от идеальной) не удастся до основания снести старое, а затем на чистом месте воздвигнуть нечто новое и прекрасное. На деле, если откажемся от наработанных за предшествующие полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, то в итоге останемся «у разбитого корыта». Вместо этого необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно совершенствовать систему, приспосабливая к новым вызовам и угрозам российской и международной безопасности. Как сказал великий русский историк академик Василий Ключевский, «где нет тропы, надо часто оглядываться назад, чтобы прямо идти вперед».

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2906786 Алексей Арбатов

В рамках состоявшихся 4 июля 2017 года в Москве переговоров между Президентом Российской Федерации Владимиром Путиным и Председателем Китайской Народной Республики Си Цзиньпином подписано Соглашение о взаимодействии и сотрудничестве в области обеспечения санитарно-эпидемиологического благополучия населения и санитарной охраны территории между Роспотребнадзором и Главным государственным управлением по контролю качества, инспекции и карантину Китайской Народной Республики.

Подписанное Соглашение продолжит традиционное сотрудничество России и Китая по вопросам обеспечения санитарно-эпидемиологического благополучия населения и будет способствовать дальнейшему укреплению российско-китайских контактов в предотвращении распространения инфекционных заболеваний, охраны здоровья и контроля среды обитания населения, а также проведению совместных научных исследований.

Реализация Соглашения между Роспотребнадзором и Главным государственным управлением по контролю качества, инспекции и карантину призвана повысить потенциал Азиатско-Тихоокеанского региона в области обеспечения санитарно-эпидемиологического благополучия населения.

Глава Роскомнадзора Александр Жаров выступил в рамках Российско-китайского медиафорума с докладом о современных проблемах правового регулирования интернета в России.

На сегодняшний день в условиях активного развития современного информационного общества в Российской Федерации наблюдается процесс последовательного вовлечения в правовое поле все большего числа субъектов массовой онлайн-коммуникации. Все значимые участники медиа рынка наделяются правовым статусом - набором прав и обязанностей.

Так, с 1 июля 2017 года вступил в силу закон об аудиовизуальных сервисах. Установление правового статуса таких сервисов направлено на развитие отечественной индустрии производства видео-контента в условиях неравной конкуренции с транснациональными интернет-гигантами.

Кроме того, реализованы законодательные механизмы защиты интересов владельцев объектов авторских прав от их нелегального распространения в интернете, а также созданы условия для легального распространения в интернете объектов интеллектуальной собственности, существенно доработана нормативная база, регламентирующая процесс сбора, обработки и хранения персональных данных.

В рамках выступления Александр Жаров обратил внимание на то, что в основе российского подхода к противодействию социально-опасной информации лежит механизм постфильтрации контента, т.е. правоприменение является точечным.

«Блокировке подвергаются только те сайты, которые намеренно не удаляют противоправную информацию. Никакой сайт - за исключением злостных «пиратских» ресурсов - не может быть заблокирован навечно: только до момента удаления противоправной информации», - отметил глава надзорного ведомства.

Наступательная стратегия борьбы.

26 ИЮНЯ - МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ БОРЬБЫ С НАРКОМАНИЕЙ И НАРКОБИЗНЕСОМ.

Наркомания - один из глобальных вызовов человечеству. В борьбе с ней объединяют усилия правительства и силовые структуры всех стран. В России семь лет назад Указом главы государства была утверждена Стратегия государственной антинаркотической политики Российской Федерации до 2020 года. Особая роль в её реализации отводится правоохранительным органам.

Новый этап

Стратегия предусматривает борьбу с наркотиками по двум фронтам: путём сокращения спроса на запрещённое зелье и предложения. Первую задачу планируется решать, организовав систему профилактической, лечебной и реабилитационной работы, сформировав в обществе иммунитет и нетерпимость к немедицинскому потреблению запрещённых веществ и препаратов. Вторую - целенаправленной работой по пресечению нелегального производства и оборота наркотиков внутри страны и противодействию внешней наркоагрессии.

Новый этап в организации антинаркотической деятельности начался чуть более года назад с созданием в структуре МВД России Главного управления по контролю за оборотом наркотиков. Тогда же была разработана и внедрена государственная система мониторинга наркоситуации, налажен контроль за легальным оборотом наркотиков и их прекурсоров, усовершенствованы механизмы оказания наркологической помощи больным наркоманией и их реабилитации.

Кроме того, Указом главы государства министр внутренних дел Российской Федерации генерал полиции Российской Федерации Владимир Колокольцев был назначен председателем Государственного антинаркотического комитета. Таким образом, теперь нашему ведомству отведена ведущая роль в борьбе с наркоугрозой.

Конечно, за прошедшее с момента реорганизации наркоподразделений время переломить ситуацию на этом фронте пока не удалось, но наметившиеся тенденции как минимум вызывают сдержанный оптимизм.

По данным ГУНК МВД России, на 9,4 % увеличилось количество расследованных наркопреступлений, совершённых группой лиц по предварительному сговору, на 4,5 % - преступным сообществом. В то же время доля наркопреступлений в общем массиве зарегистрированных противоправных деяний осталась на прежнем уровне.

Крах наркосиндиката

Чтобы нанести максимальный урон мировым наркокартелям, МВД России выбрало наступательную стратегию противодействия их бизнесу, суть которой в ликвидации организованных преступных групп.

В прошлом году правоохранительными органами пресечена деятельность более чем 12 тысяч групповых и организованных наркоформирований.

Крупнейшей победой на этом фронте стала ликвидация в августе-декабре 2016 года международного наркосиндиката «ХимПром», организованного гражданами Украины для распространения синтетических наркотиков на территории нашей страны.

Злоумышленники создали сайт «ХимПром», разместили в украинских СМИ объявления с предложениями о приёме на высокооплачиваемую работу в качестве курьеров или экспедиторов на территории России. В вербовочных пунктах на Украине с кандидатами проводились собеседования с использованием полиграфа, они проходили обучение на кратко­срочных курсах, где им объясняли правила ведения электронной переписки, использования платёжных систем, перевозки и упаковки наркотиков, а также способы организации тайников.

В подпольных лабораториях производились запрещённые вещества - от 150 до 500 кг в неделю. Преступники наладили логистическую цепочку в 14 регионах нашей страны. Годовой оборот наркодилеров составлял 2,3 млрд рублей, которые обналичивались в украинских банках.

В целом же в прошлом году за совершение наркопреступлений в России задержано 1398 граждан Украины, причём их число за последние три года возросло в два раза.

Интенсивные миграционные потоки являются одним из факторов, негативно влияющим на эффективность противодействия незаконному обороту наркотиков. Формируются они большей частью из граждан центральноазиатских государств и Украины. Из-за нестабильной экономической ситуации и, как следствие, ухудшения условий жизни во многих странах всё больше людей вовлекается в преступный бизнес, в том числе и наркоторговлю.

«Натуральное» нынче не в моде

В 2016 году правоохранительными органами из незаконного оборота изъято 21,7 т различных наркотиков, из которых свыше 15 т относятся к наркотикам каннабисной группы, более 4 т синтетических наркотиков, 1,4 т наркотических средств опийной группы (в том числе 965 кг героина), 1,3 т психотропных веществ и 385 кг сильнодействующих веществ.

По словам начальника ГУНК МВД России генерал-лейтенанта полиции Андрея Храпова, результаты мониторинга наркоситуации в стране показывают, что регулярно потребляют наркотики около 1,6 % россиян. На учёте в специализированных учреждениях Мин­здрава состоит свыше 640 тысяч наркопотребителей. Однако эти данные скорее всего не полностью отражают реальность, и количество наркоманов в стране выше.

Если в прежние годы главной угрозой специалисты считали афганский героин, то сегодня самую высокую динамику распространения показывают наркотики синтетического происхождения. Кроме того, происходит активное формирование рынков новых психоактивных веществ.

- Всё чаще к нам на приём в тяжёлом состоянии попадают 13-14-летние потребители «синтетики», - комментирует ситуацию врач-нарколог доктор медицинских наук член Общественного совета при ГУ МВД России по Московской области Эркен Иманбаев. - Некоторые наркотики данной группы вызывают сильнейшую зависимость после первого же употребления. В моей практике был случай, когда девятиклассник выпрыгнул из окна, впервые попробовав спайс, ему показалось, что за ним бежит табун лошадей...

По экспертным оценкам, в России доля наркотиков зарубежного происхождения превышает половину от общего незаконного оборота, а тяжёлые наркотики - героин, кокаин и «синтетика», включая психоактивные вещества, - практически полностью поступают извне.

Наркотрафик проходит через Центрально-Азиатский регион, и перекрытие этих каналов является одной из главных задач правоохранительных органов.

Основным источником поступления на российский рынок так называемых дизайнерских наркотиков является Китай. Как рассказал заместитель начальника ГУНК МВД России генерал-майор полиции Николай Скоков, там отмечается рост их производства, налаженного международными преступными сообществами на базе химической промышленности. В прошлом году в 15 оте­чественных регионах зафиксированы случаи изъятия в концентрированном виде наркотического средства «карфентанил», доставленного из Китая контрабандой.

При этом для транспортировки наркотиков преступники активно используют почтовые каналы. Пересылка осуществляется посредством фирм, специализирующихся на международной экспресс-доставке грузов.

В августе прошлого года сотрудниками ГУНК МВД России совместно с ФСБ России и таможенниками пресечена деятельность международной преступной группы. При осмотре почтового отправления, которое шло из Парагвая в Россию, был обнаружен и изъят килограмм кокаина. Полицейские задержали гражданку России и гражданина Венесуэлы.

Борьба наркодилеров, стремящихся расширить рынок потребителей, и противостоящих им правоохранителей напоминает перетягивание каната. Первые не перестают создавать новые наркотические вещества, которые по силе воздействия на организм человека во много раз превышают традиционные. Полицейские вместе с коллегами из ФСБ, таможни, других государственных органов стараются работать на опережение: внести новый препарат в список запрещённых веществ ещё до того момента, как он появится на рынке. В 2016 году по инициативе МВД России принято постановление правительства, устанавливающее контроль в отношении трёх синтетических каннаби­оидов и одного «дизайнерского» опиоида. Все позиции внесены «с расширением запрета оборота и их производных». Другими словами, вещества, имеющие незначительное изменение формулы, также будут считаться запрещёнными. Так что, установив меры контроля только в отношении четырёх веществ, государство автоматически запретило десятки производных, которые могут появиться на наркорынке страны. Таким образом создаётся правовое поле для предотвращения распространения новых наркотиков в нашей стране.

Михаил КОБЫЛЕЦКИЙ, Богдана ЛАГУТИНА

Цифры и факты

По данным ООН, около 200 млн человек в мире употребляют наркотические вещества, а это 5 % всего населения нашей планеты. Ежегодно возраст тех, кто впервые попробовал наркотики, снижается. Если несколько лет назад это были 16-17-летние юноши и девушки, то сегодня - дети 13–14 лет. Растёт и количество наркозависимых женщин.

Мировой денежный оборот от наркотиков составляет более 300 млрд долларов в год.

Наша справка

История борьбы с распространением наркотиков и попыток контролировать их оборот насчитывает уже более 100 лет. В феврале 1909 года Шанхайская опиумная комиссия, участие в работе которой приняли 13 стран, в том числе Россия, пыталась найти пути ограничения ввоза наркотиков из азиатских стран.

7 декабря 1987 года на 42-й сессии Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию, которая постановила ежегодно отмечать 26 июня как Международный день борьбы со злоупотреблением наркотическими средствами и их незаконным оборотом. Поводом для такого решения послужил доклад Генерального секретаря ООН 26 июня 1987 года на Международной конференции по борьбе со злоупотреблением наркотическими средствами и их незаконным оборотом. Участники конференции приняли Всеобъемлющий многодисциплинарный план будущей деятельности по данному направлению.

***

Основными государствами - поставщиками наркотиков в Российскую Федерацию являются Афганистан (героин, гашиш), страны Центрально-Азиатского региона, Марокко (гашиш), Китай, страны Евросоюза, Украина (синтетические наркотики), страны Южной и Латинской Америки (кокаин).

От стратегической к тактической стабильности

Почему контроль над вооружениями больше не работает?

Александр Колбин - консультант ПИР-Центра, советник президента группы- компаний «Волга-Днепр».

Резюме Новое определение стабильности, которая должна поддерживаться на нескольких тактических уровнях гонки вооружений для достижения общей стратегической цели предотвращения войны, могло бы служить концептуальным обоснованием контроля над вооружениями.

Контроль над вооружениями помогал сохранять стратегическую стабильность во время холодной войны. Однако после ее окончания понятие стратегической стабильности перестало быть заложником советско-американского противостояния и гонки ядерных вооружений между СССР (Россией) и Соединенными Штатами. В понятие стратегической стабильности стали включаться дополнительные международные игроки и угрозы безопасности. В результате сегодня Россия и США по-разному смотрят на факторы, влияющие на стратегическую стабильность, а границы этого понятия стали размытыми. Вместе с общим пониманием стратегической стабильности исчезло и общее понимание необходимости контроля над вооружениями как фактора, который должен способствовать ее сохранению. Нужен перезапуск стабильности в российско-американских отношениях на нескольких тактических уровнях – или реализация идеи «тактической стабильности» как новой концептуальной основы для двустороннего контроля над вооружениями.

Чем была холодная война?

Большинство исследователей соглашаются с тем, что советско-американское соперничество было центральным вопросом холодной войны, закончившейся исчезновением Советского Союза. Как пишет английский историк Оливер Эдвардс, «термин “холодная война” означает состояние постоянной вражды между двумя державами, которая не перерастает в вооруженную конфронтацию или горячую войну». Сходное определение давал в 1951 г. и будущий лидер британской лейбористской партии Ричард Кроссман: «Определение термина “холодная война” кажется довольно очевидным. Термин описывает тот факт, что мы не находимся в состоянии войны и не находимся в состоянии мира с Советским Союзом, но находимся в состоянии необъявленной вражды». Однако до сих пор среди ученых нет единства в оценках содержания, сроков и причин данной «вражды».

Как пишет американский историк Ури Раанан, «немного терминов использовалось столь непоследовательно, как “холодная война”. В случае почти каждой смены советского руководства после смерти Сталина западные комментаторы говорили о “холодной войне” для описания почти всего, что делалось предыдущим советским правительством, и противопоставляли этому период предполагаемой “разрядки”, который ожидался от новой советской администрации».

Советские исследователи определяли холодную войну как «политику реакционных и агрессивных кругов Запада в отношении Советского Союза и других социалистических стран, а также народов, борющихся за национальную независимость, мир, демократию и социализм». Определение, данное американским философом Роландом Вегсо, делает акцент на идеологическом противостоянии: «Фундаментальный конфликт был не между двумя враждующими идеологиями, а между идеологией зла, с одной стороны, и идеологически нейтральной концепцией универсальной человеческой природы и генерализированной концепцией свободы – с другой».

Еще одной характеристикой периода холодной войны, по мнению британских историков Дэйла Уолтона и Колина Грея, было то, что «большая часть исследований концентрировалась на советско-американской конкуренции в гонке ядерных вооружений». Вместе с тем, продолжают они, фокус на ядерных вооружениях был понятен, но ограничен в способности дать определение термину «холодная война»: «Нужно помнить, что советско-американские отношения никогда не определялись ядерным оружием – ядерное оружие было средством, которое каждая сверхдержава, глубоко не доверяя своему противнику, аккумулировала в огромном количестве. Однако более глубокие причины недоверия были идеологическими, историческими и геополитическими по своему характеру: ядерное оружие не являлось причиной холодной войны – точно так же, как танки и авианосцы не являлись причиной Второй мировой войны».

Существует и множество других определений. Я буду подразумевать под термином «холодная война» период идеологического, военно-политического, экономического и культурного противостояния СССР и США, который продолжался с 1945 по 1991 годы. Данное противостояние не дошло до прямого вооруженного столкновения благодаря наличию у Советского Союза и Соединенных Штатов арсеналов ядерного оружия, способных многократно уничтожить жизнь на Земле.

Стратегическая стабильность во время холодной войны

Как пишет сотрудник вашингтонского Центра новой американской безопасности Элдридж Колби, «стратегическая стабильность возникла как концепция в период холодной войны в рамках усилий по поиску modus vivendi для двух враждующих сверхдержав. Базовой логикой этой концепции была стабилизация биполярной конфронтации путем обеспечения того, чтобы каждая сторона имела возможность эффективного ответного удара даже после попытки первого обезоруживающего удара со стороны противника».

В то же время бывший старший научный сотрудник американского Совета по международным отношениям и колумнист газеты The Washington Post Майкл Герсон считает, что «стратегическая стабильность является – и всегда являлась – широко используемой концепцией без общепринятого понимания. Не существует единого, общепризнанного определения понятия “стабильности”, факторов, оказывающих на нее влияние, или средств измерения уровня стабильности. Соответственно, есть значительные пробелы в понимании в Соединенных Штатах и других странах того, как ядерные державы определяют требования к стабильности». В то же время Герсон подчеркивает взаимосвязь между наличием у СССР и США ядерного оружия и возникновением ситуации стратегической стабильности. В частности, он пишет, что «ключевые идеи, лежащие в основе концепции стратегической стабильности, возникли еще в начале 1950-х, когда и Соединенные Штаты, и Советский Союз начали создавать арсенал атомных бомб». Известный теоретик международной безопасности, профессор Калифорнийского университета Марк Трачтенберг добавляет, что «теория стабильности возникла довольно неожиданно в конце периода правления Эйзенхауэра, или, если быть более точным, в 1959 и 1960 годах».

Дэвид Холловэй, автор бестселлера «Сталин и бомба», называет два признака стратегической стабильности в период холодной войны: конфронтация между двумя сверхдержавами и наличие у них ядерного оружия. По его мнению, «стратегическая стабильность в годы холодной войны определялась в терминах сдерживания: отношения между Соединенными Штатами и Советским Союзом были стабильными настолько долго, насколько обе стороны знали, что каждая способна ответить самым серьезным образом на ядерную атаку противника».

При этом и Холловэй, и ведущие российские эксперты согласны в том, что одним из основных источников определения термина «стратегическая стабильность» в годы холодной войны могли бы служить двусторонние документы по контролю над вооружениями, прежде всего – Договор о ПРО 1972 г. и Совместное Заявление двух стран 1990 года. Холловэй утверждает, что хотя термин «стратегическая стабильность» не используется в Договоре о ПРО, базовые элементы этого термина отражены в преамбуле к нему: «Эффективные меры по ограничению систем противоракетной обороны явились бы существенным фактором в деле сдерживания гонки стратегических наступательных вооружений и привели бы к уменьшению опасности возникновения войны с применением ядерного оружия».

Коллектив российских ученых под руководством Алексея Арбатова в исследовании под названием «Стратегическая стабильность после холодной войны», опубликованном в 2010 г., приводит в пример другой двусторонний документ. В частности, авторы пишут о том, что, согласно названному выше Заявлению 1990 г., стратегическая стабильность – «это такое соотношение стратегических сил США и СССР (или состояние стратегических отношений двух держав), при котором отсутствуют стимулы для нанесения первого удара».

Даже несмотря на то что в 1972 г. и в 1990 г. СССР и США смогли договориться об общем толковании стратегической стабильности, советские (российские) исследователи (как в период холодной войны, так и после ее окончания) имели собственное понимание термина. Как пишет Арбатов, среди них «распространилось определение стратегической стабильности в широком и узком смыслах. В широком смысле стратегическая стабильность рассматривалась как результирующая политических, экономических, военных и других мер, проводимых противостоящими государствами (коалициями), вследствие которой ни одна из сторон не имеет возможностей для осуществления военной агрессии. В узком смысле под стратегической стабильностью понималось состояние стратегических группировок вооруженных сил и военных отношений между государствами (коалициями), характеризующееся примерно равными военными потенциалами, отсутствием попыток одной из сторон изменить военный баланс сил и добиться реализуемого путем военных операций превосходства над другой стороной на достаточно продолжительный период времени».

Документы 1972 г. и 1990 г. демонстрируют, что до окончания холодной войны российские и американские эксперты практиковали «узкое» понимание стратегической стабильности, выделяя две концепции внутри стратегической стабильности – кризисную стабильность и стабильность гонки вооружений. Как пишет Арбатов, «в первом случае подразумевалось, что ситуация является стабильной, когда даже в кризисной ситуации у каждой из противостоящих сторон отсутствуют серьезные возможности и стимулы для нанесения первого ядерного удара. Во втором случае стабильность оценивалась по наличию стимулов для резкого наращивания своего стратегического потенциала».

При этом Трачтенберг, описывая в 1991 г. американский подход к проблеме стратегической стабильности, считал интересным то, «сколько веса продолжает придаваться теории стабильности по сей день», и объяснял это «отсутствием интеллектуально проработанных альтернатив». Ниже я представлю свою точку зрения, согласно которой причина того, что в мире после холодной войны не находится былого места концепции стратегической стабильности, кроется не в «интеллектуальной слабости» западных и российских теоретиков, а в том, что после окончания холодной войны исчезли условия для существования стратегической стабильности в ее «узком» понимании.

Наконец, я склонен согласиться с определением стратегической стабильности в годы холодной войны, данным Арбатовым в упомянутой работе. Тогда стратегическая стабильность была определена как «устойчивость стратегического ядерного равновесия, которое сохраняется в течение длительного периода времени, несмотря на влияние дестабилизирующих факторов».

Контроль над вооружениями в период холодной войны

Английский исследователь Стюарт Крофт в работе, опубликованной в 1996 г., предлагает «широкое» определение понятия «контроль над вооружениями», не проводя границы между контролем над вооружениями, разоружением и нераспространением. По его мнению, контроль над вооружениями включает в себя не только «ограничения на использование и обладание вооружением», но также «договоры о разоружении», «законы военного времени», «ограничения на распространение», «разоруженческие усилия ООН». Взгляд Крофта контрастирует с традиционным подходом, выразителем которого в частности является Хедли Булл, считающийся одним из отцов-основателей контроля над вооружениями. По Буллу, разоружением следует называть «сокращение или уничтожение вооружений», тогда как контроль над вооружениями подразумевает «ограничение, накладываемое на международном уровне, на политику в отношении вооружений, включая уровень вооружений, их характер, развертывание или использование». Я склонен соглашаться с определением, предлагаемым Буллом.

