Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

Нарушение и наказание.

Ответственность за нарушения Правил дорожного движения постоянно усиливается. Поправки в Кодекс Российской Федерации об административных нарушениях вносятся с завидным постоянством. О последних изменениях в законодательстве, касающихся обеспечения безопасности на дорогах, в рамках совместного проекта радиостанции «Милицейская волна» и газеты «Щит и меч» мы беседуем с начальником отдела обеспечения правоприменительной деятельности Главного управления обеспечения безопасности дорожного движения МВД России подполковником полиции Андреем КЛИМЕНКО.

- Андрей Борисович! Год назад вступили в силу правила, согласно которым суды обязаны принимать в качестве доказательств материалы, снятые на фото- и видеорегистраторы. Сейчас обсуждается возможность участникам движения самим снимать и отправлять в органы ГИБДД кадры с нарушениями. Дали ли эффект принятые нововведения?

- Анализ показывает, что граждане проявляют всё большую активность в обеспечении безопасности дорожного движения, стараются информировать о правонарушениях, свидетелями которых стали. Только в прошлом году к нам поступило свыше 140 тысяч обращений граждан, содержащих данные фото- и видео­съёмки. И по результатам проверок более 80 тысяч водителей были привлечены к административной ответственности. Хочется сказать, что впереди нас ожидают ещё более существенные подвижки, связанные с возможностью фиксации правонарушений гражданами. Этот процесс предполагается значительно упростить. В марте прошлого года было дано поручение МВД России подготовить проект, предполагающий возможность фиксации гражданами правонарушений в области дорожного движения и направление их в подразделения МВД России, где эти материалы будут рассматриваться, если, конечно, окажутся надлежащего качества.

- В КоАП РФ были также внесены поправки, усиливающие наказание за вождение в нетрезвом виде. Однако даже с учётом того, что ответственность за это постоянно ужесточается, всё равно такие правонарушения остаются довольно распространёнными. Какова сейчас ситуация?

- Вождение в нетрезвом состоянии является одной из основных причин дорожно-транспортных происшествий, существенно влияет на тяжесть последствий, потому что они зачастую заканчиваются гибелью людей.

Действительно, в последние годы ответственность за данный вид правонарушения планомерно ужесточалась. С 1 июля 2015 года вступила в силу норма, согласно которой водитель, управлявший транспортным средством в состоянии опьянения, либо отказавшийся от медицинского свидетельства, может теперь быть привлечён к уголовной ответственности.

За последние пять лет подобные правонарушения совершили 27 тысяч человек. То есть усиление карательных мер вполне оправдано. Кроме того, в настоящее время в Государственной Думе рассматривается законопроект, предполагающий задержание и транспортного средства до уплаты административного штрафа, назначенного за управление транспортным средством в состоянии опьянения.

- Но есть и послабления нарушителям. К примеру, недавно у них появилась возможность оплачивать штрафы с 50-процентной скидкой. Дало ли это положительные результаты?

- Такое положение действует в течение 20 дней с момента вынесения постановления о наложении взыскания. Для отслеживания своих штрафов сейчас созданы все условия: есть сайт ГИБДД, различные мобильные приложения, глобальная информационная система gosuslugi.ru. Преимущество здесь в том, что граждане, которые пользуются этими сервисами, могут получать СМС-сообщения о штрафах. И, как показывает практика, многие, даже не дожидаясь, когда копия постановления придёт по почте, спешат воспользоваться скидкой.

В целом же статистика свидетельствует о том, что в прошлом году в стране было зарегистрировано свыше 91 млн правонарушений в области дорожного движения. Из них 61 млн был выявлен средствами автоматической фикса­ции. Сотрудниками Госавтоинспекции было составлено 85,5 млн документов о наложении административных штрафов. Это огромные цифры! Общая сумма взысканий достигает 74 млрд рублей. И большинство нарушителей воспользовались скидкой. Предоставленная возможность, на наш взгляд, существенно сказалась на исполнении постановлений.

- Вопрос, который актуален в период отпусков. Если у человека имеются неоплаченные штрафы, когда у него могут начаться проблемы? После какой суммы накопленных штрафов наступают меры дополнительного воздействия на нарушителя?

- Здесь можно обозначить два момента. Временной и количественный, выраженный в денежном эквиваленте. Что касается первого, то это два месяца с момента вступления постановления в законную силу. Когда человек получает документ о наложении взыскания, у него есть 10 суток на его обжалование в установленном порядке. По истечении этого срока даётся два месяца на оплату штрафа. Если человек этого не сделает, материалы отправляются в Федеральную службу судебных приставов.

Хотелось бы отметить, что в рамках совершенствования правоприменительной деятельности с конца 2015 года внедрён электронный документооборот между подразделениями ГИБДД и ФССП. Постановления направляются на принудительное исполнение к приставам в электронном виде, что позволяет оптимизировать взаимодействие между нашими службами и соответственно ускоряет процесс.

Что касается количественного фактора, то с нарушителя взыскивают деньги в принудительном порядке, когда сумма неоплаченных штрафов превышает 10 тысяч рублей. Тогда уже пристав может применить запрет на выезд за границу и даже ограничить право пользования транспортным средством.

- Каким образом в нашей стране осуществляется правоприменительная практика в отношении иностранцев? Как привлечь к ответственности за нарушение Правил дорожного движения гражданина другого государства?

- В соответствии с российским законодательством иностранные граждане и лица без гражданства за совершённые правонарушения несут административную ответственность на общих основаниях. Соответственно все меры, которые применяются в отношении водителей, распространяются и на них. За исключением обладающих дипломатическим иммунитетом. Если нарушение фиксируют автоматические камеры, то обращаемся в Федеральную таможенную службу за сведениями о собственниках транспортных средств, которые пересекали границу. Только в Москве в прошлом году к административной ответственности были привлечены свыше шести тысяч зарубежных водителей. В отношении злостных правонарушителей могут применяться такие меры, как запрет въезда в Российскую Федерацию и решение о нежелательности пребывания человека на территории нашей страны.

- Сейчас активно внедряются камеры фото- и видеофиксации. А как выявить правонарушения, которые техника «увидеть» не может? К примеру, непристёгнутый ремень, разговор по мобильному телефону во время движения…

- Прогресс не стоит на месте. На начальном этапе аппаратура фиксации выявляла единственный вид правонарушения - превышение скорости. Но впоследствии появились камеры, которые стали фиксировать и проезд на запрещающий сигнал светофора, и нарушение правил пересечения железнодорожного переезда, и выезд на встречную полосу, и движение по обочине, и многое другое. Сегодня значительное количество правонарушений фиксируется камерами. И если разработчики нам предоставят технику, способную выявлять другие правонарушения, мы будем её использовать.

- Прокомментируйте, пожалуйста, ещё одно нововведение, а именно - госпрограмму, согласно которой в каждом автомобиле будет устанавливаться аналог авиационных чёрных ящиков.

- Все вновь вводимые в эксплуатацию транспортные средства действительно должны оснащаться gps-приёмниками программы «Эра-ГЛОНАСС», которые будут обеспечивать оповещение в случае, если автомобиль попал в дорожно-транспортное происшествие. Соответствующий сигнал поступает на пульты полиции и службы спасения, что поможет своевременно реагировать на происшествия.

- В КоАП РФ за отдельные нарушения предусмотрена «вилка» наказаний, скажем, либо штраф, либо лишение водительских прав. Каким образом сотрудник полиции принимает решение в подобных случаях? Чем он должен руководствоваться?

- Система административного наказания, которая применяется сейчас, довольно многогранна. За проступки в области дорожного движения предусмотрены преду­преждение, административный штраф, лишение, конфискация орудий или предмета совершения правонарушения, административный арест и даже дисквалификация. Если же санкция статьи предполагает так называемую вилку, то есть либо штраф, либо лишение, всё зависит от обстоятельств и личности правонарушителя. Например, если деяние совершено человеком впервые, он искренне раскаялся, возместил причинённый ущерб, законодатель позволяет ограничиться минимальным наказанием. Однако если имеются обстоятельства, отягчающие ответственность, если он злостный нарушитель, сотрудник Госавтоинспекции объективно готовит документ, обосновывающий, что к нему необходимо применить более серьёзное наказание, например, в виде лишения права управления. Напомню, что такое наказание назначается судом.

Беседу вели Станислав КОМИССАРОВ и Андрей ШАБАРШОВ

Россия > Армия, полиция. Транспорт > mvd.ru, 5 июля 2017 > № 2265747 Андрей Клименко

В Бельгии разработан законопроект, который поможет сократить количество вызовов сотрудников полиции из-за «подозрительной сумки».

Напряженная обстановка, сложившаяся после терактов в Париже в 2015-ом году, в разы увеличила сообщения о якобы взрывных устройствах. Таким шутникам, распространяющим ложную информацию, грозят серьезные штрафы и тюремный срок от 3 месяцев до 2 лет.

Среди таких сообщений немалую долю составляют звонки о «подозрительных предметах», на которые службы безопасности обязаны реагировать, но которые зачастую имеют серьезные последствия для работы общественного транспорта и особенно вокзалов.

До недавнего времени в стране не существовало никаких санкций за оставленную на платформе, в поезде или в холле вокзала сумку. Бельгия – одна из стран, где за забытый багаж не штрафуют. Однако в скором времени все изменится. Согласно законопроекту министра по вопросам развития железной дороги, за оставленный в таких местах чемодан или сумку будет налагаться штраф в размере 100 евро.

Как пишет издание La Libre, пока ожидается более детальное описание законопроекта, с пассажирами железных дорог Бельгии ведется разъяснительная работа о последствиях, вызванных забытым в местах массового скопления багажом.

Бельгия > Транспорт. Армия, полиция > rusbenelux.com, 5 июля 2017 > № 2244324

Встреча с Владимиром Жириновским.

Владимир Путин встретился с руководителем фракции политической партии «Либерально-демократическая партия России» (ЛДПР) в Государственной Думе Владимиром Жириновским.

Лидер ЛДПР рассказал о ряде предложений, которые готовит партия, в частности одно из них касается усиления контроля над денежными средствами при строительстве жилья.

* * *

В.Путин: Владимир Вольфович, у нас с Вами регулярная встреча по поводу приоритетов работы Государственной Думы, позиции вашей фракции по отдельным вопросам, которые обсуждаются в Думе.

В.Жириновский: Самое свежее – в понедельник были парламентские слушания, впервые были такие многочисленные в зале заседания.

Поправку мы вносим или как закон – создать компенсационный фонд, это хорошо, но, мне кажется, это до конца проблему не решит, и на будущее может всё–таки как–то исключить застройщика, того, кто владеет деньгами, как–то убрать от него деньги, чтобы не получился вариант соблазна, что он, конечно, государство быстро компенсирует, но он успеет деньги присвоить.

Получается, мы помогаем гражданам, но и вор деятельность частично мошенническую…

В.Путин: Риски остаются?

В.Жириновский: Риски остаются.

В любом деле есть риск, как ДТП, нигде их невозможно полностью исключить.

Теперь по гражданству, всё–таки немного профильный комитет тормозит. Мы поправку внесли – исключить справку о выводе из гражданства той страны, где он сейчас состоит, если он не может её получить.

Есть страны, которые препятствуют выдаче справки. Человек готов работать, здесь живёт много лет, но справки нет, комплект документов готов. Принеси справку, мы тебе запускаем предоставление гражданства.

Всё дают ему: разрешение на временное проживание, все эти статусы, но последнее, гражданство, – надо справку.

Надо внести поправку, пусть подумают там, насколько это… Если есть какие-то риски.

В.Путин: А как быть, если человек всё–таки не вышел из гражданства?

В.Жириновский: Тогда он не вступит, хотя он хочет, он русский.

Представляете, он вернулся, здесь живёт, работает. Ему говорят: нет, дай справку [о выходе из гражданства], а там говорят: не дадим. Вот он в таком положении. Как-то посмотреть нужно.

В.Путин: Ваша озабоченность ясна.

В.Жириновский: Из дальних стран, понятно, пусть ждёт и добьётся там, но здесь, знаете, по каким–то причинам, имею в виду соседнюю страну, из–за них проблема остаётся.

У нас, что по жилью, это вопрос с пенсионерами, одинокими людьми. Иногда их обманывают. Мы предлагали любую сделку с жильём, если одинокий человек, пожилой, пенсионер, больной, то через органы опеки.

Исключить прямой контакт возможного мошенника с гражданином. Да, это может быть нарушает его права, он имеет право распоряжаться, как хочет.

Но тогда он вообще остаётся без жилья! Почему не ограничить, мы же в его интересах ограничиваем, чтобы он не потерял ничего.

В.Путин: Какой-то контроль, конечно, не помешает со стороны государства.

В.Жириновский: Усилить контроль, хоть какие–то дополнительные документы.

В гражданство требуем справку о выходе, а здесь он практически уже стал недееспособным, его обманули, он подписал, ничего не понял, приходит, там уже другие живут.

В.Путин: Это ограничение прав собственности.

В.Жириновский: А что теперь делать? Тогда он вообще всё теряет. В этом плане какой–то компромисс всё–таки надо сделать, потому что жалко людей. Защитить их: любых, одиноких.

Поэтому в плане долевого участия в строительстве жилья это не очень хорошо срабатывает, потому что и застройщик – посредник, и в банке деньги. А если Минстрой будет строить, как при советской власти, и в рассрочку продавать эти квартиры…

Я раньше был сторонником ЖСК. Теперь на парламентских слушаниях граждане говорят, что такие проблемы в ЖСК – когда председатель опять забирает средства и исчезает. Нет контроля, нет препятствий для денег людей, которые хотят получить жильё.

Они сдали и ждут, а он ничего не только не строит, он ещё их лишает. Поэтому надо чтобы их, никто не владел. Пусть Минстрой это делает, он же называется Министерство строительства, пусть они и строят. Они строят сами жильё, пусть строят и в рассрочку продают.

В.Путин: Министерство строит, они всё время заключают контракты, договоры-соглашения со строительными компаниями.

В.Жириновский: Всё-таки есть какие-то варианты, мы должны это продумать… Типовые дома будут дешевле – и одноэтажные, деревянные. Это всё можно наладить.

Главная проблема – коммуникации. Здесь иногда установка, коммуникации стоят очень дорого, подключение света.

В.Путин: Во всяком случае, дополнительный контроль над теми деньгами, которые собираются с граждан, должен быть…

В.Жириновский: Допустим, он собирает один дом, второй, третий, здесь только фундамент, здесь вообще ничего нет, а он со всех собрал деньги. Почему мы разрешаем брать деньги, если у него нет вообще никакой работы на участке?

Ты начал работу и остановил… Вы вызывайте его, спрашивайте: почему остановилось строительство? Он не имеет права останавливать, а он останавливает, чтобы не тратить деньги, чтобы больше накопилось: через рекламу, то есть это Мавроди, строительная пирамида.

Теперь транспортная, вот «Вим-Авиа»: они продали билеты на много рейсов, люди в отпуск едут, а самолётов не хватает, то есть они просчитались, а люди сидят в аэропортах сейчас – Шереметьево, Домодедово или Бургас.

Это такие варианты пирамид, как Мавроди, строительная, когда вместо квартир обманутые дольщики. Их, конечно, может быть сто тысяч, не так уж много, но их тоже нужно защитить.

По транспорту: почему продают билеты, если нет самолётов? Ты покажи, сколько посадочных мест – вот столько билетов ты можешь продать.

В.Путин: Значительный объём стройки, конечно, осуществляется с привлечением средств.

В.Жириновский: Согласен, нужны деньги, но давайте уберём того, кто может эти деньги взять. Пусть банк контролирует, только выдаёт – документацию заказал, мы тебе заплатим.

Банк разрешает операцию провести. Котлован сделал – заплатим. Первый этаж, второй, то есть поэтапно, а не так, что всё в его руках.

Он не только здесь начал строить и забрал, он несколько домов, которых нет ещё, люди даже не знают, где этот дом. Пусть банк тогда контролирует.

Банковская ответственность нужна, зачем оставляем наедине застройщика и гражданина? И он не может, не контролирует, он не знает, не может пойти в банк, спросить, сколько уже наших денег.

ЖСК ещё могут на собрании кооператива, я был председателем кооператива, бухгалтер докладывает: у нас на счету столько-то денег, мы потратили на это. А здесь застройщик – он никому не подчиняется, его найти тяжело.

В.Путин: Владимир Вольфович, пусть Ваша фракция проработает.

В.Жириновский: Да, мы проработаем и подскажем, какой вариант сделать, потому что жильё – самое святое.

Россия > Недвижимость, строительство. Внешэкономсвязи, политика > kremlin.ru, 5 июля 2017 > № 2235704 Владимир Жириновский

В РАН рассказали, как опыт атомного проекта СССР поможет развитию России

МОСКВА, 4 июл — РИА Новости. Реализация положений стратегии научно-технологического развития РФ, призванных ответить на основные современные вызовы, стоящие перед Россией, в приоритетном порядке потребует усиления отечественной фундаментальной науки, в том числе ее организационной, кадровой и финансовой составляющих и потому будет сравнима с атомным проектом СССР, считает заместитель президента Российской академии наук, член-корреспондент РАН Владимир Иванов.

"Без современных технологий мы не обеспечим ни качество жизни населения, ни оборону и безопасность страны, ни многое другое. Объем задач, поставленных в стратегии, таков, что он требует изменения всех подходов к финансированию, к организации работ, как было в атомном проекте. Надо будет обеспечить сквозной цикл – от фундаментальной науки до конечного результата", — сказал Иванов во вторник на пресс-конференции в Москве.

"Реализация стратегии будет зависеть от того, как все будет организовано – в том числе, какие будут подобраны кадры, профессионалы, которые имеют опыт работы и понимают, о чем идет речь. В атомном проекте слово ученых было законом, а помогали им хорошие организаторы и хозяйственники", — отметил Иванов.

Он коснулся финансовой составляющей реализации стратегии. "Тех денег, которые сейчас заложены, для решения таких задач не хватит", — сказал Иванов. Выходом из ситуации, по его словам, может стать развитие комплексных научно-технологических программ, нацеленных на решение конкретных задач в формате проектов полного цикла. "Это уже ориентированные фундаментальные исследования, которые дают результат. Здесь в пример опять можно привести атомный проект, когда Академия наук работала в штатном режиме, но было выделено финансирование на проведение специальных исследований в интересах освоения атомной энергии", — добавил Иванов.

Наконец, надо уйти от существующей громоздкой системы управления наукой, чтобы облегчить процедуры принятия решений и их выполнения, отметил Иванов.

Атомный проект, целью которого было создание в кратчайшие сроки советского ядерного оружия, считается первым и вместе с тем самым крупным и самым важным научно-технологическим проектом в отечественной истории, реализованным с помощью программно-целевого подхода. Главными особенностями атомного проекта были концентрация в нем научной элиты страны, определение самими учеными путей решения поставленных задач и их обеспечение в обязательном порядке всеми необходимыми ресурсами со стороны государства — в том числе организационными, кадровыми, финансовыми. Решения в рамках атомного проекта принимались оперативно, с минимальной степенью бюрократизированности.

Стратегия научно-технологического развития России до 2035 года была утверждена президентом РФ 1 декабря 2016 года. Документ определяет, как разработки российских ученых помогут ответить на возникающие большие вызовы для страны.

В стратегии обозначено семь таких вызовов. Это новые внешние, в том числе военные, угрозы национальной безопасности России; исчерпание возможностей экономического роста России, основанного на экстенсивной эксплуатации сырьевых ресурсов; демографические проблемы, увязанные с новыми социальными и медицинским проблемами, в том числе угрозами появления новых и возврата исчезнувших инфекций.

К большим вызовам также отнесены потребность в обеспечении продовольственной независимости и безопасности России; качественное изменение характера глобальных и локальных энергетических систем; необходимость укрепления позиций России в освоении мирового пространства; возрастание антропогенных нагрузок на окружающую среду до масштабов, угрожающих воспроизводству природных ресурсов.

Россия > Образование, наука > ras.ru, 5 июля 2017 > № 2234056

Алина Назарова, банк «Открытие»: «Клиента интересует не ставка, а надежность банка»

Алина Назарова, управляющий директор по private banking банка «Открытие»

Беседовал: Николай Зайцев, корреспондент

В чем причина роста популярности российских банков в глазах состоятельных клиентов? Какие продукты сейчас их интересуют? На эти и другие вопросы портала Bankir.Ru отвечает управляющий директор по private banking банка «Открытие» Алина Назарова.

— Какие основные тенденции в private banking, по вашим оценкам, характерны для текущего года?

— В первую очередь, это снижение ставок по вкладам, которое, безусловно, диктует рынку private banking переориентацию на инвестиционные продукты. При высокой ставке - валютной или рублевой, и в отсутствие какого-либо риска, кроме банковского, можно было бы спокойно продолжать жить за счет депозитов. Однако текущий уровень ставок по депозитам такую возможность не обеспечивает, в то время как даже консервативные инвестиционные инструменты дают более высокую доходность.

Также, в силу ситуации вокруг мелких игроков банковского сектора и действий регулятора, мы все чаще видим, что частные лица сегодня предпочитают работать с крупными и надежными игроками. Имеет место переток средств состоятельных клиентов из небольших банков в банки первой десятки.

Безусловно, растет и конкурентная среда, игроки на рынке private banking находят какие-то новые решения и новые продукты. В этом плане мы наблюдаем частичную миграцию клиентов из западных банков в российские. Не могу сказать, что это поток, но тем не менее. Так что внутренний рынок активно развивается и борется за клиента, стремясь предоставлять ему полный спектр услуг в рамках одного банка.

— Влияют ли на российский рынок private banking мировые глобальные тренды?

— Безусловно. Мы видим, что в западных банках имеет место ужесточение в сфере compliance. Аналогичный тренд присутствует и на российском рынке, если говорить об изменениях в законодательстве. Такие вещи, конечно, накладывают свой отпечаток на сервис private banking и за рубежом, и в России. Это вообще одна из причин того, что некоторые клиенты возвращаются обратно в Россию.

— Какого типа сделки сегодня наиболее распространены? Насколько клиенты из вашего сегмента интересуются услугами в области M&A?

— Если говорить о private banking, то базовая часть — это стандартные банковские услуги, депозиты и расчетно-кассовое обслуживание, а также инвестиционное, юридическое и налоговое консультирование. Сейчас основной акцент, конечно, делается на формирование инвестиционного портфеля, выбор стратегии, понимание того, какой риск клиент готов принимать, — исходя из этого мы помогаем сделать правильный выбор инструментов для успешных капиталовложений.

Более половины клиентов сегмента private banking — это собственники бизнеса с характерным менталитетом, и их предпочтения в части обслуживания во многом определяются историей их бизнеса, приобретения и управления капиталом. Например, эти клиенты часто делают выбор в пользу различных венчурных проектов, причем если для одних это вариант инвестирования, то других они больше интересуют как продолжение развития собственного бизнеса.

Если говорить о рынке сделок слияния и поглощения, то в последние два года мы не видим здесь активного тренда. В «Открытие Private Banking» мы работаем со сделками средней ценовой категории, и сегодня разница между предложением и спросом очевидна, то есть цена продавца не всегда соответствует пожеланиям покупателя. Это связано, в том числе, и с курсовой переоценкой, которая наблюдалась с 2014 года, потому что многие развивали свой бизнес на валютные деньги, и, соответственно, рассчитывают на ту же выручку при продаже.

Если сравнить два направления, сделки слияния и поглощения и венчурные инвестиции, то венчурные инвестиции все-таки в приоритете.

— Каковы на сегодня главные критерии выбора банка у клиентов private banking? Изменилось ли что-то принципиально в плане выбора?

— Первое, что диктует рынок, — это, однозначно, надежность банка. И от этого никуда не деться. Клиенты из небольших банков все больше переходят в крупные. Это еще один тренд, и он характерен не только для текущего года, но и для предыдущего. Люди идут, в первую очередь, за надежностью, которая интересует их уже больше, чем размер процентной ставки.

Второй тренд — это та инфраструктура, которая позволяет формировать инвестиционные портфели, управлять ими. Для клиента очень важно наличие профильных специалистов, которые могли бы проконсультировать, наличие инфраструктуры для открытия брокерских счетов; наконец, наличие всех сопутствующих услуг юридического и налогового консалтинга, актуальных как с точки зрения декларации счетов, так и контролируемых иностранных компаний. Если в вашем подразделении private banking это все имеется, это всегда плюс.

— Сегодня настало то время, когда собственники первых возникших в России коммерческих предприятий начинают задаваться вопросом, что делать: передать бизнес по наследству детям, продать, направить на благотворительность или на какие-то другие цели. Вы ощущаете запрос на обслуживание подобных сделок среди клиентов?

— Действительно, клиентами private banking сейчас, в основном, являются первые владельцы капиталов. И многие из них (на сегодняшний день – каждый четвертый, и эта доля постоянно растет) активно привлекают детей и внуков к участию в собственном деле и планируют впоследствии передать бизнес в управление детям и внукам. В связи с этим вопрос наследования и передачи капитала будет важным для всей индустрии в течение ближайших 10-20 лет.

В этой сфере у нас есть несколько проектов.

Первый мы запустили полтора года назад, и он идет практически по сей день — это ТВ-программа «Семейный капитал». В ней мы рассказываем даже не столько об историях успеха российских предпринимателей, хотя и о них тоже, сколько о том, как они вовлекают детей в бизнес, как совместно с ними работают, то есть о преемственности первых российских династий бизнесменов, о том, что мы наблюдаем в Америке и Европе, и чего пока мало в России.

Также у нас есть совместная программа со «Сколково» и еще рядом партнеров. В рамках этой программы мы рассказываем нашим клиентам о наследовании и инструментах передачи наследства. Также проводим интерактивные опросы, чтобы понять планы клиентов на будущее — хотят ли они передавать капиталы по наследству, вовлекать детей в бизнес или хотят оставить детям деньги, или вообще все отдать в благотворительный фонд, а детям дать возможность строить карьеру самостоятельно с нуля. Это очень актуальная и животрепещущая тема, и все больше состоятельных людей задумываются о теме наследования, о том, как обеспечить благополучие своим детям и внукам. Одновременно встают вопросы филантропии и меценатства, потому что многие из них хотят оставить какой-то след в жизни.

— Каким вы видите новое, молодое поколение клиентов?

— Молодое поколение — это уже другой клиентский профиль. Этот клиент не менее взыскателен, чем его предшественник, но уже ориентирован на проактивное развитие, digital, быстроту и сервис. Если раньше многие, в основном, вкладывали средства в развитие собственного предприятия, то сейчас примерно 40% от общей базы — это люди типа «инвестор», которые распределяют средства между бизнесом и инвестициями в ценные бумаги и другие проекты. Также важным и специфическим моментом является срок горизонта планирования — менее 10% респондентов планируют свои действия более чем на 10 лет, средний горизонт планирования находится в пределах от года до 5 лет.

Здесь надо отметить, что в рамках нашего спектра услуг мы работаем не столько лично с клиентом, а в целом с его семьей и о многих представителях «молодого поколения» знаем не понаслышке. Например, некоторым родителям мы когда-то помогали выбрать школу или вуз для обучения детей.

— Насколько для этого клиентского сегмента актуально развитие дистанционных сервисов?

— Очень актуально! Это молодые коммуникабельные «люди мира», которые сегодня в Гонконге, а через пару дней в Лос-Анджелесе. Им необходим дистанционный доступ к счетам и многое другое. Хотя, безусловно, какая-то часть клиентов по-прежнему остается консервативной с точки зрения digital. При этом мы понимаем, что весь мир движется в направлении дигитализации, и, конечно, развиваем соответствующие сервисы. Когда настанет время исключительно цифрового банкинга, это уже будет поздно делать, нужно готовиться заранее.

— Как изменился объем средств под вашим управлением в прошлом году? Какие прогнозы вы можете дать на текущий год?

— Начиная с 2013 года мы продолжаем неуклонно расти. Например, ключевой критерий, на который смотрит любой банк, занимающийся private banking, — это рост проникновения инвестиционных продуктов в клиентскую базу. Российский рынок начинался с клиентов, которые пользовались только депозитами. А поскольку тренд и этого, и следующего года — все-таки инвестиционная линейка, то нам важно понимать, какая доля клиентов пользуется инвестиционными услугами. У нас эта доля уже превысила 20%. В частности, мы достаточно активно развиваем направление Life Style Management. По сравнению с первым кварталом 2016 года спрос на такие сервисы вырос практически вдвое. В ответ мы вкладываем существенные ресурсы в это направление, стараясь всегда на шаг опережать спрос. Пока мы управляем финансами, у клиента должно появиться свободное время, которые мы же и поможем организовать качественно и с комфортом.

— Появились ли у вас новые сервисы для клиентов private banking в прошлом и этом году? Какие из них вы считаете наиболее удачными?

— В принципе, с точки зрения продуктовой линейки в целом наше направление достаточно консервативно, кардинально новые продукты появляются на рынке не каждый день. Однако мы активно развиваем существующие, комбинируем их, адаптируем к потребностям каждого конкретного клиента, «заряжаем» уникальными идеями – поиск инвестиционных решений у нас идет без остановок, и практически каждые две недели мы готовы предложить что-то интересное. Во многом благодаря этому мы вошли в топ-5 на российском рынке private banking в 2017 году - по версии Frank Research Group, победив в номинации «Лучший портфель инвестиционных идей».

— Какие проекты для клиентов private banking вы планируете запустить до конца этого года?

— Мы по-прежнему сохраним фокус на обслуживании семьи, и все, что у нас будет развиваться, будет двигаться в этом направлении. Так, для нас достаточно интересна сфера услуг Life Style Management, и в этом году мы будем делать на нее акцент. Мы также планируем и дальше совершенствовать инвестиционную линейку и предлагать новые решения.

Одновременно мы продолжим развивать digital-каналы и «приучать» наших клиентов пользоваться хотя бы минимальным набором дистанционных сервисов. Однако тут, конечно, все зависит от характера конкретной операции. Если говорить о ребалансировке инвестиционного портфеля или о венчурных инвестициях, здесь клиент в любом случае предпочтет общаться с человеком, а не с машиной, а вот тем, кто имеет личные брокерские счета и сам управляет своими инвестициями, хороший digital-сервис просто необходим.

— Насколько сложно сейчас с кадрами, которые могли бы качественно работать в private banking?

— Весьма сложно. Именно поэтому такие кадры мы растим самостоятельно — достаточно много вкладываем в обучение и развитие сотрудников. Вообще вся наша стратегия основана на том, чтобы самим формировать надежный и профессиональный кадровый состав.

— Одной из новинок прошлого года стало открытие «Академии Private Banking». Интересен ли оказался проект для клиентов?

— О, это очень интересная история! «Академии Private Banking» — это ежеквартальные клиентские мероприятия, на которые мы приглашаем разных спикеров, как правило, из числа мировых звезд, таких как Йохан Эрнст Нильсон. Он - известный путешественник, исследователь, рекордсмен Книги Гиннеса — прошел от Северного полюса к Южному без использования современных видов транспорта. Или Дэн Вальдшмидт – легендарный предприниматель, маркетолог и консультант, разработавший 28 уникальных стратегий по выводу бизнеса на новый уровень. Последним нашим гостем была известный ученый и популяризатор науки баронесса Сьюзен Гринфилд, которая рассказывала о влиянии digital на нервную систему человека: с одной стороны, соцсети и поисковые системы упрощают нам жизнь, с другой, так или иначе, меняют человека и мир, в котором он живет. Тема очень актуальная и вызвала живой интерес у клиентов, многие из которых приходили с детьми.

Россия > Финансы, банки > bankir.ru, 5 июля 2017 > № 2232896 Алина Назарова

Хорошо закредитованный заемщик

ВЛАДИСЛАВ ЛЫСЕНКО

директор коллекторского агентства «ЦЗ Инвест»

Как единый кредитный лимит для каждого заемщика повлияет на коллекторский рынок.

В кулуарах финансового рынка обсуждается новая инициатива ЦБ и Минфина – законодательно закрепленный единый кредитный лимит на каждого заемщика. Предполагается, что основой для расчета такого лимита станет долговая нагрузка заемщика – DTI (debt-to-income). Арифметика этого показателя отражает отношение годового дохода заемщика к общей сумме его кредитной нагрузки. К примеру, если человек в год зарабатывает 500 тысяч рублей, и в его долговой копилке лежит ипотека на 2 млн. рублей и потребительский кредит на 300 тысяч рублей, то DTI равен 2,3 млн/500 тыс. Х 100% = 460%.

Казалось бы, при чем здесь коллекторы? Лимит – банковская история, герои которой – заемщики и кредиторы. Но без участия коллекторских агентств в этой теме на практике никак не обойдется, и вопросов с точки зрения взыскания она вызывает много. Сейчас, на первом этапе разработки инициативы совершенно непонятно, как будет рассчитываться лимит с учетом уже имеющихся у частных лиц долгов. А для взыскания конфигурация такого механизма будет иметь принципиальное значение.

Судя по цитатам представителей финансовых властей, максимальное значение DTI на выходе не должно превышать 70%. И, на первый взгляд, это правильно. Но есть небольшой нюанс. Если за базу расчета единого лимита взять именно DTI, то, как уже показали вычисления выше, большинство ипотечников не смогут получить даже небольшую ссуду: их DTI до конца срока ипотечного кредита будет в разы превышать установленный законом порог. Из массы будущих заемщиков, вероятнее всего, автоматически выпадут и держатели крупных потребительских и автокредитов. Неудивительно, что кредиторы обратились в ЦБ с просьбой пересмотреть подход к формированию единого лимита. Они предлагают использовать не DTI, а PTI (pay-to-income) – отношение ежемесячного платежа к ежемесячному доходу. И если взять заемщика с описанными выше параметрами, то есть, зарплатой 42 тыс. рублей и кредитной нагрузкой около 25 тыс. рублей в месяц, то его PTI будет равен 25 тыс./42. тыс. Х 100%= 59,5%. Цифра почти критичная, но все же не настолько фатальная, как 460%.

Пока неясно, что мы увидим на бумаге. Хотя ответственные ведомства и заявляют, что сейчас идет сбор мнений участников рынка, на практике подготовки 230-ФЗ мы видим: в финальном тексте документа может мало что остаться от «гласа рынка». НАПКА, как основное профсообщество взыскателей, свое мнение по этой инициативе тоже пока еще не высказывала. А ведь обсуждаемый вопрос, мягко говоря, входит в зону нашей ответственности – что бы ни придумали законодатели делать с кредитными «тяжеловесами», взыскивать долги с них придется коллекторам.

Здесь мы подошли к самому интересному вопросу. Кредитный лимит собираются прописать для рынка, который за несколько десятилетий своего существования оброс заемщиками с хорошей и разной нагрузкой. Ссуды в банковских организациях и МФО имеет больше 20% населения, но о совокупном DTI и PTI судить сложно. Это сейчас темпы кредитования исчисляются единичными процентами, но в несколько лет назад кредиты и займы раздавались с удовольствием и без оглядки на кредитную историю, которая у начинающих заемщиков только начинала формироваться.

Что сделают законодатели с физлицами, у которых единый кредитный лимит уже сейчас в разы превышает установленное значение? Объявит долговую амнистию? Запретит взыскивать задолженность свыше максимального размера этого лимита? Звучит парадоксально, но в правовых реалиях нашего финансового рынка появление таких парадоксов исключать нельзя.

Кроме того, можно ли рассчитывать на жесткое соблюдение буквы закона кредиторами, особенно на первых порах? Ведь предполагается, что в расчете единого кредитного лимита будут учтены не только займы банков и МФО, но и все остальные категории долгов: штрафы ГИБДД, налоговые недоимки, неуплаченные алименты, задолженность по ЖКХ и услугам связи. Вряд ли можно ожидать, что за короткий срок ФНС, ФССП, бюро кредитных историй, банки и МФО смогут наладить бесперебойный обмен информацией. Поэтому на первом, установочном этапе использования единого лимита, «технический овердрафт» неизбежен.

И опять «вопрос с последней парты», от коллекторов - как быть с заемщиками, которым дали денег больше, чем положено? В пределах какой суммы будет разрешено будет взыскивать просроченный долг?

Эти вопросы пока риторические, но далеко не праздные. У отрасли уже сейчас достаточно проблем процедурного характера, возникших после вступления в силу 230-ФЗ, в котором, как предполагалось, тоже должны быть учтены мнения операторов рынка. Спустя полгода с начала действия закона профсообщество находится в постоянной переписке с Минюстом, ФССП, Роструда и другими ведомствами, пытаясь внести ясность в массу спорных моментов, начиная с количества разрешенных коммуникаций с клиентом и заканчивая трактовкой юридических терминов закона.

Прежде чем сажать потребителя на жесткую кредитную диету, стоит проконсультироваться с врачом, т.е. с теми, кто будет непосредственно иметь дело с последствиями этого нового рецепта по финансовому оздоровлению народных масс.

Россия > Финансы, банки > bankir.ru, 5 июля 2017 > № 2232889 Владислав Лысенко

Рыба по стандартам MSC прокладывает путь на российские прилавки.

Рыбные полуфабрикаты со знаком MSC теперь можно встретить среди собственных марок российских торговых сетей. Хотя сертифицированных рыбных промыслов в нашей стране достаточно, покупатель редко найдет эту информацию на упаковке товара.

Торговая сеть «Перекресток» первой в стране добилась права указывать соответствие стандартам Морского попечительского совета (MSC) на продукции под собственной торговой маркой «Новый океан». Как рассказала Fishnews представитель MSC в России Анисья Шепелева, экологической маркировкой отмечены рыбные полуфабрикаты производства компании «А. Эсперсен» – рыбные палочки, филе в кляре и филе в панировке, которые выпускаются на заводе в Великом Новгороде. Эта продукция изготавливается исключительно из дикой рыбы, которая добывается в акваториях Баренцева и Охотского морей компаниями, прошедшими MSC-сертификацию.

Бережное отношение к морским ресурсам обеспечивается за счет контролируемых объемов лова, особенностей используемых снастей, гарантирующих, что мелкая рыба сможет уйти из сетей и вырасти, географии лова в соответствии с графиком миграции рыбы. Экомаркировка служит подтверждением экологически ответственного рыболовства и помогает покупателям сделать обоснованный выбор

«Знак MSC на упаковке товара – свидетельство соответствия продукции экологическим стандартам добычи и переработки. Выбирая сертифицированную продукцию, покупатель вносит свой важный вклад в поддержку ответственного рыболовства без подрыва воспроизводства рыбных запасов», – отметил руководитель управления по закупкам (свежая и замороженная рыба) «Перекрестка» Андрей Игнатов.

По словам генерального директора новгородского завода «А. Эсперсен» Петера Боса, продукция, поставляемая в торговую сеть, изготовлена из выловленного в России и переработанного в соответствии со стандартами MSC филе минтая блочной заморозки. «Ответственный вылов и эффективное использование рыбных ресурсов – наша общая цель на будущее. Только так мы сможем сохранить разнообразие видов и объем рыбы для будущих поколений. Экологическая маркировка MSC, подтвержденная сертификатом, гарантирует это», – отметил руководитель предприятия.

Россия. Весь мир > Рыба. Внешэкономсвязи, политика > fishnews.ru, 5 июля 2017 > № 2231021

Уникальное озеро в Новосибирской области отбили от браконьеров.

Круглосуточная вооруженная охрана озера Горькое в Новосибирской области принесла плоды – прогнозируется восстановление экосистемы. Целебные свойства уникального водоема и жизнь его обитателей поставили под угрозу нелегальные охотники за цистами артемии.

Памятник природы регионального значения «Озеро Горькое» расположен в Баганском и Купинском районах Новосибирской области. Водоем с прилежащими прибрежными территориями, включают необычные комбинации различных водных, околоводных, степных природных сообществ. Там обитает множество редких видов растений и животных. Вопросы взаимодействия органов государственной власти, правоохранителей и охранных предприятий при круглосуточной вооруженной защите озера обсудили на рабочем совещании.

Как сообщили Fishnews в областном департаменте природных ресурсов и охраны окружающей среды, незаконная добыча цист рачка артемии привела к тому, что лечебно-оздоровительные свойства озера оказалось под угрозой. Поэтому было принято решение о проведении охранных мероприятий.

Уникальный объект охраняется с 2012 г., напомнил заместитель руководителя департамента Евгений Стукалин. Участники совещания обсудили очередной этап - проведен осмотр территории, отмечено присутствие редких видов, зафиксирована степень антропогенной нагрузки на природные сообщества.

На текущий момент удалось добиться сохранения экосистемы озера Горькое, прогнозируется ее восстановление, отметил Евгений Стукалин. Он добавил, что в связи с использованием природного комплекса в рекреационных и эколого-просветительских целях необходимо продолжать работу по контролю за состоянием озера и сохранению его экологического равновесия.

Россия. СФО > Рыба. Экология > fishnews.ru, 5 июля 2017 > № 2231019

ВАРПЭ просит главу Минпромторга обосновать данные.

Министр промышленности и торговли Денис Мантуров, выступая перед сенаторами, заявил, что доля фальсификата на рыбном рынке доходит до 50%. Всероссийская ассоциация рыбохозяйственных предприятий обратилась к главе ведомства с письмом по поводу приведенной цифры.

О борьбе с незаконным оборотом промышленной продукции министр Денис Мантуров докладывал 28 июня в Совете Федерации (руководитель Минпромторга возглавляет профильную госкомиссию).

Контрафакт и фальсификат, «серый импорт» существенно ограничивают целый ряд отраслей отечественной экономики, заявил министр. Говоря о пищевой промышленности, он привел цифры по молоку и рыбной продукции. Доля фальсификата по рыбе, по словам Дениса Мантурова, доходит до 50%.

Столь серьезное официальное заявление должно основываться исключительно на проверенной информации, уверены во Всероссийской ассоциации рыбохозяйственных предприятий, предпринимателей и экспортеров. Обращение по этому поводу ВАРПЭ направила главе Минпромторга.

По данным Росстата, в 2016 г. общий объем произведенной в стране рыбопродукции составил 3,194 млн тонн и свыше 364 млн условных банок консервов и пресервов. Таким образом, согласно заявлению министра, почти 1,6 млн тонн рыбопродукции и более 180 млн условных банок консервов и пресервов – товары, не соответствующие требованиям федерального закона «О качестве и безопасности пищевых продуктов», отметил в письме президент объединения Герман Зверев.

В ассоциации указывают на то, что в государственном докладе «Защита прав потребителей в РФ в 2016 г.», размещенном на сайте уполномоченного органа – Роспотребнадзора, нет сведений, согласно которым 50% на рыбном рынке составляет фальсификат.

«Всероссийская ассоциация рыбопромышленников объединяет предприятия, которые производят свыше 2,8 млн тонн рыбопродукции, поэтому Ваша информация об объеме фальсифицированной продукции представляет для наших предприятий особый интерес», – обратилась ВАРПЭ к министру.

Объединение попросило главу Минпромторга предоставить источники, на основании которых определен объем фальсификата на рыбном рынке. В том числе сведения о юридических лицах, выполняющих исследования, перечень использованных справочно-аналитических материалов, методологию их оценки, первичную информационную базу и сведения о применении данных других федеральных ведомств, а также перечень экспертов, подготовивших расчеты.

Также ассоциация выразила готовность «высказать свое профессиональное суждение касательно такой информации».

Напомним, что на общем собрании в мае ВАРПЭ определила главные направления для работы. В их число вошло и очищение рынка рыбной продукции от фальсификата, борьба за качество товаров.

Россия > Рыба. Агропром > fishnews.ru, 5 июля 2017 > № 2230985

Донбасс, который гуляет сам по себе

Виктор Агаев - журналист из Германии

Резюме О немецком соцопросе, выявившем украинское своеобразие.

Накануне G20 в Гамбурге и важных встреч, на которых может обсуждаться статус мятежных областей на востоке Украины, серьезное немецкое учреждение обнародовало данные опроса, проведенного как на территориях самопровозглашенных ДНР и ЛНР, так и на территориях Донбасса, подконтрольных Киеву. Эти данные могут стать откровением не только для немецких экспертов

Сразу — об авторах. Опрос выполнен берлинским Центром восточноевропейских и международных исследований (ZOiS) — экспертным учреждением, созданным два года назад по решению парламента ФРГ и финансируемым из бюджета МИД ФРГ. Во главе института — профессор Гвендолин Зассе, прежде работавшая в Лондонской высшей школе экономики и в Оксфорде. Известно, что профессор Зассе специализируется на Украине. Не случайно первой работой ZOiS был анализ "Перемещенные украинцы: кто они и что они думают" (отчет был представлен в марте 2017-го).

Теперь о новом опросе, название которого можно перевести так "Донбасс: два или один?". Он был осуществлен в конце 2016 года по следующей технологии. В районах Донбасса, подконтрольных Киеву, были проведены 1200 личных интервью с людьми, отобранными по стандартным принципам на основе официальных данных о населении. На основе тех же общеукраинских статданных (как оговариваются авторы, другой официальной информации попросту нет) были опрошены 1200 человек и в ДНР/ЛНР. Эти опросы проводились по телефону по соображениям безопасности. Отчет об исследовании был обнародован в конце мая.

Показательна реакция журналиста авторитетного немецкого еженедельника Die Zeit, который до знакомства с исследованием признавал, что "население стран Запада разобраться в конфликте на востоке Украины не может", а потому считает, что большинство жителей самопровозглашенных республик скорее русские, чем украинцы. Познакомившись с опросом, он констатирует более сложную истину: "Война расколола Донбасс. Но, как ни парадоксально, это не сильно сказалось на самоидентификации и не стало непреодолимым препятствием для контактов между людьми, живущими по разные стороны фронта".

"Рост смешанной идентичности"

Как же повлияли события 2013-2016 годов на самоидентификацию людей, оказавшихся по разные стороны фронта? Краткий ответ, полученный немецкими исследователями, однозначен: "мало". Так считают 62 процента опрошенных на территории, подконтрольной Киеву, и 45 процентов жителей "народных республик".

Перемены, впрочем, просматриваются. Почти четверть опрошенных в ДНР и ЛНР стали ощущать себя "в большей степени русскими". "В большей степени украинцами" в "киевской" части Донбасса чувствуют себя 20 процентов.

Ну а самое интересное состоит в том, что в обеих частях расколотого войной региона налицо "рост смешанной идентичности". Сильнее, чем прежде, "и украинцами, и русскими" на контролируемых Киевом территориях ощущают себя 14 процентов, а в ДНР/ЛНР — и вовсе 20 процентов населения.

Как удалось выяснить "Огоньку", это поразило руководительницу исследования и директора ZOiS Гвендолин Зассе больше всего. Она уже много лет занимается Украиной и знает, что "смешанная идентичность" там не редкость. "Это нормально в мирное время,— признает профессор Зассе.— Но учитывая ситуацию войны, потери, страдания и характер освещения конфликта в СМИ (и украинских, и российских), можно было ожидать, что ощущения станут более поляризованными".

Как выясняется из исследования, этого не произошло. В чем же истоки этой "смешанной идентичности" и почему население не готово жертвовать ей?

Язык и гражданство

Дело прежде всего в языке. Как следует из опроса, в большинстве своем жители обеих частей Донбасса считают своим родным языком русский (около 50 процентов на "киевской" стороне и почти 60 процентов в ДНР/ЛНР). Однако крайне устойчив и второй по популярности лингвистический выбор — "как русский, так и украинский" (его предпочли 34 процента в части под контролем Киева и 36 процентов в ДНР/ЛНР).

Этот смешанный вариант практически в равной мере употребителен дома (21 процент в "киевском" Донбассе и 17 процентов в ДНР/ЛНР). А вот на работе расклад другой: в ДНР/ЛНР русский — основной язык общения на работе для 76 процентов, в "киевском" Донбассе — для 55 процентов.

Показательно при этом, что за контакты друг с другом в обеих частях Донбасса держатся. "Опрос показал,— отмечает профессор Зассе,— что интенсивность контактов между членами семей и друзьями, живущими по разные стороны фронта, не ослабла в ходе конфликта". На территории под контролем Киева 38 процентов опрошенных сказали, что у них есть члены семьи или друзья в ДНР/ЛНР. В этих республиках, в свою очередь, наличие членов семьи или друзей "на другой стороне" признали 57 процентов. Не имеют контактов по "ту сторону" лишь 3-4 процента опрошенных.

А вот с гражданством ситуация отличается. Свыше половины респондентов на подконтрольных Киеву территориях, отвечая на вопрос, насколько события 2013-2016 годов повлияли на вашу национально-гражданскую идентичность, сказали, что, как и пять лет назад, для них важно быть гражданами Украины.

На тот же вопрос более половины (54 процента) жителей ДНР/ЛНР ответили, что чувствуют себя в меньшей степени гражданами Украины, чем в 2013-м. Правда, 38 процентов никакого изменения самоидентификации не почувствовали.

В целом, подводит черту руководитель исследования, различие в осознании принадлежности к Украине не столь однозначно, как можно было бы ожидать в нынешней ситуации. "Смешанная русско-украинская идентичность, истоки которой в этнической принадлежности, родном языке, использовании языка или сочетании этнических и гражданских критериев, по-прежнему распространена по всему Донбасскому региону". Но, подчеркивает Зассе, "это не означает, что люди доверяют СМИ и официальным государственным институтам": "В обеих частях Донбасса силен скепсис".

СМИ и политики

Подавляющее большинство (87 процентов) респондентов в подконтрольных Киеву районах не доверяют президенту Украины Петру Порошенко. Это в принципе ожидаемо: Порошенко не очень популярен по всей Украине. Недоверие к нему в ДНР/ЛНР еще выше: 77 процентов не доверяют абсолютно, 16 процентов не доверяют в основном.

Иная ситуация с оценкой президента России жителями Донбасса. В его "киевской" части Путину не доверяют 88 процентов, чего ожидать также можно. А вот в ДНР/ЛНР ему доверяют около 64 процентов (не доверяют 36 процентов).

Не верят и СМИ. Украинским — 82 процента респондентов в "киевском" Донбассе и 86 процентов в ДНР/ЛНР; российским — 94 процента в "киевском" Донбассе и 46 процентов в ДНР/ЛНР (54 процента, наоборот, доверяют).

В этом контексте и вопрос о причинах конфликта дает ожидаемые ответы. В ДНР/ЛНР 50 процентов уверены, что во всем виноват Запад, только 9 процентов винят Россию. В остальных районах Донбасса 30 процентов винят Запад, а 37 процентов — Россию. Интересно, что и там, и там многие видят причину внутри Украины (29 процентов в ДНР/ЛНР и 23 процента в "киевском" Донбассе считают конфликт реакцией на действия правительства).

За демократию и рынок, но без ЕС и НАТО

Из исследования ZOiS видно, что в обеих частях Донбасса к соглашению "Минск-2" относятся почти одинаково: 45 процентов в ДНР/ЛНР и 36 процентов в "другой части" Донбасса ни за, ни против него. Поддерживают соглашение 45 процентов в ДНР/ЛНР и 59 процентов в "другой части".

При этом ZOiS отмечает резкий рост интереса к политике в ДНР/ЛНР и, наоборот, спад этого интереса в тех районах Донбасса, которые находятся под контролем Киева. В ДНР/ЛНР в последние три года интерес к политике вырос у 53 процентов респондентов, в остальных районах региона — лишь у 14 процентов.

Интересно, однако, что взгляды на демократию и экономику в обеих частях Донбасса принципиально не отличаются. "Лучшей формой управления" демократию считают 42 процента респондентов в Донбассе, подконтрольном Киеву, и 39 процентов в ДНР/ЛНР. Соответственно 38 процентам и 37 процентам демократия не нравится.

Членство в НАТО полностью отвергается и там, и там. Этого следовало ожидать, учитывая, что регион знаком с боевыми действиями не понаслышке. А вот отношение к ЕС на Донбассе стало неожиданностью: против вступления Украины в ЕС высказались 72 процента на "киевской" территории и 82 процента в самопровозглашенных республиках. Вывод просматривается: антиевропейские тенденции проявляются на Донбассе значительно сильнее, чем в прочих регионах Украины. Там, по последним опросам, сторонники ЕС преобладают — чуть более 50 процентов населения.