Однако подходы и Крофта, и Булла не противоречат оценке Трачтенберга о том, что «какие бы иные функции ни имел контроль над вооружениями, его основной целью является предотвращение войны». В этом смысле контроль над вооружениями предотвратил эскалацию холодной войны между сверхдержавами в вооруженный конфликт с возможностью применения ядерного оружия. Другими словами, в годы холодной войны контроль над вооружениями помогал сохранять стратегическую стабильность. Как пишет Трачтенберг, в период холодной войны контроль над вооружениями перестал быть самоцелью. Его целью стала стратегическая стабильность, «определяемая как ситуация, в которой ни одна из сторон не стремится к началу кризиса».

Наконец, согласно Крофту, контроль над вооружениями, призванный укрепить стратегическую стабильность, имел (как и сама стратегическая стабильность) два измерения – укрепление кризисной стабильности и укрепление стабильности гонки вооружений. Эта логика работала до окончания холодной войны и перестала работать после ее окончания.

Контроль над вооружениями и стратегическая стабильность после холодной войны

Логика, согласно которой контроль над вооружениями способствует сохранению стратегической стабильности, после окончания холодной войны дала сбой. Это произошло, по моему мнению, по трем причинам.

Во-первых, с точки зрения кризисной стабильности новая Россия в 1990-е гг. больше не рассматривалась Соединенными Штатами в качестве противника, сравнимого с СССР. Любой возможный кризис в отношениях с Россией, возглавляемой демократической администрацией Бориса Ельцина и стремящейся к интеграции в «западный мир», представлял бы собой нечто слишком отличное от, скажем, Кубинского или Берлинского кризисов, просто потому что у России не было бы ресурсов для подобного рода противостояния.

Во-вторых, с точки зрения стабильности гонки вооружений, из-за кризисных явлений в российской экономике США и их союзники в 1990-е гг. могли не опасаться наращивания ядерных вооружений со стороны России. Скорее речь была о том, чтобы уничтожить «излишки» в ядерном арсенале России и обеспечить безопасность оставшегося оружия, чему и были посвящены несколько двусторонних программ сотрудничества.

В результате после окончания холодной войны из-за ухода на второй план в отношениях России и США этих двух элементов – кризисной стабильности и стабильности гонки вооружений – контроль над вооружениями в отношениях двух стран потерял одну из своих функций – сохранение стратегической стабильности. Соединенные Штаты вышли из договора по ПРО, возникли кризисы вокруг договоров РСМД, ДОВСЕ, в сотрудничестве в сфере ядерной безопасности, а также появились новые сферы потенциальной гонки вооружений (включая наступательные операции в киберпространстве, размещение оружия в космосе, стратегические вооружения в неядерном оснащении), практически не покрытые сегодня мерами контроля над вооружениями.

Третьей причиной кризиса в сфере контроля над вооружениями стало то, что после окончания холодной войны само понятие стратегической стабильности перестало быть заложником российско-американского противостояния и гонки ядерных вооружений между СССР (Россией) и США. Обе страны значительно расширили свое понимание стратегической стабильности как с точки зрения географии, так и с точки зрения влияющих на нее факторов. Фактически возобладал тот «широкий подход» к определению стратегической стабильности, который упоминался выше.

От стратегической стабильности к стабильности на тактическом уровне

Российские официальные документы, описывающие текущую стратегию в области внешней политики и национальной безопасности, в настоящее время перечисляют среди факторов, способствующих сохранению стратегической стабильности, не только «действия, направленные на реализацию соглашений в сфере ограничения и сокращения вооружений», но также усилия по предотвращению появления «новых типов вооружений», «сохранению стабильности международной правовой системы», «формированию системы международной информационной безопасности» и «меры по противостоянию природным и техногенным катастрофам». Кроме того, даже санкции, введенные США против России, также называются в числе факторов, создающих угрозу стратегической стабильности.

Что касается Соединенных Штатов, то акцент на роли стратегических ядерных сил в сохранении стратегической стабильности остается актуальным. С другой стороны, Вашингтон считает необходимым выстраивать отношения стратегической стабильности не только с Россией, но и с Китаем, а также с «другими крупными державами». Последняя редакция Обзора ядерной доктрины США 2010 г. гласит: «Учитывая, что Россия и Китай в настоящее время модернизируют свои ядерные силы, а также то, что оба государства утверждают, что программы США по развитию ПРО и конвенциональных ракетных вооружений являются дестабилизирующими, сохранение стратегической стабильности с этими двумя странами будет важным вызовом в ближайшие годы». В то же время целью диалога о стратегической стабильности с Китаем должно быть «предоставление площадки и механизма для каждой стороны для обсуждения их взглядов на стратегии, политики и программы друг друга в сфере ядерных вооружений и других стратегических возможностей».

Очевидно, что и в России, и в Соединенных Штатах сегодня размываются старые (времен холодной войны) географические и содержательные границы концепции стратегической стабильности, в которую начинают инкорпорироваться «другие крупные державы» и «другие стратегические возможности». В отсутствие общего понимания стратегической стабильности, хотя бы на двустороннем уровне, одно из традиционных обоснований для контроля над вооружениями – сохранение стратегической стабильности – исчезает. В то же время появляются новые сферы потенциальной гонки вооружений между двумя государствами, которые до сих пор не покрыты сколько-нибудь существенными мерами контроля над вооружениями, но которые определенно оказывают влияние на стратегическую стабильность. Оказывают потому, что эти новые сферы гонки вооружений, не будучи контролируемыми, могут создать условия, благоприятные для нанесения первого удара.

Учитывая все это, пришло время найти новое обоснование необходимости контроля над вооружениями как фактора, важного для сохранения стабильности в межгосударственных (и прежде всего в российско-американских) отношениях. Перефразируя определение стратегической стабильности, данное Арбатовым, в контексте сегодняшних российско-американских отношений стабильность могла бы быть определена как «устойчивость равновесия стратегических возможностей, которое сохраняется одновременно в нескольких сферах гонки вооружений в течение длительного периода времени, несмотря на влияние дестабилизирующих факторов, с целью уменьшения возможностей для нанесения первого удара».

Такое новое определение стабильности, которая должна поддерживаться одновременно на нескольких тактических уровнях гонки вооружений для достижения общей стратегической цели предотвращения войны, могло бы служить новым концептуальным обоснованием для контроля над вооружениями. В рамках такой концепции «тактической стабильности» и Россия, и США могли бы перезапустить совместную работу по отдельным «тактическим» направлениям контроля над вооружениями и в перспективе включить в эту работу третьи страны.

США. Россия. Весь мир > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258200 Александр Колбин

Темнота в конце туннеля

Ядерная программа КНДР и перспективы решения вопроса

Андрей Ланьков – историк, кореевед, преподаватель Университета Кукмин (г. Сеул)

Резюме Ни один из сценариев решения северокорейской проблемы – переговоры, санкции, военное решение – не может считаться приемлемым и удовлетворительным. Значит США и миру придется сосуществовать с ядерной Северной Кореей.

Девятого октября 2006 г. сейсмические станции во всем мире зарегистрировали подземный толчок, центр которого находился вблизи селения Пунге-ри в северокорейской провинции Северная Хамгён. Так прошло испытание первого северокорейского ядерного заряда. С того момента вопрос о ядерной программе КНДР перешел в качественно другую фазу.

Истоки

Полной неожиданностью это не стало ни для кого. Интерес к созданию собственного ядерного оружия Северная Корея проявляла по меньшей мере с 1960-х годов. Еще в 1956 г. КНДР подписала с Советским Союзом соглашение о научно-техническом сотрудничестве в области ядерных исследований, и вскоре после этого северокорейские студенты, практиканты и ученые стали регулярно появляться в Дубненском Объединенном институте ядерных исследований.

Северокорейские ядерные поползновения, которые стали очевидными к началу 1960-х гг., немало беспокоили Москву, так что советское руководство стало использовать программы сотрудничества с Пхеньяном, чтобы отчасти взять северокорейские ядерные исследования под контроль и снизить вероятность использования их результатов в военных целях. В 1960-е гг. северокорейская сторона была вполне готова пойти на подобный компромисс. Руководство КНДР, никогда не питавшее особых симпатий к Советскому Союзу, рассчитывало использовать сотрудничество, чтобы ускорить развитие собственных ядерных исследований, и ради этого было готово идти на временные уступки. СССР согласился оказать техническое содействие в строительстве ядерного исследовательского центра и экспериментального реактора в Ёнбёне (установлен в 1965 г.).

Северокорейская ядерная программа стала набирать темп в 1970-е годы. С большой долей вероятности можно предположить, что немалое влияние на Ким Ир Сена и его окружение оказала попытка Южной Кореи создать собственное ядерное оружие. Работы над южнокорейским ядерным проектом были остановлены в конце 1970-х гг. в результате активного вмешательства Соединенных Штатов, но сам факт работ был известен в Пхеньяне.

В начале 1980-х гг. КНДР и СССР подписали соглашение о строительстве в Северной Корее атомной электростанции (проект этот так и не был осуществлен). По-прежнему обеспокоенный потенциальной угрозой, которую представляла ядерная программа Пхеньяна, Советский Союз настоял на том, что строительство АЭС начнется только в том случае, если Северная Корея подпишет Договор о нераспространении ядерного оружия. Выбора у Пхеньяна не было, и в 1985 г. Северная Корея стала участником ДНЯО.

Случилось это как раз в тот момент, когда в Советском Союзе появились первые признаки внутриполитической нестабильности, и мир вокруг КНДР стал стремительно меняться (не в лучшую для северокорейской элиты сторону). В подобной ситуации Пхеньян решил ускорить ядерную программу. К началу 1990-х гг. мало кто сомневался, что северокорейские ученые и инженеры активно работают над созданием ядерного оружия плутониевого типа, используя плутоний из топливных стержней имевшихся у КНДР реакторов. Понятно, что новость не вызвала энтузиазма у мирового сообщества, и в первую очередь у США. Результатом стал кризис 1993–1994 гг., который иногда называют «первым северокорейским ядерным кризисом». По просочившимся впоследствии данным, американское военно-политическое руководство всерьез размышляло о нанесении превентивного удара по северокорейским ядерным объектам. С другой стороны, именно во время этого кризиса северокорейцы обещали «превратить Сеул в море огня» – эта угроза стала впоследствии стандартной частью риторики Пхеньяна.

Ядерная программа становится реальностью

Первый северокорейский ядерный кризис завершился, когда в 1994 г. в Женеве было подписано т.н. Рамочное соглашение. Оно предусматривало строительство на территории Северной Кореи двух ядерных реакторов на легкой воде. Последние технически малопригодны для производства оружейного плутония, но могут использоваться для выработки электричества. Строительство реакторов брал на себя специально созданный с этой целью международный консорциум KEDO, в финансировании которого решающую роль играли Южная Корея, Япония и США (соответственно, 57,9%, 19,8% и 16,1% всего бюджета организации – в то время как совокупный взнос всех остальных участников составил 6,2%). В соответствии с условиями Рамочного соглашения, до завершения строительства реакторов Северная Корея должна была регулярно получать от KEDO бесплатные поставки сырой нефти в объеме 500 тыс. тонн в год.

Главная из причин, по которой Соединенные Штаты и союзники подписали Рамочное соглашение, заключалась в распространенной тогда уверенности, что полностью выполнять договоренности не придется. Только что произошел распад мировой социалистической системы, многие аналитики не только в Вашингтоне, но и в иных столицах (включая, кстати, и Москву) были уверены, что у северокорейского режима нет будущего, а Ким Ир Сена ждет судьба Николае Чаушеску.

Однако, несмотря на жесточайший голод 1996–1999 гг., который унес от 600 до 900 тыс. жизней, и международную изоляцию, режим устоял. Более того, северокорейские ученые, вынужденно приостановив работу над плутониевой программой, замороженной по условиям Рамочного соглашения, начали разработку ядерного заряда с использованием обогащенного урана. Разумеется, урановая программа являлась нарушением Рамочного соглашения, и когда о ней стало известно в 2002 г., американцы потребовали объяснений. Так начался «второй ядерный кризис».

Скорее всего, Пхеньян изначально рассчитывал на то, что и по урановой программе удастся добиться компромисса, в целом сходного с Рамочным соглашением 1994 г., – обратимого замораживания программы в обмен на экономическую помощь и политические уступки со стороны США. Однако администрация Джорджа Буша от переговоров отказалась и в одностороннем порядке вышла из KEDO. Рамочное соглашение прекратило существование.

На протяжении нескольких лет северокорейцы отрицали сам факт наличия у них урановой программы, но в 2010 г. они пригласили американскую делегацию во главе с бывшим директором Лос-Аламосской лаборатории Зигфридом Хеккером в Центр обогащения урана, который к тому времени, насколько можно судить, уже давно работал на полную мощность.

После развала Рамочного соглашения КНДР начала интенсивную подготовку к ядерным испытаниям, первое из которых и состоялось в октябре 2006 года. За ним последовали еще четыре подземных взрыва – в 2009, 2013 и, дважды, в 2016 году.

Точные размеры северокорейского ядерного арсенала неизвестны, по оценкам ведущих американских экспертов, на начало 2016 г. в распоряжении КНДР предположительно находилось от 20 до 40 кг оружейного плутония (достаточно для изготовления 4–8 ядерных зарядов) и от 200 до 450 кг обогащенного урана (достаточно для 10–25 зарядов). Производительность оценивалась в 6 кг плутония и 150 кг урана в год – то есть ежегодно количество зарядов увеличивается на 8–10 единиц.

Параллельно Северная Корея начала активно работать над средствами доставки ЯО. Долгое время разведка КНДР пыталась получить доступ к советским ракетным технологиям, которые Москва им не предоставляла, и по меньшей мере дважды усилия увенчались успехом. Около 1980 г., предположительно через Египет, северокорейцы получили несколько советских ракет Р-17 (по классификации НАТО – SCUD). Вскоре в Северной Корее началось производство копий Р-17, которые были не только приняты на вооружение, но и экспортировались – в частности, этими ракетами активно пользовался Иран в период ирано-иракской войны 1980–1988 гг. (сейчас официально признано Тегераном).

Второй успех северокорейской разведки, скорее всего, случился в начале 1990-х гг., когда удалось получить чертежи и какую-то технологическую информацию, связанную с ракетой Р-27. Эта твердотопливная ракета, разработанная в СССР в середине 1960-х гг., предназначалась для запуска с подводных лодок. Именно Р-27 стала основой северокорейских твердотопливных ракет, созданных в 2000-е годы. Первую попытку запустить искусственный спутник Земли, отрабатывая таким образом технологию запуска ракет большой дальности, КНДР предприняла еще в 1998 году. Северокорейская пресса сообщила, что запуск прошел успешно; в действительности и эта, и несколько последующих попыток окончились неудачно.

Первых серьезных успехов северокорейские ракетчики добились уже при Ким Чен Ыне, третьем правителе семьи Кимов, который унаследовал власть в декабре 2011 года. В декабре 2012 г. северокорейцам удалось вывести на орбиту искусственный спутник и провести успешные испытания целого ряда ракет. В настоящее время ракетные системы способны уверенно поражать цели на территории всего Корейского полуострова, а также на значительной части территории Японии. Важно, что в феврале 2017 г. Северная Корея успешно испытала твердотопливную ракету дальностью около 1200 км, которая легко маскируется, может запускаться с подвижных установок, трудно обнаруживаемых техническими средствами разведки, и готовится к запуску за несколько минут (учитывая высокие темпы развития северокорейских ракетных систем, не следует удивляться тому, что информация о них быстро устаревает; обзоры текущего состояния дел регулярно публикует Владимир Хрусталев). Вскоре после этого, в мае 2017 г., проведен успешный запуск новой баллистической ракеты максимальной дальностью около 3 тыс. км, способной нанести ядерные удары по Аляске и Гуаму, а также американским базам в АТР.

Параллельно велись работы над созданием баллистических ракет для подводных лодок. Весьма трудная с технической точки зрения задача решена в рекордно короткие сроки, существенно быстрее, чем ожидали иностранные эксперты. В августе 2016 г. КНДР провела успешный запуск баллистической ракеты с подводной лодки, находящейся в подводном положении – и, судя по данным анализа спутниковых фотографий, в ближайшее время работа над баллистическими ракетами подводных лодок ускорится.

В начале 2017 г. Северная Корея недвусмысленно заявила о том, что собирается в самое ближайшее время разработать и принять на вооружение межконтинентальную баллистическую ракету, способную наносить удары по территории континентальных Соединенных Штатов. Это заявление отражает новый курс Ким Чен Ына и его окружения. Если покойный Ким Чен Ир был в целом готов ограничиться небольшим ядерным арсеналом, его сын настроен обзавестись полноценными ядерными силами, скажем так, второго эшелона. Ким Чен Ын стремится к обладанию тем, что именуется «потенциалом второго удара». Иначе говоря, он намерен создать ядерные силы, которые, даже подвергшись внезапной неядерной атаке, будут в состоянии пережить ее и сохранить некоторое количество зарядов и средств доставки для нанесения удара возмездия. В настоящий момент основными компонентами подобных ядерных сил мыслятся МБР, размещенные на подвижных пусковых установках, и подводные лодки, вооруженные ракетами с ядерными боезарядами и находящиеся на патрулировании у берегов США.

Задачи и надежды Пхеньяна

С момента возникновения северокорейский ядерный проект преследовал три основные стратегические цели. С течением времени их порядок и сравнительная важность менялись, однако сами цели, скорее всего, неизменны уже почти полвека.

Первая и главная (на настоящий момент) цель ядерного проекта – сдерживание. Ким Чен Ын и его окружение хорошо помнят, что в свое время Джордж Буш отнес Северную Корею к «оси зла», причем оказалась она в этом списке вместе с Ираком и Афганистаном, впоследствии атакованными и оккупированными США. Важным уроком для северокорейского руководства послужила печальная судьба Муаммара Каддафи – единственного правителя в истории, согласившегося обменять ядерную программу на экономические льготы Запада. В том, что Пхеньян извлек серьезные уроки из ливийского опыта, сомневаться не приходится. Смерть Каддафи от рук повстанцев наглядно продемонстрировала северокорейской элите, что она была права: обладание ядерным оружием – важнейшее условие сохранения существующего режима (или, если хотите, государственности). По мнению Пхеньяна – скорее всего, оправданному, – наличие ядерного оружия резко снизит вероятность вмешательства внешних сил в случае внутреннего конфликта.

Во время ливийской революции, в марте 2011 г., представитель МИД КНДР заявил: «Ливийский кризис... наглядно продемонстрировал, как ядерное разоружение Ливии, широко разрекламированное США, закончилось агрессией. Вероломное нападение произошло после того, как агрессор сладкими посулами гарантий безопасности и улучшения отношений уговорил свою жертву разоружиться, а затем поглотил ее при помощи силы. Что еще раз доказало простую истину: мир можно сохранить, только если у страны хватит собственных сил обеспечить сдерживание».

Второй стратегической целью северокорейской ядерной программы является укрепление «дипломатического потенциала». Северная Корея – страна маленькая и бедная. Даже по оптимистическим оценкам CIA World Factbook (КНДР не публикует никакой экономической статистики уже более полувека), уровень ВВП на душу населения составляет всего 1800 долларов, примерно в 20 раз меньше такого же показателя в Южной Корее. Учитывая численность населения и размеры ВВП, наиболее близкими аналогами являются Мадагаскар и Мозамбик. Однако в последние 25 лет КНДР неизменно привлекает к себе внимание международного сообщества – в первую очередь благодаря ядерной программе.

Ядерная программа сыграла немалую роль в том, что в голодные 1996–1999 гг. Северная Корея получала заметную иностранную продовольственную и гуманитарную помощь. Главными поставщиками продовольствия тогда являлись страны, с которыми КНДР находится во враждебных отношениях, а формально – вообще в состоянии войны. По данным WFP, на протяжении 1996–2011 гг. из 11,8 млн тонн бесплатной продовольственной помощи формально дружественный Китай поставил только четверть – 3 млн тонн. Остальными главными поставщиками бесплатного продовольствия являлись «враждебные» США (2,4 млн тонн), Япония (0,9 млн тонн) и Южная Корея (3,1 млн тонн).

Формально, конечно, помощь Соединенных Штатов или Японии не была увязана с желанием Северной Кореи выполнять условия Рамочного соглашения 1994 г. и временно заморозить ядерную программу. На практике в существовании подразумевающейся связи между ядерным проектом и гуманитарной помощью сомневаться не приходится. Коллапс Рамочного соглашения в 2002 г. привел к почти полному прекращению американских и японских поставок.

В последнее время северокорейская экономика находится в куда лучшем положении, чем 15–20 лет назад. Начатые Ким Чен Ыном реформы, попытка создать «рыночный авторитаризм» привели к оживлению экономической деятельности и, самое главное, к повышению уровня жизни большинства населения. В этих условиях потребность в ядерном оружии как средстве дипломатического нажима для получения продовольственной помощи объективно снизилась. Однако оно остается важным дипломатическим инструментом и, скорее всего, будет оставаться таковым в обозримом будущем.

Третьей стратегической целью, которой служит ядерная программа, является дальнейшая легитимация режима. В большинстве стран мира население позитивно относится к росту военной мощи своей страны, и КНДР не исключение.

Кроме того, сам факт работы над ядерной программой широко используется во внутренней пропаганде для объяснения экономических трудностей и явного отставания от соседей. Северокорейские пропагандисты активно апеллируют к ядерной программе, когда им надо объяснить населению причины голода 1996–1999 гг. (сам факт голода не скрывается, хотя статистики о количестве жертв в официальной печати не опубликовано). Голод теперь объясняют сочетанием беспрецедентных наводнений, «экономической блокады» империалистов и, конечно же, стратегической необходимостью создания ядерного оружия для сохранения страны и физического выживания населения. В рамках этой пропагандистской доктрины жертвы голода представлены как солдаты, отдавшие жизнь за сохранение северокорейской государственности и общественно-политической модели. Населению объясняют, что единственная сила, которая предотвращает разрушительную войну на Корейском полуострове, – ядерный потенциал сдерживания, для сохранения и развития которого необходимо идти на любые жертвы.

Международное сообщество: единство в теории, несогласованность на практике

Большинство стран мира отрицательно относится к северокорейской ядерной программе, причем особо негативно воспринимают ее ведущие державы, большинство из которых, в соответствии с ДНЯО, являются «официально признанными ядерными державами» и уже по этой причине враждебно смотрят на возможность распространения ЯО. Именно поэтому после каждого ядерного испытания Совет Безопасности ООН принимает очередную резолюцию, не только осуждая действия Пхеньяна, но и вводя санкции – с каждым разом все более жесткие. Однако на практике, несмотря на частичное совпадение интересов, создать единый фронт не удалось и едва ли удастся. Подавляющее большинство ключевых игроков, несмотря на желание предотвратить ядерное распространение, имеют и иные интересы, зачастую для них более важные, чем ядерное разоружение КНДР.

Пожалуй, наиболее последовательным сторонником денуклеаризации являются Соединенные Штаты. Ядерная программа с самого появления была направлена в первую очередь именно против США – обстоятельство, о котором Пхеньян не устает напоминать. Например, в конце марта 2013 г., во время очередного кризиса, северокорейская печать опубликовала фотографии Ким Чен Ына и северокорейских генералов на фоне карты Соединенных Штатов, где были нанесены цели ядерных ударов. Правда, на тот момент у КНДР не было ракет, способных поразить эти объекты, так что фотографии отчасти проходили по категории дипломатических демонстраций, а отчасти – заявлений о намерениях.

Кроме восприятия Северной Кореи как вероятного противника на позицию Вашингтона оказывает влияние и то, что действия Пхеньяна создают рискованный прецедент для политики нераспространения ядерного оружия. В отличие от других «новых ядерных держав» (Израиля, Индии, Пакистана), КНДР в свое время согласилась подписать Договор о нераспространении ядерного оружия и взяла на себя обязательства соблюдать налагаемые этим договором ограничения. Краткое пребывание в рамках ДНЯО Северная Корея, насколько известно, использовала, чтобы получить дополнительный доступ к ядерным технологиям, после чего заявила о выходе из режима нераспространения. В этих условиях признание КНДР ядерной державой де-факто – на которое, по индийскому или пакистанскому образцу, рассчитывают в Пхеньяне – неизбежно превращается в опасный прецедент, ставящий под сомнение стабильность системы контроля за нераспространением ЯО.

Остальные ведущие державы, надо признать, воспринимают северокорейскую ядерную программу куда спокойнее. Китай, например, в целом относится к ней негативно, ибо заинтересован в сохранении за собой привилегированного статуса. Однако на практике его куда больше занимают другие вопросы – в первую очередь поддержание стабильности у собственных границ, равно как и сохранение Корейского полуострова в его нынешнем разделенном состоянии. Ни серьезный хаос на территории КНДР, ни ее поглощение куда более развитым и богатым Югом не входят в планы Пекина.

Сеул в целом также относится к северокорейской ядерной программе на удивление спокойно, хотя, разумеется, ни в коем случае ее не одобряет. Парадоксальным образом появление в КНДР ядерного оружия пока не слишком сильно изменило баланс сил на Корейском полуострове. Около половины населения Южной Кореи так или иначе проживает на территории Большого Сеула, большая часть которого уже почти полвека находится в зоне досягаемости северокорейской тяжелой артиллерии, расположенной в непосредственной близости от мегаполиса, на противоположной стороне т.н. «демилитаризованной зоны». Появление на вооружении армии КНДР нескольких ядерных зарядов, конечно, до определенной степени меняет картину, но к жизни в этих условиях южнокорейцы давно привыкли. Поэтому для РК приоритетным является, во-первых, сохранение стабильности и статус-кво, а во-вторых, снижение напряженности в межкорейских отношениях. Некоторая часть общества по-прежнему всерьез относится к вопросу объединения и считает, что налаживание отношений с КНДР станет первым шагом к нему. Впрочем, среди южнокорейского населения, особенно среди молодежи, объединение с бедным Севером вызывает все меньше энтузиазма.

Подобные разногласия означают, что создание единого фронта держав по северокорейскому вопросу невозможно. Решающую роль играет позиция Китая, который, как говорилось выше, при всем своем негативном отношении к северокорейскому ядерному проекту, стремится к сохранению статус-кво на полуострове. КНР контролирует около 90% внешней торговли Северной Кореи, так что эффективное осуществление международных санкций без Пекина невозможно в принципе. Китай не заинтересован в введении максимально жестких санкций, ибо результатом может стать серьезный экономический кризис и последующая внутриполитическая дестабилизация в соседней стране. Нестабильная Северная Корея, равно как и объединенная по германскому образцу, то есть оказавшаяся под фактической властью Сеула, крайне нежелательна для Китая, и реализации именно этих двух сценариев в Пекине хотят избежать. Именно с этим связаны и крайняя осторожность, с которой китайцы относятся к режиму международных санкций, и их склонность игнорировать, а временами и прямо саботировать этот режим.

США: приемлемых вариантов нет

Вот уже много лет официальной позицией Соединенных Штатов является требование полного, проверяемого и необратимого ядерного разоружения Северной Кореи (complete, verifiable and irreversible denuclearization). Эта формула повторяется с такой же монотонной регулярностью, с которой Пхеньян говорит о неприемлемости ядерного разоружения.

Такой подход понятен, но, увы, его трудно считать реалистичным. Это, кстати, понимают и американские официальные лица, которые в частных беседах признают, что требование денуклеаризации не может быть реализовано в обозримом будущем. Полуофициальным выражением этой позиции, которой придерживается едва ли не большинство американских специалистов, стало заявление Джеймса Клэппера о том, что попытки добиться ядерного разоружения КНДР являются «проигранным делом».

Для такого скептицизма есть основания. С точки зрения США, задача ядерного разоружения Пхеньяна может быть теоретически решена тремя способами, но на практике нет ни одного, который бы, с одной стороны, являлся политически приемлемым, а с другой – имел бы сколь-либо реальные шансы на успех.

Первый способ – переговоры, то есть попытка повторить сценарий, реализованный в свое время в Ливии, который до определенной степени применяется в Иране (надо, конечно, иметь в виду, что ни Иран, ни Ливия не имели ядерного оружия, а разговор шел о свертывании его разработки). В рамках этого сценария речь идет о том, что КНДР отказывается от ядерного оружия в обмен на серьезные экономические и политические уступки Соединенных Штатов. На практике, однако, крайне маловероятно, что Пхеньян пойдет на подобное соглашение. Северокорейская политическая элита, наученная горьким опытом международной жизни последних 20–30 лет, рассматривает отказ от ядерного арсенала как вариант коллективного политического самоубийства, и принять этот вариант не готова ни при каких обстоятельствах.

Вдобавок надо помнить, что заинтересованность северокорейской элиты в подобных вознаграждениях невелика. Иностранная помощь при грамотном использовании могла бы существенно улучшить жизнь большинства населения, но она не оказывает влияния на принятие политических решений. Для руководства сохранение режима куда более важная задача, чем экономический рост или повышение уровня жизни – и поэтому ставить под угрозу безопасность страны и режима ради шансов на улучшение экономического положения они не хотят (как наглядно показал пример Каддафи, такие шансы могут оказаться иллюзорными).

Вторым теоретически возможным вариантом решения ядерной проблемы по-американски (то есть путем достижения полной денуклеаризации) является политика санкций. Расчет на то, что Пхеньян, столкнувшись с вызванным санкциями жестким экономическим кризисом и перспективами массового (или элитного) недовольства, решит пожертвовать ядерным оружием. Однако и это имеет мало шансов на успех.

Главную проблему для США, конечно, создает Китай, который, стремясь к сохранению статус-кво как наименьшему из зол, не собирается создавать в Северной Корее кризисную ситуацию и поэтому не только участвует в санкциях без излишнего энтузиазма, но и продолжает оказывать КНДР ощутимую помощь. Главной формой ее являются субсидируемые поставки жидкого топлива по так называемым «ценам дружбы». Однако китайская пассивность, вполне оправданная и понятная, – лишь один из факторов, обрекающих на провал политику санкций. Даже если предположить, что Китай по тем или иным причинам согласился принять полное участие в режиме международных санкций по американскому сценарию, это обстоятельство, скорее всего, мало повлияет на политику Пхеньяна в ядерном вопросе. Спора нет: прекращение субсидируемых поставок топлива из Китая, а в самом худшем случае – и введение Китаем частичного эмбарго на торговлю с Северной Кореей, станет для КНДР сильнейшим ударом. Однако резкое ухудшение экономической ситуации и даже новая вспышка голода едва ли заставит Пхеньян изменить позицию. В случае введения Китаем под давлением США «эффективных» санкций (то есть таких, которые могут привести к экономической дезинтеграции в КНДР) экономическая катастрофа обрушится на население, а не на элиту. И нет оснований думать, что сколь угодно сложное положение народа заставит Пхеньян отказаться от ядерного проекта.

В последнее время, особенно после прихода к власти Дональда Трампа, рассматривается и третий теоретически возможный вариант – военное решение. В качестве прецедента обычно вспоминают удары израильских ВВС по ядерным объектам в Ираке (1981 г.) и Сирии (2007 г.). Подразумевается, что Соединенные Штаты путем нанесения высокоточных ударов по ядерным объектам сумеют парализовать северокорейскую ядерную программу.

Подобная идея, пользующаяся особой популярностью у американских ястребов, на практике не выдерживает критики. Главная проблема связана с тем, что северокорейские вооруженные силы в состоянии отреагировать на подобные удары. Речь не о том, что их удастся предотвратить (силы ПВО в КНДР сильно устарели), но в ответ на такую атаку Пхеньян, вероятнее всего, нанесет удар по Сеулу и другим приграничным территориям Южной Кореи – в первую очередь концентрируясь на расположенных там американских военных объектах, но не ограничиваясь ими. Результатом станет южнокорейской контр-контрудар, после которого на полуострове начнется Вторая корейская война. Перспективы тяжелой и кровавой наземной операции в Азии не вызывают энтузиазма в Вашингтоне, прежде всего у руководства американской армии.

Есть и практические сомнения в том, что серия точечных ударов остановит ядерную программу. Большинство объектов, связанных с ракетной и ядерной промышленностью, надежно замаскированы и находятся в защищенных подземных сооружениях. В стране действует беспрецедентный по своей жесткости контрразведывательный режим. Шанс того, что в распоряжении американских спецслужб имеется достоверная информация о расположении необходимых объектов, невелик. И тем менее вероятно, что эти цели удастся успешно поразить.

Полностью исключить возможность конфликта нельзя. Как уже говорилось выше, Ким Чен Ын, в отличие от своего отца, настроен на создание т.н. «потенциала второго удара», основой которого должны стать МБР, способные поразить территорию континентальных США. Когда в новогодней речи в январе 2017 г. Ким Чен Ын открыто выразил намерение разработать такие ракеты, Трамп отреагировал твитом, сказав, что, дескать, «этого не случится». Но КНДР, скорее всего, завершит разработку ракет еще в период правления Трампа, который, как ясно из изложенного выше, недвусмысленно заявил, что не допустит появления у Пхеньяна такого оружия. Вдобавок сам факт превращения КНДР в страну, способную нанести ядерный удар по Соединенным Штатам, стал бы серьезным вызовом для любой американской администрации. Нельзя совсем исключать и того, что Трамп и его окружение проигнорируют риски большой войны и атакуют военные объекты КНДР. Впрочем, едва ли – готовность людей из окружения Трампа обсуждать возможность силового вмешательства резко снизилась в последние два-три месяца, главная надежда возлагается на попытки уговорить Китай занять более жесткую позицию (с сомнительными шансами).

Таким образом, ни один из возможных сценариев решения северокорейской проблемы – переговоры, санкции, военное решение – не может считаться приемлемым и удовлетворительным. Значит, США и весь мир с большой долей вероятности вынуждены будут долгое время сосуществовать с ядерной Северной Кореей. Решить проблему может только смена режима в Пхеньяне, но вероятность такого поворота событий не представляется особо высокой.

Вместо заключения: контуры неудобного компромисса

Злорадствовать по поводу беспомощности Вашингтона не следует: успех северокорейской ядерной программы не радует никого. Превращение КНДР в ядерную державу действительно создает опасный прецедент и в перспективе подрывает режим ядерного нераспространения. В долгосрочной перспективе стабильность режима семьи Ким вызывает сомнения. Получается, ядерным оружием обзавелась страна, способная впасть в хаотическое состояние, при котором контроль над ядерным оружием и средствами его доставки будет нарушен. Наконец, учитывая достаточно низкий уровень северокорейских средств разведки и связи, равно как и (предположительно) исключительную концентрацию власти в руках высшего руководителя, нельзя исключить и возможность применения ядерного оружия в результате неправильной оценки ситуации, паники или технической ошибки.

В долгосрочной перспективе частичным решением может стать компромисс, который условно можно назвать «замораживанием северокорейской ядерной программы». Соединенные Штаты и другие заинтересованные страны согласились бы предоставить КНДР щедрые политические и экономические уступки в обмен на введение моратория на испытания ядерного оружия и средств его доставки. Разумеется, учитывая опыт последнего десятилетия, выплаты должны проводиться не одноразово, а ежемесячно, ежеквартально или ежегодно и прекратятся, если Северная Корея сочтет себя свободной от обязательств, взятых по такому соглашению.

По большому счету, Женевское Рамочное соглашение 1994 г. можно считать первым договором подобного рода, так как оно предусматривало именно приостановку северокорейской ядерной программы в обмен на экономическую помощь. То обстоятельство, что оно успешно проработало восемь лет и было разорвано по инициативе США, говорит о том, что подобный компромисс теоретически возможен. Более того, частные разговоры с американскими официальными лицами показывают, что на уровне по крайней мере среднего дипломатического персонала существует понимание того, что замораживание является наиболее приемлемым из всех реалистически мыслимых вариантов. Впрочем, на настоящий момент вероятность заключения такого соглашения невелика.

Проблемы с обеих сторон. Американской администрации по внутриполитическим соображениям будет трудно признать Северную Корею де-факто ядерной державой – а именно такое признание является частью «замораживания». Вдобавок сделка подразумевает, что Соединенные Штаты будут выплачивать субсидии КНДР, сохраняющей ядерный статус (а без таких выплат Северная Корея на соглашение не пойдет). Оппозиция в Конгрессе и средства массовой информации, скорее всего, представят подобные договоренности как капитуляцию и уступку международному шантажисту. Понятно, что президент может пойти на подобный компромисс только при наличии серьезных и весомых соображений, причем особо это относится к Дональду Трампу.

С другой стороны, северокорейское руководство тоже, кажется, пока не намерено всерьез говорить о замораживании. Сейчас главная задача – создать «потенциал второго удара», и компромисса не будет до тех пор, пока Пхеньяну не удастся разработать и развернуть МБР, способные поражать цели на территории США. С другой стороны, развертывание МБР сделает переговоры еще более трудными для американцев, по крайней мере на первом этапе.

Никаких других контуров, кроме описанных выше, не просматривается. В долгосрочной перспективе именно соглашение о замораживании решит (на какое-то время, а не навсегда) северокорейскую ядерную проблему – или, скорее, снизит ее остроту. Однако сейчас до такого соглашения еще очень и очень далеко.

КНДР > Армия, полиция > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258198 Андрей Ланьков

НАТО в мире переоценки

Как вернуть альянсу смысл и перспективу

Станислав Белень – профессор Института международных отношений Варшавского университета, специалист по внешней политике России. В 1999–2014 гг. главный редактор журнала Stosunki Mi?dzynarodowe-International Relations.

Резюме Странам НАТО следует задуматься, быть ли альянсу наступательным оружием в глобальной идеологической войне (под лозунгом «тотальной демократии») или выполнять региональные (трансатлантические) оборонительные функции, для которых он и был создан.

Западное геополитическое и цивилизационное сообщество переживает сложную фазу переоценки своей роли в международной системе. Запад по-прежнему обладает мощью, чтобы жить хорошо, но у него больше нет сил, чтобы назидательно рассказать другим, как жить – такая точка зрения означает, что динамика цивилизационной экспансии утрачена, приоритет – защита своих активов, а не вычерчивание геополитической карты мира. На фоне кризиса западных ценностей стоит задуматься о том, выдержит ли сообщество испытание конфронтацией с реальностью. В конце концов десуверенизация Западной Европы произошла именно в рамках НАТО – главного альянса Запада. Европейские союзники США потеряли геополитическую субъектность. Их роль в международных отношениях деградировала до уровня пешек на глобальной шахматной доске. Все ходы определяются более сильным игроком из-за океана.

Западноевропейские союзники находятся в комфортной безопасности не только благодаря тесным связям с Соединенными Штатами и размещению американских войск на своей территории. Горячие точки и угрозы потенциального агрессора далеко. Страны же, расположенные на восточной границе Североатлантического блока, ощущают большую уязвимость и имеют меньше гарантий безопасности. Такое разделение нелогично и опасно для стабильности.

Страны Центральной и Восточной Европы безоговорочно поддерживали Америку во всех вмешательствах (в Югославии, Афганистане, Ираке), итог которых оказался противоположен заявленным целям. Стремление американцев к мировой гегемонии не только привело к катастрофе в Ираке и Ливии, но и подорвало веру в способность Запада и его институтов обеспечивать международный порядок. Под именем «гуманитарных интервенций» имело место самоуверенное применение силы, чтобы «потушить пожары», которые спровоцировал сам Запад.

При этом путь к полному преодолению противоречий, которые являлись смыслом существования двух основных военно-политических блоков во время холодной войны, так и не был найден. Не удалось создать единую систему международной безопасности. После того как Организация Варшавского договора прекратила существование, Запад взялся расширять свое геополитическое доминирование, ступив на территорию бывшего восточного блока. Это раздражало Россию, которая, вернувшись в игру, стала серьезным препятствием для Североатлантического альянса, стремившегося к дальнейшей экспансии, на этот раз на постсоветском пространстве. Россия продемонстрировала решимость защищать интересы своей безопасности силой – примером стали конфликты в Грузии и на Украине. Москва заявляет, что США вместе с европейскими союзниками нарушили обещание, данное Михаилу Горбачёву во время переговоров об объединении Германии: Североатлантический альянс не будет претендовать на страны Центральной и Восточной Европы. И рассекреченные документы из американских дипломатических архивов подтверждают версию России.

Саммит НАТО в Варшаве в июле 2016 г. дал пищу для размышлений по поводу функций альянса в современном мире. Из-за негативного опыта американской гегемонии и роста внутренних противоречий, парализующих принятие решений в блоке, многие страны-члены не настроены поддерживать свои обязательства в существующем объеме и даже хотят их сократить. На фоне обострения террористической угрозы и смены акцентов с военной безопасности на миграционную растут изоляционистские настроения, причем в первую очередь они исходят от Америки. Ее президент, еще будучи кандидатом, ставил под вопрос целесообразность участия США в дорогостоящем альянсе и призывал вернуться к традициям обособления, а, вступив в должность, совершенно смутил союзников своими противоречивыми заявлениями.

Трудно сказать, являются ли эти тенденции естественным результатом разрушения «старого альянса» или следствием близорукости и популизма политических лидеров, теряющих инстинкт самосохранения и неспособных отличать угрозы стратегического характера от воздействия постоянных террористических атак. Страх и паника, вызванные терактами, могут иметь более серьезные последствия для оборонных стратегий уязвимых государств, чем угроза ядерной атаки со стороны недружественных стран.

Проблема идентичности в альянсе

После окончания холодной войны Североатлантический альянс постепенно отходил от своей главной роли – оборонительного блока. Будучи региональной организацией коллективной безопасности, основанной на принципе «один за всех и все за одного», НАТО подчинилась глобальным интересам американского гегемона, стала инструментом укрепления глобального доминирования США за счет европейских союзников. Не все поддерживали интервенции, выходящие за территорию альянса и даже за рамки обязательств, записанных в статье 5 Вашингтонского договора (так, Франция выступила против ударов по Югославии в 1999 г., а вместе с Германией и Бельгией была против американского вторжения в Ирак в 2003 г.). Конфликт между ключевыми членами альянса парализовал процесс принятия решений, в результате произошло ослабление всей коалиции.

Причиной проблем Североатлантического альянса стало, с одной стороны, размывание общности стратегических целей из-за навязывания односторонней политики безопасности Соединенных Штатов и игнорирование существующих механизмов координации и консультаций (например, формирование так называемых «коалиций доброй воли»). С другой стороны, на единстве и эффективности блока негативно сказалось расширение НАТО. Чрезмерное количество участников создает проблемы координации и умножает противоречия и конфликты. В конечном итоге чем больше альянс, тем менее важным выглядит вклад отдельных, особенно небольших государств. Падает и значимость обязательств каждого участника.

Все это соответствует известному правилу, что оборонительные возможности не являются простой суммой слагаемых, т.е. потенциалов стран-участниц. Конечно, высокая степень интеграции, особенно в военной сфере (общая стратегическая доктрина, командование, механизмы коммуникации, схожесть оснащения, одинаковая военная структура, согласованная огневая мощь боевых подразделений, сочетаемость подготовки, совместные учения и т.д.), обеспечивает значительное качественное увеличение мощи и потенциала блока в целом по сравнению с арифметической суммой вкладов отдельных стран. Из-за несопоставимости возможностей лидера организации и ее новых членов, не имевших значения с чисто военной точки зрения, в НАТО естественным образом стала доминировать держава-гегемон. Соединенные Штаты провозгласили себя не только полностью ответственными за эффективность альянса, но и бесспорным лидером Запада, продвигающим свои идеологические ценности на новых геополитических пространствах.

Это привело к возражениям извне (в основном со стороны России) и разногласиям внутри альянса (критика Франции, Германии и некоторых стран Центральной Европы). Оказалось, что общая идеология, безусловно, укрепляющая внутреннюю коммуникацию и единообразие оценок, может вызвать напряженность и непонимание, если участники несоразмерны, а их связи асимметричны.

Пример НАТО показывает, что, вопреки широко распространенному убеждению, расширение союзнического взаимодействия не происходит автоматически. Дебаты по поводу легитимности запуска механизма, предусмотренного статьей 5 Вашингтонского договора, после атак «Аль-Каиды» на США в 2001 г. доказали, что обстоятельства, когда может быть востребована помощь союзников, неоднозначны. И положений, прописанных в учредительном договоре, недостаточно. Нужна воля стран выполнить взятые на себя обязательства.

Яркими примерами слабости системы принятия решений в НАТО можно назвать споры о безопасности Турции в случае вторжения в Ирак и отсутствие реакции на реальную угрозу энергетической безопасности во время российско-украинского газового конфликта в конце 2008 – начале 2009 годов. Следует, однако, признать, что благодаря инерции НАТО удалось избежать необдуманных шагов после аннексии Крыма и вспышки сепаратизма на востоке Украины в 2014 году. Разница в восприятии рисков, которые этот конфликт несет для альянса, еще раз продемонстрировала, что евроатлантическое сообщество путает реального врага с источниками других угроз (сепаратизм, реваншизм, терроризм, восстания).