Наконец, что касается экономических взглядов жителей Донбасса, то здесь особой разницы нет. В целом все недовольны. И там, и там по 61 проценту хотят рыночных реформ. К социалистической системе хозяйства в ДНР/ЛНР хотели бы вернуться 28 процентов, в остальном Донбассе — 24 процента. Но есть и те, кого статус-кво устраивает: 15 процентов респондентов в "киевском" Донбассе и 11 процентов в ДНР/ЛНР хотят, чтобы все оставалось как есть.

Будущий статус

Что касается федерализации, то 23 процента на подконтрольных Киеву территориях Донбасса считают, что другие регионы Украины должны иметь право на автономию, а 39 процентов с этим тезисом не согласны.

В ДНР/ЛНР на принцип федерализма для Украины согласен 61 процент, против — 23 процента. Получается, что вопрос автономии важен для тех, кто живет на территориях, статус которых оспаривается,— таков вывод опроса.

В чем мнения на Донбассе расходятся сильнее всего, так это в вопросе о будущем статусе ДНР/ЛНР. На подконтрольных Киеву территориях абсолютное большинство (65 процентов) выступают за сохранение "областного статуса", то есть против особого статуса внутри Украины для ДНР/ЛНР. Четверть (26 процентов) считают подобный статус необходимым, а 9 процентов — за будущее в составе России.

Взгляды населения в самопровозглашенных республиках более разнообразны, чем можно было ожидать. По данным ZOiS, большинство жителей ДНР/ЛНР — за дальнейшее пребывание в составе Украины. Каждый пятый (21 процент) считает, что территория должна остаться украинской и вводить особый статус не надо. 11 процентов видят ДНР/ЛНР в составе РФ, а треть (33 процента) согласны на присоединение к РФ только при условии предоставления республикам "особого статуса".

Зассе констатирует: хотя "Киев фактически стимулирует отход ДНР/ЛНР от остальной Украины, Москве не стоит рассчитывать на их беспроблемную интеграцию в Россию". Эту специфику, считает руководитель исследования, следует учитывать "и сторонам конфликта, и тем, кто ищет его решение".

А главный вывод, пожалуй, можно сформулировать так: ни Киев, ни Москва не могут быть абсолютно уверены в полной лояльности "своего" населения при столь ощутимых различиях в его взглядах.

Руководитель исследования профессор Гвендолин Зассе представила "Огоньку" первый и пока единственный опрос, проведенный по обе стороны фронта независимыми социологами

— Вы провели два опроса — нынешний по Донбассу и первый "Перемещенные украинцы: кто они и что они думают", из которого, в частности, следует, что около миллиона украинцев бежали в РФ. Насколько можно считать ваши опросы репрезентативными, то есть отражающими мнения всей страны или всего региона?

— А этой цели и не было. Это попросту невозможно, хотя бы потому, что нет достоверных данных о численности и составе населения. Поэтому использовался принцип долевой выборки, когда интервью проводятся с людьми, выбранными по определенной схеме из заранее определенных групп населения по возрасту, полу, территории проживания и т.д.

— Хорошо. И какие цели преследуют эти два опроса, проведенных немецкими социологами?

— Основная задача — привлечь внимание общества к людям, которыми не интересуются социологи ни на Украине, ни в России. Поставить этих людей в центр дискуссии, показать глубину и сложность их проблем, их ожиданий, заставить задуматься о них всерьез.

Опросы прежде всего должны обратить внимание на те аспекты, которые остаются в тени и не обсуждаются в условиях гуманитарного кризиса. Например, из опроса беженцев становится ясно, что большинство из них не собираются возвращаться на Донбасс. Многие среди них интересуются политикой и потому, безусловно, через какое-то время захотят "сказать свое слово". На наш взгляд, это очень важный момент и для ситуации в ДНР и ЛНР.

Не менее важно и то, что как на Донбассе, так и среди бежавших оттуда сильна смешанная идентичность. На это мало обращают внимания, как и на то, что представления людей об их будущем и о будущем статусе региона, хоть и противоречивы, но показывают: по обе стороны фронта многие думают в одном направлении.

Тут и почти равное число желающих автономии в составе Украины или РФ, и широкая готовность оставаться гражданами Украины, присущая даже не этническим украинцам.

Как нам представляется, это должно быть непременно продумано и учтено при реализации минского процесса. Регион ни в коем случае не должен оказаться под контролем одной стороны конфликта. Это никак не соответствует ожиданиям местного населения.

Записал Виктор Агаев

Огонек

Украина. Германия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2913925 Виктор Агаев

До основания, а затем…

Алексей Арбатов

Устарел ли контроль над ядерными вооружениями?

Алексей Арбатов – академик РАН, руководитель Центра международной безопасности Института мировой экономики и международных отношений им. Е.М. Примакова Российской Академии наук, в прошлом участник переговоров по Договору СНВ-1 (1990 г.), заместитель председателя Комитета по обороне Государственной думы (1994–2003 гг.).

Резюме Если откажемся от наработанных за полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, останемся у разбитого корыта. Необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно ее совершенствовать.

Противостояние России и Запада и начало нового цикла гонки вооружений вернули проблемы ядерного оружия на авансцену мировой политики после двадцати лет забвения. Администрация Дональда Трампа не считает приоритетом прогресс в контроле над ядерным оружием, что по идее должно послужить стимулом для Москвы к существенному пересмотру курса в данной области. Но в какую сторону? Этот вопрос остается открытым.

Ядерный романтизм в консервативную эпоху

На Валдайском форуме в октябре 2016 г. президент России Владимир Путин заявил: «Ядерное оружие является фактором сдерживания и фактором обеспечения мира и безопасности во всем мире», его нельзя «рассматривать как фактор какой бы то ни было потенциальной агрессии». Следует отметить, что столь положительная и в чем-то даже романтическая оценка роли ядерного оружия высказывается у нас на самом высоком государственном уровне впервые – такого не было ни во времена СССР, ни в демократической России.

Впрочем, многое зависит от интерпретации. Если эти слова – пожелание того, как должно быть, пока ядерное оружие существует в качестве объективной реальности, на это нечего возразить. Возможно, имелось в виду, что ядерное оружие должно быть предназначено только для ответного удара, и этой возможностью следует сдерживать агрессора от нападения («фактор сдерживания»). И что его недопустимо применять в первом ударе («как фактор потенциальной агрессии»). В таком случае мы имеем дело с одним из вариантов формулировки концепции стратегической стабильности как состояния стратегических взаимоотношений сторон, при котором сводится к минимуму вероятность ядерной войны, во всяком случае – между двумя сверхдержавами.

Однако если приведенное высказывание отражает представление о существующем порядке вещей, то с ним нельзя согласиться без существенных оговорок.

Фактор агрессии или ее сдерживания?

Первая оговорка состоит в том, что все девять нынешних государств, имеющих ядерное оружие, в своих официальных военных доктринах или по умолчанию допускают применение его первыми.

До недавнего времени КНР и Индия были единственными двумя странами, принявшими обязательство о неприменении ядерного оружия первыми. Но в Китае идет дискуссия об отказе от этого принципа ввиду растущей возможности США поражать китайские ядерные средства высокоточными неядерными системами большой дальности. А Индия, судя по всему, изменила свое прежнее обязательство, заявив, что оно распространяется только на неядерные государства, и это сближает ее стратегию с доктринами России и Соединенных Штатов.

Американские союзники по НАТО – Великобритания и Франция – всегда доктринально допускали применение ядерного оружия первыми, хотя их ядерные силы в сокращенном составе технически более всего соответствуют концепции сугубо ответного удара, во всяком случае в отношении России (а до того – СССР).

Пакистан открыто и безоговорочно придерживается концепции первого применения ядерного оружия (как оперативно-тактического, так и средней дальности) против Индии, имеющей большое превосходство по силам общего назначения.

Израиль не признает и не отрицает наличия у него ядерного оружия. Но ввиду специфики его геополитического окружения ни у кого нет сомнений, что Тель-Авив негласно придерживается концепции первого ядерного удара.

У Северной Кореи вместо доктрины – идеологические декларации с угрозами применения ядерного оружия. В свете малочисленности и уязвимости ее ядерных средств в противоборстве с ядерной сверхдержавой в лице США первый удар – единственный способ применить ядерное оружие (и после этого погибнуть).

Тем более сказанное выше относится к двум ведущим ядерным державам. Российская официальная военная доктрина недвусмысленно предусматривает не только ответный ядерный удар (в качестве реакции на нападение на РФ и ее союзников с использованием ядерного и других видов оружия массового уничтожения, ОМУ), но также и первый ядерный удар: «Российская Федерация оставляет за собой право применить ядерное оружие… в случае агрессии против Российской Федерации с применением обычного оружия, когда под угрозу поставлено само существование государства». В таком случае ядерный удар будет иметь целью «нанесение неприемлемого ущерба агрессору в любых условиях обстановки».

В военной политике Соединенных Штатов тоже всегда допускалась возможность использования ядерного оружия первыми, как гласит американская ядерная доктрина от 2010 г., «для узкого набора сценариев». Обеспечивая гарантии безопасности союзникам в Европе и Азии, США имеют варианты ядерного ответа на нападение на них с использованием обычного оружия или других видов ОМУ и потому «не готовы в настоящее время принять безоговорочную политику сдерживания ядерного нападения как единственного предназначения ядерного оружия…».

Таким образом, Россия, Соединенные Штаты и другие государства, обладающие ядерным оружием, допускают, помимо ответного удара, те или иные варианты применения ядерного оружия первыми (т.е. как «фактор агрессии»). Такие варианты включены в их понимание ядерного сдерживания (т.е. «фактора обеспечения мира и безопасности во всем мире»). Объясняется этот доктринальный симбиоз тем, что все они без исключения считают «фактором агрессии» только первый ядерный удар вероятного противника. А сами намерены применить ядерное оружие первыми исключительно в ответ на агрессию с использованием других видов ОМУ или обычных вооружений.

В связи с этим следует подчеркнуть, что исторически во многих войнах, особенно после 1945 г., каждая сторона считала, что, даже ведя наступательные операции, она обороняется, отражая реальную или неминуемо грозящую агрессию. Это влекло за собой или могло повлечь эскалацию конфликта. Карибский ракетный кризис октября 1962 г. наглядно продемонстрировал возможность ядерной войны из-за потери контроля над событиями, а не в результате спланированной агрессии. Несколько раз чистое везение спасало мир от ядерной катастрофы, хотя тогда уже существовало взаимное ядерное сдерживание (пусть асимметричное) и ни одна из сторон не хотела прямого конфликта.

Похожие, хотя и не столь опасные ситуации эскалации взаимных оборонительных действий имели место во время берлинского кризиса 1961 г., в ходе вьетнамской (1964–1972 гг.), афганской (1979–1989 гг.) и первой иракской войн (1990 г.). То же можно сказать о четырех ближневосточных войнах (1957, 1967, 1973 и 1983 гг.), фолклендском конфликте (1982 г.), индо-пакистанской и ирано-иракской войнах (1971 и 1980–1988 гг.) и ряде других событий такого рода. Причем некоторым из них сопутствовали открытые угрозы применения ядерного оружия и повышение уровней его готовности ведущими государствами.

Нынешняя конфронтация России и НАТО в Европе, многосторонний характер кризисов на Ближнем Востоке в сочетании с развитием новейших ядерных и обычных высокоточных вооружений и изощренных информационно-управляющих систем порождают угрозу быстрой непреднамеренной эскалации обычного (даже локального) конфликта между великими державами к ядерной войне. Эта угроза усугубляется «новаторскими» концепциями применения ядерного оружия в стратегиях ведущих государств.

Опасные новации

Во времена прошлой холодной войны вероятность быстрой (и даже изначальной) эскалации крупного вооруженного конфликта в Европе к применению ядерного оружия со стороны НАТО и Варшавского договора принималась как данность (а на континенте было развернуто в общей сложности до 17 тыс. единиц тактических ядерных средств). После окончания холодной войны тактические ядерные силы сторон были многократно сокращены, а апокалипсические сценарии были на четверть века забыты.

Но кризис вокруг Украины и наращивание вооруженных сил по обе стороны новых границ между Россией и НАТО вернули прежние страхи в европейскую политику. Масштабные военные учения сторон стали регулярно проводиться с имитацией применения тактических ядерных средств. Оружие такого класса в количестве нескольких сотен единиц все еще размещено вместе с силами общего назначения на передовых базах России и в американских хранилищах на территории стран НАТО.

Однако есть и новшества, чреватые не меньшей опасностью: концепции избирательного применения стратегических ядерных вооружений. Соединенные Штаты с начала 1960-х гг. экспериментировали со стратегией контрсиловых ядерных ударов – поражения стратегических сил и других военных объектов СССР, избегая разрушения городов (во всяком случае, на первых этапах войны). Но все эти планы разбивались о вероятность массированного ядерного ответа другой стороны.

Перемены начались много лет спустя: в 2003 г. в официальных российских документах появились планы «деэскалации агрессии... угрозой нанесения или непосредственно осуществлением ударов различного масштаба с использованием обычных и/или ядерных средств поражения». Причем предполагалась возможность «дозированного боевого применения отдельных компонентов Стратегических сил сдерживания».

С тех пор издания военной доктрины РФ не упоминали подобных концепций, и на время они ушли в тень. Но в условиях нынешнего обострения напряженности в профессиональную печать стали периодически просачиваться сходные идеи, возможно, отражая закрытые стратегические изыскания уполномоченных организаций. Можно в связи с этим предположить, что в России, США (и, видимо, в КНР) прорабатываются концепции избирательного применения стратегического ядерного оружия.

Например, военные профессионалы из закрытых институтов Минобороны РФ подчеркивают «…ограниченный характер первого ядерного воздействия, которое призвано не ожесточить, а отрезвить агрессора, заставить его прекратить нападение и перейти к переговорам. При отсутствии желательной реакции предусматривается нарастающее массирование использования ядерного оружия как в количественном отношении, так и по энерговыделению. Поэтому… первое ядерное воздействие Российской Федерации может носить ограниченный характер. Реакция противника просчитывается в форме как массированного, так и ограниченного ядерного удара. Более вероятным, на наш взгляд, можно считать второй вариант. В его пользу говорит тот факт, что США являются страной, где родилась концепция ограниченной ядерной войны». В качестве возможных средств таких действий рассматриваются, в частности, новые тяжелые наземные ракеты шахтного базирования типа «Сармат», поскольку уязвимость пусковых установок не позволяет полагаться на них для осуществления ответного удара в случае массированной контрсиловой атаки США.

Судя по всему, и Соединенные Штаты, в свою очередь, реанимируют концепции ограниченной стратегической ядерной войны в виде «подогнанных (tailored) ядерных опций». Как оружие таких ударов обсуждаются, например, перспективные ядерные авиационные крылатые ракеты большой дальности (LRSO – long-range stand-off missile) и управляемые авиабомбы с вариативной мощностью заряда (В-61-12).

Чаще всего в России подобные избирательные удары предлагаются как ответ на массированную неядерную «воздушно-космическую агрессию» США и НАТО (вроде многократно расширенного варианта налетов на Югославию, Афганистан или Ирак). А в США такие «опции» прорабатываются как реакция на ограниченное «ядерное воздействие» со стороны России (а также имея в виду Китай). В реальности Соединенные Штаты не имеют ни планов, ни достаточных средств для неядерной «воздушно-космической агрессии» против России, особенно если речь идет об ударе по ее стратегическим ракетным силам. Эти сценарии существуют в воображении российских стратегов. Однако взаимная разработка планов избирательных стратегических ударов угрожает молниеносно перевести на глобальный уровень любое локальное (и даже случайное) вооруженное столкновение двух сверхдержав.

Хотелось бы спросить авторов российской концепции: почему они думают, что Соединенные Штаты в ходе обмена ограниченными ударами, в конце концов, первыми дадут «задний ход»? Видимо, подсознательно здесь присутствует стереотип: в США живут богаче и ценят жизнь выше, а патриотизм – ниже, чем в России. Возможно, применительно к большой и долгой обычной войне это не лишено оснований (достаточно сравнить отношение общества двух стран к войнам во Вьетнаме и Афганистане). Однако упускается из вида, что ядерное оружие и в этом смысле является «великим уравнителем»: и богатым, и бедным одинаково не хочется, чтобы они сами, их дети и внуки превратились в «радиоактивную пыль». Во всяком случае, исторический опыт кризисов холодной войны не подтверждает представления о трусливости американцев, а с тех пор уровень жизни в России и на Западе стал менее контрастным.

Сопутствующая идея, набирающая ныне обороты, состоит в том, что после большого сокращения ядерных арсеналов за прошедшие четверть века ядерная война снова стала возможна и не повлечет глобальной катастрофы. Вот один из образчиков такого прогнозирования: «Решившись на контрсиловой превентивный удар по России… США имеют основания рассчитывать на успех… В итоге до 90 процентов российского ядерного потенциала уничтожается до старта. А суммарная мощность ядерных взрывов составит около 50–60 мегатонн… Гибель миллионов американцев, потеря экономического потенциала будут перенесены относительно легко. Это умеренная плата за мировое господство, которое обретут заокеанская или транснациональная элиты, уничтожив Россию…» В качестве спасительной меры, утверждает автор, создание 40–50 «боеприпасов (в 100 МТ) в качестве боеголовок для тяжелых МБР или сверхдальних торпед гарантирует доведение до критически опасных геофизических зон на территории США (Йеллоустонский супервулкан, разломы тихоокеанского побережья США)... Они гарантированно уничтожат США как государство и практически всю транснациональную элиту».

Можно было бы отмахнуться от таких идей как не составляющих предмет стратегического анализа и требующих услуг специалистов другого профиля, но не все так просто. Их автор (Константин Сивков) много лет служил в Генеральном штабе Вооруженных сил РФ и принимал участие в разработке военно-доктринальных документов государства. В других работах этого специалиста, как и в публикациях упомянутых выше экспертов, вопреки официальной линии Москвы, приводятся вполне убедительные расчеты невозможности массированного поражения не только российских ракетных шахт, но и значительной части промышленности высокоточным неядерным оружием. Также следует напомнить, как пару лет назад один из центральных каналов российского телевидения в репортаже о заседании военно-политического руководства самого высокого уровня как бы «случайно» показал картинку именно такой суперторпеды, вызвав немалый ажиотаж на Западе.

Приведенные примеры не позволяют безоговорочно принять тезис известного российского политолога Сергея Караганова: «Наличие ядерного оружия с имманентно присущей ему теоретической способностью уничтожения стран и континентов, если не всего человечества, изменяло мышление, “цивилизовало”, делало более ответственными правящие элиты ядерных держав. Из этих элит вымывались или не подпускались к сферам, связанным с национальной безопасностью, люди и политические группы, взгляды которых могли бы привести к ядерному столкновению». И дело не в том, что до «ядерной кнопки» могут добраться экстремисты или умалишенные, а в том, что замкнутые институты имеют склонность генерировать узко технико-оперативный образ мышления, совершенно оторванный от реальности и чреватый чудовищными последствиями в случае его практической имплементации.

Так или иначе, приведенные концепции насколько искусственны, настолько и опасны. Россия и США уже второй год не могут договориться о координации обычных авиаударов даже по общему противнику в Сирии, а что уж говорить о негласном взаимопонимании «правил» обмена избирательными ядерными ударами друг по другу! Касательно приемлемости ядерной войны при сокращенных потенциалах, даже если принять крайне спорные прогнозы минимального ответного удара России мощностью в 70 мегатонн (10% выживших средств), надо обладать экзотическим мышлением для вывода, что российский ответ (5 тыс. «хиросим») не будет означать полного уничтожения Cоединенных Штатов и их союзников вместе со всеми элитами.

В реальности нет никаких оснований полагать, что ядерное оружие теперь и в будущем может стать рациональным инструментом войны и ее завершения на выгодных условиях. Однако есть риск (особенно после смены руководства США), что государственные руководители, не владея темой, не имея доступа к альтернативным оценкам и тем более не ведая истории опаснейших кризисов времен холодной войны, поверят в реализуемость подобных концепций. Тогда в острой международной ситуации, стремясь не показать «слабину», они могут принять роковое решение и запустить процесс неконтролируемой эскалации к всеобщей катастрофе.

Банализация и рационализация ядерного оружия и самой ядерной войны, безответственная бравада на эти запретные ранее темы – опаснейшая тенденция современности. Парадоксально, что отмеченные стратегические новации выдвинуты в условиях сохранения солидного запаса прочности паритета и стабильности ядерного баланса России и США. Похоже, что даже классическое двустороннее ядерное сдерживание в отношениях двух сверхдержав (не говоря уже о других ядерных государствах) «поедает» само себя изнутри. Впредь едва ли можно надеяться только на него как на «фактор обеспечения мира и безопасности».

Нельзя не признать, что традиционные концепции и методы укрепления стратегической стабильности не способны устранить данную опасность. Для этого нужны новые принципы стратегических отношений великих держав и механизмы обоюдного отказа от опасных стратегических новаций. Но их невозможно создать в условиях распада контроля над ядерным оружием и неограниченной гонки вооружений.

Спасло ли мир ядерное сдерживание?

Вторая оговорка в отношении упомянутой в начале статьи «валдайской формулы» заключается в том, что ядерный «фактор сдерживания» реализуется исключительно в рамках системы и процесса контроля над вооружениями и их нераспространения – и никак иначе. Сейчас, на кураже ниспровержения прежних истин, по этому поводу высказываются сомнения. Например, цитировавшийся выше Сергей Караганов пишет, что «…баланс полезности и вредности контроля над вооружениями подвести крайне трудно». Тем не менее это сделать легко – при всей сложности проблематики ядерных вооружений.

До начала практического контроля над вооружениями (ведя отсчет с Договора 1963 г. о частичном запрещении ядерных испытаний) мир неоднократно приближался к грани ядерной войны. Характерно, что упомянутый выше самый опасный эпизод – Карибский кризис – помимо конфликта СССР и США из-за Кубы, был главным образом вызван именно динамикой ядерного сдерживания. Отвечая на большой блеф советского лидера Никиты Хрущева о ракетном превосходстве после запуска спутника в 1957 г., Соединенные Штаты начали форсированное наращивание ракетно-ядерных вооружений. Администрация Джона Кеннеди, придя к власти в 1961 г., унаследовала от предшественников 12 старых межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и две первые атомные подводные лодки с баллистическими ракетами (БРПЛ). Однако уже в 1967 г. американские стратегические ядерные силы (СЯС) увеличились по числу ракет в 40 раз (!). Поняв, куда идут процессы, Хрущев санкционировал переброску ракет средней дальности на Кубу, чтобы хоть замедлить быстро растущее отставание от США. Остальное хорошо известно.

Так ядерное сдерживание чуть не привело к ядерной войне. Можно до бесконечности спорить, спасло ли мир ядерное оружие или нет. И то и другое недоказуемо, поскольку, слава Богу, ядерной войны в те годы не случилось. Но в течение ста лет после битвы при Ватерлоо и до августа 1914-го большой войны в Европе тоже не произошло, хотя ядерного оружия не было, как и на протяжении полутора веков между Тридцатилетней войной и наполеоновским нашествием. А малых войн случалось множество, как и в годы холодной войны, причем через своих клиентов великие державы воевали и друг с другом.

После Договора 1963 г. в течение последующего полувека была создана обширная система ограничения и нераспространения ядерного оружия. Последний кризис холодной войны произошел осенью 1983 г., причем тоже из-за динамики ядерного сдерживания: развертывания новых ракет средней дальности СССР, а в ответ и аналогичных ракет США и провала переговоров по ограничению ядерных вооружений. Вывод очевиден: международные конфликты на фоне неограниченной гонки ядерных вооружений периодически подводят мир к грани ядерного Армагеддона. А в условиях процесса и режимов контроля над вооружениями – нет.

Отрицать прямую и обратную корреляцию мира и контроля над вооружениями можно, только если не желать признавать очевидного. Именно соглашения об ограничении и сокращении ядерного оружия стабилизировали военный баланс на пониженных уровнях и сыграли решающую роль в спасении мира от глобальной войны. Точно так же четко прослеживается взаимосвязь успехов и провалов диалога великих держав по ядерному разоружению и соответственно – прогресса или регресса режима нераспространения ядерного оружия.

Тем не менее, если исходить из того, что сдерживание, наряду с соглашениями великих держав, явилось одним из факторов спасения мира от ядерной войны в прошлом, то это отнюдь не значит, что так будет продолжаться в будущем. Отношения стабильного стратегического паритета сложились исключительно между СССР/Россией и США, хотя и здесь сейчас нарастают возмущающие факторы. Но нет оснований рассчитывать на тот же эффект в отношениях других ядерных государств, например, Индии и Пакистана. Тем более это относится к Северной Корее и возможным будущим обладателям ядерного оружия, если продолжится его распространение, что неизбежно в случае провала переговоров по дальнейшему сокращению ядерных арсеналов.

А через новые ядерные государства это оружие или оружейные материалы и экспертиза неизбежно рано или поздно попадут в руки террористов, что положит катастрофический конец роли ядерного оружия как «фактора обеспечения мира и безопасности». Ядерное сдерживание, согласно вечным законам гегелевской диалектики, убьет само себя. Это тем более так, поскольку в настоящее время разворачивается беспрецедентный кризис системы контроля над ядерным оружием.

Распад системы: есть ли повод для волнения?

Впервые за более чем полвека переговоров и соглашений по ядерному оружию (после Договора 1963 г.) мир оказался перед перспективой потери уже в ближайшее время договорно-правового контроля над самым разрушительным оружием в истории человечества.

Наиболее слабым звеном в системе контроля над ядерным оружием является Договор РСМД между СССР и США от 1987 года. Стороны уже несколько лет обвиняют друг друга в нарушении Договора, и после смены администрации в Вашингтоне в обозримом будущем он может быть денонсирован. В России к этому соглашению относятся скептически, что регулярно проявляется в высказываниях государственных руководителей. Еще более настораживает, что в новой «Концепции внешней политики» от 2016 г. он даже не упомянут в числе договоров, которым привержена Москва.

Обычно в вину Договору РСМД вменяется, что согласно его положениям было ликвидировано в два с лишним раза больше советских, чем американских ракет (соответственно 1836 и 859), и этой арифметикой до сих пор возмущаются многие российские эксперты в погонах и без. Но дело не просто в том, что советских ракет было развернуто намного больше и соответственно до «нуля» пришлось больше их сокращать. Еще важнее, что по высшей стратегической математике СССР все равно остался в выигрыше по качеству. Ведь для него был устранен, по сути, элемент стратегической ядерной угрозы, особенно ракеты «Першинг-2», способные с коротким подлетным временем (7 минут) наносить точные удары по подземным командным центрам высшего военно-политического руководства в Московском регионе. А непосредственно для американской территории Договор никак угрозу не уменьшил, поскольку советские ракеты средней дальности ее по определению не достигали.

Другой аргумент против Договора состоит в том, что ракеты средней дальности нужны России для ударов по базам ПРО США в Европе. Между тем все непредвзятые оценки показывают, что эти системы не способны перехватить российские МБР ни на разгонном участке, ни вдогонку. Кстати и президент Путин заявлял, что новые системы РФ могут преодолеть любую ПРО США.

Довод о том, что нужно отвечать на ядерные ракеты средней дальности третьих стран, не участвующих в Договоре, тоже неубедителен. Поскольку Великобритания и Франция не имеют ракет такого класса, из пяти остальных ядерных государств КНР и Индия – стратегические союзники России, Пакистан нацеливает ракеты только на Индию, Израиль – на исламских соседей, а КНДР – на американских дальневосточных союзников, а в перспективе – на США.

В любом случае Россия обладает большим количеством достратегических ядерных средств для сдерживания третьих стран, помимо стратегического потенциала для сдерживания Соединенных Штатов, часть которого может быть нацелена по любым другим азимутам. И уж если этой огромной мощи недостаточно для сдерживания третьих ядерных государств, то дополнительное развертывание наземных баллистических и крылатых ракет средней дальности делу не поможет. Придется рассчитывать на противоракетную оборону в составе модернизированной Московской ПРО А-235, новейших систем С-500 и последующих поколений подобных средств. А заодно пересмотреть позицию о необходимости отказа от систем ПРО или их жесткого ограничения.

Вопреки критике Договора при современном геополитическом положении России он намного важнее для ее безопасности, чем 30 лет назад. В случае его краха и в ответ на развертывание ныне запрещенных российских систем оружия возобновится размещение американских ракет средней дальности, причем не в Западной Европе, как раньше, а на передовых рубежах – в Польше, Балтии, Румынии, откуда они смогут простреливать российскую территорию за Урал. Это заставит Москву с огромными затратами повышать живучесть ядерных сил и их информационно-управляющей системы.

Кризис контроля над ядерным оружием проявляется и в том, что вот уже шесть лет не ведется переговоров России и США по следующему договору СНВ – самая затянувшаяся пауза за 47 лет таких переговоров. В 2021 г. истечет срок текущего Договора СНВ, и в контроле над стратегическими вооружениями возникнет вакуум. Времени для заключения нового договора, в свете глубины разногласий сторон по системам ПРО и высокоточным неядерным вооружениям, все меньше. При этом новая администрация Белого дома не проявляет заинтересованности в заключении нового договора СНВ до 2021 г. или в его продлении до 2026 года.

Именно с середины 2020-х гг. Соединенные Штаты приступят к широкой программе обновления своего стратегического ядерного арсенала (стоимостью до 900 млрд долл.), а также, вероятно, расширят программу ПРО, на что Россия будет вынуждена отвечать. Причем в отличие от периода холодной войны эта ракетно-ядерная гонка будет дополнена соперничеством по наступательным и оборонительным стратегическим вооружениям в неядерном оснащении, а также развитием космического оружия и средств кибервойны. Новейшие системы оружия особенно опасны тем, что размывают прежние технические и оперативные разграничения между ядерными и обычными, наступательными и оборонительными, региональными и глобальными вооружениями.

К тому же гонка вооружений станет многосторонней, вовлекая, помимо США и России, также КНР, страны НАТО, Индию и Пакистан, Северную и Южную Кореи, Японию и другие государства. Геополитическое положение России обуславливает ее особую уязвимость в такой обстановке.

Уже два десятилетия по вине Вашингтона в законную силу не вступает Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). По их же вине недавно «заморожено» соглашение о ликвидации избыточного запаса плутония. Переговоры по запрещению производства разделяющихся материалов (оружейного урана и плутония) в военных целях (ДЗПРМ) много лет стоят в тупике на Конференции по разоружению в Женеве. По российской инициативе за последние три года прекратилось сотрудничество РФ и США по программам безопасной утилизации, физической сохранности и защите ядерных вооружений, материалов и объектов.

Конференция по рассмотрению Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) в 2015 г. закончилась провалом. Северная Корея, которая вышла из ДНЯО в 2003 г., продолжает испытания ядерного оружия и баллистических ракет. В апреле 2017 г. от нее дистанцировался даже главный покровитель – Китай. Настрой новой администрации и Конгресса против многостороннего соглашения об ограничении иранской ядерной программы от 2015 г. может нанести окончательный удар по ДНЯО. Дальнейшее распространение ядерного оружия будет происходить главным образом рядом с российскими границами (Иран, Турция, Египет, Саудовская Аравия, Южная Корея, Япония).

Если и когда это оружие попадет в руки террористов, Россия – с недавнего времени лидер в борьбе с международным терроризмом – может стать одним из первых объектов их мщения, тем более в свете уязвимости ее геополитического положения и проницаемости южных границ.

Рецепты летального исхода

Традиционный контроль над ядерным оружием зиждился на ярко выраженной биполярности миропорядка, примерном равновесии сил сторон и согласовании классов и типов оружия в качестве предмета переговоров. Ныне миропорядок стал многополярным, равновесие асимметричным, а новые системы оружия размывают прежние разграничения. Контроль над вооружениями и предотвращение ядерной войны необходимо своевременно адаптировать к меняющимся условиям. Но надстраивать здание нужно на твердом и испытанном фундаменте – таково элементарное правило любой реконструкции.

В упоминавшейся выше статье Сергей Караганов пишет о необходимости выработки «новых схем ограничения вооружений». В качестве таковых он предлагает «не традиционные переговоры по сокращению (ликвидации) ядерного оружия... Пора и в расчетах, и в переговорах, если их все-таки вести, отходить от бессмысленного принципа численного паритета… Вместо этого стоит начать диалог всех ядерных держав (в том числе, возможно, даже Израиля и Северной Кореи…) по укреплению международной стратегической стабильности. Сопредседателями диалога могут быть Россия, США и Китай. Цель – предотвращение глобальной войны, использования ядерного оружия. Он должен быть направлен именно на повышение стабильности, предсказуемости, донесения друг до друга опасений, предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений. Особенно основанных на новых принципах средств противоракетной обороны в динамическом взаимодействии с наступательными вооружениями. Естественно, диалог должен включать и обсуждение неядерных, но де-факто стратегических вооружений. А также средств кибервойны… Таким образом, – пишет этот авторитетный специалист, – цель диалога – не собственно сокращение арсеналов, а предотвращение войны через обмен информацией, разъяснение позиций, в том числе причин развертывания тех или иных систем, доктринальных установок, укрепление доверия или по крайней мере уменьшения подозрений».

Прежде всего по поводу приведенного подхода следует отметить, что у Москвы и Вашингтона уже есть совместная концепция стратегической стабильности, предметно согласованная в первый и, к сожалению, последний раз в 1990 году. Ее суть (состояние стратегических отношений, устраняющее стимулы для первого удара) вполне актуальна. Что касается конкретных способов укрепления стабильности (взаимоприемлемое соотношение наступательных и оборонительных средств, снижение концентрации боезарядов на носителях и акцент на высокоживучие системы оружия), они, безусловно, требуют обсуждения и дополнения. Нужно учесть появление новейших наступательных и оборонительных вооружений, затронутые выше опасные концепции их применения, киберугрозы, распространение ядерного и ракетного оружия. Но расширение круга участников таких переговоров преждевременно. В обозримом будущем было бы величайшим успехом достичь взаимопонимания хотя бы в двустороннем формате, а уже затем думать о его расширении.

Кроме того, отвлеченное обсуждение стратегической стабильности сродни популярным в Средние века схоластическим диспутам. Это не приведет к конкретному результату, вроде упомянутого Карагановым «предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений». Едва ли можно рассчитывать, что оппоненты просто силой аргументов убедят друг друга отказаться от вызывающих беспокойство программ – без достижения взаимных компромиссов в виде ограничения и сокращения конкретных вооружений. А раз так, то и «численному паритету» нет альтернативы: ни одна из сторон не согласится юридически закрепить свое отставание.

Это суждение подтверждает практический опыт. Ведущиеся в течение последних лет американо-китайские консультации по стратегической стабильности при неравенстве потенциалов не породили ничего (кроме совместного словаря военных терминов). Та же участь постигла переговоры «большой ядерной пятерки», начавшиеся с 2009 г.: ничего конкретного, кроме общих благих пожеланий, согласовать не удалось. Наконец, есть опыт диалога России и Соединенных Штатов, который шел до 2012 г. по системам ПРО в контексте стратегической стабильности. Интеллектуальное взаимодействие потерпело фиаско, поскольку США не соглашались ни на какие ограничения ПРО, а Россия их и не предлагала, требуя «гарантий ненаправленности».

Если бы удалось организовать предлагаемый Сергеем Карагановым форум «девятки» по стратегической стабильности, он в лучшем случае вылился бы в бесплодный дискуссионный клуб, а в худшем – в площадку для взаимной ругани (тем более с участием таких своеобразных стран, как Израиль и КНДР).

Единственное содержательное определение стабильности от 1990 г. потому и состоялось, что согласовывалось в рамках переговоров о Договоре СНВ-1 и нашло воплощение в его статьях и обширнейшей интрузивной системе верификации и мер доверия. Поэтому паритет, количественные уровни, подуровни и качественные ограничения являются самым оптимальным и доказавшим свою практичность фундаментом соглашений по укреплению стабильности. В достигнутых с начала 1970-х гг. девяти стратегических договорах сокращение и ограничение вооружений, меры доверия и предсказуемости – отнюдь не самоцель, а способ практического (в отличие от теоретического) приближения к главной цели – предотвращению ядерной войны.

Разрушить существующую систему контроля над вооружениями проще простого, для этого даже не надо ничего делать – без постоянных усилий по ее укреплению она сама разрушается под давлением политических конфликтов и военно-технического развития. А вот создать на ее обломках нечто новое невозможно, тем более если предлагается привлечь скопом все ядерные государства и говорить одновременно обо всех насущных проблемах.

Об интересах России

После смены власти в Вашингтоне сохранение и совершенствование режимов контроля над ядерным оружием впредь могла бы обеспечить только Россия. Конечно, в том случае, если бы она этого захотела. Однако ни на США, ни на КНР или НАТО/Евросоюз рассчитывать не приходится. Помимо ответственности России как великой державы и ядерной сверхдержавы за эту кардинальную область международной безопасности, побудительным мотивом могут быть и другие соображения. При трезвом анализе ситуации, избавленном от политических обид и «ядерного романтизма», Москва должна быть больше всех заинтересована в этом с точки зрения национальной безопасности.

Во-первых, потому что гонку ядерных вооружений теперь намерены возглавить Соединенные Штаты, так зачем предоставлять им свободу рук? В интересах России понизить стратегические «потолки», загнать под них гиперзвуковые средства, вернуться к вопросу согласования параметров и мер доверия применительно к системам ПРО. Тем более что РФ интенсивно строит такую систему в рамках большой программы Воздушно-космической обороны (ВКО).

Другой мотив в том, что, как отмечалось выше, Россия находится в куда более уязвимом геостратегическом положении, чем США и страны НАТО, не имеет союзных ядерных держав и вообще не богата верными военно-политическими союзниками. Соответственно, продуманные и энергичные меры контроля над вооружениями способны устранить многие опасности, которые нельзя снять на путях гонки вооружений.

И, наконец, последнее: новое военное соперничество потребует колоссальных затрат, тогда как российская экономика сегодня явно не на подъеме (в этом году грядет серьезное сокращение российского военного бюджета). Ограничение стратегических сил и другие меры позволят сэкономить изрядные средства и обратить их на другие нужды страны.

Тот факт, что от Вашингтона впредь не следует ждать новых предложений или готовности с энтузиазмом принять российские инициативы, должен рассматриваться как дополнительный аргумент в пользу активизации политики РФ на данном треке. Если со стороны России поступят серьезные предложения (но не такие, как в случае с утилизацией плутония), от них не получится просто так отмахнуться. Более того, с учетом трудностей в отношениях двух ядерных сверхдержав на других направлениях (Украина, Сирия, Иран, Северная Корея), указанная сфера способна быстро стать триггером возобновления их взаимодействия, о котором много говорил Дональд Трамп в ходе избирательной кампании. К тому же он сможет поставить себе в заслугу достижение успеха там, где прежнего президента постигла неудача. (В истории были прецеденты: Никсон и Джонсон, Рейган и Картер.)

Возобновление активных усилий Москвы в данной сфере, безусловно, вызовет поддержку всех стран «Старой Европы», Китая, Японии, мира нейтральных и неприсоединившихся стран, широких общественных движений (вроде кампании за запрещение ядерного оружия, ведущейся в ООН), а также среди либеральных кругов США, в основном настроенных ныне против России. В известном смысле наша дипломатия в сфере контроля над ядерным оружием может стать важнейшим направлением использования «мягкой силы» в российской политике расширения своего глобального влияния.

Первоочередной задачей является спасение Договора РСМД. Вместо бесплодного обмена обвинениями сторонам следует совместно выработать дополнительные меры проверки, чтобы устранить взаимные подозрения. Разумеется, это возможно, только если Россия сама для себя признает ключевое значение Договора в обеспечении собственной безопасности и отбросит недальновидные взгляды на это соглашение.

Затем – заключение следующего договора СНВ на период после 2021 г. и на этой основе – согласование мер в области систем ПРО и новых стратегических вооружений в обычном оснащении. Далее – шаги к закреплению практического эффекта, а затем и вступлению в законную силу ДВЗЯИ. Потом – прогресс по линии ДЗПРМ и утилизации плутония, возобновление сотрудничества России и других стран по физической защите ядерных объектов и сохранности ядерных материалов. Параллельно – укрепление ДНЯО и режима контроля над ракетными технологиями. После этого – ограничение достратегического ядерного оружия и в этом контексте поэтапное и избирательное придание процессу сокращения ядерного оружия многостороннего характера.

* * *

Как показал исторический опыт нашей страны в других общественных сферах, в реальной жизни (в отличие от идеальной) не удастся до основания снести старое, а затем на чистом месте воздвигнуть нечто новое и прекрасное. На деле, если откажемся от наработанных за предшествующие полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, то в итоге останемся «у разбитого корыта». Вместо этого необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно совершенствовать систему, приспосабливая к новым вызовам и угрозам российской и международной безопасности. Как сказал великий русский историк академик Василий Ключевский, «где нет тропы, надо часто оглядываться назад, чтобы прямо идти вперед».

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2906786 Алексей Арбатов

От стратегической к тактической стабильности

Почему контроль над вооружениями больше не работает?

Александр Колбин - консультант ПИР-Центра, советник президента группы- компаний «Волга-Днепр».

Резюме Новое определение стабильности, которая должна поддерживаться на нескольких тактических уровнях гонки вооружений для достижения общей стратегической цели предотвращения войны, могло бы служить концептуальным обоснованием контроля над вооружениями.

Контроль над вооружениями помогал сохранять стратегическую стабильность во время холодной войны. Однако после ее окончания понятие стратегической стабильности перестало быть заложником советско-американского противостояния и гонки ядерных вооружений между СССР (Россией) и Соединенными Штатами. В понятие стратегической стабильности стали включаться дополнительные международные игроки и угрозы безопасности. В результате сегодня Россия и США по-разному смотрят на факторы, влияющие на стратегическую стабильность, а границы этого понятия стали размытыми. Вместе с общим пониманием стратегической стабильности исчезло и общее понимание необходимости контроля над вооружениями как фактора, который должен способствовать ее сохранению. Нужен перезапуск стабильности в российско-американских отношениях на нескольких тактических уровнях – или реализация идеи «тактической стабильности» как новой концептуальной основы для двустороннего контроля над вооружениями.

Чем была холодная война?

Большинство исследователей соглашаются с тем, что советско-американское соперничество было центральным вопросом холодной войны, закончившейся исчезновением Советского Союза. Как пишет английский историк Оливер Эдвардс, «термин “холодная война” означает состояние постоянной вражды между двумя державами, которая не перерастает в вооруженную конфронтацию или горячую войну». Сходное определение давал в 1951 г. и будущий лидер британской лейбористской партии Ричард Кроссман: «Определение термина “холодная война” кажется довольно очевидным. Термин описывает тот факт, что мы не находимся в состоянии войны и не находимся в состоянии мира с Советским Союзом, но находимся в состоянии необъявленной вражды». Однако до сих пор среди ученых нет единства в оценках содержания, сроков и причин данной «вражды».

Как пишет американский историк Ури Раанан, «немного терминов использовалось столь непоследовательно, как “холодная война”. В случае почти каждой смены советского руководства после смерти Сталина западные комментаторы говорили о “холодной войне” для описания почти всего, что делалось предыдущим советским правительством, и противопоставляли этому период предполагаемой “разрядки”, который ожидался от новой советской администрации».

Советские исследователи определяли холодную войну как «политику реакционных и агрессивных кругов Запада в отношении Советского Союза и других социалистических стран, а также народов, борющихся за национальную независимость, мир, демократию и социализм». Определение, данное американским философом Роландом Вегсо, делает акцент на идеологическом противостоянии: «Фундаментальный конфликт был не между двумя враждующими идеологиями, а между идеологией зла, с одной стороны, и идеологически нейтральной концепцией универсальной человеческой природы и генерализированной концепцией свободы – с другой».

Еще одной характеристикой периода холодной войны, по мнению британских историков Дэйла Уолтона и Колина Грея, было то, что «большая часть исследований концентрировалась на советско-американской конкуренции в гонке ядерных вооружений». Вместе с тем, продолжают они, фокус на ядерных вооружениях был понятен, но ограничен в способности дать определение термину «холодная война»: «Нужно помнить, что советско-американские отношения никогда не определялись ядерным оружием – ядерное оружие было средством, которое каждая сверхдержава, глубоко не доверяя своему противнику, аккумулировала в огромном количестве. Однако более глубокие причины недоверия были идеологическими, историческими и геополитическими по своему характеру: ядерное оружие не являлось причиной холодной войны – точно так же, как танки и авианосцы не являлись причиной Второй мировой войны».

Существует и множество других определений. Я буду подразумевать под термином «холодная война» период идеологического, военно-политического, экономического и культурного противостояния СССР и США, который продолжался с 1945 по 1991 годы. Данное противостояние не дошло до прямого вооруженного столкновения благодаря наличию у Советского Союза и Соединенных Штатов арсеналов ядерного оружия, способных многократно уничтожить жизнь на Земле.

Стратегическая стабильность во время холодной войны

Как пишет сотрудник вашингтонского Центра новой американской безопасности Элдридж Колби, «стратегическая стабильность возникла как концепция в период холодной войны в рамках усилий по поиску modus vivendi для двух враждующих сверхдержав. Базовой логикой этой концепции была стабилизация биполярной конфронтации путем обеспечения того, чтобы каждая сторона имела возможность эффективного ответного удара даже после попытки первого обезоруживающего удара со стороны противника».

В то же время бывший старший научный сотрудник американского Совета по международным отношениям и колумнист газеты The Washington Post Майкл Герсон считает, что «стратегическая стабильность является – и всегда являлась – широко используемой концепцией без общепринятого понимания. Не существует единого, общепризнанного определения понятия “стабильности”, факторов, оказывающих на нее влияние, или средств измерения уровня стабильности. Соответственно, есть значительные пробелы в понимании в Соединенных Штатах и других странах того, как ядерные державы определяют требования к стабильности». В то же время Герсон подчеркивает взаимосвязь между наличием у СССР и США ядерного оружия и возникновением ситуации стратегической стабильности. В частности, он пишет, что «ключевые идеи, лежащие в основе концепции стратегической стабильности, возникли еще в начале 1950-х, когда и Соединенные Штаты, и Советский Союз начали создавать арсенал атомных бомб». Известный теоретик международной безопасности, профессор Калифорнийского университета Марк Трачтенберг добавляет, что «теория стабильности возникла довольно неожиданно в конце периода правления Эйзенхауэра, или, если быть более точным, в 1959 и 1960 годах».

Дэвид Холловэй, автор бестселлера «Сталин и бомба», называет два признака стратегической стабильности в период холодной войны: конфронтация между двумя сверхдержавами и наличие у них ядерного оружия. По его мнению, «стратегическая стабильность в годы холодной войны определялась в терминах сдерживания: отношения между Соединенными Штатами и Советским Союзом были стабильными настолько долго, насколько обе стороны знали, что каждая способна ответить самым серьезным образом на ядерную атаку противника».

При этом и Холловэй, и ведущие российские эксперты согласны в том, что одним из основных источников определения термина «стратегическая стабильность» в годы холодной войны могли бы служить двусторонние документы по контролю над вооружениями, прежде всего – Договор о ПРО 1972 г. и Совместное Заявление двух стран 1990 года. Холловэй утверждает, что хотя термин «стратегическая стабильность» не используется в Договоре о ПРО, базовые элементы этого термина отражены в преамбуле к нему: «Эффективные меры по ограничению систем противоракетной обороны явились бы существенным фактором в деле сдерживания гонки стратегических наступательных вооружений и привели бы к уменьшению опасности возникновения войны с применением ядерного оружия».

Коллектив российских ученых под руководством Алексея Арбатова в исследовании под названием «Стратегическая стабильность после холодной войны», опубликованном в 2010 г., приводит в пример другой двусторонний документ. В частности, авторы пишут о том, что, согласно названному выше Заявлению 1990 г., стратегическая стабильность – «это такое соотношение стратегических сил США и СССР (или состояние стратегических отношений двух держав), при котором отсутствуют стимулы для нанесения первого удара».

Даже несмотря на то что в 1972 г. и в 1990 г. СССР и США смогли договориться об общем толковании стратегической стабильности, советские (российские) исследователи (как в период холодной войны, так и после ее окончания) имели собственное понимание термина. Как пишет Арбатов, среди них «распространилось определение стратегической стабильности в широком и узком смыслах. В широком смысле стратегическая стабильность рассматривалась как результирующая политических, экономических, военных и других мер, проводимых противостоящими государствами (коалициями), вследствие которой ни одна из сторон не имеет возможностей для осуществления военной агрессии. В узком смысле под стратегической стабильностью понималось состояние стратегических группировок вооруженных сил и военных отношений между государствами (коалициями), характеризующееся примерно равными военными потенциалами, отсутствием попыток одной из сторон изменить военный баланс сил и добиться реализуемого путем военных операций превосходства над другой стороной на достаточно продолжительный период времени».

Документы 1972 г. и 1990 г. демонстрируют, что до окончания холодной войны российские и американские эксперты практиковали «узкое» понимание стратегической стабильности, выделяя две концепции внутри стратегической стабильности – кризисную стабильность и стабильность гонки вооружений. Как пишет Арбатов, «в первом случае подразумевалось, что ситуация является стабильной, когда даже в кризисной ситуации у каждой из противостоящих сторон отсутствуют серьезные возможности и стимулы для нанесения первого ядерного удара. Во втором случае стабильность оценивалась по наличию стимулов для резкого наращивания своего стратегического потенциала».

При этом Трачтенберг, описывая в 1991 г. американский подход к проблеме стратегической стабильности, считал интересным то, «сколько веса продолжает придаваться теории стабильности по сей день», и объяснял это «отсутствием интеллектуально проработанных альтернатив». Ниже я представлю свою точку зрения, согласно которой причина того, что в мире после холодной войны не находится былого места концепции стратегической стабильности, кроется не в «интеллектуальной слабости» западных и российских теоретиков, а в том, что после окончания холодной войны исчезли условия для существования стратегической стабильности в ее «узком» понимании.

Наконец, я склонен согласиться с определением стратегической стабильности в годы холодной войны, данным Арбатовым в упомянутой работе. Тогда стратегическая стабильность была определена как «устойчивость стратегического ядерного равновесия, которое сохраняется в течение длительного периода времени, несмотря на влияние дестабилизирующих факторов».

Контроль над вооружениями в период холодной войны

Английский исследователь Стюарт Крофт в работе, опубликованной в 1996 г., предлагает «широкое» определение понятия «контроль над вооружениями», не проводя границы между контролем над вооружениями, разоружением и нераспространением. По его мнению, контроль над вооружениями включает в себя не только «ограничения на использование и обладание вооружением», но также «договоры о разоружении», «законы военного времени», «ограничения на распространение», «разоруженческие усилия ООН». Взгляд Крофта контрастирует с традиционным подходом, выразителем которого в частности является Хедли Булл, считающийся одним из отцов-основателей контроля над вооружениями. По Буллу, разоружением следует называть «сокращение или уничтожение вооружений», тогда как контроль над вооружениями подразумевает «ограничение, накладываемое на международном уровне, на политику в отношении вооружений, включая уровень вооружений, их характер, развертывание или использование». Я склонен соглашаться с определением, предлагаемым Буллом.

Однако подходы и Крофта, и Булла не противоречат оценке Трачтенберга о том, что «какие бы иные функции ни имел контроль над вооружениями, его основной целью является предотвращение войны». В этом смысле контроль над вооружениями предотвратил эскалацию холодной войны между сверхдержавами в вооруженный конфликт с возможностью применения ядерного оружия. Другими словами, в годы холодной войны контроль над вооружениями помогал сохранять стратегическую стабильность. Как пишет Трачтенберг, в период холодной войны контроль над вооружениями перестал быть самоцелью. Его целью стала стратегическая стабильность, «определяемая как ситуация, в которой ни одна из сторон не стремится к началу кризиса».