До недавнего времени казалось, что после холодной войны конфликты между странами или их коалициями перейдут на другой уровень («межцивилизационные войны», по выражению Сэмюэла Хантингтона). На самом деле это лишь отвлекало внимание от реальных явлений, требующих нового определения противника. На смену старым экспансионистским тоталитарным державам пришли гибридные структуры – псевдогосударства, несостоявшиеся государства и страны-изгои. Столкнувшись с такими противниками, которые скрываются, например, под лозунгами джихадизма, действуют изнутри и извне, на неизученных пространствах, самый мощный западный альянс обнаружил необходимость новых стратегий и новых методов определения реальных угроз.

Странам НАТО следует задуматься, быть ли альянсу наступательным оружием в глобальной идеологической войне (под лозунгом «тотальной демократии») или выполнять региональные (трансатлантические) оборонительные функции, для которых он и был создан. В конце концов демократизация не является фундаментальной целью Североатлантического блока.

Наивная убежденность американских неоконсерваторов и интервенционистов в том, что делегитимация авторитарных режимов принесет человечеству счастье посредством переноса универсальных демократических моделей, к сожалению, ведет к усугублению хаоса и конфликтов. Это показали последствия «арабской весны» и различных «цветных революций». Даже если авторитарные режимы в Москве или Пекине утратят легитимность, им на смену необязательно придут демократии. Потому что демократия не является в современном мире универсальной ценностью или единственной политической моделью. Геополитически она также не предопределена.

Многие азиатские страны доказали возможность постепенных преобразований, которые не всегда ведут к воспроизведению западных образцов, но способствуют эволюционному восстановлению политических отношений и обретению властью новых форм социальной легитимности (как в Японии, Южной Корее, Малайзии, Индонезии, Турции, на Тайване и Филиппинах). В некоторых регионах, например в Латинской Америке, волны демократизации часто вызывали активное противодействие. Экономические кризисы и политические противоречия, сопровождающие системные преобразования, показывают, что население многих стран еще долго будет воспринимать демократию через призму страха перед обрушением уровня жизни, а также негативного опыта самих западных держав, переживающих экономические, демографические или миграционные кризисы.

Уклоняясь от определения своего цивилизационного противника (терроризм – лишь его инструмент), Запад совершает серьезную ошибку, и воспроизводит стратегическую нацеленность на Россию. Фактов, подтверждающих, что Москва намерена объявить войну Западу, нет. Россия, безусловно, не откажется от своего геополитического статуса и будет решительно защищать интересы безопасности. Тот, кто не хочет этого понимать, выбирает бессмысленную конфронтацию с Москвой. Руководствуясь старыми предрассудками, Североатлантический альянс под влиянием Вашингтона предпочел расширение на восток, вступив в борьбу за постсоветское пространство. Это вызвало антагонизм России по отношению к Европе и, что еще хуже, дестабилизировало и ослабило способность эффективно противодействовать угрозам цивилизационного характера.

Время идеологических крестовых походов во имя демократии и прав человека заканчивается. Неолиберальная доктрина на спаде, капитализм вступил в стадию повторяющихся кризисов и отсутствия перспектив, особенно с точки зрения тех, кто отвергнут или исключен. Понимание ценностного многообразия и признание системных различий – первый шаг для членов НАТО на пути к строительству modus vivendi с такими странами, как Россия или Китай. От мирных отношений с ними зависит стабильность мирового порядка. Нужно отказаться от наступательных стратегий на постсоветском пространстве и принять идею нового добрососедства между государствами на восточной границе НАТО и России. Стороны должны рационально развивать и свой потенциал сдерживания, чтобы избежать соблазна совершить неожиданное нападение, но это не означает отказа от совместного решения многочисленных общих проблем путем диалога и компромиссов.

Такая политика потребует от НАТО глубокой, кардинальной переоценки, и в первую очередь отказа от дальнейшей экспансии на восток. Для Польши и стран Балтии, выбравших конфронтацию с Россией, это станет сложно преодолимым психологическим барьером, особенно после того как эти государства встали на сторону Украины в конфликте с Россией, лишив себя пространства для маневра, которое понадобится в случае смены приоритетов. Но когда восприятие угрозы в Европе изменится, возможно, им удастся приспособиться к новым условиям без истерии, как это было в период разрядки. Пока для таких изменений нет эмоциональных и личностных оснований, но усугубление миграционного кризиса и проблем энергетической безопасности очень скоро потребует адекватных мер.

Сейчас время работает против НАТО, потому что альянс не в состоянии пересмотреть свой ошибочный анализ источников угроз. Пропагандистские тезисы, что «Путин играет мускулами» и «агрессивность России растет», лишь повышают градус эмоций и ведут к эскалации напряженности. Такая ситуация отвечает интересам США, стремящихся сохранить глобальную гегемонию, основанную на догме времен холодной войны о необходимости защищать «свободный» мир от произвольно выбранных противников. Это отвлекает внимание от поражений Соединенных Штатов в разных уголках мира, пока Вашингтон пытается сдерживать амбиции России и Китая и контролировать мировую торговлю энергоресурсами. Но в итоге Запад окажется в конфронтации со многими потенциальными союзниками в противодействии угрозам экстремистов.

После деструктивного опыта нарушения международного права самими Соединенными Штатами НАТО нужно заняться переоценкой ключевых стандартов, лежащих в основе мирового порядка. В первую очередь восстановить веру в верховенство международного права, которое подразумевает обязательства каждого государства соблюдать обычные и договорные нормы, в особенности императивные нормы и принципы Устава ООН.

Один из ключевых принципов – невмешательство во внутренние дела, подразумевающее уважение компетенций власти и автономности принятия решений отдельных стран, в особенности когда речь идет об их юрисдикции. Однако в рамках альянса непонятно, как отделить национальные политические интересы от союзнической солидарности и контроля. Когда и как позволительно давать инструкции другим государствам по поводу внутреннего политического выбора и необходимых реформ? Интервенции в любой форме нарушают классический принцип суверенного равенства государств. Поэтому союзники не имеют права оказывать давление с целью подчинить своим интересам суверенные страны. Они также не правомочны использовать прямое или косвенное содействие (террористического, подрывного, дискредитирующего или иного характера) для свержения политических режимов. В конце концов «цветные революции» не входят в число инструментов оборонительного альянса, а геополитическая экспансия ограничена интересами безопасности других участников международных отношений.

Угроза ослабления альянса

Заключая союзы, страны расширяют возможности реализовывать свои внешнеполитические и военные цели. Уровень безопасности повышается, как и уверенность в том, что в случае прямой угрозы их не бросят. Но чтобы защита союзников была эффективной, необходима общность интересов. В первую очередь речь идет об одинаковом восприятии источников угроз и уверенности в том, что жизненно важные интересы участников будут отстаиваться коллективными усилиями. Однако общность внутриблоковых интересов подрывается большим числом участников и многообразием их ожиданий. Адам Бромке сформулировал это следующим образом: союзники с разным статусом «хотят извлечь максимальную выгоду, заплатив минимальную цену. Слабый партнер нацелен на получение максимальных гарантий безопасности, минимизировав ограничения своей свободы в реализации собственной политики. Сильная страна стремится взять на себя минимальные обязательства по отношению к слабому партнеру, максимально контролируя его действия». Компромисс между двумя противоречащими тенденциями определяет характер альянса – будет ли он тесным и длительным или непрочным.

Безопасность небольших государств всегда зависит от гарантий, предоставляемых крупными державами. Последние способны обходиться без союзников, но для небольших стран единственная возможность защитить свои ключевые интересы – заключить союз с сильными. Они хотят непосредственного военного присутствия защитников, которое становится стимулом для их армий и политиков, позволяя участвовать в совместных учениях или консультациях по различным вопросам.

Страны, вносящие реальный вклад в эффективное функционирование альянса, называются его опорами. Те, кто пользуется защитой патронов, – просто клиенты. Чем прочнее связи между патронами и клиентами, основанные на общности угроз, тем эффективнее альянс. Но если восприятие угроз патроном и клиентом различаются, возможны два сценария. Клиент, ощущающий угрозу, становится все более зависимым от патрона. Или неуверенный, ощущающий угрозу патрон может потерять контроль над клиентом, несмотря на предоставленную помощь. Такая ситуация чревата распадом или перераспределением сил в альянсе (скажем, двустороннем), как случилось с Египтом в 1970-е годы. Интересен вариант Румынии в бывшем восточном блоке – несмотря на серьезную зависимость от СССР, страна пользовалась определенной свободой и проводила собственную политику по многим вопросам, например, в отношениях с Израилем, арабскими странами или Движением неприсоединения. Поведение Израиля, в свою очередь, показывает, что помощь, полученная от Вашингтона (по двусторонним договоренностям), не мешала ему предпринимать собственные инициативы. Об этом примере стоит помнить, учитывая частые сравнения Израиля и Польши, которая, мол, призвана выполнять роль форпоста в отношениях с Россией, как Израиль – в отношениях с арабскими странами и Ираном.

Лидеры альянса требуют абсолютной лояльности и преданности от небольших государств в обмен на свою помощь и защиту. История альянсов в Европе, с покупкой расположения патронов и нередко циничного культивирования чувства благодарности у более слабых, доказывает значимость экономической взаимозависимости как рычага для повышения эффективности. Можно сказать, что именно по этим причинам Западная Европа, чтобы сохранить высокий уровень жизни и экономический рост, отказалась от геополитической субъектности. Иерархический характер союза с Америкой и суперподчинение лидеру позволили снять ответственность за международную безопасность с плеч европейских политиков.

Качество руководства альянса всегда зависит от способности и решимости лидера защищать общие интересы. Богатая держава оказывает помощь союзникам и берет на себя ответственность за поддержание готовности к выполнению боевых задач коалиции без ущерба для собственного развития, в то время как слабеющая держава старается переложить затраты на небольшие государства. Как отмечалось выше, падение престижа и ослабление мощи Соединенных Штатов начинают негативно сказываться на других участниках НАТО и блока в целом. Поэтому во время недавней президентской кампании в США так много говорилось о необходимости восстановить волю к действию и чувство уверенности. Ослабление лидера требует консолидации против четко определенного противника. Поэтому Владимир Путин служит главным объектом пропаганды, хотя возникают угрозы совсем иного характера. Но чтобы сопротивляться «путинофобии», сегодня необходима особая интеллектуальная смелость. А между тем наиболее серьезную опасность представляют не стабильные автократии, а несостоявшиеся государства, на территории которых разрастаются явления, несущие угрозу всему цивилизованному миру (системные патологии, террористические армии, массовый исход населения).

Более важная тема, чем интервенции во имя распространения демократии и защиты прав человека, – ответственность за восстановление разрушенных государств, чтобы смягчить радикальные настроения среди обездоленных. Важно уменьшить миграционную нагрузку, подрывающую стабильность евроатлантической зоны. НАТО не угрожает агрессия. Опасность со стороны России скорее обусловлена неправильным восприятием и навязчивой идеей о «бандитском» поведении Путина. Главная проблема связана с отсутствием эффективной защиты западных культурных и цивилизационных достижений и необходимостью создать условия для реализации стратегических целей сотрудничества между членами сообщества.

Пример конфликта на Украине в 2013–2014 гг. и продолжающаяся деградация украинской государственности показывают, что НАТО концептуально и логистически не готова предотвращать кризисные ситуации вблизи своих границ, сдерживать конфликты, угрожающие перерасти в войну, или стабилизировать обстановку после конфликта. Лозунги о необходимости сочетать политические и военные шаги, которые провозглашались много лет, забыты, а идея сотрудничества в целях безопасности, предполагающая контакты со странами и организациями, даже если они занимают иную позицию, канула в Лету. Осенью 2013 г. превентивные дипломатические шаги закончились провалом – Запад решил воспользоваться ситуацией и ускорить вовлечение Украины в сферу Евросоюза. То, что такие действия вызовут недовольство России, можно было прогнозировать, но, как видим, США действительно были настроены на негативный сценарий. Был создан противник, чтобы консолидировать НАТО и вдохнуть в нее новую жизнь.

В любом альянсе есть две ловушки – слабого и сильного союзника. Первая подразумевает риск для крупных держав, прежде всего для лидера блока, оказаться втянутыми в конфликты из-за безответственной политики небольших государств. В НАТО такой непокорной сейчас стала Турция, амбиции которой на Ближнем Востоке (конфликты с региональными соперниками – Ираном, Саудовской Аравией, Израилем и особенно с Россией) опасны возможностью эскалации напряженности, которая затронет весь альянс. Точно так же антироссийские фобии в Польше и прибалтийских государствах и их стремление к размещению баз НАТО на своей территории чреваты вовлечением крупных держав альянса, прежде всего Германии и Франции, в конфронтацию с Россией.

Ловушка сильного союзника касается стран-клиентов, зависящих от флагмана альянса. Небольшие страны часто становятся жертвами иллюзорной уверенности в наличии «особых» отношений с государством-лидером, что якобы делает их равноправными партнерами. Но на самом деле асимметрия интересов и существенное различие потенциалов ведет к тому, что более сильный продвигает собственные цели за счет слабых. Если у слабых хватает смелости и решимости, они могут призвать сильного союзника пойти на уступки, рискуя быть обвиненными в отсутствии лояльности и преданности. Страх перед подобными упреками парализует волю политиков, считающих потерю расположения могущественного защитника самым главным риском, в том числе для себя лично.

В качестве примера можно привести польско-американские отношения после 1989 года. Ни одна правящая группа не решилась назвать цену, которую Варшава заплатила за безусловную поддержку Вашингтона. Польские политики, независимо от идеологической принадлежности, стали заложниками убеждения, что любое выступление против США будет означать возвращение к аффилированности с Россией. В политических кругах и СМИ была создана такая атмосфера, что у Польши просто не осталось пространства для маневра в отношениях с Соединенными Штатами. К примеру, польские правительства долгое время клали под сукно вопрос о смягчении визовых требований для граждан Польши, отправляющихся в США, что можно считать проявлением глубокой неравновесности в отношениях. Правящая элита не сумела побороть комплекс неполноценности и не понимает, что требуются прагматические, а не идеологические аргументы.

Запад и его крупнейший альянс нуждаются в обновлении лидерства. В свете нынешних и будущих угроз международной безопасности НАТО нужна новая стратегия, которая позволит отказаться от максималистских задач идеологического характера и даст возможность сосредоточиться на стабилизационных операциях. Североатлантический блок не сможет восстановить свою оборонительную роль, не прекратив повсеместно защищать интересы державы-гегемона. Не удастся сочетать функции оборонительного альянса с территориально ограниченными обязательствами и задачи института глобальной безопасности с экспансионистскими амбициями.

На фоне кризиса западных ценностей стоит задуматься, выдержит ли евроатлантическое сообщество испытание быстро меняющимися международными реалиями. Пока члены НАТО действуют как клиенты лидера-гегемона и не могут сообща выступить против его идей об устройстве мира, альянс будет оставаться инструментом экспансионистской и милитаристской политики, находясь в зависимости от большого капитала и оружейного лобби за океаном. Пора вернуться к уважению исторического суверенитета и геополитической идентичности соседних стран. НАТО не может оказывать давление на государства, не готовые сделать осознанный выбор своей принадлежности к кому-то на международной арене. Пример Украины особенно показателен. Многочисленные пороки в политической и экономической сферах (кумовство, кланово-феодальные связи, политическое покровительство, откаты, отчуждение общественных институтов, клептократия) ведут к предательству ценностей, проповедуемых Западом, а не приближают к ним. Чем быстрее Запад осознает необходимость пересмотра существующей стратегии, тем быстрее мир освободится от призрака глобальной катастрофы.

Россия. Евросоюз. Польша > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258197 Станислав Белень

На реках Вавилонских

Ближневосточный миропорядок в состоянии полураспада

Дмитрий Ефременко – доктор политических наук, заместитель директора Института научной информации по общественным наукам РАН.

Резюме Момент, когда Москва могла ориентироваться на «стратегии выхода», похоже, в прошлом. Гарантировать мирное урегулирование сирийского конфликта или хотя бы обеспечить устойчивое перемирие теперь невозможно без существенного военного присутствия России.

Минуло более века с тех пор, как державы Антанты произвольно поделили обширные территории Османской империи на зоны собственного послевоенного доминирования. Соглашение Сайкса–Пико положило начало выкраиванию на Ближнем Востоке государственных образований, разрезавших ареалы проживания арабов и тюрок, курдов и ассирийцев, суннитов и шиитов, христиан и иудеев… Границы перекраивались затем многократно, причем константой оставалась вовлеченность в эти процессы великих держав. Но, несмотря на искусственность границ и высокий внутренний конфликтный потенциал, ближневосточное мироустройство функционировало почти столетие (если брать за точку отсчета Севрский мирный договор 1920 г.), а созданные в его рамках государства развивались иногда достаточно успешно. Качество управления и функциональность государств, однако, никогда не достигали высокого уровня, а способность противостоять центробежным тенденциям обеспечивалась жесткими, в ряде случаев – откровенно репрессивными режимами. Но американская интервенция в Ирак с целью свержения Саддама Хусейна и «арабская весна» создали настолько мощную турбулентность, что ближневосточный миропорядок затрещал по швам, а Ирак, Сирия, Ливия и Йемен оказались на грани распада.

Парадокс в том, что краха существующих государств Ближнего Востока не хочет почти никто. И дело не только в защите важнейших принципов суверенитета и территориальной целостности, но и в том, что распад нынешнего регионального устройства порождает слишком много угроз и для соседних государств, и для более удаленных держав. Однако вместе с рисками неизбежно появляются новые геополитические возможности. И во всех столицах, где заявляют о приверженности территориальной целостности Сирии, Ирака, Йемена, Ливии и других стран региона, эти возможности просчитывают. В частности, калькулируются варианты, когда процессы хаотизации и внутреннего противостояния наберут такую силу, что их блокировка извне окажется заведомо неэффективной, а сторонние игроки предпочтут на время «умыть руки». В числе лежащих на переговорном столе вариантов деэскалации сирийского кризиса – обособление неподконтрольных правительству в Дамаске территориальных анклавов, которым могут быть предоставлены гарантии безопасности со стороны международных посредников.

Сегодня достаточно высока вероятность того, что военный разгром формирований запрещенной в России террористической группировки «Исламское государство» (ИГ), в частности, освобождение Мосула, Ракки и других захваченных экстремистами территорий Ирака и Сирии, окажется катализатором окончательного распада ключевых государств арабского Машрика. В этом смысле происходящую сейчас реконфигурацию внутренних и внешних сил, прямо или косвенно вовлеченных в конфликты в регионе, можно рассматривать и как подготовку к более масштабным трансформациям.

Америка возвращается

На протяжении последних полутора лет динамика вооруженного конфликта в Сирии и – шире – геополитических процессов на Ближнем Востоке претерпела радикальные изменения в результате операции Военно-космических сил России, направленной на поддержку правительственных войск. К концу лета 2016 г. начал складываться новый формат взаимодействия между Россией, Турцией и Ираном, основной задачей которого стало согласование позиций сторон по вопросам урегулирования сирийского конфликта и координации усилий по борьбе с запрещенной в России террористической группировкой «Исламское государство» (ИГ). В условиях снижения активности США на сирийском направлении, что во многом было обусловлено предвыборной ситуацией и неожиданной победой Дональда Трампа, треугольник «Россия–Турция–Иран» перешел из разряда гипотез в политическую реальность, а результатом стало начало переговорного процесса в Астане, дополняющего Женевские переговоры. В контексте взаимодействия между Россией, Турцией и Ираном следует рассматривать и успешное завершение операции Сирийской Арабской Армии (при поддержке России и Ирана) по вытеснению из Алеппо вооруженных группировок антиасадовской оппозиции, и формирований ИГ из г. Эль-Баб силами Свободной Сирийской Армии, опирающейся на поддержку Анкары. За исключением усилий, направленных на полное уничтожение ИГ, интенсивность вооруженного противостояния в Сирии значительно снизилась.

Приход в Белый дом 45-го президента США Дональда Трампа сопровождался надеждами на формирование широкого фронта сил во главе с Америкой и Россией, который сумеет в сжатые сроки завершить военный разгром ИГ. Однако эти надежды по меньшей мере преждевременны. Достижение договоренностей с Россией было заблокировано вследствие ожесточенной информационной кампании по обвинению окружения нового президента в «неподобающих» связях с Москвой. Вместе с тем Вашингтон предпринял действия, показывающие, что Америка «весомо, грубо, зримо» возвращается в Ближневосточный регион.

Трамп предпочел, чтобы возвращение было обставлено максимально эффектно – ракетным ударом по базе ВВС правительства в Дамаске. Достаточно успешно решив этим ударом ряд тактических задач, администрация Трампа тем не менее не только не прояснила, как она собирается одолеть ИГ, но, пожалуй, породила еще больше вопросов относительно долгосрочной стратегии. Тем не менее новая система координат начинает формироваться. В ее рамках важнейшее значение имеет возрождение полномасштабной поддержки Израиля и радикальный пересмотр политики Барака Обамы в отношении Ирана. Между Вашингтоном и Тегераном вновь формируются антагонистические отношения. Собственно, сам удар по авиабазе Эш-Шайрат во многом следует рассматривать в контексте выбора Ирана в качестве основного американского оппонента в регионе. Силы режима Башара Асада рассматриваются как мишень, поскольку новая администрация в первую очередь видит в Дамаске союзника и клиента иранских аятолл. Это, разумеется, серьезный сигнал и для России, которая отреагировала на действия США весьма сдержанно. Сдержанность Москвы не только позволила сохранить каналы российско-американского взаимодействия по проблемам кризисного урегулирования в регионе, но и разработать инициативы, которые, очевидно, учитывают новые подходы администрации Трампа. Однако сами эти подходы могут оказаться весьма проблематичными с точки зрения сохранения государственности Ирака и Сирии.