Наконец, согласно Крофту, контроль над вооружениями, призванный укрепить стратегическую стабильность, имел (как и сама стратегическая стабильность) два измерения – укрепление кризисной стабильности и укрепление стабильности гонки вооружений. Эта логика работала до окончания холодной войны и перестала работать после ее окончания.

Контроль над вооружениями и стратегическая стабильность после холодной войны

Логика, согласно которой контроль над вооружениями способствует сохранению стратегической стабильности, после окончания холодной войны дала сбой. Это произошло, по моему мнению, по трем причинам.

Во-первых, с точки зрения кризисной стабильности новая Россия в 1990-е гг. больше не рассматривалась Соединенными Штатами в качестве противника, сравнимого с СССР. Любой возможный кризис в отношениях с Россией, возглавляемой демократической администрацией Бориса Ельцина и стремящейся к интеграции в «западный мир», представлял бы собой нечто слишком отличное от, скажем, Кубинского или Берлинского кризисов, просто потому что у России не было бы ресурсов для подобного рода противостояния.

Во-вторых, с точки зрения стабильности гонки вооружений, из-за кризисных явлений в российской экономике США и их союзники в 1990-е гг. могли не опасаться наращивания ядерных вооружений со стороны России. Скорее речь была о том, чтобы уничтожить «излишки» в ядерном арсенале России и обеспечить безопасность оставшегося оружия, чему и были посвящены несколько двусторонних программ сотрудничества.

В результате после окончания холодной войны из-за ухода на второй план в отношениях России и США этих двух элементов – кризисной стабильности и стабильности гонки вооружений – контроль над вооружениями в отношениях двух стран потерял одну из своих функций – сохранение стратегической стабильности. Соединенные Штаты вышли из договора по ПРО, возникли кризисы вокруг договоров РСМД, ДОВСЕ, в сотрудничестве в сфере ядерной безопасности, а также появились новые сферы потенциальной гонки вооружений (включая наступательные операции в киберпространстве, размещение оружия в космосе, стратегические вооружения в неядерном оснащении), практически не покрытые сегодня мерами контроля над вооружениями.

Третьей причиной кризиса в сфере контроля над вооружениями стало то, что после окончания холодной войны само понятие стратегической стабильности перестало быть заложником российско-американского противостояния и гонки ядерных вооружений между СССР (Россией) и США. Обе страны значительно расширили свое понимание стратегической стабильности как с точки зрения географии, так и с точки зрения влияющих на нее факторов. Фактически возобладал тот «широкий подход» к определению стратегической стабильности, который упоминался выше.

От стратегической стабильности к стабильности на тактическом уровне

Российские официальные документы, описывающие текущую стратегию в области внешней политики и национальной безопасности, в настоящее время перечисляют среди факторов, способствующих сохранению стратегической стабильности, не только «действия, направленные на реализацию соглашений в сфере ограничения и сокращения вооружений», но также усилия по предотвращению появления «новых типов вооружений», «сохранению стабильности международной правовой системы», «формированию системы международной информационной безопасности» и «меры по противостоянию природным и техногенным катастрофам». Кроме того, даже санкции, введенные США против России, также называются в числе факторов, создающих угрозу стратегической стабильности.

Что касается Соединенных Штатов, то акцент на роли стратегических ядерных сил в сохранении стратегической стабильности остается актуальным. С другой стороны, Вашингтон считает необходимым выстраивать отношения стратегической стабильности не только с Россией, но и с Китаем, а также с «другими крупными державами». Последняя редакция Обзора ядерной доктрины США 2010 г. гласит: «Учитывая, что Россия и Китай в настоящее время модернизируют свои ядерные силы, а также то, что оба государства утверждают, что программы США по развитию ПРО и конвенциональных ракетных вооружений являются дестабилизирующими, сохранение стратегической стабильности с этими двумя странами будет важным вызовом в ближайшие годы». В то же время целью диалога о стратегической стабильности с Китаем должно быть «предоставление площадки и механизма для каждой стороны для обсуждения их взглядов на стратегии, политики и программы друг друга в сфере ядерных вооружений и других стратегических возможностей».

Очевидно, что и в России, и в Соединенных Штатах сегодня размываются старые (времен холодной войны) географические и содержательные границы концепции стратегической стабильности, в которую начинают инкорпорироваться «другие крупные державы» и «другие стратегические возможности». В отсутствие общего понимания стратегической стабильности, хотя бы на двустороннем уровне, одно из традиционных обоснований для контроля над вооружениями – сохранение стратегической стабильности – исчезает. В то же время появляются новые сферы потенциальной гонки вооружений между двумя государствами, которые до сих пор не покрыты сколько-нибудь существенными мерами контроля над вооружениями, но которые определенно оказывают влияние на стратегическую стабильность. Оказывают потому, что эти новые сферы гонки вооружений, не будучи контролируемыми, могут создать условия, благоприятные для нанесения первого удара.

Учитывая все это, пришло время найти новое обоснование необходимости контроля над вооружениями как фактора, важного для сохранения стабильности в межгосударственных (и прежде всего в российско-американских) отношениях. Перефразируя определение стратегической стабильности, данное Арбатовым, в контексте сегодняшних российско-американских отношений стабильность могла бы быть определена как «устойчивость равновесия стратегических возможностей, которое сохраняется одновременно в нескольких сферах гонки вооружений в течение длительного периода времени, несмотря на влияние дестабилизирующих факторов, с целью уменьшения возможностей для нанесения первого удара».

Такое новое определение стабильности, которая должна поддерживаться одновременно на нескольких тактических уровнях гонки вооружений для достижения общей стратегической цели предотвращения войны, могло бы служить новым концептуальным обоснованием для контроля над вооружениями. В рамках такой концепции «тактической стабильности» и Россия, и США могли бы перезапустить совместную работу по отдельным «тактическим» направлениям контроля над вооружениями и в перспективе включить в эту работу третьи страны.

США. Россия. Весь мир > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258200 Александр Колбин

Темнота в конце туннеля

Ядерная программа КНДР и перспективы решения вопроса

Андрей Ланьков – историк, кореевед, преподаватель Университета Кукмин (г. Сеул)

Резюме Ни один из сценариев решения северокорейской проблемы – переговоры, санкции, военное решение – не может считаться приемлемым и удовлетворительным. Значит США и миру придется сосуществовать с ядерной Северной Кореей.

Девятого октября 2006 г. сейсмические станции во всем мире зарегистрировали подземный толчок, центр которого находился вблизи селения Пунге-ри в северокорейской провинции Северная Хамгён. Так прошло испытание первого северокорейского ядерного заряда. С того момента вопрос о ядерной программе КНДР перешел в качественно другую фазу.

Истоки

Полной неожиданностью это не стало ни для кого. Интерес к созданию собственного ядерного оружия Северная Корея проявляла по меньшей мере с 1960-х годов. Еще в 1956 г. КНДР подписала с Советским Союзом соглашение о научно-техническом сотрудничестве в области ядерных исследований, и вскоре после этого северокорейские студенты, практиканты и ученые стали регулярно появляться в Дубненском Объединенном институте ядерных исследований.

Северокорейские ядерные поползновения, которые стали очевидными к началу 1960-х гг., немало беспокоили Москву, так что советское руководство стало использовать программы сотрудничества с Пхеньяном, чтобы отчасти взять северокорейские ядерные исследования под контроль и снизить вероятность использования их результатов в военных целях. В 1960-е гг. северокорейская сторона была вполне готова пойти на подобный компромисс. Руководство КНДР, никогда не питавшее особых симпатий к Советскому Союзу, рассчитывало использовать сотрудничество, чтобы ускорить развитие собственных ядерных исследований, и ради этого было готово идти на временные уступки. СССР согласился оказать техническое содействие в строительстве ядерного исследовательского центра и экспериментального реактора в Ёнбёне (установлен в 1965 г.).

Северокорейская ядерная программа стала набирать темп в 1970-е годы. С большой долей вероятности можно предположить, что немалое влияние на Ким Ир Сена и его окружение оказала попытка Южной Кореи создать собственное ядерное оружие. Работы над южнокорейским ядерным проектом были остановлены в конце 1970-х гг. в результате активного вмешательства Соединенных Штатов, но сам факт работ был известен в Пхеньяне.

В начале 1980-х гг. КНДР и СССР подписали соглашение о строительстве в Северной Корее атомной электростанции (проект этот так и не был осуществлен). По-прежнему обеспокоенный потенциальной угрозой, которую представляла ядерная программа Пхеньяна, Советский Союз настоял на том, что строительство АЭС начнется только в том случае, если Северная Корея подпишет Договор о нераспространении ядерного оружия. Выбора у Пхеньяна не было, и в 1985 г. Северная Корея стала участником ДНЯО.

Случилось это как раз в тот момент, когда в Советском Союзе появились первые признаки внутриполитической нестабильности, и мир вокруг КНДР стал стремительно меняться (не в лучшую для северокорейской элиты сторону). В подобной ситуации Пхеньян решил ускорить ядерную программу. К началу 1990-х гг. мало кто сомневался, что северокорейские ученые и инженеры активно работают над созданием ядерного оружия плутониевого типа, используя плутоний из топливных стержней имевшихся у КНДР реакторов. Понятно, что новость не вызвала энтузиазма у мирового сообщества, и в первую очередь у США. Результатом стал кризис 1993–1994 гг., который иногда называют «первым северокорейским ядерным кризисом». По просочившимся впоследствии данным, американское военно-политическое руководство всерьез размышляло о нанесении превентивного удара по северокорейским ядерным объектам. С другой стороны, именно во время этого кризиса северокорейцы обещали «превратить Сеул в море огня» – эта угроза стала впоследствии стандартной частью риторики Пхеньяна.

Ядерная программа становится реальностью

Первый северокорейский ядерный кризис завершился, когда в 1994 г. в Женеве было подписано т.н. Рамочное соглашение. Оно предусматривало строительство на территории Северной Кореи двух ядерных реакторов на легкой воде. Последние технически малопригодны для производства оружейного плутония, но могут использоваться для выработки электричества. Строительство реакторов брал на себя специально созданный с этой целью международный консорциум KEDO, в финансировании которого решающую роль играли Южная Корея, Япония и США (соответственно, 57,9%, 19,8% и 16,1% всего бюджета организации – в то время как совокупный взнос всех остальных участников составил 6,2%). В соответствии с условиями Рамочного соглашения, до завершения строительства реакторов Северная Корея должна была регулярно получать от KEDO бесплатные поставки сырой нефти в объеме 500 тыс. тонн в год.

Главная из причин, по которой Соединенные Штаты и союзники подписали Рамочное соглашение, заключалась в распространенной тогда уверенности, что полностью выполнять договоренности не придется. Только что произошел распад мировой социалистической системы, многие аналитики не только в Вашингтоне, но и в иных столицах (включая, кстати, и Москву) были уверены, что у северокорейского режима нет будущего, а Ким Ир Сена ждет судьба Николае Чаушеску.

Однако, несмотря на жесточайший голод 1996–1999 гг., который унес от 600 до 900 тыс. жизней, и международную изоляцию, режим устоял. Более того, северокорейские ученые, вынужденно приостановив работу над плутониевой программой, замороженной по условиям Рамочного соглашения, начали разработку ядерного заряда с использованием обогащенного урана. Разумеется, урановая программа являлась нарушением Рамочного соглашения, и когда о ней стало известно в 2002 г., американцы потребовали объяснений. Так начался «второй ядерный кризис».

Скорее всего, Пхеньян изначально рассчитывал на то, что и по урановой программе удастся добиться компромисса, в целом сходного с Рамочным соглашением 1994 г., – обратимого замораживания программы в обмен на экономическую помощь и политические уступки со стороны США. Однако администрация Джорджа Буша от переговоров отказалась и в одностороннем порядке вышла из KEDO. Рамочное соглашение прекратило существование.

На протяжении нескольких лет северокорейцы отрицали сам факт наличия у них урановой программы, но в 2010 г. они пригласили американскую делегацию во главе с бывшим директором Лос-Аламосской лаборатории Зигфридом Хеккером в Центр обогащения урана, который к тому времени, насколько можно судить, уже давно работал на полную мощность.

После развала Рамочного соглашения КНДР начала интенсивную подготовку к ядерным испытаниям, первое из которых и состоялось в октябре 2006 года. За ним последовали еще четыре подземных взрыва – в 2009, 2013 и, дважды, в 2016 году.

Точные размеры северокорейского ядерного арсенала неизвестны, по оценкам ведущих американских экспертов, на начало 2016 г. в распоряжении КНДР предположительно находилось от 20 до 40 кг оружейного плутония (достаточно для изготовления 4–8 ядерных зарядов) и от 200 до 450 кг обогащенного урана (достаточно для 10–25 зарядов). Производительность оценивалась в 6 кг плутония и 150 кг урана в год – то есть ежегодно количество зарядов увеличивается на 8–10 единиц.

Параллельно Северная Корея начала активно работать над средствами доставки ЯО. Долгое время разведка КНДР пыталась получить доступ к советским ракетным технологиям, которые Москва им не предоставляла, и по меньшей мере дважды усилия увенчались успехом. Около 1980 г., предположительно через Египет, северокорейцы получили несколько советских ракет Р-17 (по классификации НАТО – SCUD). Вскоре в Северной Корее началось производство копий Р-17, которые были не только приняты на вооружение, но и экспортировались – в частности, этими ракетами активно пользовался Иран в период ирано-иракской войны 1980–1988 гг. (сейчас официально признано Тегераном).

Второй успех северокорейской разведки, скорее всего, случился в начале 1990-х гг., когда удалось получить чертежи и какую-то технологическую информацию, связанную с ракетой Р-27. Эта твердотопливная ракета, разработанная в СССР в середине 1960-х гг., предназначалась для запуска с подводных лодок. Именно Р-27 стала основой северокорейских твердотопливных ракет, созданных в 2000-е годы. Первую попытку запустить искусственный спутник Земли, отрабатывая таким образом технологию запуска ракет большой дальности, КНДР предприняла еще в 1998 году. Северокорейская пресса сообщила, что запуск прошел успешно; в действительности и эта, и несколько последующих попыток окончились неудачно.

Первых серьезных успехов северокорейские ракетчики добились уже при Ким Чен Ыне, третьем правителе семьи Кимов, который унаследовал власть в декабре 2011 года. В декабре 2012 г. северокорейцам удалось вывести на орбиту искусственный спутник и провести успешные испытания целого ряда ракет. В настоящее время ракетные системы способны уверенно поражать цели на территории всего Корейского полуострова, а также на значительной части территории Японии. Важно, что в феврале 2017 г. Северная Корея успешно испытала твердотопливную ракету дальностью около 1200 км, которая легко маскируется, может запускаться с подвижных установок, трудно обнаруживаемых техническими средствами разведки, и готовится к запуску за несколько минут (учитывая высокие темпы развития северокорейских ракетных систем, не следует удивляться тому, что информация о них быстро устаревает; обзоры текущего состояния дел регулярно публикует Владимир Хрусталев). Вскоре после этого, в мае 2017 г., проведен успешный запуск новой баллистической ракеты максимальной дальностью около 3 тыс. км, способной нанести ядерные удары по Аляске и Гуаму, а также американским базам в АТР.

Параллельно велись работы над созданием баллистических ракет для подводных лодок. Весьма трудная с технической точки зрения задача решена в рекордно короткие сроки, существенно быстрее, чем ожидали иностранные эксперты. В августе 2016 г. КНДР провела успешный запуск баллистической ракеты с подводной лодки, находящейся в подводном положении – и, судя по данным анализа спутниковых фотографий, в ближайшее время работа над баллистическими ракетами подводных лодок ускорится.

В начале 2017 г. Северная Корея недвусмысленно заявила о том, что собирается в самое ближайшее время разработать и принять на вооружение межконтинентальную баллистическую ракету, способную наносить удары по территории континентальных Соединенных Штатов. Это заявление отражает новый курс Ким Чен Ына и его окружения. Если покойный Ким Чен Ир был в целом готов ограничиться небольшим ядерным арсеналом, его сын настроен обзавестись полноценными ядерными силами, скажем так, второго эшелона. Ким Чен Ын стремится к обладанию тем, что именуется «потенциалом второго удара». Иначе говоря, он намерен создать ядерные силы, которые, даже подвергшись внезапной неядерной атаке, будут в состоянии пережить ее и сохранить некоторое количество зарядов и средств доставки для нанесения удара возмездия. В настоящий момент основными компонентами подобных ядерных сил мыслятся МБР, размещенные на подвижных пусковых установках, и подводные лодки, вооруженные ракетами с ядерными боезарядами и находящиеся на патрулировании у берегов США.

Задачи и надежды Пхеньяна

С момента возникновения северокорейский ядерный проект преследовал три основные стратегические цели. С течением времени их порядок и сравнительная важность менялись, однако сами цели, скорее всего, неизменны уже почти полвека.

Первая и главная (на настоящий момент) цель ядерного проекта – сдерживание. Ким Чен Ын и его окружение хорошо помнят, что в свое время Джордж Буш отнес Северную Корею к «оси зла», причем оказалась она в этом списке вместе с Ираком и Афганистаном, впоследствии атакованными и оккупированными США. Важным уроком для северокорейского руководства послужила печальная судьба Муаммара Каддафи – единственного правителя в истории, согласившегося обменять ядерную программу на экономические льготы Запада. В том, что Пхеньян извлек серьезные уроки из ливийского опыта, сомневаться не приходится. Смерть Каддафи от рук повстанцев наглядно продемонстрировала северокорейской элите, что она была права: обладание ядерным оружием – важнейшее условие сохранения существующего режима (или, если хотите, государственности). По мнению Пхеньяна – скорее всего, оправданному, – наличие ядерного оружия резко снизит вероятность вмешательства внешних сил в случае внутреннего конфликта.

Во время ливийской революции, в марте 2011 г., представитель МИД КНДР заявил: «Ливийский кризис... наглядно продемонстрировал, как ядерное разоружение Ливии, широко разрекламированное США, закончилось агрессией. Вероломное нападение произошло после того, как агрессор сладкими посулами гарантий безопасности и улучшения отношений уговорил свою жертву разоружиться, а затем поглотил ее при помощи силы. Что еще раз доказало простую истину: мир можно сохранить, только если у страны хватит собственных сил обеспечить сдерживание».

Второй стратегической целью северокорейской ядерной программы является укрепление «дипломатического потенциала». Северная Корея – страна маленькая и бедная. Даже по оптимистическим оценкам CIA World Factbook (КНДР не публикует никакой экономической статистики уже более полувека), уровень ВВП на душу населения составляет всего 1800 долларов, примерно в 20 раз меньше такого же показателя в Южной Корее. Учитывая численность населения и размеры ВВП, наиболее близкими аналогами являются Мадагаскар и Мозамбик. Однако в последние 25 лет КНДР неизменно привлекает к себе внимание международного сообщества – в первую очередь благодаря ядерной программе.

Ядерная программа сыграла немалую роль в том, что в голодные 1996–1999 гг. Северная Корея получала заметную иностранную продовольственную и гуманитарную помощь. Главными поставщиками продовольствия тогда являлись страны, с которыми КНДР находится во враждебных отношениях, а формально – вообще в состоянии войны. По данным WFP, на протяжении 1996–2011 гг. из 11,8 млн тонн бесплатной продовольственной помощи формально дружественный Китай поставил только четверть – 3 млн тонн. Остальными главными поставщиками бесплатного продовольствия являлись «враждебные» США (2,4 млн тонн), Япония (0,9 млн тонн) и Южная Корея (3,1 млн тонн).

Формально, конечно, помощь Соединенных Штатов или Японии не была увязана с желанием Северной Кореи выполнять условия Рамочного соглашения 1994 г. и временно заморозить ядерную программу. На практике в существовании подразумевающейся связи между ядерным проектом и гуманитарной помощью сомневаться не приходится. Коллапс Рамочного соглашения в 2002 г. привел к почти полному прекращению американских и японских поставок.

В последнее время северокорейская экономика находится в куда лучшем положении, чем 15–20 лет назад. Начатые Ким Чен Ыном реформы, попытка создать «рыночный авторитаризм» привели к оживлению экономической деятельности и, самое главное, к повышению уровня жизни большинства населения. В этих условиях потребность в ядерном оружии как средстве дипломатического нажима для получения продовольственной помощи объективно снизилась. Однако оно остается важным дипломатическим инструментом и, скорее всего, будет оставаться таковым в обозримом будущем.

Третьей стратегической целью, которой служит ядерная программа, является дальнейшая легитимация режима. В большинстве стран мира население позитивно относится к росту военной мощи своей страны, и КНДР не исключение.

Кроме того, сам факт работы над ядерной программой широко используется во внутренней пропаганде для объяснения экономических трудностей и явного отставания от соседей. Северокорейские пропагандисты активно апеллируют к ядерной программе, когда им надо объяснить населению причины голода 1996–1999 гг. (сам факт голода не скрывается, хотя статистики о количестве жертв в официальной печати не опубликовано). Голод теперь объясняют сочетанием беспрецедентных наводнений, «экономической блокады» империалистов и, конечно же, стратегической необходимостью создания ядерного оружия для сохранения страны и физического выживания населения. В рамках этой пропагандистской доктрины жертвы голода представлены как солдаты, отдавшие жизнь за сохранение северокорейской государственности и общественно-политической модели. Населению объясняют, что единственная сила, которая предотвращает разрушительную войну на Корейском полуострове, – ядерный потенциал сдерживания, для сохранения и развития которого необходимо идти на любые жертвы.

Международное сообщество: единство в теории, несогласованность на практике

Большинство стран мира отрицательно относится к северокорейской ядерной программе, причем особо негативно воспринимают ее ведущие державы, большинство из которых, в соответствии с ДНЯО, являются «официально признанными ядерными державами» и уже по этой причине враждебно смотрят на возможность распространения ЯО. Именно поэтому после каждого ядерного испытания Совет Безопасности ООН принимает очередную резолюцию, не только осуждая действия Пхеньяна, но и вводя санкции – с каждым разом все более жесткие. Однако на практике, несмотря на частичное совпадение интересов, создать единый фронт не удалось и едва ли удастся. Подавляющее большинство ключевых игроков, несмотря на желание предотвратить ядерное распространение, имеют и иные интересы, зачастую для них более важные, чем ядерное разоружение КНДР.

Пожалуй, наиболее последовательным сторонником денуклеаризации являются Соединенные Штаты. Ядерная программа с самого появления была направлена в первую очередь именно против США – обстоятельство, о котором Пхеньян не устает напоминать. Например, в конце марта 2013 г., во время очередного кризиса, северокорейская печать опубликовала фотографии Ким Чен Ына и северокорейских генералов на фоне карты Соединенных Штатов, где были нанесены цели ядерных ударов. Правда, на тот момент у КНДР не было ракет, способных поразить эти объекты, так что фотографии отчасти проходили по категории дипломатических демонстраций, а отчасти – заявлений о намерениях.

Кроме восприятия Северной Кореи как вероятного противника на позицию Вашингтона оказывает влияние и то, что действия Пхеньяна создают рискованный прецедент для политики нераспространения ядерного оружия. В отличие от других «новых ядерных держав» (Израиля, Индии, Пакистана), КНДР в свое время согласилась подписать Договор о нераспространении ядерного оружия и взяла на себя обязательства соблюдать налагаемые этим договором ограничения. Краткое пребывание в рамках ДНЯО Северная Корея, насколько известно, использовала, чтобы получить дополнительный доступ к ядерным технологиям, после чего заявила о выходе из режима нераспространения. В этих условиях признание КНДР ядерной державой де-факто – на которое, по индийскому или пакистанскому образцу, рассчитывают в Пхеньяне – неизбежно превращается в опасный прецедент, ставящий под сомнение стабильность системы контроля за нераспространением ЯО.

Остальные ведущие державы, надо признать, воспринимают северокорейскую ядерную программу куда спокойнее. Китай, например, в целом относится к ней негативно, ибо заинтересован в сохранении за собой привилегированного статуса. Однако на практике его куда больше занимают другие вопросы – в первую очередь поддержание стабильности у собственных границ, равно как и сохранение Корейского полуострова в его нынешнем разделенном состоянии. Ни серьезный хаос на территории КНДР, ни ее поглощение куда более развитым и богатым Югом не входят в планы Пекина.

Сеул в целом также относится к северокорейской ядерной программе на удивление спокойно, хотя, разумеется, ни в коем случае ее не одобряет. Парадоксальным образом появление в КНДР ядерного оружия пока не слишком сильно изменило баланс сил на Корейском полуострове. Около половины населения Южной Кореи так или иначе проживает на территории Большого Сеула, большая часть которого уже почти полвека находится в зоне досягаемости северокорейской тяжелой артиллерии, расположенной в непосредственной близости от мегаполиса, на противоположной стороне т.н. «демилитаризованной зоны». Появление на вооружении армии КНДР нескольких ядерных зарядов, конечно, до определенной степени меняет картину, но к жизни в этих условиях южнокорейцы давно привыкли. Поэтому для РК приоритетным является, во-первых, сохранение стабильности и статус-кво, а во-вторых, снижение напряженности в межкорейских отношениях. Некоторая часть общества по-прежнему всерьез относится к вопросу объединения и считает, что налаживание отношений с КНДР станет первым шагом к нему. Впрочем, среди южнокорейского населения, особенно среди молодежи, объединение с бедным Севером вызывает все меньше энтузиазма.

Подобные разногласия означают, что создание единого фронта держав по северокорейскому вопросу невозможно. Решающую роль играет позиция Китая, который, как говорилось выше, при всем своем негативном отношении к северокорейскому ядерному проекту, стремится к сохранению статус-кво на полуострове. КНР контролирует около 90% внешней торговли Северной Кореи, так что эффективное осуществление международных санкций без Пекина невозможно в принципе. Китай не заинтересован в введении максимально жестких санкций, ибо результатом может стать серьезный экономический кризис и последующая внутриполитическая дестабилизация в соседней стране. Нестабильная Северная Корея, равно как и объединенная по германскому образцу, то есть оказавшаяся под фактической властью Сеула, крайне нежелательна для Китая, и реализации именно этих двух сценариев в Пекине хотят избежать. Именно с этим связаны и крайняя осторожность, с которой китайцы относятся к режиму международных санкций, и их склонность игнорировать, а временами и прямо саботировать этот режим.

США: приемлемых вариантов нет

Вот уже много лет официальной позицией Соединенных Штатов является требование полного, проверяемого и необратимого ядерного разоружения Северной Кореи (complete, verifiable and irreversible denuclearization). Эта формула повторяется с такой же монотонной регулярностью, с которой Пхеньян говорит о неприемлемости ядерного разоружения.

Такой подход понятен, но, увы, его трудно считать реалистичным. Это, кстати, понимают и американские официальные лица, которые в частных беседах признают, что требование денуклеаризации не может быть реализовано в обозримом будущем. Полуофициальным выражением этой позиции, которой придерживается едва ли не большинство американских специалистов, стало заявление Джеймса Клэппера о том, что попытки добиться ядерного разоружения КНДР являются «проигранным делом».

Для такого скептицизма есть основания. С точки зрения США, задача ядерного разоружения Пхеньяна может быть теоретически решена тремя способами, но на практике нет ни одного, который бы, с одной стороны, являлся политически приемлемым, а с другой – имел бы сколь-либо реальные шансы на успех.

Первый способ – переговоры, то есть попытка повторить сценарий, реализованный в свое время в Ливии, который до определенной степени применяется в Иране (надо, конечно, иметь в виду, что ни Иран, ни Ливия не имели ядерного оружия, а разговор шел о свертывании его разработки). В рамках этого сценария речь идет о том, что КНДР отказывается от ядерного оружия в обмен на серьезные экономические и политические уступки Соединенных Штатов. На практике, однако, крайне маловероятно, что Пхеньян пойдет на подобное соглашение. Северокорейская политическая элита, наученная горьким опытом международной жизни последних 20–30 лет, рассматривает отказ от ядерного арсенала как вариант коллективного политического самоубийства, и принять этот вариант не готова ни при каких обстоятельствах.

Вдобавок надо помнить, что заинтересованность северокорейской элиты в подобных вознаграждениях невелика. Иностранная помощь при грамотном использовании могла бы существенно улучшить жизнь большинства населения, но она не оказывает влияния на принятие политических решений. Для руководства сохранение режима куда более важная задача, чем экономический рост или повышение уровня жизни – и поэтому ставить под угрозу безопасность страны и режима ради шансов на улучшение экономического положения они не хотят (как наглядно показал пример Каддафи, такие шансы могут оказаться иллюзорными).

Вторым теоретически возможным вариантом решения ядерной проблемы по-американски (то есть путем достижения полной денуклеаризации) является политика санкций. Расчет на то, что Пхеньян, столкнувшись с вызванным санкциями жестким экономическим кризисом и перспективами массового (или элитного) недовольства, решит пожертвовать ядерным оружием. Однако и это имеет мало шансов на успех.

Главную проблему для США, конечно, создает Китай, который, стремясь к сохранению статус-кво как наименьшему из зол, не собирается создавать в Северной Корее кризисную ситуацию и поэтому не только участвует в санкциях без излишнего энтузиазма, но и продолжает оказывать КНДР ощутимую помощь. Главной формой ее являются субсидируемые поставки жидкого топлива по так называемым «ценам дружбы». Однако китайская пассивность, вполне оправданная и понятная, – лишь один из факторов, обрекающих на провал политику санкций. Даже если предположить, что Китай по тем или иным причинам согласился принять полное участие в режиме международных санкций по американскому сценарию, это обстоятельство, скорее всего, мало повлияет на политику Пхеньяна в ядерном вопросе. Спора нет: прекращение субсидируемых поставок топлива из Китая, а в самом худшем случае – и введение Китаем частичного эмбарго на торговлю с Северной Кореей, станет для КНДР сильнейшим ударом. Однако резкое ухудшение экономической ситуации и даже новая вспышка голода едва ли заставит Пхеньян изменить позицию. В случае введения Китаем под давлением США «эффективных» санкций (то есть таких, которые могут привести к экономической дезинтеграции в КНДР) экономическая катастрофа обрушится на население, а не на элиту. И нет оснований думать, что сколь угодно сложное положение народа заставит Пхеньян отказаться от ядерного проекта.

В последнее время, особенно после прихода к власти Дональда Трампа, рассматривается и третий теоретически возможный вариант – военное решение. В качестве прецедента обычно вспоминают удары израильских ВВС по ядерным объектам в Ираке (1981 г.) и Сирии (2007 г.). Подразумевается, что Соединенные Штаты путем нанесения высокоточных ударов по ядерным объектам сумеют парализовать северокорейскую ядерную программу.

Подобная идея, пользующаяся особой популярностью у американских ястребов, на практике не выдерживает критики. Главная проблема связана с тем, что северокорейские вооруженные силы в состоянии отреагировать на подобные удары. Речь не о том, что их удастся предотвратить (силы ПВО в КНДР сильно устарели), но в ответ на такую атаку Пхеньян, вероятнее всего, нанесет удар по Сеулу и другим приграничным территориям Южной Кореи – в первую очередь концентрируясь на расположенных там американских военных объектах, но не ограничиваясь ими. Результатом станет южнокорейской контр-контрудар, после которого на полуострове начнется Вторая корейская война. Перспективы тяжелой и кровавой наземной операции в Азии не вызывают энтузиазма в Вашингтоне, прежде всего у руководства американской армии.

Есть и практические сомнения в том, что серия точечных ударов остановит ядерную программу. Большинство объектов, связанных с ракетной и ядерной промышленностью, надежно замаскированы и находятся в защищенных подземных сооружениях. В стране действует беспрецедентный по своей жесткости контрразведывательный режим. Шанс того, что в распоряжении американских спецслужб имеется достоверная информация о расположении необходимых объектов, невелик. И тем менее вероятно, что эти цели удастся успешно поразить.

Полностью исключить возможность конфликта нельзя. Как уже говорилось выше, Ким Чен Ын, в отличие от своего отца, настроен на создание т.н. «потенциала второго удара», основой которого должны стать МБР, способные поразить территорию континентальных США. Когда в новогодней речи в январе 2017 г. Ким Чен Ын открыто выразил намерение разработать такие ракеты, Трамп отреагировал твитом, сказав, что, дескать, «этого не случится». Но КНДР, скорее всего, завершит разработку ракет еще в период правления Трампа, который, как ясно из изложенного выше, недвусмысленно заявил, что не допустит появления у Пхеньяна такого оружия. Вдобавок сам факт превращения КНДР в страну, способную нанести ядерный удар по Соединенным Штатам, стал бы серьезным вызовом для любой американской администрации. Нельзя совсем исключать и того, что Трамп и его окружение проигнорируют риски большой войны и атакуют военные объекты КНДР. Впрочем, едва ли – готовность людей из окружения Трампа обсуждать возможность силового вмешательства резко снизилась в последние два-три месяца, главная надежда возлагается на попытки уговорить Китай занять более жесткую позицию (с сомнительными шансами).

Таким образом, ни один из возможных сценариев решения северокорейской проблемы – переговоры, санкции, военное решение – не может считаться приемлемым и удовлетворительным. Значит, США и весь мир с большой долей вероятности вынуждены будут долгое время сосуществовать с ядерной Северной Кореей. Решить проблему может только смена режима в Пхеньяне, но вероятность такого поворота событий не представляется особо высокой.

Вместо заключения: контуры неудобного компромисса

Злорадствовать по поводу беспомощности Вашингтона не следует: успех северокорейской ядерной программы не радует никого. Превращение КНДР в ядерную державу действительно создает опасный прецедент и в перспективе подрывает режим ядерного нераспространения. В долгосрочной перспективе стабильность режима семьи Ким вызывает сомнения. Получается, ядерным оружием обзавелась страна, способная впасть в хаотическое состояние, при котором контроль над ядерным оружием и средствами его доставки будет нарушен. Наконец, учитывая достаточно низкий уровень северокорейских средств разведки и связи, равно как и (предположительно) исключительную концентрацию власти в руках высшего руководителя, нельзя исключить и возможность применения ядерного оружия в результате неправильной оценки ситуации, паники или технической ошибки.

В долгосрочной перспективе частичным решением может стать компромисс, который условно можно назвать «замораживанием северокорейской ядерной программы». Соединенные Штаты и другие заинтересованные страны согласились бы предоставить КНДР щедрые политические и экономические уступки в обмен на введение моратория на испытания ядерного оружия и средств его доставки. Разумеется, учитывая опыт последнего десятилетия, выплаты должны проводиться не одноразово, а ежемесячно, ежеквартально или ежегодно и прекратятся, если Северная Корея сочтет себя свободной от обязательств, взятых по такому соглашению.

По большому счету, Женевское Рамочное соглашение 1994 г. можно считать первым договором подобного рода, так как оно предусматривало именно приостановку северокорейской ядерной программы в обмен на экономическую помощь. То обстоятельство, что оно успешно проработало восемь лет и было разорвано по инициативе США, говорит о том, что подобный компромисс теоретически возможен. Более того, частные разговоры с американскими официальными лицами показывают, что на уровне по крайней мере среднего дипломатического персонала существует понимание того, что замораживание является наиболее приемлемым из всех реалистически мыслимых вариантов. Впрочем, на настоящий момент вероятность заключения такого соглашения невелика.

Проблемы с обеих сторон. Американской администрации по внутриполитическим соображениям будет трудно признать Северную Корею де-факто ядерной державой – а именно такое признание является частью «замораживания». Вдобавок сделка подразумевает, что Соединенные Штаты будут выплачивать субсидии КНДР, сохраняющей ядерный статус (а без таких выплат Северная Корея на соглашение не пойдет). Оппозиция в Конгрессе и средства массовой информации, скорее всего, представят подобные договоренности как капитуляцию и уступку международному шантажисту. Понятно, что президент может пойти на подобный компромисс только при наличии серьезных и весомых соображений, причем особо это относится к Дональду Трампу.

С другой стороны, северокорейское руководство тоже, кажется, пока не намерено всерьез говорить о замораживании. Сейчас главная задача – создать «потенциал второго удара», и компромисса не будет до тех пор, пока Пхеньяну не удастся разработать и развернуть МБР, способные поражать цели на территории США. С другой стороны, развертывание МБР сделает переговоры еще более трудными для американцев, по крайней мере на первом этапе.

Никаких других контуров, кроме описанных выше, не просматривается. В долгосрочной перспективе именно соглашение о замораживании решит (на какое-то время, а не навсегда) северокорейскую ядерную проблему – или, скорее, снизит ее остроту. Однако сейчас до такого соглашения еще очень и очень далеко.

КНДР > Армия, полиция > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258198 Андрей Ланьков

НАТО в мире переоценки

Как вернуть альянсу смысл и перспективу

Станислав Белень – профессор Института международных отношений Варшавского университета, специалист по внешней политике России. В 1999–2014 гг. главный редактор журнала Stosunki Mi?dzynarodowe-International Relations.

Резюме Странам НАТО следует задуматься, быть ли альянсу наступательным оружием в глобальной идеологической войне (под лозунгом «тотальной демократии») или выполнять региональные (трансатлантические) оборонительные функции, для которых он и был создан.

Западное геополитическое и цивилизационное сообщество переживает сложную фазу переоценки своей роли в международной системе. Запад по-прежнему обладает мощью, чтобы жить хорошо, но у него больше нет сил, чтобы назидательно рассказать другим, как жить – такая точка зрения означает, что динамика цивилизационной экспансии утрачена, приоритет – защита своих активов, а не вычерчивание геополитической карты мира. На фоне кризиса западных ценностей стоит задуматься о том, выдержит ли сообщество испытание конфронтацией с реальностью. В конце концов десуверенизация Западной Европы произошла именно в рамках НАТО – главного альянса Запада. Европейские союзники США потеряли геополитическую субъектность. Их роль в международных отношениях деградировала до уровня пешек на глобальной шахматной доске. Все ходы определяются более сильным игроком из-за океана.

Западноевропейские союзники находятся в комфортной безопасности не только благодаря тесным связям с Соединенными Штатами и размещению американских войск на своей территории. Горячие точки и угрозы потенциального агрессора далеко. Страны же, расположенные на восточной границе Североатлантического блока, ощущают большую уязвимость и имеют меньше гарантий безопасности. Такое разделение нелогично и опасно для стабильности.

Страны Центральной и Восточной Европы безоговорочно поддерживали Америку во всех вмешательствах (в Югославии, Афганистане, Ираке), итог которых оказался противоположен заявленным целям. Стремление американцев к мировой гегемонии не только привело к катастрофе в Ираке и Ливии, но и подорвало веру в способность Запада и его институтов обеспечивать международный порядок. Под именем «гуманитарных интервенций» имело место самоуверенное применение силы, чтобы «потушить пожары», которые спровоцировал сам Запад.

При этом путь к полному преодолению противоречий, которые являлись смыслом существования двух основных военно-политических блоков во время холодной войны, так и не был найден. Не удалось создать единую систему международной безопасности. После того как Организация Варшавского договора прекратила существование, Запад взялся расширять свое геополитическое доминирование, ступив на территорию бывшего восточного блока. Это раздражало Россию, которая, вернувшись в игру, стала серьезным препятствием для Североатлантического альянса, стремившегося к дальнейшей экспансии, на этот раз на постсоветском пространстве. Россия продемонстрировала решимость защищать интересы своей безопасности силой – примером стали конфликты в Грузии и на Украине. Москва заявляет, что США вместе с европейскими союзниками нарушили обещание, данное Михаилу Горбачёву во время переговоров об объединении Германии: Североатлантический альянс не будет претендовать на страны Центральной и Восточной Европы. И рассекреченные документы из американских дипломатических архивов подтверждают версию России.

Саммит НАТО в Варшаве в июле 2016 г. дал пищу для размышлений по поводу функций альянса в современном мире. Из-за негативного опыта американской гегемонии и роста внутренних противоречий, парализующих принятие решений в блоке, многие страны-члены не настроены поддерживать свои обязательства в существующем объеме и даже хотят их сократить. На фоне обострения террористической угрозы и смены акцентов с военной безопасности на миграционную растут изоляционистские настроения, причем в первую очередь они исходят от Америки. Ее президент, еще будучи кандидатом, ставил под вопрос целесообразность участия США в дорогостоящем альянсе и призывал вернуться к традициям обособления, а, вступив в должность, совершенно смутил союзников своими противоречивыми заявлениями.

Трудно сказать, являются ли эти тенденции естественным результатом разрушения «старого альянса» или следствием близорукости и популизма политических лидеров, теряющих инстинкт самосохранения и неспособных отличать угрозы стратегического характера от воздействия постоянных террористических атак. Страх и паника, вызванные терактами, могут иметь более серьезные последствия для оборонных стратегий уязвимых государств, чем угроза ядерной атаки со стороны недружественных стран.

Проблема идентичности в альянсе

После окончания холодной войны Североатлантический альянс постепенно отходил от своей главной роли – оборонительного блока. Будучи региональной организацией коллективной безопасности, основанной на принципе «один за всех и все за одного», НАТО подчинилась глобальным интересам американского гегемона, стала инструментом укрепления глобального доминирования США за счет европейских союзников. Не все поддерживали интервенции, выходящие за территорию альянса и даже за рамки обязательств, записанных в статье 5 Вашингтонского договора (так, Франция выступила против ударов по Югославии в 1999 г., а вместе с Германией и Бельгией была против американского вторжения в Ирак в 2003 г.). Конфликт между ключевыми членами альянса парализовал процесс принятия решений, в результате произошло ослабление всей коалиции.

Причиной проблем Североатлантического альянса стало, с одной стороны, размывание общности стратегических целей из-за навязывания односторонней политики безопасности Соединенных Штатов и игнорирование существующих механизмов координации и консультаций (например, формирование так называемых «коалиций доброй воли»). С другой стороны, на единстве и эффективности блока негативно сказалось расширение НАТО. Чрезмерное количество участников создает проблемы координации и умножает противоречия и конфликты. В конечном итоге чем больше альянс, тем менее важным выглядит вклад отдельных, особенно небольших государств. Падает и значимость обязательств каждого участника.

Все это соответствует известному правилу, что оборонительные возможности не являются простой суммой слагаемых, т.е. потенциалов стран-участниц. Конечно, высокая степень интеграции, особенно в военной сфере (общая стратегическая доктрина, командование, механизмы коммуникации, схожесть оснащения, одинаковая военная структура, согласованная огневая мощь боевых подразделений, сочетаемость подготовки, совместные учения и т.д.), обеспечивает значительное качественное увеличение мощи и потенциала блока в целом по сравнению с арифметической суммой вкладов отдельных стран. Из-за несопоставимости возможностей лидера организации и ее новых членов, не имевших значения с чисто военной точки зрения, в НАТО естественным образом стала доминировать держава-гегемон. Соединенные Штаты провозгласили себя не только полностью ответственными за эффективность альянса, но и бесспорным лидером Запада, продвигающим свои идеологические ценности на новых геополитических пространствах.

Это привело к возражениям извне (в основном со стороны России) и разногласиям внутри альянса (критика Франции, Германии и некоторых стран Центральной Европы). Оказалось, что общая идеология, безусловно, укрепляющая внутреннюю коммуникацию и единообразие оценок, может вызвать напряженность и непонимание, если участники несоразмерны, а их связи асимметричны.

Пример НАТО показывает, что, вопреки широко распространенному убеждению, расширение союзнического взаимодействия не происходит автоматически. Дебаты по поводу легитимности запуска механизма, предусмотренного статьей 5 Вашингтонского договора, после атак «Аль-Каиды» на США в 2001 г. доказали, что обстоятельства, когда может быть востребована помощь союзников, неоднозначны. И положений, прописанных в учредительном договоре, недостаточно. Нужна воля стран выполнить взятые на себя обязательства.

Яркими примерами слабости системы принятия решений в НАТО можно назвать споры о безопасности Турции в случае вторжения в Ирак и отсутствие реакции на реальную угрозу энергетической безопасности во время российско-украинского газового конфликта в конце 2008 – начале 2009 годов. Следует, однако, признать, что благодаря инерции НАТО удалось избежать необдуманных шагов после аннексии Крыма и вспышки сепаратизма на востоке Украины в 2014 году. Разница в восприятии рисков, которые этот конфликт несет для альянса, еще раз продемонстрировала, что евроатлантическое сообщество путает реального врага с источниками других угроз (сепаратизм, реваншизм, терроризм, восстания).

До недавнего времени казалось, что после холодной войны конфликты между странами или их коалициями перейдут на другой уровень («межцивилизационные войны», по выражению Сэмюэла Хантингтона). На самом деле это лишь отвлекало внимание от реальных явлений, требующих нового определения противника. На смену старым экспансионистским тоталитарным державам пришли гибридные структуры – псевдогосударства, несостоявшиеся государства и страны-изгои. Столкнувшись с такими противниками, которые скрываются, например, под лозунгами джихадизма, действуют изнутри и извне, на неизученных пространствах, самый мощный западный альянс обнаружил необходимость новых стратегий и новых методов определения реальных угроз.

Странам НАТО следует задуматься, быть ли альянсу наступательным оружием в глобальной идеологической войне (под лозунгом «тотальной демократии») или выполнять региональные (трансатлантические) оборонительные функции, для которых он и был создан. В конце концов демократизация не является фундаментальной целью Североатлантического блока.

Наивная убежденность американских неоконсерваторов и интервенционистов в том, что делегитимация авторитарных режимов принесет человечеству счастье посредством переноса универсальных демократических моделей, к сожалению, ведет к усугублению хаоса и конфликтов. Это показали последствия «арабской весны» и различных «цветных революций». Даже если авторитарные режимы в Москве или Пекине утратят легитимность, им на смену необязательно придут демократии. Потому что демократия не является в современном мире универсальной ценностью или единственной политической моделью. Геополитически она также не предопределена.

Многие азиатские страны доказали возможность постепенных преобразований, которые не всегда ведут к воспроизведению западных образцов, но способствуют эволюционному восстановлению политических отношений и обретению властью новых форм социальной легитимности (как в Японии, Южной Корее, Малайзии, Индонезии, Турции, на Тайване и Филиппинах). В некоторых регионах, например в Латинской Америке, волны демократизации часто вызывали активное противодействие. Экономические кризисы и политические противоречия, сопровождающие системные преобразования, показывают, что население многих стран еще долго будет воспринимать демократию через призму страха перед обрушением уровня жизни, а также негативного опыта самих западных держав, переживающих экономические, демографические или миграционные кризисы.

Уклоняясь от определения своего цивилизационного противника (терроризм – лишь его инструмент), Запад совершает серьезную ошибку, и воспроизводит стратегическую нацеленность на Россию. Фактов, подтверждающих, что Москва намерена объявить войну Западу, нет. Россия, безусловно, не откажется от своего геополитического статуса и будет решительно защищать интересы безопасности. Тот, кто не хочет этого понимать, выбирает бессмысленную конфронтацию с Москвой. Руководствуясь старыми предрассудками, Североатлантический альянс под влиянием Вашингтона предпочел расширение на восток, вступив в борьбу за постсоветское пространство. Это вызвало антагонизм России по отношению к Европе и, что еще хуже, дестабилизировало и ослабило способность эффективно противодействовать угрозам цивилизационного характера.

Время идеологических крестовых походов во имя демократии и прав человека заканчивается. Неолиберальная доктрина на спаде, капитализм вступил в стадию повторяющихся кризисов и отсутствия перспектив, особенно с точки зрения тех, кто отвергнут или исключен. Понимание ценностного многообразия и признание системных различий – первый шаг для членов НАТО на пути к строительству modus vivendi с такими странами, как Россия или Китай. От мирных отношений с ними зависит стабильность мирового порядка. Нужно отказаться от наступательных стратегий на постсоветском пространстве и принять идею нового добрососедства между государствами на восточной границе НАТО и России. Стороны должны рационально развивать и свой потенциал сдерживания, чтобы избежать соблазна совершить неожиданное нападение, но это не означает отказа от совместного решения многочисленных общих проблем путем диалога и компромиссов.

Такая политика потребует от НАТО глубокой, кардинальной переоценки, и в первую очередь отказа от дальнейшей экспансии на восток. Для Польши и стран Балтии, выбравших конфронтацию с Россией, это станет сложно преодолимым психологическим барьером, особенно после того как эти государства встали на сторону Украины в конфликте с Россией, лишив себя пространства для маневра, которое понадобится в случае смены приоритетов. Но когда восприятие угрозы в Европе изменится, возможно, им удастся приспособиться к новым условиям без истерии, как это было в период разрядки. Пока для таких изменений нет эмоциональных и личностных оснований, но усугубление миграционного кризиса и проблем энергетической безопасности очень скоро потребует адекватных мер.

Сейчас время работает против НАТО, потому что альянс не в состоянии пересмотреть свой ошибочный анализ источников угроз. Пропагандистские тезисы, что «Путин играет мускулами» и «агрессивность России растет», лишь повышают градус эмоций и ведут к эскалации напряженности. Такая ситуация отвечает интересам США, стремящихся сохранить глобальную гегемонию, основанную на догме времен холодной войны о необходимости защищать «свободный» мир от произвольно выбранных противников. Это отвлекает внимание от поражений Соединенных Штатов в разных уголках мира, пока Вашингтон пытается сдерживать амбиции России и Китая и контролировать мировую торговлю энергоресурсами. Но в итоге Запад окажется в конфронтации со многими потенциальными союзниками в противодействии угрозам экстремистов.

После деструктивного опыта нарушения международного права самими Соединенными Штатами НАТО нужно заняться переоценкой ключевых стандартов, лежащих в основе мирового порядка. В первую очередь восстановить веру в верховенство международного права, которое подразумевает обязательства каждого государства соблюдать обычные и договорные нормы, в особенности императивные нормы и принципы Устава ООН.

Один из ключевых принципов – невмешательство во внутренние дела, подразумевающее уважение компетенций власти и автономности принятия решений отдельных стран, в особенности когда речь идет об их юрисдикции. Однако в рамках альянса непонятно, как отделить национальные политические интересы от союзнической солидарности и контроля. Когда и как позволительно давать инструкции другим государствам по поводу внутреннего политического выбора и необходимых реформ? Интервенции в любой форме нарушают классический принцип суверенного равенства государств. Поэтому союзники не имеют права оказывать давление с целью подчинить своим интересам суверенные страны. Они также не правомочны использовать прямое или косвенное содействие (террористического, подрывного, дискредитирующего или иного характера) для свержения политических режимов. В конце концов «цветные революции» не входят в число инструментов оборонительного альянса, а геополитическая экспансия ограничена интересами безопасности других участников международных отношений.

Угроза ослабления альянса

Заключая союзы, страны расширяют возможности реализовывать свои внешнеполитические и военные цели. Уровень безопасности повышается, как и уверенность в том, что в случае прямой угрозы их не бросят. Но чтобы защита союзников была эффективной, необходима общность интересов. В первую очередь речь идет об одинаковом восприятии источников угроз и уверенности в том, что жизненно важные интересы участников будут отстаиваться коллективными усилиями. Однако общность внутриблоковых интересов подрывается большим числом участников и многообразием их ожиданий. Адам Бромке сформулировал это следующим образом: союзники с разным статусом «хотят извлечь максимальную выгоду, заплатив минимальную цену. Слабый партнер нацелен на получение максимальных гарантий безопасности, минимизировав ограничения своей свободы в реализации собственной политики. Сильная страна стремится взять на себя минимальные обязательства по отношению к слабому партнеру, максимально контролируя его действия». Компромисс между двумя противоречащими тенденциями определяет характер альянса – будет ли он тесным и длительным или непрочным.

Безопасность небольших государств всегда зависит от гарантий, предоставляемых крупными державами. Последние способны обходиться без союзников, но для небольших стран единственная возможность защитить свои ключевые интересы – заключить союз с сильными. Они хотят непосредственного военного присутствия защитников, которое становится стимулом для их армий и политиков, позволяя участвовать в совместных учениях или консультациях по различным вопросам.