Американо-иранское противостояние и будущее Ирака

Парадоксальным результатом операции США по свержению режима Саддама Хусейна стало резкое укрепление позиций Ирана как в самом Ираке, так и в регионе Персидского залива. Как справедливо заметил бывший глава немецкого внешнеполитического ведомства Йошка Фишер, «Америка была достаточно сильной, чтобы дестабилизировать существующий порядок в регионе, но недостаточно сильной, чтобы установить новый». Тегеран во многом сумел заполнить этот вакуум. В результате уже в конце правления Джорджа Буша-младшего и особенно при Бараке Обаме сложилось фактическое разделение влияния в Ираке между Вашингтоном и Тегераном. Заключенная в 2015 г. сделка по ядерной программе Ирана не только открыла путь к снятию международных санкций в отношении этой страны, но, как казалось, создала предпосылки для начала диалога между Вашингтоном и Тегераном по вопросам устройства Ближнего Востока, к чему достаточно давно призывали Збигнев Бжезинский, Роберт Гейтс и ряд других ведущих внешнеполитических экспертов Соединенных Штатов.

Сегодня мы наблюдаем новый резкий поворот в американской политике по отношению к Тегерану. Возвращение к курсу на «отбрасывание» и изоляцию Ирана будет означать и попытку разорвать иракский сектор шиитской дуги. Но насколько это возможно? Разумеется, нельзя ставить знак равенства между Ираном и шиитским арабским большинством в Ираке. Последнее не является консолидированным, Тегеран занимает позицию не только союзника и покровителя, но также и своеобразного арбитра по отношению к иракским шиитам. США могут попытаться опереться на какую-либо из шиитских сил в Ираке, но, скорее всего, это приведет к нарастанию внутреннего конфликта между шиитами, в результате чего большинство из них сделает выбор в пользу единоверцев на востоке. Иначе говоря, новая конфронтация с Ираном приведет к тому, что центральное правительство в Багдаде, где преобладают шииты, сначала окажется еще более ослабленным, а затем станет все явственнее сближаться с Тегераном.

Очевидно, что вплоть до разгрома или по крайней мере вытеснения ИГ из Ирака американцы не смогут создать для себя надежную опору среди иракских суннитов. Конечно, Вашингтон может попытаться сформировать новый, постигиловский баланс сил в Ираке, который учитывал бы интересы умеренных суннитов, предоставлял бы им долю влияния в центральном правительстве и контроль над частью территорий, которые пока находятся под властью ИГ. Но эта задача чрезвычайно сложна сама по себе, даже без отягощения антииранскими установками. Собственно, очередная задержка наступления на Мосул связана не столько с военно-тактическими и гуманитарными соображениями, сколько с острыми противоречиями вокруг того, кто займет и будет контролировать этот город. Стремление США ослабить иранское влияние и укрепить позиции суннитов с достаточно высокой степенью вероятности приведет к подрыву позиций правительства Хайдара аль-Абади. Основной оппонент нынешнего правительства в Багдаде – бывший премьер-министр Ирака Нури аль-Малики, несмотря на усилия сформировать вокруг себя новую, достаточно широкую коалицию, остается фигурой, провоцирующей противоречия между основными конфессиональными и этническими группами.

Не завершив разгром ИГ и провозглашая курс на «отбрасывание» Ирана, американцы делают все более призрачным сохранение единства Ирака. И ключом к будущему не только этого государства, но и всего Большого Ближнего Востока становятся курды. Сегодня именно курды в Ираке и Сирии являются наиболее ценными союзниками Соединенных Штатов в борьбе против ИГ. Иракский Курдистан с 1991 г. остается важнейшим форпостом американского присутствия в Месопотамии. Союз между США и иракскими курдами обеспечил последним сначала выживание (при Саддаме Хусейне), а затем автономный статус, близкий к фактическому суверенитету, и ряд экономических преимуществ. При этом Вашингтон удерживал иракских курдов от провозглашения полной независимости. Однако теперь, после изменения приоритетов американской политики в этом регионе, ситуация становится чрезвычайно благоприятной для достижения Иракским Курдистаном суверенитета. Подталкивать к форсированию независимости иракских курдов будет и то обстоятельство, что сейчас под их контролем находятся многие спорные территории, в том числе и крупнейшие нефтяные месторождения Киркука. Вполне возможно, что уже через несколько месяцев ситуация в Ираке начнет меняться не в пользу курдов.

В связи с этим с полной серьезностью следует рассматривать заявление президента Иракского Курдистана Масуда Барзани о проведении в ближайшие месяцы референдума о независимости. По всей видимости, взаимопонимание по этому вопросу практически достигнуто между двумя основными партиями Иракского Курдистана и стоящими за ними племенами Барзан и Талабани. Центральному правительству в Багдаде, скорее всего, придется принять итоги референдума, поскольку для этого есть конституционные основания. Но оспариваться могут границы независимого Курдистана, так как, согласно действующей Конституции Ирака, курдская автономия локализована в провинциях Дохук, Хавлер (Эрбиль), Сулеймани и Халабджа. Принадлежность Киркука остается открытым вопросом по причине огромной ценности этого нефтеносного региона, а также из-за смешанного этнического состава населения. Идея провозгласить Киркук столицей Иракского Курдистана популярна у курдов, но ее практическое воплощение может привести к новой конфронтации между Демократической партией Курдистана (Барзани) и Патриотическим союзом Курдистана (Талабани), контролирующим этот город. Возможность того, что Багдад даже после разгрома ИГ попытается силой вытеснить курдов из Киркука, представляется маловероятной.

Соединенные Штаты официально поддерживают территориальную целостность Ирака. Однако при Трампе готовность Вашингтона инвестировать значительные ресурсы и влияние в предотвращение распада Ирака, скорее всего, будет куда меньшей, чем при Обаме и Буше-младшем. Следует учесть, что, с точки зрения Израиля, к голосу которого более чем внимательно прислушиваются в Вашингтоне, появление курдского государства является желательной опцией. Если лидеры Иракского Курдистана сумеют выбрать правильный момент для референдума и провозглашения независимости, то США, скорее всего, признают распад Ирака свершившимся фактом и сосредоточат внимание на закреплении своих доминирующих позиций в новом государстве Машрика. В случае дальнейшего укрепления иранского влияния в Багдаде именно Курдистан останется важнейшим американским плацдармом на территории, в настоящий момент входящей в состав Ирака.

Основную угрозу независимости любой части Большого Курдистана представляет Турция. Однако, если независимость будет провозглашена Эрбилем, Анкара едва ли решится на ее силовое подавление. Пешмерга – серьезная сила, и развязывание полномасштабной войны против иракских курдов неизбежно приведет к дестабилизации в Турецком Курдистане, а также вовлечению в конфликт курдов сирийских. По всей видимости, и США, и Россия используют свое влияние, чтобы удержать Реджепа Тайипа Эрдогана от чрезмерно жесткой реакции на появление первого курдского независимого государства. В то же время Турцию и Иракский Курдистан связывает нефтяной бизнес, который может стать еще более прибыльным в случае его полной легализации на уровне межгосударственного торгового взаимодействия. Разумеется, для успокоения Эрдогана лидерам Иракского Курдистана вновь придется отмежеваться от Рабочей партии Курдистана и вообще от идеи собирания курдских земель. От этих заверений, впрочем, сама курдская ирредента никуда не исчезнет.

Провозглашение независимости Иракского Курдистана (условно это государство можно называть Южным Курдистаном), с одной стороны, будет означать крах регионального устройства, начало которому было положено договором Сайкса–Пико. С другой стороны, уже в среднесрочной перспективе Южный Курдистан может стать фактором нового регионального равновесия, своеобразным балансиром, предотвращающим чрезмерное усиление как Турции, так и Ирана. В этом смысле появление Южного Курдистана может рассматриваться позитивно и с точки зрения Москвы.

Положение суннитов в Ираке выходит на первый план в связи с приближающимся поражением ИГ. Отделение от Ирака контролируемых курдами территорий приведет к тому, что доля шиитов среди населения оставшейся части страны возрастет еще больше. Соответственно, предпочтительным для шиитов окажется государственное устройство, исключающее территориальное деление по религиозным и этническим признакам. Суннитам будут предлагаться посты в центральном правительстве (возможно, по принципу квотирования) независимо от того, кто из шиитских политических лидеров будет его возглавлять. Могут быть скорректированы договоренности о распределении других значимых постов. В частности, должность президента, закрепленная в настоящее время за курдами, может стать частью «суннитской квоты». Но этот компромиссный вариант будет испытываться на прочность с обеих сторон. Радикальные шиитские группы продолжат настаивать на максимальной реализации преимуществ, связанных с доминированием шиитов. В свою очередь, многие сунниты потребуют контроля над населенными пунктами и территориями, где сохраняется их преобладание. Причем маловероятно, что сторонники создания «суннистана» ограничатся только политической борьбой. Если же власти в Багдаде смирятся с обособлением суннитских территорий, то это откроет путь к окончательному распаду Ирака.

Внешние силы, безусловно, окажутся вовлечены в эти процессы, причем основное противостояние развернется между Ираном и аравийскими монархиями; существенный вклад в динамику конфликта также внесут США и Турция. Что касается России, то в ее интересах укрепление политического, экономического и военно-технического сотрудничества с правительством в Багдаде, а также с автономным (сегодня) либо независимым Южным Курдистаном. Москве нежелательна прямая вовлеченность в процессы, результатом которых может стать появление «суннистана» на территории Ирака. В то же время уже сейчас важно поддерживать каналы коммуникации с теми суннитскими силами в Ираке, которые заинтересованы в поиске политических решений существующих проблем.

Территориальное обособление суннитов в Ираке, конечно, затронет Москву, но не напрямую, а через Сирию. Появление «суннистана» аукнется и в других частях Машрика и Аравийского полуострова. Но появится ли вместо нынешней карты Большого Ближнего Востока что-нибудь вроде карты полковника Петерса? Здесь надо исходить из того, что проведение границ в соответствии с этноконфессиональным делением возможно, когда ведущие внутренние и международные акторы не готовы привлечь необходимое количество ресурсов для противодействия такому сценарию. Специфика ситуации вокруг Ирака состоит в том, что основные игроки едва ли захотят в ближайшее время аккумулировать и задействовать ресурсы, достаточные для предотвращения его частичного или полного распада. Ситуация в Сирии имеет ряд существенных отличий хотя бы потому, что крупные внешние игроки уже вложили в поддержку противоборствующих сторон значительные средства для достижения своих геополитических целей.

Сирийские альтернативы

Подобно тому как освобождение Мосула станет рубежом для определения будущего Ирака, контуры будущего Сирии начнут проявляться после освобождения от ИГ Ракки и других сирийских территорий, контролируемых этой экстремистской группировкой. Хотя органы управления ИГ уже передислоцированы из Ракки в окрестности Дейр-эз-Зора, ее взятие будет иметь большое политическое и символическое значение. Судя по всему, между США и Россией достигнуто принципиальное понимание, что освобождение Ракки пройдет под американским контролем. Соответственно, за Вашингтоном остается и выбор ударной силы, которой предстоит вести действия «на земле». И основная ставка, похоже, сделана на сирийских курдов. А это, в свою очередь, задает серьезные ограничения для американо-турецкого взаимодействия в Сирии и в регионе в целом.

Такой выбор Вашингтона вполне приемлем для Москвы, поддерживающей с сирийскими курдами рабочее взаимодействие и выступающей за предоставление конституционных гарантий автономного статуса подконтрольных им территорий. При молчаливом согласии Соединенных Штатов и России курдские районы могут быть объединены в один массив. В то же время международные игроки в обозримом будущем не поддержат независимость Рожавы либо ее объединение с Иракским Курдистаном. Рожава может стать очень важным фактором стабилизации в Сирии, выступив заодно и фактором сдерживания для неoосманистских устремлений руководства Турции.

Скорее всего, после вытеснения ИГ из Ракки контроль над этим городом и частью прилегающих территорий будет передан одной или нескольким суннитским группам, выступающим против Башара Асада. К этому моменту должны проясниться и перспективы реализации договоренностей относительно создания зон деэскалации в Сирии. Дальше события могут развиваться по четырем сценариям:

Резкое возрастание интенсивности конфликта, перегруппировка сил и формирование широкой коалиции, направленной на свержение режима Асада.

Поддержание тлеющего конфликта, в котором будут сковываться силы режима Асада, противостоящих ему суннитских группировок, Ирана и «Хезболлы», России, Турции, аравийских монархий.

Новые усилия по урегулированию конфликта, основой которых станет согласование принципиальных позиций сначала Москвой и Вашингтоном, а затем и другими внутренними и внешними акторами.

Молчаливое согласие основных игроков на распад Сирии вслед за возможным распадом Ирака.

Первый вариант будет означать разрастание кризиса вплоть до большой региональной войны, поскольку широкая антиасадовская коалиция практически неизбежно вступит в противостояние с Ираном и Россией. Второй вариант гораздо менее рискован и для США, и для Израиля, хотя в его рамках тоже неизбежны обострения и перегруппировки сил. Кроме того, он не дает никаких гарантий от реинкарнации ИГ или ей подобных террористических структур.

Поиск политического решения может дать результаты, если контуры компромисса согласуют Москва и Вашингтон, причем в случае российско-американского диалога речь должна идти не только о Сирии, но обо всем Ближневосточном регионе. Также весьма вероятно, что формула компромисса включит договоренности, связанные с российскими и американскими интересами в других регионах мира. Следует, однако, учесть, что достижение договоренностей между Москвой и Вашингтоном – необходимое, но недостаточное условие для прорыва в мирном урегулировании сирийского кризиса. Оборотной стороной многополярного мира является то, что даже согласие между США и Россией не гарантирует достижения желаемого ими результата в такого рода региональных конфликтах.

В общих чертах политическое решение сирийского кризиса может состоять в выработке такой формулы политического устройства, распределения сфер экономического влияния и решения проблем безопасности, которая позволит обеспечить длительное мирное сосуществование различных этноконфессиональных групп при широкой автономии контролируемых ими территорий и инклюзивном характере центрального правительства. Здесь, в частности, можно использовать опыт Таифской «Хартии национального примирения», положившей конец гражданской войне в Ливане, а также Конституции Ирака 2005 года. Однако в случае с современной Сирией более высока непосредственная вовлеченность в конфликт таких игроков, как Россия, США, Иран, Турция, аравийские монархии. Соответственно, сирийское урегулирование потребует компромисса относительно характера их дальнейшего присутствия в стране, если все-таки удастся сохранить хотя бы формальное единство Сирии. Можно предположить, что та или иная форма присутствия части этих внешних игроков станет одним из элементов системы гарантий безопасности для различных сторон сирийского конфликта, причем создание зон деэскалации, фактически неподконтрольных центральному правительству, все процессы существенно ускорит. Территориальная конфигурация, очевидно, будет меняться, но уже сейчас можно ожидать, что американцы закрепятся в сирийском Курдистане, россияне – на средиземноморском побережье и на территориях с преобладанием алавитов, турки – в провинции Идлиб. Ключевой вопрос – военное присутствие в Сирии подразделений Корпуса стражей исламской революции и отрядов «Хезболлы». Для администрации Трампа, Израиля, Саудовской Аравии это неприемлемо, для Турции – весьма нежелательно. Вместе с тем для правительства Башара Асада именно эти силы служат надежнейшей опорой.

Если здесь в принципе возможен компромисс, заключаться он может в том, что роль основного гаранта для алавитов и контролируемых ими политических и силовых структур перейдет к России. Добровольный или вынужденный какими-либо чрезвычайными обстоятельствами уход России из Сирии означал бы возникновение вакуума силы, который постараются заполнить США, Турция, страны Залива, с одной стороны, и Иран – с другой. Негативные последствия для всего региона не заставят себя ждать. Иначе говоря, момент, когда Москва могла ориентироваться на разработку и реализацию «стратегии выхода», похоже, остался в прошлом. Гарантировать мирное урегулирование сирийского конфликта или по крайней мере обеспечить достаточно устойчивое перемирие теперь практически невозможно без существенного военного присутствия России.

Долгосрочное нахождение в Сирии российской военной группировки более приемлемо для Турции и Израиля, чем иранское присутствие. Вместе с тем только российское присутствие позволит обеспечить приемлемое для Ирана соотношение сил в Сирии, если под давлением других игроков и внутренних проблем ему придется отказаться от дислокации в Сирии собственных формирований и отрядов «Хезболлы».

Вопрос о судьбе Башара Асада способен затянуть переговорный процесс на неопределенный срок. Однако в конечном счете только его цивилизованное решение откроет путь к созданию инклюзивного центрального правительства в Сирии. В настоящий момент лишь Россия и Иран, действуя совместно, в состоянии продиктовать Асаду, сколь долгим может быть его нахождение у власти и как оно должно завершиться. Убедить Тегеран поддержать в этом Москву можно, если иранские лидеры увидят возможности обеспечить свои интересы при появлении новых фигур в сирийском руководстве. В целом Иран в Сирии стоит перед серьезной дилеммой. В Тегеране, разумеется, хотели бы закрепления нынешнего положения вещей, при котором иранское влияние в той или иной мере распространяется на Ирак, Сирию, Ливан и Йемен как составляющие единого «фронта исламского сопротивления». Естественно, там были бы не прочь увидеть укрепление позиций последователей шиитской ветви ислама на Аравийском полуострове, основным препятствием чему служит монархия Саудитов. Но в то же время острой проблемой становится перенапряжение сил, необходимых для достижения этих целей. Если, несмотря ни на что, Тегеран сделает ставку на сохранение и даже расширение военного присутствия в Сирии (включая создание военно-морских баз на средиземноморском побережье), в конечном итоге он может оказаться в опасной изоляции. Альтернатива состояла бы в получении гарантий политического влияния в Дамаске при одновременном выводе сил Корпуса стражей исламской революции, других вооруженных подразделений и отрядов «Хезболлы» с территории Сирии. Приемлемые для Ирана политические руководители в Дамаске должны сохранить силовые рычаги. Если говорить по существу, то речь идет о недопущении политически мотивированного переформирования эффективных в военном отношении подразделений Сирийской Арабской Армии (включая вновь создаваемый 5-й штурмовой корпус), «Республиканской гвардии», а также служб безопасности, где доминируют алавиты. По всей видимости, именно это будет «красной линией» и, соответственно, ценой, которую придется заплатить противникам режима в Дамаске, если они действительно стремятся к политическому урегулированию и сохранению территориальной целостности Сирии.

Распад Сирии будет означать признание ведущими акторами двух невозможностей – победы какой-либо из сторон конфликта и нахождения взаимоприемлемой формулы мирного сосуществования представителей основных этноконфессиональных групп. При этом присутствие внешних сил в различных частях нынешней Сирии сохранится и после ее фактического распада.

Частичная дезинтеграция соседнего Ирака (отделение Курдистана) может послужить внешним фактором разрушения Сирии, но по-настоящему серьезной проблемой станет обособление «суннистана» на территории Ирака. Вслед за этим резко возрастет вероятность его объединения с частью подконтрольных суннитским формированиям областей Сирии, причем конфигурация нового образования может практически совпасть с конфигурацией территории, подконтрольной ИГ до начала наступления на Мосул и Ракку. Но даже если мировое сообщество признает распад Сирии свершившимся фактом, относительное умиротворение будет достигнуто лишь на части ее территории. «Суннистан» будет претендовать на Дамаск и Алеппо, а внешнее давление на «алавистан» не спадет до тех пор, пока там будет сохраняться значительное иранское военное присутствие. Наконец, после краха Сирии трудно будет остановить распространение цепной реакции распада на Ливан и Иорданию, а также на Аравийский полуостров. Под угрозой дестабилизации окажутся турецкий Курдистан и иранские провинции с высокой долей курдского, азербайджанского и арабского населения.

Баланс сотрудничества/соперничества между Россией, Турцией и Ираном

В этом контексте стоит вновь взглянуть на перспективы трехстороннего взаимодействия Москвы, Тегерана и Анкары. Уровень сотрудничества, который они продемонстрировали во второй половине 2016 – начале 2017 гг., может показаться беспрецедентным. Но сама идея такого сотрудничества отнюдь не нова. Так, Исмаил Гаспринский – выдающийся крымско-татарский просветитель и идеолог джадидизма – еще в 1896 г. написал работу «Русско-восточное соглашение», где выдвинул идею позитивного и взаимовыгодного сближения Российской империи как с Турцией, так и с Персией. Исмаил-бей весьма критичен насчет целей Запада: «Действуя то против России, то против мусульман, европейцы в том и другом случае извлекают выгоду и идут вперед… Если же посмотреть, с какой бессердечностью Европа угнетает весь Восток экономически, делаясь зверем каждый раз, когда дело коснется пенса, сантима или пфеннига, то становится очевидным, что Востоку нечего ждать добра от Запада». Гаспринский предлагал достичь соглашения с Османской империей и Персией о создании российских военно-морских баз на Средиземном море и «где-то вблизи» Индийского океана. Для Турции и Персии, по мнению Исмаил-бея, такое соглашение дало бы возможность «спокойнее заняться внутренним возрождением, перенимая формы не с Запада, а из России, как из страны, более близкой им по цивилизации и складу народной жизни».

Спустя 120 лет Россия, Турция и Иран имеют достаточно сложные отношения с Западом, и в этом смысле идеи Исмаила Гаспринского как будто обретают новую жизнь. В определенных обстоятельствах можно ожидать, что отдельные элементы этого дискурса будут воспроизведены в современной политической риторике. Однако реальной основой для формирования треугольника «Россия–Турция–Иран» стало временное сближение разнонаправленных интересов каждой из трех стран, обусловленное совокупностью внутренних и внешних факторов. В конечном счете сплочение России, Турции и Ирана в основном будет происходить не на почве антизападных сантиментов, а возможное разобщение – не в силу внезапно пробудившейся у кого-либо из них любви к ценностям «свободного мира».

Устойчивость «треугольника» в среднесрочной и долгосрочной перспективе далеко не гарантирована. Даже частичное изменение комбинации факторов и условий, способствовавших сближению Москвы, Тегерана и Анкары, может сначала подорвать эффективность трехстороннего взаимодействия, а то и вовсе его разрушить. В частности, достаточно податливой давлению Вашингтона, направленному на подрыв «треугольника», может оказаться Анкара. Если это давление вступит в резонанс с внутренними изменениями, сопровождающими становление персоналистского режима Реджепа Тайипа Эрдогана, то пересмотр позиции Турции приведет к распаду «треугольника».