Страны, вносящие реальный вклад в эффективное функционирование альянса, называются его опорами. Те, кто пользуется защитой патронов, – просто клиенты. Чем прочнее связи между патронами и клиентами, основанные на общности угроз, тем эффективнее альянс. Но если восприятие угроз патроном и клиентом различаются, возможны два сценария. Клиент, ощущающий угрозу, становится все более зависимым от патрона. Или неуверенный, ощущающий угрозу патрон может потерять контроль над клиентом, несмотря на предоставленную помощь. Такая ситуация чревата распадом или перераспределением сил в альянсе (скажем, двустороннем), как случилось с Египтом в 1970-е годы. Интересен вариант Румынии в бывшем восточном блоке – несмотря на серьезную зависимость от СССР, страна пользовалась определенной свободой и проводила собственную политику по многим вопросам, например, в отношениях с Израилем, арабскими странами или Движением неприсоединения. Поведение Израиля, в свою очередь, показывает, что помощь, полученная от Вашингтона (по двусторонним договоренностям), не мешала ему предпринимать собственные инициативы. Об этом примере стоит помнить, учитывая частые сравнения Израиля и Польши, которая, мол, призвана выполнять роль форпоста в отношениях с Россией, как Израиль – в отношениях с арабскими странами и Ираном.

Лидеры альянса требуют абсолютной лояльности и преданности от небольших государств в обмен на свою помощь и защиту. История альянсов в Европе, с покупкой расположения патронов и нередко циничного культивирования чувства благодарности у более слабых, доказывает значимость экономической взаимозависимости как рычага для повышения эффективности. Можно сказать, что именно по этим причинам Западная Европа, чтобы сохранить высокий уровень жизни и экономический рост, отказалась от геополитической субъектности. Иерархический характер союза с Америкой и суперподчинение лидеру позволили снять ответственность за международную безопасность с плеч европейских политиков.

Качество руководства альянса всегда зависит от способности и решимости лидера защищать общие интересы. Богатая держава оказывает помощь союзникам и берет на себя ответственность за поддержание готовности к выполнению боевых задач коалиции без ущерба для собственного развития, в то время как слабеющая держава старается переложить затраты на небольшие государства. Как отмечалось выше, падение престижа и ослабление мощи Соединенных Штатов начинают негативно сказываться на других участниках НАТО и блока в целом. Поэтому во время недавней президентской кампании в США так много говорилось о необходимости восстановить волю к действию и чувство уверенности. Ослабление лидера требует консолидации против четко определенного противника. Поэтому Владимир Путин служит главным объектом пропаганды, хотя возникают угрозы совсем иного характера. Но чтобы сопротивляться «путинофобии», сегодня необходима особая интеллектуальная смелость. А между тем наиболее серьезную опасность представляют не стабильные автократии, а несостоявшиеся государства, на территории которых разрастаются явления, несущие угрозу всему цивилизованному миру (системные патологии, террористические армии, массовый исход населения).

Более важная тема, чем интервенции во имя распространения демократии и защиты прав человека, – ответственность за восстановление разрушенных государств, чтобы смягчить радикальные настроения среди обездоленных. Важно уменьшить миграционную нагрузку, подрывающую стабильность евроатлантической зоны. НАТО не угрожает агрессия. Опасность со стороны России скорее обусловлена неправильным восприятием и навязчивой идеей о «бандитском» поведении Путина. Главная проблема связана с отсутствием эффективной защиты западных культурных и цивилизационных достижений и необходимостью создать условия для реализации стратегических целей сотрудничества между членами сообщества.

Пример конфликта на Украине в 2013–2014 гг. и продолжающаяся деградация украинской государственности показывают, что НАТО концептуально и логистически не готова предотвращать кризисные ситуации вблизи своих границ, сдерживать конфликты, угрожающие перерасти в войну, или стабилизировать обстановку после конфликта. Лозунги о необходимости сочетать политические и военные шаги, которые провозглашались много лет, забыты, а идея сотрудничества в целях безопасности, предполагающая контакты со странами и организациями, даже если они занимают иную позицию, канула в Лету. Осенью 2013 г. превентивные дипломатические шаги закончились провалом – Запад решил воспользоваться ситуацией и ускорить вовлечение Украины в сферу Евросоюза. То, что такие действия вызовут недовольство России, можно было прогнозировать, но, как видим, США действительно были настроены на негативный сценарий. Был создан противник, чтобы консолидировать НАТО и вдохнуть в нее новую жизнь.

В любом альянсе есть две ловушки – слабого и сильного союзника. Первая подразумевает риск для крупных держав, прежде всего для лидера блока, оказаться втянутыми в конфликты из-за безответственной политики небольших государств. В НАТО такой непокорной сейчас стала Турция, амбиции которой на Ближнем Востоке (конфликты с региональными соперниками – Ираном, Саудовской Аравией, Израилем и особенно с Россией) опасны возможностью эскалации напряженности, которая затронет весь альянс. Точно так же антироссийские фобии в Польше и прибалтийских государствах и их стремление к размещению баз НАТО на своей территории чреваты вовлечением крупных держав альянса, прежде всего Германии и Франции, в конфронтацию с Россией.

Ловушка сильного союзника касается стран-клиентов, зависящих от флагмана альянса. Небольшие страны часто становятся жертвами иллюзорной уверенности в наличии «особых» отношений с государством-лидером, что якобы делает их равноправными партнерами. Но на самом деле асимметрия интересов и существенное различие потенциалов ведет к тому, что более сильный продвигает собственные цели за счет слабых. Если у слабых хватает смелости и решимости, они могут призвать сильного союзника пойти на уступки, рискуя быть обвиненными в отсутствии лояльности и преданности. Страх перед подобными упреками парализует волю политиков, считающих потерю расположения могущественного защитника самым главным риском, в том числе для себя лично.

В качестве примера можно привести польско-американские отношения после 1989 года. Ни одна правящая группа не решилась назвать цену, которую Варшава заплатила за безусловную поддержку Вашингтона. Польские политики, независимо от идеологической принадлежности, стали заложниками убеждения, что любое выступление против США будет означать возвращение к аффилированности с Россией. В политических кругах и СМИ была создана такая атмосфера, что у Польши просто не осталось пространства для маневра в отношениях с Соединенными Штатами. К примеру, польские правительства долгое время клали под сукно вопрос о смягчении визовых требований для граждан Польши, отправляющихся в США, что можно считать проявлением глубокой неравновесности в отношениях. Правящая элита не сумела побороть комплекс неполноценности и не понимает, что требуются прагматические, а не идеологические аргументы.

Запад и его крупнейший альянс нуждаются в обновлении лидерства. В свете нынешних и будущих угроз международной безопасности НАТО нужна новая стратегия, которая позволит отказаться от максималистских задач идеологического характера и даст возможность сосредоточиться на стабилизационных операциях. Североатлантический блок не сможет восстановить свою оборонительную роль, не прекратив повсеместно защищать интересы державы-гегемона. Не удастся сочетать функции оборонительного альянса с территориально ограниченными обязательствами и задачи института глобальной безопасности с экспансионистскими амбициями.

На фоне кризиса западных ценностей стоит задуматься, выдержит ли евроатлантическое сообщество испытание быстро меняющимися международными реалиями. Пока члены НАТО действуют как клиенты лидера-гегемона и не могут сообща выступить против его идей об устройстве мира, альянс будет оставаться инструментом экспансионистской и милитаристской политики, находясь в зависимости от большого капитала и оружейного лобби за океаном. Пора вернуться к уважению исторического суверенитета и геополитической идентичности соседних стран. НАТО не может оказывать давление на государства, не готовые сделать осознанный выбор своей принадлежности к кому-то на международной арене. Пример Украины особенно показателен. Многочисленные пороки в политической и экономической сферах (кумовство, кланово-феодальные связи, политическое покровительство, откаты, отчуждение общественных институтов, клептократия) ведут к предательству ценностей, проповедуемых Западом, а не приближают к ним. Чем быстрее Запад осознает необходимость пересмотра существующей стратегии, тем быстрее мир освободится от призрака глобальной катастрофы.

Россия. Евросоюз. Польша > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258197 Станислав Белень

На реках Вавилонских

Ближневосточный миропорядок в состоянии полураспада

Дмитрий Ефременко – доктор политических наук, заместитель директора Института научной информации по общественным наукам РАН.

Резюме Момент, когда Москва могла ориентироваться на «стратегии выхода», похоже, в прошлом. Гарантировать мирное урегулирование сирийского конфликта или хотя бы обеспечить устойчивое перемирие теперь невозможно без существенного военного присутствия России.

Минуло более века с тех пор, как державы Антанты произвольно поделили обширные территории Османской империи на зоны собственного послевоенного доминирования. Соглашение Сайкса–Пико положило начало выкраиванию на Ближнем Востоке государственных образований, разрезавших ареалы проживания арабов и тюрок, курдов и ассирийцев, суннитов и шиитов, христиан и иудеев… Границы перекраивались затем многократно, причем константой оставалась вовлеченность в эти процессы великих держав. Но, несмотря на искусственность границ и высокий внутренний конфликтный потенциал, ближневосточное мироустройство функционировало почти столетие (если брать за точку отсчета Севрский мирный договор 1920 г.), а созданные в его рамках государства развивались иногда достаточно успешно. Качество управления и функциональность государств, однако, никогда не достигали высокого уровня, а способность противостоять центробежным тенденциям обеспечивалась жесткими, в ряде случаев – откровенно репрессивными режимами. Но американская интервенция в Ирак с целью свержения Саддама Хусейна и «арабская весна» создали настолько мощную турбулентность, что ближневосточный миропорядок затрещал по швам, а Ирак, Сирия, Ливия и Йемен оказались на грани распада.

Парадокс в том, что краха существующих государств Ближнего Востока не хочет почти никто. И дело не только в защите важнейших принципов суверенитета и территориальной целостности, но и в том, что распад нынешнего регионального устройства порождает слишком много угроз и для соседних государств, и для более удаленных держав. Однако вместе с рисками неизбежно появляются новые геополитические возможности. И во всех столицах, где заявляют о приверженности территориальной целостности Сирии, Ирака, Йемена, Ливии и других стран региона, эти возможности просчитывают. В частности, калькулируются варианты, когда процессы хаотизации и внутреннего противостояния наберут такую силу, что их блокировка извне окажется заведомо неэффективной, а сторонние игроки предпочтут на время «умыть руки». В числе лежащих на переговорном столе вариантов деэскалации сирийского кризиса – обособление неподконтрольных правительству в Дамаске территориальных анклавов, которым могут быть предоставлены гарантии безопасности со стороны международных посредников.

Сегодня достаточно высока вероятность того, что военный разгром формирований запрещенной в России террористической группировки «Исламское государство» (ИГ), в частности, освобождение Мосула, Ракки и других захваченных экстремистами территорий Ирака и Сирии, окажется катализатором окончательного распада ключевых государств арабского Машрика. В этом смысле происходящую сейчас реконфигурацию внутренних и внешних сил, прямо или косвенно вовлеченных в конфликты в регионе, можно рассматривать и как подготовку к более масштабным трансформациям.

Америка возвращается

На протяжении последних полутора лет динамика вооруженного конфликта в Сирии и – шире – геополитических процессов на Ближнем Востоке претерпела радикальные изменения в результате операции Военно-космических сил России, направленной на поддержку правительственных войск. К концу лета 2016 г. начал складываться новый формат взаимодействия между Россией, Турцией и Ираном, основной задачей которого стало согласование позиций сторон по вопросам урегулирования сирийского конфликта и координации усилий по борьбе с запрещенной в России террористической группировкой «Исламское государство» (ИГ). В условиях снижения активности США на сирийском направлении, что во многом было обусловлено предвыборной ситуацией и неожиданной победой Дональда Трампа, треугольник «Россия–Турция–Иран» перешел из разряда гипотез в политическую реальность, а результатом стало начало переговорного процесса в Астане, дополняющего Женевские переговоры. В контексте взаимодействия между Россией, Турцией и Ираном следует рассматривать и успешное завершение операции Сирийской Арабской Армии (при поддержке России и Ирана) по вытеснению из Алеппо вооруженных группировок антиасадовской оппозиции, и формирований ИГ из г. Эль-Баб силами Свободной Сирийской Армии, опирающейся на поддержку Анкары. За исключением усилий, направленных на полное уничтожение ИГ, интенсивность вооруженного противостояния в Сирии значительно снизилась.

Приход в Белый дом 45-го президента США Дональда Трампа сопровождался надеждами на формирование широкого фронта сил во главе с Америкой и Россией, который сумеет в сжатые сроки завершить военный разгром ИГ. Однако эти надежды по меньшей мере преждевременны. Достижение договоренностей с Россией было заблокировано вследствие ожесточенной информационной кампании по обвинению окружения нового президента в «неподобающих» связях с Москвой. Вместе с тем Вашингтон предпринял действия, показывающие, что Америка «весомо, грубо, зримо» возвращается в Ближневосточный регион.

Трамп предпочел, чтобы возвращение было обставлено максимально эффектно – ракетным ударом по базе ВВС правительства в Дамаске. Достаточно успешно решив этим ударом ряд тактических задач, администрация Трампа тем не менее не только не прояснила, как она собирается одолеть ИГ, но, пожалуй, породила еще больше вопросов относительно долгосрочной стратегии. Тем не менее новая система координат начинает формироваться. В ее рамках важнейшее значение имеет возрождение полномасштабной поддержки Израиля и радикальный пересмотр политики Барака Обамы в отношении Ирана. Между Вашингтоном и Тегераном вновь формируются антагонистические отношения. Собственно, сам удар по авиабазе Эш-Шайрат во многом следует рассматривать в контексте выбора Ирана в качестве основного американского оппонента в регионе. Силы режима Башара Асада рассматриваются как мишень, поскольку новая администрация в первую очередь видит в Дамаске союзника и клиента иранских аятолл. Это, разумеется, серьезный сигнал и для России, которая отреагировала на действия США весьма сдержанно. Сдержанность Москвы не только позволила сохранить каналы российско-американского взаимодействия по проблемам кризисного урегулирования в регионе, но и разработать инициативы, которые, очевидно, учитывают новые подходы администрации Трампа. Однако сами эти подходы могут оказаться весьма проблематичными с точки зрения сохранения государственности Ирака и Сирии.

Американо-иранское противостояние и будущее Ирака

Парадоксальным результатом операции США по свержению режима Саддама Хусейна стало резкое укрепление позиций Ирана как в самом Ираке, так и в регионе Персидского залива. Как справедливо заметил бывший глава немецкого внешнеполитического ведомства Йошка Фишер, «Америка была достаточно сильной, чтобы дестабилизировать существующий порядок в регионе, но недостаточно сильной, чтобы установить новый». Тегеран во многом сумел заполнить этот вакуум. В результате уже в конце правления Джорджа Буша-младшего и особенно при Бараке Обаме сложилось фактическое разделение влияния в Ираке между Вашингтоном и Тегераном. Заключенная в 2015 г. сделка по ядерной программе Ирана не только открыла путь к снятию международных санкций в отношении этой страны, но, как казалось, создала предпосылки для начала диалога между Вашингтоном и Тегераном по вопросам устройства Ближнего Востока, к чему достаточно давно призывали Збигнев Бжезинский, Роберт Гейтс и ряд других ведущих внешнеполитических экспертов Соединенных Штатов.

Сегодня мы наблюдаем новый резкий поворот в американской политике по отношению к Тегерану. Возвращение к курсу на «отбрасывание» и изоляцию Ирана будет означать и попытку разорвать иракский сектор шиитской дуги. Но насколько это возможно? Разумеется, нельзя ставить знак равенства между Ираном и шиитским арабским большинством в Ираке. Последнее не является консолидированным, Тегеран занимает позицию не только союзника и покровителя, но также и своеобразного арбитра по отношению к иракским шиитам. США могут попытаться опереться на какую-либо из шиитских сил в Ираке, но, скорее всего, это приведет к нарастанию внутреннего конфликта между шиитами, в результате чего большинство из них сделает выбор в пользу единоверцев на востоке. Иначе говоря, новая конфронтация с Ираном приведет к тому, что центральное правительство в Багдаде, где преобладают шииты, сначала окажется еще более ослабленным, а затем станет все явственнее сближаться с Тегераном.

Очевидно, что вплоть до разгрома или по крайней мере вытеснения ИГ из Ирака американцы не смогут создать для себя надежную опору среди иракских суннитов. Конечно, Вашингтон может попытаться сформировать новый, постигиловский баланс сил в Ираке, который учитывал бы интересы умеренных суннитов, предоставлял бы им долю влияния в центральном правительстве и контроль над частью территорий, которые пока находятся под властью ИГ. Но эта задача чрезвычайно сложна сама по себе, даже без отягощения антииранскими установками. Собственно, очередная задержка наступления на Мосул связана не столько с военно-тактическими и гуманитарными соображениями, сколько с острыми противоречиями вокруг того, кто займет и будет контролировать этот город. Стремление США ослабить иранское влияние и укрепить позиции суннитов с достаточно высокой степенью вероятности приведет к подрыву позиций правительства Хайдара аль-Абади. Основной оппонент нынешнего правительства в Багдаде – бывший премьер-министр Ирака Нури аль-Малики, несмотря на усилия сформировать вокруг себя новую, достаточно широкую коалицию, остается фигурой, провоцирующей противоречия между основными конфессиональными и этническими группами.

Не завершив разгром ИГ и провозглашая курс на «отбрасывание» Ирана, американцы делают все более призрачным сохранение единства Ирака. И ключом к будущему не только этого государства, но и всего Большого Ближнего Востока становятся курды. Сегодня именно курды в Ираке и Сирии являются наиболее ценными союзниками Соединенных Штатов в борьбе против ИГ. Иракский Курдистан с 1991 г. остается важнейшим форпостом американского присутствия в Месопотамии. Союз между США и иракскими курдами обеспечил последним сначала выживание (при Саддаме Хусейне), а затем автономный статус, близкий к фактическому суверенитету, и ряд экономических преимуществ. При этом Вашингтон удерживал иракских курдов от провозглашения полной независимости. Однако теперь, после изменения приоритетов американской политики в этом регионе, ситуация становится чрезвычайно благоприятной для достижения Иракским Курдистаном суверенитета. Подталкивать к форсированию независимости иракских курдов будет и то обстоятельство, что сейчас под их контролем находятся многие спорные территории, в том числе и крупнейшие нефтяные месторождения Киркука. Вполне возможно, что уже через несколько месяцев ситуация в Ираке начнет меняться не в пользу курдов.

В связи с этим с полной серьезностью следует рассматривать заявление президента Иракского Курдистана Масуда Барзани о проведении в ближайшие месяцы референдума о независимости. По всей видимости, взаимопонимание по этому вопросу практически достигнуто между двумя основными партиями Иракского Курдистана и стоящими за ними племенами Барзан и Талабани. Центральному правительству в Багдаде, скорее всего, придется принять итоги референдума, поскольку для этого есть конституционные основания. Но оспариваться могут границы независимого Курдистана, так как, согласно действующей Конституции Ирака, курдская автономия локализована в провинциях Дохук, Хавлер (Эрбиль), Сулеймани и Халабджа. Принадлежность Киркука остается открытым вопросом по причине огромной ценности этого нефтеносного региона, а также из-за смешанного этнического состава населения. Идея провозгласить Киркук столицей Иракского Курдистана популярна у курдов, но ее практическое воплощение может привести к новой конфронтации между Демократической партией Курдистана (Барзани) и Патриотическим союзом Курдистана (Талабани), контролирующим этот город. Возможность того, что Багдад даже после разгрома ИГ попытается силой вытеснить курдов из Киркука, представляется маловероятной.

Соединенные Штаты официально поддерживают территориальную целостность Ирака. Однако при Трампе готовность Вашингтона инвестировать значительные ресурсы и влияние в предотвращение распада Ирака, скорее всего, будет куда меньшей, чем при Обаме и Буше-младшем. Следует учесть, что, с точки зрения Израиля, к голосу которого более чем внимательно прислушиваются в Вашингтоне, появление курдского государства является желательной опцией. Если лидеры Иракского Курдистана сумеют выбрать правильный момент для референдума и провозглашения независимости, то США, скорее всего, признают распад Ирака свершившимся фактом и сосредоточат внимание на закреплении своих доминирующих позиций в новом государстве Машрика. В случае дальнейшего укрепления иранского влияния в Багдаде именно Курдистан останется важнейшим американским плацдармом на территории, в настоящий момент входящей в состав Ирака.

Основную угрозу независимости любой части Большого Курдистана представляет Турция. Однако, если независимость будет провозглашена Эрбилем, Анкара едва ли решится на ее силовое подавление. Пешмерга – серьезная сила, и развязывание полномасштабной войны против иракских курдов неизбежно приведет к дестабилизации в Турецком Курдистане, а также вовлечению в конфликт курдов сирийских. По всей видимости, и США, и Россия используют свое влияние, чтобы удержать Реджепа Тайипа Эрдогана от чрезмерно жесткой реакции на появление первого курдского независимого государства. В то же время Турцию и Иракский Курдистан связывает нефтяной бизнес, который может стать еще более прибыльным в случае его полной легализации на уровне межгосударственного торгового взаимодействия. Разумеется, для успокоения Эрдогана лидерам Иракского Курдистана вновь придется отмежеваться от Рабочей партии Курдистана и вообще от идеи собирания курдских земель. От этих заверений, впрочем, сама курдская ирредента никуда не исчезнет.

Провозглашение независимости Иракского Курдистана (условно это государство можно называть Южным Курдистаном), с одной стороны, будет означать крах регионального устройства, начало которому было положено договором Сайкса–Пико. С другой стороны, уже в среднесрочной перспективе Южный Курдистан может стать фактором нового регионального равновесия, своеобразным балансиром, предотвращающим чрезмерное усиление как Турции, так и Ирана. В этом смысле появление Южного Курдистана может рассматриваться позитивно и с точки зрения Москвы.

Положение суннитов в Ираке выходит на первый план в связи с приближающимся поражением ИГ. Отделение от Ирака контролируемых курдами территорий приведет к тому, что доля шиитов среди населения оставшейся части страны возрастет еще больше. Соответственно, предпочтительным для шиитов окажется государственное устройство, исключающее территориальное деление по религиозным и этническим признакам. Суннитам будут предлагаться посты в центральном правительстве (возможно, по принципу квотирования) независимо от того, кто из шиитских политических лидеров будет его возглавлять. Могут быть скорректированы договоренности о распределении других значимых постов. В частности, должность президента, закрепленная в настоящее время за курдами, может стать частью «суннитской квоты». Но этот компромиссный вариант будет испытываться на прочность с обеих сторон. Радикальные шиитские группы продолжат настаивать на максимальной реализации преимуществ, связанных с доминированием шиитов. В свою очередь, многие сунниты потребуют контроля над населенными пунктами и территориями, где сохраняется их преобладание. Причем маловероятно, что сторонники создания «суннистана» ограничатся только политической борьбой. Если же власти в Багдаде смирятся с обособлением суннитских территорий, то это откроет путь к окончательному распаду Ирака.

Внешние силы, безусловно, окажутся вовлечены в эти процессы, причем основное противостояние развернется между Ираном и аравийскими монархиями; существенный вклад в динамику конфликта также внесут США и Турция. Что касается России, то в ее интересах укрепление политического, экономического и военно-технического сотрудничества с правительством в Багдаде, а также с автономным (сегодня) либо независимым Южным Курдистаном. Москве нежелательна прямая вовлеченность в процессы, результатом которых может стать появление «суннистана» на территории Ирака. В то же время уже сейчас важно поддерживать каналы коммуникации с теми суннитскими силами в Ираке, которые заинтересованы в поиске политических решений существующих проблем.

Территориальное обособление суннитов в Ираке, конечно, затронет Москву, но не напрямую, а через Сирию. Появление «суннистана» аукнется и в других частях Машрика и Аравийского полуострова. Но появится ли вместо нынешней карты Большого Ближнего Востока что-нибудь вроде карты полковника Петерса? Здесь надо исходить из того, что проведение границ в соответствии с этноконфессиональным делением возможно, когда ведущие внутренние и международные акторы не готовы привлечь необходимое количество ресурсов для противодействия такому сценарию. Специфика ситуации вокруг Ирака состоит в том, что основные игроки едва ли захотят в ближайшее время аккумулировать и задействовать ресурсы, достаточные для предотвращения его частичного или полного распада. Ситуация в Сирии имеет ряд существенных отличий хотя бы потому, что крупные внешние игроки уже вложили в поддержку противоборствующих сторон значительные средства для достижения своих геополитических целей.

Сирийские альтернативы

Подобно тому как освобождение Мосула станет рубежом для определения будущего Ирака, контуры будущего Сирии начнут проявляться после освобождения от ИГ Ракки и других сирийских территорий, контролируемых этой экстремистской группировкой. Хотя органы управления ИГ уже передислоцированы из Ракки в окрестности Дейр-эз-Зора, ее взятие будет иметь большое политическое и символическое значение. Судя по всему, между США и Россией достигнуто принципиальное понимание, что освобождение Ракки пройдет под американским контролем. Соответственно, за Вашингтоном остается и выбор ударной силы, которой предстоит вести действия «на земле». И основная ставка, похоже, сделана на сирийских курдов. А это, в свою очередь, задает серьезные ограничения для американо-турецкого взаимодействия в Сирии и в регионе в целом.

Такой выбор Вашингтона вполне приемлем для Москвы, поддерживающей с сирийскими курдами рабочее взаимодействие и выступающей за предоставление конституционных гарантий автономного статуса подконтрольных им территорий. При молчаливом согласии Соединенных Штатов и России курдские районы могут быть объединены в один массив. В то же время международные игроки в обозримом будущем не поддержат независимость Рожавы либо ее объединение с Иракским Курдистаном. Рожава может стать очень важным фактором стабилизации в Сирии, выступив заодно и фактором сдерживания для неoосманистских устремлений руководства Турции.