Вместе с тем ряд важных обстоятельств пока работает на сохранение трехстороннего формата, поскольку альтернативой астанинскому процессу является возобновление с новой силой вооруженной конфронтации в Сирии. Следует к тому же учесть, что вне рамок трехстороннего формата стороны утратят важные механизмы контроля действий друг друга. Дефицит взаимного доверия между Москвой, Анкарой и Тегераном может быть компенсирован при условии, что каждая из сторон предпочтет стратегию, обеспечивающую всем участникам позитивный баланс выигрышей/потерь при сведении сопутствующих рисков к приемлемому уровню.

Цели российской политики в регионе Большого Ближнего Востока

В целом для России актуальным становится переопределение целей своей политики на Большом Ближнем Востоке. Если решение осени 2015 г. о прямой военной поддержке Башара Асада принималось в значительной степени в контексте украинского кризиса и усилий Запада по изоляции России, то в 2017 г. закрепление позиций Москвы в качестве одного из центров силы в регионе может быть отнесено к числу приоритетных задач нашей внешней политики.

Речь идет именно о ключевой позиции, позволяющей оказывать влияние и иметь точки опоры в различных частях региона. Это означает, что Москва не должна рассматриваться только в качестве союзника Башара Асада или негласного покровителя шиитской дуги. Принципиально важно исключить ситуацию, когда действия России будут интерпретироваться как якобы пристрастные по отношению к тем или иным религиозным или этническим группам в регионе. России необходимо сохранить партнерские отношения с Ираном, Турцией, Израилем, Египтом и Иорданией, а также поднять диалог с Саудовской Аравией, Катаром и ОАЭ до уровня партнерства. И, разумеется, достичь приемлемого уровня взаимопонимания с Соединенными Штатами и их основными партнерами по НАТО относительно путей разрешения конфликтов в регионе (включая и координацию действий на случай распада Ирака и Сирии). В сущности, это можно рассматривать как попытку трансформировать треугольник «Россия–Турция–Иран» в многосторонний контур, включающий всех основных акторов Большого Ближнего Востока. Без России эту задачу решить просто невозможно.

Обеспечение длительного российского присутствия в регионе потребует привлечения значительных ресурсов. Очевидно, что России необходимо уравновесить затраты серьезными экономическими преференциями как в самой Сирии, так и в других частях Большого Ближнего Востока, включая участие в послевоенном восстановлении и разработке природных ресурсов. Политические и военно-стратегические достижения нужно конвертировать в экономические дивиденды.

В конечном счете наша политика в регионе должна стать составной частью комплексной стратегии, нацеленной на обеспечение благоприятных условий для развития России в качестве державы, обеспечивающей наряду с Китаем переформатирование геоэкономического и геополитического ландшафта Большой Евразии. Этот процесс связан с сопряжением развития Евразийского экономического союза и китайского проекта Экономического пояса Шелкового пути, расширением Шанхайской организации сотрудничества, выстраиванием в континентальном масштабе транспортно-логистических цепочек и коридоров развития в широтном и меридиональном направлениях. Треугольник «Россия–Турция–Иран» мог бы стать опорой этого процесса на Большом Ближнем Востоке. К тому же заинтересованность стран Ближневосточного региона в мегапроектах, связанных с геоэкономикой Большой Евразии, может стать важным фактором, побуждающим к поиску компромиссов и снижению уровня конфронтации. А Большая Евразия обретет целостность лишь тогда, когда стабилизированный Большой Ближний Восток станет ее органичной частью. Впрочем, последнее обстоятельство предвещает, скорее, новую турбулентность, поскольку глобальные геополитические трансформации неизбежно встретят сопротивление ряда национальных и наднациональных акторов, стремящихся сохранить привилегированные позиции в нынешнем мировом порядке.

Россия. Ирак. Сирия. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258195 Дмитрий Ефременко

До основания, а затем…

Устарел ли контроль над ядерными вооружениями?

Алексей Арбатов – академик РАН, руководитель Центра международной безопасности Института мировой экономики и международных отношений им. Е.М. Примакова Российской Академии наук, в прошлом участник переговоров по Договору СНВ-1 (1990 г.), заместитель председателя Комитета по обороне Государственной думы (1994–2003 гг.).

Резюме Если откажемся от наработанных за полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, останемся у разбитого корыта. Необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно ее совершенствовать.

Противостояние России и Запада и начало нового цикла гонки вооружений вернули проблемы ядерного оружия на авансцену мировой политики после двадцати лет забвения. Администрация Дональда Трампа не считает приоритетом прогресс в контроле над ядерным оружием, что по идее должно послужить стимулом для Москвы к существенному пересмотру курса в данной области. Но в какую сторону? Этот вопрос остается открытым.

Ядерный романтизм в консервативную эпоху

На Валдайском форуме в октябре 2016 г. президент России Владимир Путин заявил: «Ядерное оружие является фактором сдерживания и фактором обеспечения мира и безопасности во всем мире», его нельзя «рассматривать как фактор какой бы то ни было потенциальной агрессии». Следует отметить, что столь положительная и в чем-то даже романтическая оценка роли ядерного оружия высказывается у нас на самом высоком государственном уровне впервые – такого не было ни во времена СССР, ни в демократической России.

Впрочем, многое зависит от интерпретации. Если эти слова – пожелание того, как должно быть, пока ядерное оружие существует в качестве объективной реальности, на это нечего возразить. Возможно, имелось в виду, что ядерное оружие должно быть предназначено только для ответного удара, и этой возможностью следует сдерживать агрессора от нападения («фактор сдерживания»). И что его недопустимо применять в первом ударе («как фактор потенциальной агрессии»). В таком случае мы имеем дело с одним из вариантов формулировки концепции стратегической стабильности как состояния стратегических взаимоотношений сторон, при котором сводится к минимуму вероятность ядерной войны, во всяком случае – между двумя сверхдержавами.

Однако если приведенное высказывание отражает представление о существующем порядке вещей, то с ним нельзя согласиться без существенных оговорок.

Фактор агрессии или ее сдерживания?

Первая оговорка состоит в том, что все девять нынешних государств, имеющих ядерное оружие, в своих официальных военных доктринах или по умолчанию допускают применение его первыми.

До недавнего времени КНР и Индия были единственными двумя странами, принявшими обязательство о неприменении ядерного оружия первыми. Но в Китае идет дискуссия об отказе от этого принципа ввиду растущей возможности США поражать китайские ядерные средства высокоточными неядерными системами большой дальности. А Индия, судя по всему, изменила свое прежнее обязательство, заявив, что оно распространяется только на неядерные государства, и это сближает ее стратегию с доктринами России и Соединенных Штатов.

Американские союзники по НАТО – Великобритания и Франция – всегда доктринально допускали применение ядерного оружия первыми, хотя их ядерные силы в сокращенном составе технически более всего соответствуют концепции сугубо ответного удара, во всяком случае в отношении России (а до того – СССР).

Пакистан открыто и безоговорочно придерживается концепции первого применения ядерного оружия (как оперативно-тактического, так и средней дальности) против Индии, имеющей большое превосходство по силам общего назначения.

Израиль не признает и не отрицает наличия у него ядерного оружия. Но ввиду специфики его геополитического окружения ни у кого нет сомнений, что Тель-Авив негласно придерживается концепции первого ядерного удара.

У Северной Кореи вместо доктрины – идеологические декларации с угрозами применения ядерного оружия. В свете малочисленности и уязвимости ее ядерных средств в противоборстве с ядерной сверхдержавой в лице США первый удар – единственный способ применить ядерное оружие (и после этого погибнуть).

Тем более сказанное выше относится к двум ведущим ядерным державам. Российская официальная военная доктрина недвусмысленно предусматривает не только ответный ядерный удар (в качестве реакции на нападение на РФ и ее союзников с использованием ядерного и других видов оружия массового уничтожения, ОМУ), но также и первый ядерный удар: «Российская Федерация оставляет за собой право применить ядерное оружие… в случае агрессии против Российской Федерации с применением обычного оружия, когда под угрозу поставлено само существование государства». В таком случае ядерный удар будет иметь целью «нанесение неприемлемого ущерба агрессору в любых условиях обстановки».

В военной политике Соединенных Штатов тоже всегда допускалась возможность использования ядерного оружия первыми, как гласит американская ядерная доктрина от 2010 г., «для узкого набора сценариев». Обеспечивая гарантии безопасности союзникам в Европе и Азии, США имеют варианты ядерного ответа на нападение на них с использованием обычного оружия или других видов ОМУ и потому «не готовы в настоящее время принять безоговорочную политику сдерживания ядерного нападения как единственного предназначения ядерного оружия…».

Таким образом, Россия, Соединенные Штаты и другие государства, обладающие ядерным оружием, допускают, помимо ответного удара, те или иные варианты применения ядерного оружия первыми (т.е. как «фактор агрессии»). Такие варианты включены в их понимание ядерного сдерживания (т.е. «фактора обеспечения мира и безопасности во всем мире»). Объясняется этот доктринальный симбиоз тем, что все они без исключения считают «фактором агрессии» только первый ядерный удар вероятного противника. А сами намерены применить ядерное оружие первыми исключительно в ответ на агрессию с использованием других видов ОМУ или обычных вооружений.

В связи с этим следует подчеркнуть, что исторически во многих войнах, особенно после 1945 г., каждая сторона считала, что, даже ведя наступательные операции, она обороняется, отражая реальную или неминуемо грозящую агрессию. Это влекло за собой или могло повлечь эскалацию конфликта. Карибский ракетный кризис октября 1962 г. наглядно продемонстрировал возможность ядерной войны из-за потери контроля над событиями, а не в результате спланированной агрессии. Несколько раз чистое везение спасало мир от ядерной катастрофы, хотя тогда уже существовало взаимное ядерное сдерживание (пусть асимметричное) и ни одна из сторон не хотела прямого конфликта.

Похожие, хотя и не столь опасные ситуации эскалации взаимных оборонительных действий имели место во время берлинского кризиса 1961 г., в ходе вьетнамской (1964–1972 гг.), афганской (1979–1989 гг.) и первой иракской войн (1990 г.). То же можно сказать о четырех ближневосточных войнах (1957, 1967, 1973 и 1983 гг.), фолклендском конфликте (1982 г.), индо-пакистанской и ирано-иракской войнах (1971 и 1980–1988 гг.) и ряде других событий такого рода. Причем некоторым из них сопутствовали открытые угрозы применения ядерного оружия и повышение уровней его готовности ведущими государствами.

Нынешняя конфронтация России и НАТО в Европе, многосторонний характер кризисов на Ближнем Востоке в сочетании с развитием новейших ядерных и обычных высокоточных вооружений и изощренных информационно-управляющих систем порождают угрозу быстрой непреднамеренной эскалации обычного (даже локального) конфликта между великими державами к ядерной войне. Эта угроза усугубляется «новаторскими» концепциями применения ядерного оружия в стратегиях ведущих государств.

Опасные новации

Во времена прошлой холодной войны вероятность быстрой (и даже изначальной) эскалации крупного вооруженного конфликта в Европе к применению ядерного оружия со стороны НАТО и Варшавского договора принималась как данность (а на континенте было развернуто в общей сложности до 17 тыс. единиц тактических ядерных средств). После окончания холодной войны тактические ядерные силы сторон были многократно сокращены, а апокалипсические сценарии были на четверть века забыты.

Но кризис вокруг Украины и наращивание вооруженных сил по обе стороны новых границ между Россией и НАТО вернули прежние страхи в европейскую политику. Масштабные военные учения сторон стали регулярно проводиться с имитацией применения тактических ядерных средств. Оружие такого класса в количестве нескольких сотен единиц все еще размещено вместе с силами общего назначения на передовых базах России и в американских хранилищах на территории стран НАТО.

Однако есть и новшества, чреватые не меньшей опасностью: концепции избирательного применения стратегических ядерных вооружений. Соединенные Штаты с начала 1960-х гг. экспериментировали со стратегией контрсиловых ядерных ударов – поражения стратегических сил и других военных объектов СССР, избегая разрушения городов (во всяком случае, на первых этапах войны). Но все эти планы разбивались о вероятность массированного ядерного ответа другой стороны.

Перемены начались много лет спустя: в 2003 г. в официальных российских документах появились планы «деэскалации агрессии... угрозой нанесения или непосредственно осуществлением ударов различного масштаба с использованием обычных и/или ядерных средств поражения». Причем предполагалась возможность «дозированного боевого применения отдельных компонентов Стратегических сил сдерживания».

С тех пор издания военной доктрины РФ не упоминали подобных концепций, и на время они ушли в тень. Но в условиях нынешнего обострения напряженности в профессиональную печать стали периодически просачиваться сходные идеи, возможно, отражая закрытые стратегические изыскания уполномоченных организаций. Можно в связи с этим предположить, что в России, США (и, видимо, в КНР) прорабатываются концепции избирательного применения стратегического ядерного оружия.

Например, военные профессионалы из закрытых институтов Минобороны РФ подчеркивают «…ограниченный характер первого ядерного воздействия, которое призвано не ожесточить, а отрезвить агрессора, заставить его прекратить нападение и перейти к переговорам. При отсутствии желательной реакции предусматривается нарастающее массирование использования ядерного оружия как в количественном отношении, так и по энерговыделению. Поэтому… первое ядерное воздействие Российской Федерации может носить ограниченный характер. Реакция противника просчитывается в форме как массированного, так и ограниченного ядерного удара. Более вероятным, на наш взгляд, можно считать второй вариант. В его пользу говорит тот факт, что США являются страной, где родилась концепция ограниченной ядерной войны». В качестве возможных средств таких действий рассматриваются, в частности, новые тяжелые наземные ракеты шахтного базирования типа «Сармат», поскольку уязвимость пусковых установок не позволяет полагаться на них для осуществления ответного удара в случае массированной контрсиловой атаки США.

Судя по всему, и Соединенные Штаты, в свою очередь, реанимируют концепции ограниченной стратегической ядерной войны в виде «подогнанных (tailored) ядерных опций». Как оружие таких ударов обсуждаются, например, перспективные ядерные авиационные крылатые ракеты большой дальности (LRSO – long-range stand-off missile) и управляемые авиабомбы с вариативной мощностью заряда (В-61-12).

Чаще всего в России подобные избирательные удары предлагаются как ответ на массированную неядерную «воздушно-космическую агрессию» США и НАТО (вроде многократно расширенного варианта налетов на Югославию, Афганистан или Ирак). А в США такие «опции» прорабатываются как реакция на ограниченное «ядерное воздействие» со стороны России (а также имея в виду Китай). В реальности Соединенные Штаты не имеют ни планов, ни достаточных средств для неядерной «воздушно-космической агрессии» против России, особенно если речь идет об ударе по ее стратегическим ракетным силам. Эти сценарии существуют в воображении российских стратегов. Однако взаимная разработка планов избирательных стратегических ударов угрожает молниеносно перевести на глобальный уровень любое локальное (и даже случайное) вооруженное столкновение двух сверхдержав.

Хотелось бы спросить авторов российской концепции: почему они думают, что Соединенные Штаты в ходе обмена ограниченными ударами, в конце концов, первыми дадут «задний ход»? Видимо, подсознательно здесь присутствует стереотип: в США живут богаче и ценят жизнь выше, а патриотизм – ниже, чем в России. Возможно, применительно к большой и долгой обычной войне это не лишено оснований (достаточно сравнить отношение общества двух стран к войнам во Вьетнаме и Афганистане). Однако упускается из вида, что ядерное оружие и в этом смысле является «великим уравнителем»: и богатым, и бедным одинаково не хочется, чтобы они сами, их дети и внуки превратились в «радиоактивную пыль». Во всяком случае, исторический опыт кризисов холодной войны не подтверждает представления о трусливости американцев, а с тех пор уровень жизни в России и на Западе стал менее контрастным.

Сопутствующая идея, набирающая ныне обороты, состоит в том, что после большого сокращения ядерных арсеналов за прошедшие четверть века ядерная война снова стала возможна и не повлечет глобальной катастрофы. Вот один из образчиков такого прогнозирования: «Решившись на контрсиловой превентивный удар по России… США имеют основания рассчитывать на успех… В итоге до 90 процентов российского ядерного потенциала уничтожается до старта. А суммарная мощность ядерных взрывов составит около 50–60 мегатонн… Гибель миллионов американцев, потеря экономического потенциала будут перенесены относительно легко. Это умеренная плата за мировое господство, которое обретут заокеанская или транснациональная элиты, уничтожив Россию…» В качестве спасительной меры, утверждает автор, создание 40–50 «боеприпасов (в 100 МТ) в качестве боеголовок для тяжелых МБР или сверхдальних торпед гарантирует доведение до критически опасных геофизических зон на территории США (Йеллоустонский супервулкан, разломы тихоокеанского побережья США)... Они гарантированно уничтожат США как государство и практически всю транснациональную элиту».

Можно было бы отмахнуться от таких идей как не составляющих предмет стратегического анализа и требующих услуг специалистов другого профиля, но не все так просто. Их автор (Константин Сивков) много лет служил в Генеральном штабе Вооруженных сил РФ и принимал участие в разработке военно-доктринальных документов государства. В других работах этого специалиста, как и в публикациях упомянутых выше экспертов, вопреки официальной линии Москвы, приводятся вполне убедительные расчеты невозможности массированного поражения не только российских ракетных шахт, но и значительной части промышленности высокоточным неядерным оружием. Также следует напомнить, как пару лет назад один из центральных каналов российского телевидения в репортаже о заседании военно-политического руководства самого высокого уровня как бы «случайно» показал картинку именно такой суперторпеды, вызвав немалый ажиотаж на Западе.

Приведенные примеры не позволяют безоговорочно принять тезис известного российского политолога Сергея Караганова: «Наличие ядерного оружия с имманентно присущей ему теоретической способностью уничтожения стран и континентов, если не всего человечества, изменяло мышление, “цивилизовало”, делало более ответственными правящие элиты ядерных держав. Из этих элит вымывались или не подпускались к сферам, связанным с национальной безопасностью, люди и политические группы, взгляды которых могли бы привести к ядерному столкновению». И дело не в том, что до «ядерной кнопки» могут добраться экстремисты или умалишенные, а в том, что замкнутые институты имеют склонность генерировать узко технико-оперативный образ мышления, совершенно оторванный от реальности и чреватый чудовищными последствиями в случае его практической имплементации.

Так или иначе, приведенные концепции насколько искусственны, настолько и опасны. Россия и США уже второй год не могут договориться о координации обычных авиаударов даже по общему противнику в Сирии, а что уж говорить о негласном взаимопонимании «правил» обмена избирательными ядерными ударами друг по другу! Касательно приемлемости ядерной войны при сокращенных потенциалах, даже если принять крайне спорные прогнозы минимального ответного удара России мощностью в 70 мегатонн (10% выживших средств), надо обладать экзотическим мышлением для вывода, что российский ответ (5 тыс. «хиросим») не будет означать полного уничтожения Cоединенных Штатов и их союзников вместе со всеми элитами.

В реальности нет никаких оснований полагать, что ядерное оружие теперь и в будущем может стать рациональным инструментом войны и ее завершения на выгодных условиях. Однако есть риск (особенно после смены руководства США), что государственные руководители, не владея темой, не имея доступа к альтернативным оценкам и тем более не ведая истории опаснейших кризисов времен холодной войны, поверят в реализуемость подобных концепций. Тогда в острой международной ситуации, стремясь не показать «слабину», они могут принять роковое решение и запустить процесс неконтролируемой эскалации к всеобщей катастрофе.

Банализация и рационализация ядерного оружия и самой ядерной войны, безответственная бравада на эти запретные ранее темы – опаснейшая тенденция современности. Парадоксально, что отмеченные стратегические новации выдвинуты в условиях сохранения солидного запаса прочности паритета и стабильности ядерного баланса России и США. Похоже, что даже классическое двустороннее ядерное сдерживание в отношениях двух сверхдержав (не говоря уже о других ядерных государствах) «поедает» само себя изнутри. Впредь едва ли можно надеяться только на него как на «фактор обеспечения мира и безопасности».

Нельзя не признать, что традиционные концепции и методы укрепления стратегической стабильности не способны устранить данную опасность. Для этого нужны новые принципы стратегических отношений великих держав и механизмы обоюдного отказа от опасных стратегических новаций. Но их невозможно создать в условиях распада контроля над ядерным оружием и неограниченной гонки вооружений.

Спасло ли мир ядерное сдерживание?

Вторая оговорка в отношении упомянутой в начале статьи «валдайской формулы» заключается в том, что ядерный «фактор сдерживания» реализуется исключительно в рамках системы и процесса контроля над вооружениями и их нераспространения – и никак иначе. Сейчас, на кураже ниспровержения прежних истин, по этому поводу высказываются сомнения. Например, цитировавшийся выше Сергей Караганов пишет, что «…баланс полезности и вредности контроля над вооружениями подвести крайне трудно». Тем не менее это сделать легко – при всей сложности проблематики ядерных вооружений.

До начала практического контроля над вооружениями (ведя отсчет с Договора 1963 г. о частичном запрещении ядерных испытаний) мир неоднократно приближался к грани ядерной войны. Характерно, что упомянутый выше самый опасный эпизод – Карибский кризис – помимо конфликта СССР и США из-за Кубы, был главным образом вызван именно динамикой ядерного сдерживания. Отвечая на большой блеф советского лидера Никиты Хрущева о ракетном превосходстве после запуска спутника в 1957 г., Соединенные Штаты начали форсированное наращивание ракетно-ядерных вооружений. Администрация Джона Кеннеди, придя к власти в 1961 г., унаследовала от предшественников 12 старых межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и две первые атомные подводные лодки с баллистическими ракетами (БРПЛ). Однако уже в 1967 г. американские стратегические ядерные силы (СЯС) увеличились по числу ракет в 40 раз (!). Поняв, куда идут процессы, Хрущев санкционировал переброску ракет средней дальности на Кубу, чтобы хоть замедлить быстро растущее отставание от США. Остальное хорошо известно.

Так ядерное сдерживание чуть не привело к ядерной войне. Можно до бесконечности спорить, спасло ли мир ядерное оружие или нет. И то и другое недоказуемо, поскольку, слава Богу, ядерной войны в те годы не случилось. Но в течение ста лет после битвы при Ватерлоо и до августа 1914-го большой войны в Европе тоже не произошло, хотя ядерного оружия не было, как и на протяжении полутора веков между Тридцатилетней войной и наполеоновским нашествием. А малых войн случалось множество, как и в годы холодной войны, причем через своих клиентов великие державы воевали и друг с другом.

После Договора 1963 г. в течение последующего полувека была создана обширная система ограничения и нераспространения ядерного оружия. Последний кризис холодной войны произошел осенью 1983 г., причем тоже из-за динамики ядерного сдерживания: развертывания новых ракет средней дальности СССР, а в ответ и аналогичных ракет США и провала переговоров по ограничению ядерных вооружений. Вывод очевиден: международные конфликты на фоне неограниченной гонки ядерных вооружений периодически подводят мир к грани ядерного Армагеддона. А в условиях процесса и режимов контроля над вооружениями – нет.

Отрицать прямую и обратную корреляцию мира и контроля над вооружениями можно, только если не желать признавать очевидного. Именно соглашения об ограничении и сокращении ядерного оружия стабилизировали военный баланс на пониженных уровнях и сыграли решающую роль в спасении мира от глобальной войны. Точно так же четко прослеживается взаимосвязь успехов и провалов диалога великих держав по ядерному разоружению и соответственно – прогресса или регресса режима нераспространения ядерного оружия.

Тем не менее, если исходить из того, что сдерживание, наряду с соглашениями великих держав, явилось одним из факторов спасения мира от ядерной войны в прошлом, то это отнюдь не значит, что так будет продолжаться в будущем. Отношения стабильного стратегического паритета сложились исключительно между СССР/Россией и США, хотя и здесь сейчас нарастают возмущающие факторы. Но нет оснований рассчитывать на тот же эффект в отношениях других ядерных государств, например, Индии и Пакистана. Тем более это относится к Северной Корее и возможным будущим обладателям ядерного оружия, если продолжится его распространение, что неизбежно в случае провала переговоров по дальнейшему сокращению ядерных арсеналов.

А через новые ядерные государства это оружие или оружейные материалы и экспертиза неизбежно рано или поздно попадут в руки террористов, что положит катастрофический конец роли ядерного оружия как «фактора обеспечения мира и безопасности». Ядерное сдерживание, согласно вечным законам гегелевской диалектики, убьет само себя. Это тем более так, поскольку в настоящее время разворачивается беспрецедентный кризис системы контроля над ядерным оружием.

Распад системы: есть ли повод для волнения?

Впервые за более чем полвека переговоров и соглашений по ядерному оружию (после Договора 1963 г.) мир оказался перед перспективой потери уже в ближайшее время договорно-правового контроля над самым разрушительным оружием в истории человечества.

Наиболее слабым звеном в системе контроля над ядерным оружием является Договор РСМД между СССР и США от 1987 года. Стороны уже несколько лет обвиняют друг друга в нарушении Договора, и после смены администрации в Вашингтоне в обозримом будущем он может быть денонсирован. В России к этому соглашению относятся скептически, что регулярно проявляется в высказываниях государственных руководителей. Еще более настораживает, что в новой «Концепции внешней политики» от 2016 г. он даже не упомянут в числе договоров, которым привержена Москва.

Обычно в вину Договору РСМД вменяется, что согласно его положениям было ликвидировано в два с лишним раза больше советских, чем американских ракет (соответственно 1836 и 859), и этой арифметикой до сих пор возмущаются многие российские эксперты в погонах и без. Но дело не просто в том, что советских ракет было развернуто намного больше и соответственно до «нуля» пришлось больше их сокращать. Еще важнее, что по высшей стратегической математике СССР все равно остался в выигрыше по качеству. Ведь для него был устранен, по сути, элемент стратегической ядерной угрозы, особенно ракеты «Першинг-2», способные с коротким подлетным временем (7 минут) наносить точные удары по подземным командным центрам высшего военно-политического руководства в Московском регионе. А непосредственно для американской территории Договор никак угрозу не уменьшил, поскольку советские ракеты средней дальности ее по определению не достигали.

Другой аргумент против Договора состоит в том, что ракеты средней дальности нужны России для ударов по базам ПРО США в Европе. Между тем все непредвзятые оценки показывают, что эти системы не способны перехватить российские МБР ни на разгонном участке, ни вдогонку. Кстати и президент Путин заявлял, что новые системы РФ могут преодолеть любую ПРО США.

Довод о том, что нужно отвечать на ядерные ракеты средней дальности третьих стран, не участвующих в Договоре, тоже неубедителен. Поскольку Великобритания и Франция не имеют ракет такого класса, из пяти остальных ядерных государств КНР и Индия – стратегические союзники России, Пакистан нацеливает ракеты только на Индию, Израиль – на исламских соседей, а КНДР – на американских дальневосточных союзников, а в перспективе – на США.

В любом случае Россия обладает большим количеством достратегических ядерных средств для сдерживания третьих стран, помимо стратегического потенциала для сдерживания Соединенных Штатов, часть которого может быть нацелена по любым другим азимутам. И уж если этой огромной мощи недостаточно для сдерживания третьих ядерных государств, то дополнительное развертывание наземных баллистических и крылатых ракет средней дальности делу не поможет. Придется рассчитывать на противоракетную оборону в составе модернизированной Московской ПРО А-235, новейших систем С-500 и последующих поколений подобных средств. А заодно пересмотреть позицию о необходимости отказа от систем ПРО или их жесткого ограничения.

Вопреки критике Договора при современном геополитическом положении России он намного важнее для ее безопасности, чем 30 лет назад. В случае его краха и в ответ на развертывание ныне запрещенных российских систем оружия возобновится размещение американских ракет средней дальности, причем не в Западной Европе, как раньше, а на передовых рубежах – в Польше, Балтии, Румынии, откуда они смогут простреливать российскую территорию за Урал. Это заставит Москву с огромными затратами повышать живучесть ядерных сил и их информационно-управляющей системы.

Кризис контроля над ядерным оружием проявляется и в том, что вот уже шесть лет не ведется переговоров России и США по следующему договору СНВ – самая затянувшаяся пауза за 47 лет таких переговоров. В 2021 г. истечет срок текущего Договора СНВ, и в контроле над стратегическими вооружениями возникнет вакуум. Времени для заключения нового договора, в свете глубины разногласий сторон по системам ПРО и высокоточным неядерным вооружениям, все меньше. При этом новая администрация Белого дома не проявляет заинтересованности в заключении нового договора СНВ до 2021 г. или в его продлении до 2026 года.

Именно с середины 2020-х гг. Соединенные Штаты приступят к широкой программе обновления своего стратегического ядерного арсенала (стоимостью до 900 млрд долл.), а также, вероятно, расширят программу ПРО, на что Россия будет вынуждена отвечать. Причем в отличие от периода холодной войны эта ракетно-ядерная гонка будет дополнена соперничеством по наступательным и оборонительным стратегическим вооружениям в неядерном оснащении, а также развитием космического оружия и средств кибервойны. Новейшие системы оружия особенно опасны тем, что размывают прежние технические и оперативные разграничения между ядерными и обычными, наступательными и оборонительными, региональными и глобальными вооружениями.

К тому же гонка вооружений станет многосторонней, вовлекая, помимо США и России, также КНР, страны НАТО, Индию и Пакистан, Северную и Южную Кореи, Японию и другие государства. Геополитическое положение России обуславливает ее особую уязвимость в такой обстановке.

Уже два десятилетия по вине Вашингтона в законную силу не вступает Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). По их же вине недавно «заморожено» соглашение о ликвидации избыточного запаса плутония. Переговоры по запрещению производства разделяющихся материалов (оружейного урана и плутония) в военных целях (ДЗПРМ) много лет стоят в тупике на Конференции по разоружению в Женеве. По российской инициативе за последние три года прекратилось сотрудничество РФ и США по программам безопасной утилизации, физической сохранности и защите ядерных вооружений, материалов и объектов.

Конференция по рассмотрению Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) в 2015 г. закончилась провалом. Северная Корея, которая вышла из ДНЯО в 2003 г., продолжает испытания ядерного оружия и баллистических ракет. В апреле 2017 г. от нее дистанцировался даже главный покровитель – Китай. Настрой новой администрации и Конгресса против многостороннего соглашения об ограничении иранской ядерной программы от 2015 г. может нанести окончательный удар по ДНЯО. Дальнейшее распространение ядерного оружия будет происходить главным образом рядом с российскими границами (Иран, Турция, Египет, Саудовская Аравия, Южная Корея, Япония).

Если и когда это оружие попадет в руки террористов, Россия – с недавнего времени лидер в борьбе с международным терроризмом – может стать одним из первых объектов их мщения, тем более в свете уязвимости ее геополитического положения и проницаемости южных границ.

Рецепты летального исхода

Традиционный контроль над ядерным оружием зиждился на ярко выраженной биполярности миропорядка, примерном равновесии сил сторон и согласовании классов и типов оружия в качестве предмета переговоров. Ныне миропорядок стал многополярным, равновесие асимметричным, а новые системы оружия размывают прежние разграничения. Контроль над вооружениями и предотвращение ядерной войны необходимо своевременно адаптировать к меняющимся условиям. Но надстраивать здание нужно на твердом и испытанном фундаменте – таково элементарное правило любой реконструкции.

В упоминавшейся выше статье Сергей Караганов пишет о необходимости выработки «новых схем ограничения вооружений». В качестве таковых он предлагает «не традиционные переговоры по сокращению (ликвидации) ядерного оружия... Пора и в расчетах, и в переговорах, если их все-таки вести, отходить от бессмысленного принципа численного паритета… Вместо этого стоит начать диалог всех ядерных держав (в том числе, возможно, даже Израиля и Северной Кореи…) по укреплению международной стратегической стабильности. Сопредседателями диалога могут быть Россия, США и Китай. Цель – предотвращение глобальной войны, использования ядерного оружия. Он должен быть направлен именно на повышение стабильности, предсказуемости, донесения друг до друга опасений, предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений. Особенно основанных на новых принципах средств противоракетной обороны в динамическом взаимодействии с наступательными вооружениями. Естественно, диалог должен включать и обсуждение неядерных, но де-факто стратегических вооружений. А также средств кибервойны… Таким образом, – пишет этот авторитетный специалист, – цель диалога – не собственно сокращение арсеналов, а предотвращение войны через обмен информацией, разъяснение позиций, в том числе причин развертывания тех или иных систем, доктринальных установок, укрепление доверия или по крайней мере уменьшения подозрений».

Прежде всего по поводу приведенного подхода следует отметить, что у Москвы и Вашингтона уже есть совместная концепция стратегической стабильности, предметно согласованная в первый и, к сожалению, последний раз в 1990 году. Ее суть (состояние стратегических отношений, устраняющее стимулы для первого удара) вполне актуальна. Что касается конкретных способов укрепления стабильности (взаимоприемлемое соотношение наступательных и оборонительных средств, снижение концентрации боезарядов на носителях и акцент на высокоживучие системы оружия), они, безусловно, требуют обсуждения и дополнения. Нужно учесть появление новейших наступательных и оборонительных вооружений, затронутые выше опасные концепции их применения, киберугрозы, распространение ядерного и ракетного оружия. Но расширение круга участников таких переговоров преждевременно. В обозримом будущем было бы величайшим успехом достичь взаимопонимания хотя бы в двустороннем формате, а уже затем думать о его расширении.

Кроме того, отвлеченное обсуждение стратегической стабильности сродни популярным в Средние века схоластическим диспутам. Это не приведет к конкретному результату, вроде упомянутого Карагановым «предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений». Едва ли можно рассчитывать, что оппоненты просто силой аргументов убедят друг друга отказаться от вызывающих беспокойство программ – без достижения взаимных компромиссов в виде ограничения и сокращения конкретных вооружений. А раз так, то и «численному паритету» нет альтернативы: ни одна из сторон не согласится юридически закрепить свое отставание.

Это суждение подтверждает практический опыт. Ведущиеся в течение последних лет американо-китайские консультации по стратегической стабильности при неравенстве потенциалов не породили ничего (кроме совместного словаря военных терминов). Та же участь постигла переговоры «большой ядерной пятерки», начавшиеся с 2009 г.: ничего конкретного, кроме общих благих пожеланий, согласовать не удалось. Наконец, есть опыт диалога России и Соединенных Штатов, который шел до 2012 г. по системам ПРО в контексте стратегической стабильности. Интеллектуальное взаимодействие потерпело фиаско, поскольку США не соглашались ни на какие ограничения ПРО, а Россия их и не предлагала, требуя «гарантий ненаправленности».

Если бы удалось организовать предлагаемый Сергеем Карагановым форум «девятки» по стратегической стабильности, он в лучшем случае вылился бы в бесплодный дискуссионный клуб, а в худшем – в площадку для взаимной ругани (тем более с участием таких своеобразных стран, как Израиль и КНДР).

Единственное содержательное определение стабильности от 1990 г. потому и состоялось, что согласовывалось в рамках переговоров о Договоре СНВ-1 и нашло воплощение в его статьях и обширнейшей интрузивной системе верификации и мер доверия. Поэтому паритет, количественные уровни, подуровни и качественные ограничения являются самым оптимальным и доказавшим свою практичность фундаментом соглашений по укреплению стабильности. В достигнутых с начала 1970-х гг. девяти стратегических договорах сокращение и ограничение вооружений, меры доверия и предсказуемости – отнюдь не самоцель, а способ практического (в отличие от теоретического) приближения к главной цели – предотвращению ядерной войны.

Разрушить существующую систему контроля над вооружениями проще простого, для этого даже не надо ничего делать – без постоянных усилий по ее укреплению она сама разрушается под давлением политических конфликтов и военно-технического развития. А вот создать на ее обломках нечто новое невозможно, тем более если предлагается привлечь скопом все ядерные государства и говорить одновременно обо всех насущных проблемах.

Об интересах России

После смены власти в Вашингтоне сохранение и совершенствование режимов контроля над ядерным оружием впредь могла бы обеспечить только Россия. Конечно, в том случае, если бы она этого захотела. Однако ни на США, ни на КНР или НАТО/Евросоюз рассчитывать не приходится. Помимо ответственности России как великой державы и ядерной сверхдержавы за эту кардинальную область международной безопасности, побудительным мотивом могут быть и другие соображения. При трезвом анализе ситуации, избавленном от политических обид и «ядерного романтизма», Москва должна быть больше всех заинтересована в этом с точки зрения национальной безопасности.

Во-первых, потому что гонку ядерных вооружений теперь намерены возглавить Соединенные Штаты, так зачем предоставлять им свободу рук? В интересах России понизить стратегические «потолки», загнать под них гиперзвуковые средства, вернуться к вопросу согласования параметров и мер доверия применительно к системам ПРО. Тем более что РФ интенсивно строит такую систему в рамках большой программы Воздушно-космической обороны (ВКО).

Другой мотив в том, что, как отмечалось выше, Россия находится в куда более уязвимом геостратегическом положении, чем США и страны НАТО, не имеет союзных ядерных держав и вообще не богата верными военно-политическими союзниками. Соответственно, продуманные и энергичные меры контроля над вооружениями способны устранить многие опасности, которые нельзя снять на путях гонки вооружений.

И, наконец, последнее: новое военное соперничество потребует колоссальных затрат, тогда как российская экономика сегодня явно не на подъеме (в этом году грядет серьезное сокращение российского военного бюджета). Ограничение стратегических сил и другие меры позволят сэкономить изрядные средства и обратить их на другие нужды страны.

Тот факт, что от Вашингтона впредь не следует ждать новых предложений или готовности с энтузиазмом принять российские инициативы, должен рассматриваться как дополнительный аргумент в пользу активизации политики РФ на данном треке. Если со стороны России поступят серьезные предложения (но не такие, как в случае с утилизацией плутония), от них не получится просто так отмахнуться. Более того, с учетом трудностей в отношениях двух ядерных сверхдержав на других направлениях (Украина, Сирия, Иран, Северная Корея), указанная сфера способна быстро стать триггером возобновления их взаимодействия, о котором много говорил Дональд Трамп в ходе избирательной кампании. К тому же он сможет поставить себе в заслугу достижение успеха там, где прежнего президента постигла неудача. (В истории были прецеденты: Никсон и Джонсон, Рейган и Картер.)

Возобновление активных усилий Москвы в данной сфере, безусловно, вызовет поддержку всех стран «Старой Европы», Китая, Японии, мира нейтральных и неприсоединившихся стран, широких общественных движений (вроде кампании за запрещение ядерного оружия, ведущейся в ООН), а также среди либеральных кругов США, в основном настроенных ныне против России. В известном смысле наша дипломатия в сфере контроля над ядерным оружием может стать важнейшим направлением использования «мягкой силы» в российской политике расширения своего глобального влияния.

Первоочередной задачей является спасение Договора РСМД. Вместо бесплодного обмена обвинениями сторонам следует совместно выработать дополнительные меры проверки, чтобы устранить взаимные подозрения. Разумеется, это возможно, только если Россия сама для себя признает ключевое значение Договора в обеспечении собственной безопасности и отбросит недальновидные взгляды на это соглашение.

Затем – заключение следующего договора СНВ на период после 2021 г. и на этой основе – согласование мер в области систем ПРО и новых стратегических вооружений в обычном оснащении. Далее – шаги к закреплению практического эффекта, а затем и вступлению в законную силу ДВЗЯИ. Потом – прогресс по линии ДЗПРМ и утилизации плутония, возобновление сотрудничества России и других стран по физической защите ядерных объектов и сохранности ядерных материалов. Параллельно – укрепление ДНЯО и режима контроля над ракетными технологиями. После этого – ограничение достратегического ядерного оружия и в этом контексте поэтапное и избирательное придание процессу сокращения ядерного оружия многостороннего характера.

* * *

Как показал исторический опыт нашей страны в других общественных сферах, в реальной жизни (в отличие от идеальной) не удастся до основания снести старое, а затем на чистом месте воздвигнуть нечто новое и прекрасное. На деле, если откажемся от наработанных за предшествующие полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, то в итоге останемся «у разбитого корыта». Вместо этого необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно совершенствовать систему, приспосабливая к новым вызовам и угрозам российской и международной безопасности. Как сказал великий русский историк академик Василий Ключевский, «где нет тропы, надо часто оглядываться назад, чтобы прямо идти вперед».

США. Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258189 Алексей Арбатов

Иранские фермеры увеличили продажи креветок в арабские страны на 115 тонн за год

Генеральный секретарь Союза рыболовства Ирана Али Акбар Ходайи сообщил о росте продаж фермерских креветок в арабские страны за предыдущий 1395 иранский год (закончившийся 20 марта 2017).

Как сообщает IRIB, чиновник сказал, что "по сравнению с предыдущими годами, отправка фермерских креветок в арабские страны значительно увеличилась в прошлом году, когда Ливан зарегистрировал самый высокий спрос на иранский продукт".

"Большая часть фермерских иранских креветок была отправлена в Кувейт, Ливан и Оман поставщиками из частного сектора", - продолжил он.

По его словам, в прошлом году арабские страны, такие как Ливан, Кувейт и Оман, закупили в Иране 937 тонн фермерских креветок, чтобы увеличить свою долю в импорте продукта на 115 тонн по сравнению с предыдущим годом.

"Ливан был крупнейшим покупателем иранского рыбного продукта, импортировав 501 тонну креветок", - отметил чиновник.

Ходайи отметил, что Кувейт занимает второе место среди арабских покупателей иранских креветок, заказав 390 тонн фермерских креветок.

Генеральный секретарь Союза рыболовства Ирана, указывая на высокий спрос на иранский продукт в соседних странах, заявил, что Оман купил 96 килограммов креветок в предыдущем иранском календарном году (закончился 20 марта 2017).

Он также заявил, что подготовлены планы для доставки иранского рыбного продукта в другие зарубежные страны назначения в Европе и Юго-Восточной Азии.

"Иранские креветки также экспортируются на другие целевые рынки, в страны Европейского союза, Китая, Гонконга и в Россию, благодаря усилиям отечественных производителей, действующих в области креветочного сельского хозяйства", - подчеркнул чиновник.

Иран обеспечивает только 20 % внутреннего спроса за счет собственного производства ручек

Около 500 миллионов ручек потребляются в Иране ежегодно, из которых только 100 миллионов местного производства, заявил глава Союза канцелярского и инженерного оборудования Ирана, сообщает ежедневная иранская газета "Shahrvand".

"Около 400 миллионов ручек, на которые приходится 80 % внутреннего спроса, ежегодно импортируются в основном из Германии и Китая", - отметил Муса Фарзаниан.

Таким образом, Иран обеспечивает только 20 процентов внутреннего спроса за счет собственного производства шариковых и перьевых ручек.

Китай и Центральная Азия: растущая дружба под боком России

Экономический и политический подъем Китая последних двух десятилетий стал ключевым фактором мировой политики. Несмотря на то что за последние годы китайская экономика несколько охладилась, тенденция к дальнейшему подъему Пекина сохраняется. Между тем фактор поднимающегося Китая исключительно важен для соседствующей с ним Центральной Азии. Не секрет, что влияние Пекина в этом регионе сегодня растет. Желание Китая идти на активное экономическое взаимодействие, готовность вкладывать внушительные суммы денег в реализацию нужных странам Центральной Азии проектов постепенно растапливают политическую настороженность и подталкивают элиты стран региона ко все более тесному взаимодействию с большим соседом.

Недавним примером масштабной активности Пекина в Центральной Азии стало расширение и без того интенсивного экономического сотрудничества между Китаем и Казахстаном. Так, во время проведения саммита ШОС в Астане 8–9 июня стороны подписали 22 коммерческих соглашения на общую сумму в 7 млрд долл. Согласно договоренностям, китайская сторона инвестирует в развитие агрохимического кластера в Казахстане и реализует ряд проектов на территории свободной экономической зоны в Атырауской области. Кроме того, китайская корпорация Hydrochina Corporation подписала с казахстанским холдингом «Самрук-Энерго» меморандум о строительстве ветроэлектростанции в Алматинской области и сети малых ГЭС.

Немногим ранее — в середине мая — Пекин подписал внушительный пакет экономических соглашений с Узбекистаном на общую сумму в 20 млрд долл. Договоренности были достигнуты в ходе первого визита президента Узбекистана Шавката Мирзиёева в Китай в качестве главы государства. Они подразумевают существенное углубление взаимодействия двух стран в газохимии и гидроэнергетике, включая строительство завода по производству синтетического жидкого топлива и среднесрочный контракт на поставку природного газа в КНР. Таким образом, Ташкент, так же как и его соседи по региону, перешагнул определенный рубеж в сотрудничестве с Пекином, перейдя к более активной реализации совместных с Китаем проектов по развитию инфраструктуры и промышленности.

Стратегически важный регион

Обретение центральноазиатскими странами независимости в 1991 г. означало для Китая кардинальное изменение собственного геополитического окружения — вместо советского монолита на карте появилось пестрое многообразие небольших суверенных стран, внутренний и внешний курс которых был не определен, а перспективы развития — тогда еще неясны. Китайское руководство стало рассматривать регион Центральной Азии в качестве своеобразного «стратегического тыла» для КНР, в то время как «фронт» внешней политики Китая обращен к морю. В том же десятилетии в Пекине осознали значимость Центральной Азии как источника ресурсов для китайской экономики. Страны региона — Казахстан, Туркменистан, а также Узбекистан — богаты залежами углеводородов. Однако Пекин в Центральной Азии интересовали и другие ресурсы, например, уран и продукция цветной металлургии.

Ключевое значение Центральной Азии как стратегического тыла, «ресурсного пояса» и рынка сбыта для экономики КНР сохранилось и до настоящего времени. Вместе с тем за полтора-два десятилетия произошли определенные сдвиги. Так, китайская экономика с конца 1990-х гг. выросла на сегодня в десять раз. Если в 1999 г. ВВП Китая составлял 1,09 трлн долл., то в 2015 г. он достиг внушительного показателя в 11,06 трлн долл. Столь масштабный прирост экономической мощи не мог не иметь последствий для Центральноазиатского региона, находящегося под боком у КНР. Рост усилил потребности Китая в ресурсной базе центральноазиатских государств, потребности в сбыте собственных товаров, расширил возможности экономического проникновения Пекина и создал предпосылки для усиления политического влияния.

В последние годы государства Центральной Азии в полной мере испытали на себе изменение стратегии экономической политики китайского руководства, выразившееся во взрывном росте инвестиций за рубежом. С 2011 г. Китай сталкивается с замедлением экономического роста. Среди причин, вызывающих торможение, — относительное исчерпание возможностей для экстенсивного развития внутри страны и связанный с этим переизбыток производственных мощностей, удорожание местной рабочей силы, рост долгового бремени и другие. Как следствие, власти КНР сделали ставку на инвестиционную активность за рубежом и использование производственных мощностей за пределами страны. Олицетворением новой экономической стратегии Пекина стала инициатива «Один пояс — один путь», которая напрямую затронула страны Центральной Азии крупными инфраструктурными проектами и многомиллиардными контрактами. Именно в Астане осенью 2013 г. председатель КНР Си Цзиньпин анонсировал инициативу «Экономического пояса Шелкового пути» (ЭПШП). В последние годы экономические сотрудничество Китая и стран Центральной Азии активно развивалось по восходящей и без конкретной привязки к инициативе ЭПШП — на двусторонней договорной основе. Однако это происходило в русле все того же подхода, подразумевающего массированный экспорт инвестиций, использование китайских производственных мощностей и рабочей силы за рубежом.

Новым фактором политики Пекина в отношении Центральной Азии стало прочное закрепление в повестке внутренней политики КНР необходимости развивать западные регионы страны, поскольку в региональной динамике Китая по сей день наблюдаются значительные диспропорции. Западные регионы Китая более других связаны с Центральной Азией. Так, почти треть всей торговли Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая сегодня приходится на Казахстан. В программных документах Пекина по развитию западных регионов Центральной Азии отводится важное место. «Необходимо использовать уникальные географические преимущества Синьцзяна как окна на Запад, углубить обмен и сотрудничество со странами Центральной Азии, Южной Азии и Западной Азии на основе «Экономического пояса Шелкового пути» создать транспортный узел, центр бизнес-логистики и центр культуры, науки и образования, а также ключевой район «Экономического пояса Шелкового пути», — говорится в документе «Прекрасные перспективы и практические действия по совместному созданию “Экономического пояса Шелкового пути” и “Морского Шелкового пути XXI века”», изданном внешнеполитическим ведомством Китая с санкции Госсовета страны.

Более актуальным для Китая также стало сотрудничество с государствами Центральной Азии в сдерживании экстремизма и поддержании региональной стабильности. Активизация в последние годы исламистов в Казахстане и Киргизии, распространение радикальных идей вызывают серьезную обеспокоенность Пекина. Так, в августе 2016 г. террорист-смертник на автомобиле атаковал посольство КНР в Бишкеке. Никто из китайских дипломатов тогда не пострадал, однако тревога осталась. Власти Китая не заинтересованы в активизации исламистов и на собственной территории — в проблемном Синьцзян-Уйгурском автономном районе. Здесь Пекин долгие годы ведет борьбу с террористическим подпольем. Вопросы борьбы с терроризмом и поддержания региональной стабильности Китай и центральноазиатские государства сегодня решают, как в двустороннем формате, так и по линии сотрудничества в рамках ШОС.

Ключевые черты и механизмы взаимодействия

Экономическое присутствие Китая в странах Центральной Азии принимает все более системный и комплексный характер. Если в 1990-е и 2000-е гг. китайские вложения шли в подавляющем большинстве в топливно-энергетический сектор, то во втором десятилетии XXI в. сотрудничество более широко распространилось и на другие отрасли экономики: инфраструктуру, строительство, сборочные производства и, что немаловажно, на сельское хозяйство.

За последние несколько лет Китай стал главным импортером в трех странах Центральной Азии из пяти: Киргизии, Таджикистане и Узбекистане. Так, в 2015 г. 56% всего импорта в Киргизию поступили из КНР. Немногим отличается ситуация в Таджикистане, импорт в который из Китая составил 41%. КНР также лидирует по импорту в Узбекистан — около 20%. Лишь в Казахстане и Туркменистане Пекин уступает пальму первенства другим странам — России и Турции соответственно. В структуре импорта центральноазиатских стран из Китая присутствует широкий спектр продукции, включая машины и оборудование, продукты питания, товары повседневного спроса и многое другое.

Что касается экспорта, то Китай стал главным пунктом назначения для продукции Туркменистана и Казахстана. Так, доля КНР в экспорте Туркменистана сегодня составляет рекордные 68%. При этом, экспорт Ашхабада в Китай практически монопольно состоит из углеводородов. Что касается Казахстана, то доля его экспорта в Китай равняется 15%. Здесь опять же преобладают нефть и газ, но в целом казахстанский экспорт более диверсифицирован, чем туркменский. Китай — второй по значимости партнер по экспорту для Узбекистана. А вот Таджикистану и Киргизии, не обладающих серьезными запасами востребованных в КНР ресурсов, сложно предложить что-либо Пекину: экспорт собственной продукции в Китай не играет для них существенной роли, и их сальдо внешней торговли с КНР резко отрицательное.

Большую роль в обеспечении китайского экономического проникновения в Центральную Азию играют так называемые связанные кредиты. Они подразумевают финансирование проектов под сравнительно низкие проценты, однако условием таких кредитов является использование китайских материалов, техники либо рабочей силы при осуществлении работ. Также практикуется передача долей в бизнесе, применение соглашений о разделе продукции. Применение этих практик позволяет максимально задействовать китайские производственные ресурсы, а передача долей в бизнесе ведет к постепенному расширению экономического присутствия в тех или иных отраслях экономик стран Центральной Азии.

Особенностью экономического взаимодействия центральноазиатских стран с Китаем в последнее время стало согласование внутренних программ экономического развития этих государств с интересами и стратегией Пекина. Это делается для максимально полного использования возможностей по привлечению китайских финансовых ресурсов. Так, в Казахстане с 2015 г. реализуется государственная программа инфраструктурного развития «Нурлы Жол», подразумевающая масштабные вложения в строительный сектор и обновление транспортной инфраструктуры страны. Реализация программы «Нурлы Жол» осуществляется в тесном переплетении с китайскими инициативами по созданию в Центральной Азии транспортно-логистической инфраструктуры «Экономического пояса Шелкового пути» и частично на китайские деньги. Последний раз ход «сопряжения» «Нурлы Жол» с ЭПШП казахстанский президент Нурсултан Назарбаев и лидер КНР Си Цзиньпин обсудили 8-9 июня на саммите ШОС в Астане. Схожим образом действуют и власти другого центральноазиатского государства — Таджикистана, которые стремятся скоординировать с Пекином шаги по реализации Национальной стратегии развития республики на период до 2030 г. В текущем месяце Душанбе посетила делегация Госбанка КНР, которая изучила вопросы взаимодействия в ряде отраслей — телекоммуникационной, горнодобывающей, сельскохозяйственной и гидроэнергетической.

Китайское присутствие и евразийская интеграция

В настоящее время политическое и экономическое присутствие России и Китая в Центральноазиатском регионе выражено наиболее сильно. Москва сохраняет тесные гуманитарные связи и обладает серьезным военным присутствием в регионе. Свидетельство тому — базы России в Таджикистане и Киргизии, а также членство Астаны, Бишкека и Душанбе в ОДКБ. Однако в долгосрочной перспективе Россия — «уходящая держава». Что касается Китая, его экономическое и политическое влияние в регионе растет. Остальные международные игроки, включая США и Евросоюз, влияют на центральноазиатские дела гораздо слабее. Приход к власти в Вашингтоне Дональда Трампа пока не способствует усилению американского присутствия в регионе. В планах Вашингтона — избирательный подход. Он подразумевает прекращение финансовой помощи Казахстану и Туркменистану, сокращение ее объемов вдвое для Таджикистана и Киргизии и некоторое увеличение объема финансовой поддержки Узбекистана. Вероятно, что часть проектов, от финансирования которых откажется Вашингтон, в конечном итоге «уйдет» к Китаю.

Усиление позиций КНР в Центральноазиатском регионе напрямую затрагивает перспективы евразийской интеграции, поскольку продвигаемые и Москвой, и Пекином интеграционные начинания — ЕАЭС и ЭПШП — направлены на экономико-политическое структурирование сопредельного регионального пространства вокруг собственного ядра. Существует как минимум два подхода к оценке взаимодействия евразийского интеграционного проекта с китайскими экономическими инициативами в регионе. Согласно первой точке зрения, Центральная Азия становится территорией, где сосуществуют различные интеграционные проекты, эффективно дополняющие друг друга. Растет и субъектность самих государств Центральной Азии, более не являющихся объектами колонизации. Сегодня эти страны активно формируют собственную повестку и в той или иной степени тяготеют к многовекторной политике. Вторая точка зрения подразумевает наличие конкуренции между интеграционными проектами Москвы и Пекина, игру с нулевой суммой. Учреждение ЕАЭС отчасти является попыткой ограничить экспансию товаров из Китая, создать для постсоветских стран возможность перезапуска собственных программ индустриализации. Неслучайно, что в евразийском интеграционном объединении осторожно и даже прохладно относятся к идее создания полноценной зоны свободной торговли между ЕАЭС и Китаем, за что выступают в Пекине. Есть и другой момент. Москва ратует за выработку единой позиции стран ЕАЭС к экономическому взаимодействию с Китаем, призывая выступать «единым фронтом». Пекин этот «единый фронт» сегодня довольно успешно расшатывает, делая ставку на двустороннее сотрудничество с государствами Центральной Азии.

Сильная сторона китайской экономической политики в Центральной Азии, помимо гибкости взаимодействия на двусторонней основе и наличия серьезного финансового ресурса, — способность Пекина предложить широкий круг направлений для сотрудничества. Относительная слабость промышленности и выраженный ресурсный характер экономик большинства стран Центральной Азии делают более «органичным» экономическое сотрудничество с Китаем, производящим широкий спектр разнообразной продукции и одновременно являющимся крупным потребителем ресурсов. Возможности же ЕАЭС в регионе ослабляет ряд присущих данному интеграционному объединению черт. В отличие от инициативы ЭПШП, которая практически не институционализирована, ЕАЭС является международной организацией. Союзу присуща достаточно высокая степень бюрократизации. В его рамках присутствует необходимость согласования позиций участников, что сказывается на скорости и качестве принятия решений. Конкурентоспособность ЕАЭС ограничивают низкая степень диверсификации экономик стран-участниц и невысокая доля внутрирегионального экспорта. В ЕАЭС она составляет только 9%. Финансовые возможности объединения также скромнее китайских. Уставный капитал созданного Пекином Азиатского банка инфраструктурных инвестиций (АБИИ), согласно учредительным документам, составил 100 млрд долл. Уставный капитал Евразийского банка развития — главного финансового института ЕАЭС — составляет 7 млрд долл. Экономические неурядицы последних лет и санкционное давление на Москву поспособствовали повышению уровня конфликтности внутри объединения.

Тем не менее есть и факторы, сдерживающие рост экономического и политического влияния Китая в Центральной Азии. Несмотря на выгоды и преимущества сотрудничества с Пекином, государства Центральноазиатского региона не заинтересованы в формировании политической и экономической зависимости от Китая. Сдерживающий фактор — объективные потребности в развитии собственной производящей экономики. Вероятно, что страны региона будут и впредь стремиться сбалансировать растущее влияние Пекина различными формами политического, экономического и военного сотрудничества с другими центрами силы. Наиболее благоприятным сценарием для государств Центральной Азии является ситуация, при которой в регионе конструктивно взаимодействуют и одновременно уравновешивают друг друга несколько крупных игроков.

Не стоит сбрасывать со счетов и определенный уровень синофобии, который сегодня присутствует в центральноазиатских странах. По мере роста влияния Пекина в регионе, возрастают и опасения в обществах стран Центральной Азии по поводу возможного усиления китайской экспансии. Примером этого стали прокатившиеся по городам Казахстана весной 2016 г. протесты против поправок в Земельный кодекс, имевшие антикитайский подтекст. Изменения предусматривали увеличение сроков аренды земли иностранцами.

Однако Пекин, помимо активного формирования лояльности политических элит центральноазиатских стран, проводит в последние годы масштабную политику привлечения на обучение в китайские вузы иностранной молодежи. Число студентов из стран Центральной Азии, обучающихся в вузах КНР, растет с каждым годом. Так, например, в 2016 г. в Китае обучались уже 13 тыс. студентов из Казахстана. Эти цифры пока еще вдвое меньше числа казахстанцев, обучающихся в России, однако весьма существенны. Схожая ситуация наблюдается и в других странах региона. Власти Китая в настоящее время рассматривают возможность превращения Синьцзяна в ориентированную на Центральную Азию образовательную зону. В случае успехов Пекина на гуманитарном направлении Китай по мере смены поколений сможет оказывать на жизнь государств Центральной Азии не только серьезное экономическое влияние, но и нарастит здесь свою «мягкую силу». Это, в свою очередь, будет способствовать дальнейшему укреплению позиций Пекина в регионе.

Александр Воробьев

Научный сотрудник Института востоковедения РАН

Россия и Китай нацелены на расширение взаимных инвестиционных потоков.

4 июля 2017 года, в Доме приёмов Правительства состоялась встреча премьер-министра Дмитрия Медведева с Председателем КНР Си Цзиньпином, который накануне прибыл в Россию с официальным визитом по приглашению главы Российского государства. Затем в Кремле прошли официальные переговоры с Президентом Владимиром Путиным. В ходе встречи обсуждались вопросы двустороннего сотрудничества, в частности, в торговле, инвестициях, энергетике и промышленности. В переговорах принял участие Министр промышленности и торговли Денис Мантуров.

Перед началом беседы Президент вручил Председателю КНР орден Святого апостола Андрея Первозванного как свидетельство признания российской стороной особых заслуг китайского лидера в развитии стратегического взаимодействия между странами.

При Вашей непосредственной поддержке реализуются крупнейшие двусторонние проекты в торгово-экономической, военной, военно-технической, гуманитарной и других областях. Заметно активизировалось взаимодействие наших стран и на международной арене, - сообщил Владимир Путин на церемонии награждения.

Си Цзиньпин поблагодарил российского лидера за высокую оценку своего вклада в развитие двусторонних отношений. По его словам, стратегическое партнёрство двух государств, укрепленное совместными инициативами на форуме «Один пояс, один путь» и в рамках ЕАЭС, пошло на пользу не только внутреннему развитию обеих стран, но и способствовало поддержанию безопасности во всём мире.

По итогам визита главы КНР в Россию Владимир Путин и Си Цзиньпин подписали Совместное заявление Российской Федерации и Китайской Народной Республики о дальнейшем углублении отношений всеобъемлющего партнерства и стратегического взаимодействия, в частности стороны договорились закрепить тенденцию стабилизации двусторонней торговли и работать над расширением взаимных инвестиционных потоков.

В присутствии глав двух государств и на полях визита подписан пакет межправительственных и коммерческих документов о сотрудничестве в различных областях, в том числе:

Договор между АО «Группа Синара» и Китайской корпорацией СиЭрЭрСи Чанчунь об учреждении Общества с ограниченной ответственностью в целях локализации производства высокоскоростных поездов и другой железнодорожной техники на территории Российской Федерации.

Глобальное соглашение об устойчивом развитии при создании и развитии промышленного комплекса «Этана» в Кабардино-Балкарской Республике (Российская Федерация)

Декларация Российско-Китайского инвестиционного Фонда регионального развития

АО "НИПИГАЗпереработка" и China Gezhouba Group Corporation (CGGC) подписали контракт на выполнение китайской компанией строительных работ и монтажа установок по криогенному разделению газа Амурского газоперерабатывающего завода. Об этом говорится в сообщении Газпрома.

Согласно контракту, CGGC является подрядчиком проведения указанных работ. В качестве основного субподрядчика будет привлечена российская строительная компания.

Амурский ГПЗ станет крупнейшим в России и одним из самых больших в мире предприятий по переработке природного газа. Его проектная мощность составит 42 млрд куб. м газа в год. В состав ГПЗ также войдёт крупнейшее в мире производство гелия - до 60 млн куб. м в год.

China Petroleum Engineering & Construction Corporation отвечает за проектирование, изготовление, поставку оборудования и строительство дожимных компрессорных цехов, установок осушки и очистки газа, газофракционирования Амурского ГПЗ.

Консорциум Tecnimont и Sinopec выполнит проектирование, материально-техническое снабжение и строительство объектов общезаводского хозяйства Амурского ГПЗ.

China Gezhouba Group Corporation - крупная государственная китайская ком

НК "Роснефть" и китайская энергетическая корпорация CEFC (Хуасинь) подписали соглашение о стратегическом сотрудничестве. Об этом говорится в сообщении Роснефти.

Соглашение предусматривает взаимодействие сторон в таких областях как разведка и добыча, нефтепереработка и нефтехимия, торговля нефтью и нефтепродуктами, розничные продажи и финансовые услуги.

Стороны договорились рассмотреть возможность создания на территории РФ вертикально-интегрированного совместного предприятия для реализации проектов в нефтегазовой отрасли, а также совместного инвестиционного фонда.

Подписанное соглашение также предусматривает для китайской корпорации опцию по приобретению доли в розничном бизнесе Роснефти. В рамках новой стратегии развития Роснефть планирует, в том числе, перейти к холдинговой структуре управления с проработкой пилотного проекта в розничном сегменте.

Китайская корпорация "Хуасинь" - вертикально-интегрированная компания, которая реализует нефтегазовые проекты в сфере добычи, нефтепереработки и нефтехимии, транспортировки и реализации нефтепродуктов. Кроме того, Хуасинь располагает банковскими, фондовыми и другими финансовыми инструментами и является влиятельным участником мирового рынка инвестиций в таких сферах как новые источники энергии, биофармацевтика, авиация, туризм, инфраструктурные проекты.

Председатель правления ПАО "Газпром" Алексей Миллер и председатель совета директоров CNPC Ван Илинь подписали дополнительное соглашение к договору купли-продажи природного газа по "восточному маршруту", заключенному сторонами 21 мая 2014 года. Об этом говорится в сообщении Газпрома.

В соответствии с дополнительным соглашением, поставки газа в Китай по газопроводу "Сила Сибири" начнутся в декабре 2019 года.

"Подписание этого документа - важный этап в реализации проекта, к которому Газпром и CNPC пришли благодаря чётким, слаженным действиям по обе стороны границы. Работа ведётся строго по графику, по "Силе Сибири" - даже с некоторым опережением. Российский газ начнет поступать в Китай точно в установленный срок", - сказал А.Миллер.

Национальная Медиа Группа (НМГ), СТС Медиа и китайский медиахолдинг Huace Film&TV подписали меморандум о сотрудничестве в области обмена контентом. Об этом говорится в сообщении компаний.

Подписание состоялось в рамках Российско-китайского медиафорума.

Стороны договорились о развитии стратегического сотрудничества в областях производства контента для телевидения Российской Федерации и Китайской Народной Республики. Национальная Медиа Группа, СТС Медиа и Huace Film&TV договорились об обмене форматами контента, его адаптации в локальные версии, также в рамках меморандума предполагается обмен готовыми программами и сериалами. Стороны намерены осуществлять и совместное производство контента как путем софинансирования, так и организации технической поддержки и объединения творческих усилий.

Национальная Медиа Группа является одним из крупнейших частных медиахолдингов России, объединяющим активы ключевых сегментов российского медиарынка. В состав холдинга входят: ОАО "Первый канал" (25%), телеканал РЕН ТВ (82%), телерадиокомпания "Петербург-Пятый канал" (72,4%), газета "Известия" (100%), газета "Спорт-Экспресс" (75%), радиостанция Life#Звук (100%), ООО "Арт Пикчерс Вижн" (80%), "Metro-Петербург", компания "Медиа Альянс" (телеканалы Discovery, Eurosport, Turner), российские телеканалы Viasat (80%), технологическая платформа AmberData.

СТС Медиа управляет четырьмя телевизионными каналами в России: СТС, "Dомашний", "Че" и СТС Love; "31 каналом" в Казахстане и международной версией канала "Перец". Международная версия телеканала СТС доступна в странах СНГ, в Прибалтике и других странах Европы, в Северной Америке, в Грузии, Израиле, ОАЭ, Монголии, а также в Австралии. Международные версии телеканалов "Dомашний" и "Перец" - в странах СНГ и Европы, в Прибалтике, в странах Северной Америки, в Грузии, Монголии и Австралии. Помимо телевизионных каналов "СТС Медиа" также владеет рядом цифровых развлекательных медиаактивов: videomore.ru, ctc.ru, domashniy.ru, chetv.ru, ctclove.ru, Caramba TV.

Huace Group (Zhejiang Huace Film & TV Co. Ltd.) - крупнейший частный производитель кино- и телевизионного контента в Китае. Ежегодно компания выпускает более 1000 эпизодов сериалов, кино и телешоу. На август 2016 года рыночная капитализация компании оценивалась в $4.4 млрд.