Скорее всего, после вытеснения ИГ из Ракки контроль над этим городом и частью прилегающих территорий будет передан одной или нескольким суннитским группам, выступающим против Башара Асада. К этому моменту должны проясниться и перспективы реализации договоренностей относительно создания зон деэскалации в Сирии. Дальше события могут развиваться по четырем сценариям:

Резкое возрастание интенсивности конфликта, перегруппировка сил и формирование широкой коалиции, направленной на свержение режима Асада.

Поддержание тлеющего конфликта, в котором будут сковываться силы режима Асада, противостоящих ему суннитских группировок, Ирана и «Хезболлы», России, Турции, аравийских монархий.

Новые усилия по урегулированию конфликта, основой которых станет согласование принципиальных позиций сначала Москвой и Вашингтоном, а затем и другими внутренними и внешними акторами.

Молчаливое согласие основных игроков на распад Сирии вслед за возможным распадом Ирака.

Первый вариант будет означать разрастание кризиса вплоть до большой региональной войны, поскольку широкая антиасадовская коалиция практически неизбежно вступит в противостояние с Ираном и Россией. Второй вариант гораздо менее рискован и для США, и для Израиля, хотя в его рамках тоже неизбежны обострения и перегруппировки сил. Кроме того, он не дает никаких гарантий от реинкарнации ИГ или ей подобных террористических структур.

Поиск политического решения может дать результаты, если контуры компромисса согласуют Москва и Вашингтон, причем в случае российско-американского диалога речь должна идти не только о Сирии, но обо всем Ближневосточном регионе. Также весьма вероятно, что формула компромисса включит договоренности, связанные с российскими и американскими интересами в других регионах мира. Следует, однако, учесть, что достижение договоренностей между Москвой и Вашингтоном – необходимое, но недостаточное условие для прорыва в мирном урегулировании сирийского кризиса. Оборотной стороной многополярного мира является то, что даже согласие между США и Россией не гарантирует достижения желаемого ими результата в такого рода региональных конфликтах.

В общих чертах политическое решение сирийского кризиса может состоять в выработке такой формулы политического устройства, распределения сфер экономического влияния и решения проблем безопасности, которая позволит обеспечить длительное мирное сосуществование различных этноконфессиональных групп при широкой автономии контролируемых ими территорий и инклюзивном характере центрального правительства. Здесь, в частности, можно использовать опыт Таифской «Хартии национального примирения», положившей конец гражданской войне в Ливане, а также Конституции Ирака 2005 года. Однако в случае с современной Сирией более высока непосредственная вовлеченность в конфликт таких игроков, как Россия, США, Иран, Турция, аравийские монархии. Соответственно, сирийское урегулирование потребует компромисса относительно характера их дальнейшего присутствия в стране, если все-таки удастся сохранить хотя бы формальное единство Сирии. Можно предположить, что та или иная форма присутствия части этих внешних игроков станет одним из элементов системы гарантий безопасности для различных сторон сирийского конфликта, причем создание зон деэскалации, фактически неподконтрольных центральному правительству, все процессы существенно ускорит. Территориальная конфигурация, очевидно, будет меняться, но уже сейчас можно ожидать, что американцы закрепятся в сирийском Курдистане, россияне – на средиземноморском побережье и на территориях с преобладанием алавитов, турки – в провинции Идлиб. Ключевой вопрос – военное присутствие в Сирии подразделений Корпуса стражей исламской революции и отрядов «Хезболлы». Для администрации Трампа, Израиля, Саудовской Аравии это неприемлемо, для Турции – весьма нежелательно. Вместе с тем для правительства Башара Асада именно эти силы служат надежнейшей опорой.

Если здесь в принципе возможен компромисс, заключаться он может в том, что роль основного гаранта для алавитов и контролируемых ими политических и силовых структур перейдет к России. Добровольный или вынужденный какими-либо чрезвычайными обстоятельствами уход России из Сирии означал бы возникновение вакуума силы, который постараются заполнить США, Турция, страны Залива, с одной стороны, и Иран – с другой. Негативные последствия для всего региона не заставят себя ждать. Иначе говоря, момент, когда Москва могла ориентироваться на разработку и реализацию «стратегии выхода», похоже, остался в прошлом. Гарантировать мирное урегулирование сирийского конфликта или по крайней мере обеспечить достаточно устойчивое перемирие теперь практически невозможно без существенного военного присутствия России.

Долгосрочное нахождение в Сирии российской военной группировки более приемлемо для Турции и Израиля, чем иранское присутствие. Вместе с тем только российское присутствие позволит обеспечить приемлемое для Ирана соотношение сил в Сирии, если под давлением других игроков и внутренних проблем ему придется отказаться от дислокации в Сирии собственных формирований и отрядов «Хезболлы».

Вопрос о судьбе Башара Асада способен затянуть переговорный процесс на неопределенный срок. Однако в конечном счете только его цивилизованное решение откроет путь к созданию инклюзивного центрального правительства в Сирии. В настоящий момент лишь Россия и Иран, действуя совместно, в состоянии продиктовать Асаду, сколь долгим может быть его нахождение у власти и как оно должно завершиться. Убедить Тегеран поддержать в этом Москву можно, если иранские лидеры увидят возможности обеспечить свои интересы при появлении новых фигур в сирийском руководстве. В целом Иран в Сирии стоит перед серьезной дилеммой. В Тегеране, разумеется, хотели бы закрепления нынешнего положения вещей, при котором иранское влияние в той или иной мере распространяется на Ирак, Сирию, Ливан и Йемен как составляющие единого «фронта исламского сопротивления». Естественно, там были бы не прочь увидеть укрепление позиций последователей шиитской ветви ислама на Аравийском полуострове, основным препятствием чему служит монархия Саудитов. Но в то же время острой проблемой становится перенапряжение сил, необходимых для достижения этих целей. Если, несмотря ни на что, Тегеран сделает ставку на сохранение и даже расширение военного присутствия в Сирии (включая создание военно-морских баз на средиземноморском побережье), в конечном итоге он может оказаться в опасной изоляции. Альтернатива состояла бы в получении гарантий политического влияния в Дамаске при одновременном выводе сил Корпуса стражей исламской революции, других вооруженных подразделений и отрядов «Хезболлы» с территории Сирии. Приемлемые для Ирана политические руководители в Дамаске должны сохранить силовые рычаги. Если говорить по существу, то речь идет о недопущении политически мотивированного переформирования эффективных в военном отношении подразделений Сирийской Арабской Армии (включая вновь создаваемый 5-й штурмовой корпус), «Республиканской гвардии», а также служб безопасности, где доминируют алавиты. По всей видимости, именно это будет «красной линией» и, соответственно, ценой, которую придется заплатить противникам режима в Дамаске, если они действительно стремятся к политическому урегулированию и сохранению территориальной целостности Сирии.

Распад Сирии будет означать признание ведущими акторами двух невозможностей – победы какой-либо из сторон конфликта и нахождения взаимоприемлемой формулы мирного сосуществования представителей основных этноконфессиональных групп. При этом присутствие внешних сил в различных частях нынешней Сирии сохранится и после ее фактического распада.

Частичная дезинтеграция соседнего Ирака (отделение Курдистана) может послужить внешним фактором разрушения Сирии, но по-настоящему серьезной проблемой станет обособление «суннистана» на территории Ирака. Вслед за этим резко возрастет вероятность его объединения с частью подконтрольных суннитским формированиям областей Сирии, причем конфигурация нового образования может практически совпасть с конфигурацией территории, подконтрольной ИГ до начала наступления на Мосул и Ракку. Но даже если мировое сообщество признает распад Сирии свершившимся фактом, относительное умиротворение будет достигнуто лишь на части ее территории. «Суннистан» будет претендовать на Дамаск и Алеппо, а внешнее давление на «алавистан» не спадет до тех пор, пока там будет сохраняться значительное иранское военное присутствие. Наконец, после краха Сирии трудно будет остановить распространение цепной реакции распада на Ливан и Иорданию, а также на Аравийский полуостров. Под угрозой дестабилизации окажутся турецкий Курдистан и иранские провинции с высокой долей курдского, азербайджанского и арабского населения.

Баланс сотрудничества/соперничества между Россией, Турцией и Ираном

В этом контексте стоит вновь взглянуть на перспективы трехстороннего взаимодействия Москвы, Тегерана и Анкары. Уровень сотрудничества, который они продемонстрировали во второй половине 2016 – начале 2017 гг., может показаться беспрецедентным. Но сама идея такого сотрудничества отнюдь не нова. Так, Исмаил Гаспринский – выдающийся крымско-татарский просветитель и идеолог джадидизма – еще в 1896 г. написал работу «Русско-восточное соглашение», где выдвинул идею позитивного и взаимовыгодного сближения Российской империи как с Турцией, так и с Персией. Исмаил-бей весьма критичен насчет целей Запада: «Действуя то против России, то против мусульман, европейцы в том и другом случае извлекают выгоду и идут вперед… Если же посмотреть, с какой бессердечностью Европа угнетает весь Восток экономически, делаясь зверем каждый раз, когда дело коснется пенса, сантима или пфеннига, то становится очевидным, что Востоку нечего ждать добра от Запада». Гаспринский предлагал достичь соглашения с Османской империей и Персией о создании российских военно-морских баз на Средиземном море и «где-то вблизи» Индийского океана. Для Турции и Персии, по мнению Исмаил-бея, такое соглашение дало бы возможность «спокойнее заняться внутренним возрождением, перенимая формы не с Запада, а из России, как из страны, более близкой им по цивилизации и складу народной жизни».

Спустя 120 лет Россия, Турция и Иран имеют достаточно сложные отношения с Западом, и в этом смысле идеи Исмаила Гаспринского как будто обретают новую жизнь. В определенных обстоятельствах можно ожидать, что отдельные элементы этого дискурса будут воспроизведены в современной политической риторике. Однако реальной основой для формирования треугольника «Россия–Турция–Иран» стало временное сближение разнонаправленных интересов каждой из трех стран, обусловленное совокупностью внутренних и внешних факторов. В конечном счете сплочение России, Турции и Ирана в основном будет происходить не на почве антизападных сантиментов, а возможное разобщение – не в силу внезапно пробудившейся у кого-либо из них любви к ценностям «свободного мира».

Устойчивость «треугольника» в среднесрочной и долгосрочной перспективе далеко не гарантирована. Даже частичное изменение комбинации факторов и условий, способствовавших сближению Москвы, Тегерана и Анкары, может сначала подорвать эффективность трехстороннего взаимодействия, а то и вовсе его разрушить. В частности, достаточно податливой давлению Вашингтона, направленному на подрыв «треугольника», может оказаться Анкара. Если это давление вступит в резонанс с внутренними изменениями, сопровождающими становление персоналистского режима Реджепа Тайипа Эрдогана, то пересмотр позиции Турции приведет к распаду «треугольника».

Вместе с тем ряд важных обстоятельств пока работает на сохранение трехстороннего формата, поскольку альтернативой астанинскому процессу является возобновление с новой силой вооруженной конфронтации в Сирии. Следует к тому же учесть, что вне рамок трехстороннего формата стороны утратят важные механизмы контроля действий друг друга. Дефицит взаимного доверия между Москвой, Анкарой и Тегераном может быть компенсирован при условии, что каждая из сторон предпочтет стратегию, обеспечивающую всем участникам позитивный баланс выигрышей/потерь при сведении сопутствующих рисков к приемлемому уровню.

Цели российской политики в регионе Большого Ближнего Востока

В целом для России актуальным становится переопределение целей своей политики на Большом Ближнем Востоке. Если решение осени 2015 г. о прямой военной поддержке Башара Асада принималось в значительной степени в контексте украинского кризиса и усилий Запада по изоляции России, то в 2017 г. закрепление позиций Москвы в качестве одного из центров силы в регионе может быть отнесено к числу приоритетных задач нашей внешней политики.

Речь идет именно о ключевой позиции, позволяющей оказывать влияние и иметь точки опоры в различных частях региона. Это означает, что Москва не должна рассматриваться только в качестве союзника Башара Асада или негласного покровителя шиитской дуги. Принципиально важно исключить ситуацию, когда действия России будут интерпретироваться как якобы пристрастные по отношению к тем или иным религиозным или этническим группам в регионе. России необходимо сохранить партнерские отношения с Ираном, Турцией, Израилем, Египтом и Иорданией, а также поднять диалог с Саудовской Аравией, Катаром и ОАЭ до уровня партнерства. И, разумеется, достичь приемлемого уровня взаимопонимания с Соединенными Штатами и их основными партнерами по НАТО относительно путей разрешения конфликтов в регионе (включая и координацию действий на случай распада Ирака и Сирии). В сущности, это можно рассматривать как попытку трансформировать треугольник «Россия–Турция–Иран» в многосторонний контур, включающий всех основных акторов Большого Ближнего Востока. Без России эту задачу решить просто невозможно.

Обеспечение длительного российского присутствия в регионе потребует привлечения значительных ресурсов. Очевидно, что России необходимо уравновесить затраты серьезными экономическими преференциями как в самой Сирии, так и в других частях Большого Ближнего Востока, включая участие в послевоенном восстановлении и разработке природных ресурсов. Политические и военно-стратегические достижения нужно конвертировать в экономические дивиденды.

В конечном счете наша политика в регионе должна стать составной частью комплексной стратегии, нацеленной на обеспечение благоприятных условий для развития России в качестве державы, обеспечивающей наряду с Китаем переформатирование геоэкономического и геополитического ландшафта Большой Евразии. Этот процесс связан с сопряжением развития Евразийского экономического союза и китайского проекта Экономического пояса Шелкового пути, расширением Шанхайской организации сотрудничества, выстраиванием в континентальном масштабе транспортно-логистических цепочек и коридоров развития в широтном и меридиональном направлениях. Треугольник «Россия–Турция–Иран» мог бы стать опорой этого процесса на Большом Ближнем Востоке. К тому же заинтересованность стран Ближневосточного региона в мегапроектах, связанных с геоэкономикой Большой Евразии, может стать важным фактором, побуждающим к поиску компромиссов и снижению уровня конфронтации. А Большая Евразия обретет целостность лишь тогда, когда стабилизированный Большой Ближний Восток станет ее органичной частью. Впрочем, последнее обстоятельство предвещает, скорее, новую турбулентность, поскольку глобальные геополитические трансформации неизбежно встретят сопротивление ряда национальных и наднациональных акторов, стремящихся сохранить привилегированные позиции в нынешнем мировом порядке.

Россия. Ирак. Сирия. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258195 Дмитрий Ефременко

Не от ума, а от сердца

Русский консерватизм и государство в XIX веке и далее

Дмитрий Андреев – кандидат исторических наук, заместитель декана Исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова.

Резюме Особенность нашего консерватизма – его способность выстраиваться в цельное мировоззрение, но не за счет стройной организации пространства логоса, а через задействование эмоций, для которых слова важны с точки зрения не смыслов, а порождаемых ими чувств.

Можно до бесконечности, до хрипоты и исступления спорить, насколько нам – живущим в России второго десятилетия XXI века – близки или напротив чужды ценности западного либерализма, до какой степени все мы (даже те, кто, вроде бы, публично позиционирует себя завзятым космополитом) являемся консерваторами – онтологически и уже по самому факту рождения в России или же все-таки ситуативно, в зависимости от конъюнктуры и более или менее четко сформулированного запроса. Однако всякий раз интеллектуальный пинг-понг подобного рода оставляет чувство неудовлетворения. Оно может быть сильнее или слабее, но возникает непременно после любой медийной или сетевой баталии – вне зависимости от ее исхода. (Хотя и исход-то всегда, как правило, вполне прогнозируем: участники остаются при своих мнениях, а сторонние наблюдатели в очередной раз констатируют непреодолимый раскол общества.)

Дело тут вот в чем. Понятно, что такого рода идейные споры у нас искони ведутся не от ума, а от сердца, от души, от чувства, от вкуса в конце концов. Причем со стороны не только консерваторов – с традиционно слабой рациональной аргументацией, апелляцией не к логическим обоснованиям, а к собственной картине мира, оправдываемой исключительно субъективными пристрастиями и жизненным опытом, – но и либералов, у которых весь здравый смысл и якобы неколебимый объективизм сводятся к упертому киванию на Запад и не терпящему возражения аргументу: «Ну ведь у них же всё получается!»

Да, действительно, на протяжении вот уже двух веков эта полемика ведется не в плоскости верифицируемого научного знания, но представляет собой столкновение двух символов веры. А посему ее значение именно как академического спора или пусть даже всего-навсего безобидного – но при этом претендующего на конструктивность – обмена мнениями стремится к нулю. Быть консерватором или либералом-реформатором – это значит прежде всего и главным образом иметь определенную идентичность, сложносоставной, но вместе с тем легко раскрываемый индивидуальный поведенческий код, позволяющий на уровне интуиции, буквально какого-то звериного нюха разделять соотечественников на «своих» и «чужих», держаться в орбите первых и противопоставлять себя вторым. Партийность (разумеется, не в смысле членства в дореволюционных или постсоветских организациях, создаваемых в обоих случаях сугубо на электоральную потребу) – наша вторая натура как минимум с начала XIX века, сердцевинное качество той стороны личностной самости, которую мы изо всех сил демонстрируем вовне, urbi et orbi, а главное – российскому обществу, которое никогда не воспринимается как нечто цельное, но всегда – как поле боя, как пространство конкуренции «нашей» правды с «их» кривдой.

Но в том-то и дело, что с некоторых пор эта специфическая политизированность стала перерождаться буквально на глазах. Мы оказались не уникальными, а вполне вписывающимися в общемировой тренд последних десятилетий, капитулировав перед тоталитарным насаждением оценочного релятивизма. В результате наша партийность подверглась девальвации, превратившись из символа веры в банальное стилевое своеобразие – не более чем атрибут медийного кастинга. Граница между консерватизмом и либерализмом стала предельно проницаемой, вывелась целая популяция идейных мутантов – «консервативных либералов» и «либеральных консерваторов», в то время как упертость и неистовость в отстаивании чистоты той или другой идейной ориентации были объявлены уделом нерукопожатных маргиналов. Отсюда и неизбежно возникающая у любого искушенного наблюдателя неудовлетворенность и даже раздраженность имитациями партийных размежеваний.

И сколько ни сетовать по поводу исчезновения из политического пространства старого доброго партийного натурализма, с этой новой реальностью, похоже, придется смириться. Более того, анализ самих нынешних партийных суррогатов – дозированно добавленных в их состав смысловых «ароматизаторов», «подсластителей», «подкислителей» и прочих «красителей» – позволит лучше понять, что собой представляли оригиналы и, соответственно, какие из их свойств гипертрофированно представлены в сегодняшних копиях – а значит, наиболее востребованы, пусть и в непропорциональном соотношении. Но будет совершенно справедливым и обратный ход в духе фукианской «археологии знания»: от присущих современным подделкам диспропорций прорыть «шурфы» к тем текстам, которые перетолковывались на протяжении десятилетий, обретали разные, порой взаимоисключающие интерпретационные оттенки, но вместе с тем продолжали жить какой-то независимой жизнью и благодаря этому после очистки от смысловых наростов и напластований могут быть поняты в их первозданном значении.

Мировоззрение эмоций

В этой оптике прежде всего следует разобраться с консерватизмом.

Во-первых, потому что в отличие от либерализма – доморощенного, имеющего мало общего со своими западными аналогами, но при этом всё же обладающего сформулированной программой, сводящейся к всеобъемлющей переделке России на манер этих аналогов, понятых, правда, весьма специфическим образом, – консерватизм крайне невнятен в части конкретных предложений. Его адепты всегда четко знают, чего России ни в коем случае делать не надо, но относительно того, что ей делать надо, имеют несопоставимо более расплывчатые и путанные представления. (Но это обстоятельство никоим образом не мешает всегда безошибочно узнавать приверженцев консерватизма – достаточно им произнести несколько слов.)

Во-вторых, после катастрофы девяностых, которую ее организаторы и исполнители почему-то представили торжеством либерализма, последний обречен надолго – если не навсегда – оставаться для нашего национального сознания персоной нон грата.

В-третьих, консерватизм в настоящее время явно в моде, причем не только у нас, но и на Западе, столь волнительно значимом для нас. Естественно, феномены, называемые одним понятием здесь и там, в действительности имеют мало общего друг с другом, однако харизма уже самого слова делает для нас разницу между содержательным наполнением обоих консерватизмов не такой уж и непреодолимой. Во всяком случае, если смотреть не оттуда, а отсюда.

Как уже было сказано, бросающаяся в глаза особенность нашего консерватизма – его способность выстраиваться в довольно цельное мировоззрение, но не за счет стройной организации пространства логоса или писаного слова, а через задействование эмоций, для которых слова важны с точки зрения не содержащихся в них смыслов, а порождаемых ими чувств. В наибольшей степени указанная специфика консерватизма проявляется при обозревании с этой идейной позиции дел внутренних.

Взять, к примеру, такой хрестоматийный пример русского консервативного мировосприятия, как гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями» с их стенаниями о том, как «пустынны, грустны и безлюдны наши пространства», как все в России «бесприютно и неприветливо», – точно на почтовой станции, «какой-то холодной, занесенной вьюгой», «где видится один ко всему равнодушный станционный смотритель с черствым ответом: “Нет лошадей!”» И ведь главное, прочитаешь такое – и сразу все понятно: и про мздоимство, и про чиновничий беспредел, и про остальные наши извечные беды. А всего-то иносказательно брошено – «бесприютно» да «неприветливо».

Точно так же общо и по большей части прочувствованно, не обуздывая свои душевные порывы, но повинуясь им, рисовали наши консерваторы свои политические идеалы. Как, скажем, Николай Карамзин, воспринимавший самодержавие как «палладиум России» и убежденный в том, что стране нужны прежде всего «хорошие губернаторы» и «хорошие священники», ибо «без прочего обойдемся и не будем никому завидовать в Европе».

При этом размытость и предельная аморфность представлений о чаемом будущем – вовсе не ловкий способ обмануть цензуру, обойти острые углы, размышляя о внутренних нестроениях, но мировоззренческая специфика консерватизма, результат его явного нежелания зарываться в мелочи и частности, предпочитая земной и повседневной конкретике чуть ли не эсхатологическую проблематику с присущими ей языком и образностью.

Незаменимое антизападничество

На этом фоне внешнеполитические воззрения, оцениваемые в качестве консервативных, традиционно выглядели в России гораздо более определенными: по-видимому, фокусировка в данном случае происходила за счет присущей нашему сознанию острой потребности в негативной идентичности, то есть в обосновании собственной самости от противного, путем ее сравнения с тем, чем она по определению не является и в принципе являться не может. То есть антизападничество неизбывно для консервативного мировоззрения не по причине какого-то устойчивого и непреодолимого желания дистанцироваться от «неправильного» Запада, а всего лишь из-за элементарного и понятного желания разобраться в себе самом – хотя бы по минимуму, в самых основополагающих чертах. Убери антизападничество, лиши нашего консерватора этого краеугольного камня его сознания – и у него мгновенно наступит мотивационная дезориентация. Поэтому консервативный западник – это для нашей культуры оксюморон, нонсенс. Переиначив известное высказывание классиков советской литературы, можно заключить, что антизападничество для русского консерватора – это не роскошь и не какой-то изыск его образа, а самое главное, центральное и незаменимое условие и одновременно оправдание его существования.

И вот тут как раз впору коснуться, наверное, самой интересной черты русского консерватизма, которая проявляется всякий раз, когда взгляд нацелен не внутрь России, не на ее собственные проблемы – неинтересные для консерватора в силу указанных выше причин, – а вовне: прежде всего на тот же Запад, на восприятие себя и своей страны на фоне Запада, ну и заодно остальных частей света. В этом случае рассеянное медитирующее консервативное сознание мигом сосредоточивается, обретает осмысленность, а главное – буквально зашкаливающий градус мнительности в отношении пособников Запада внутри России – подлинных и выдуманных, – и начинает ревностно оберегать национальную идентичность от каких бы то ни было внешних воздействий. Причем наибольшие подозрения у русских консерваторов вызывают… власти предержащие.

Опора режима?

У нас почему-то по умолчанию считается, что консерватор – это априори опора режима, в том числе его персонифицированного олицетворения вместе с окружающей такое олицетворение элитой. На самом деле все если не совсем наоборот, то, по меньшей мере, не столь однозначно. Консерваторы как люди, живущие не умом, а эмоциями, исключительно чуткие. И буквально с самого начала XIX века они стали ощущать: что-то в стране происходит не так, как-то странно ведет себя власть и ее присные – точно они хотят понравиться Западу. Проблему впервые – как всегда, просто, ясно и предельно метко – сформулировал Александр Пушкин, назвавший в письме к Петру Чаадаеву власть (в оригинале – «правительство») «все еще единственным европейцем в России», то есть единственной силой, способной противостоять хтонической дремучести всей остальной страны, в том числе и ее образованного общества. Кстати, примерно о том же чуть позже скажет и Николай Гоголь в приведенном выше отрывке из «Выбранных мест»: дескать, Петр I хотя и «прочистил нам глаза чистилищем просвещенья европейского», а также «дал в руки нам все средства и орудья для дела», да только всё без толку. Словом, власть в России, ко всему прочему, еще и культуртрегер, поскольку несет в себе европейское начало.

Ну и как после осознания этой истины следовало вести себя русскому консерватору? Сначала с мыслью, что и власть, и ее окружение являются на самом деле культурно, всем своим естеством связанными с Западом, следовало просто свыкнуться. Когда же свыкнулись, пытались не замечать западнической сущности самодержцев, обрушившись на их сановное окружение, обвиняя его в космополитизме, заискивании перед Западом, презрении к национальным интересам и в иных пороках, непростительных для консервативного сознания. Весьма характерны с этой точки зрения хлесткие обличения чиновной верхушки Фёдором Тютчевым: «Почему эти жалкие посредственности, самые худшие, самые отсталые из всего класса ученики, эти люди, стоящие настолько ниже даже нашего общего, кстати, очень невысокого уровня, – почему эти выродки находятся и удерживаются во главе страны? <…> Паразитические элементы органически присущи Святой Руси <…> это нечто такое в организме, что существует за его счет, но при этом живет своей собственной жизнью, логической, последовательной и, так сказать, нормальной в своем пагубно разрушительном действии».

И это не о каких-то там нигилистах, а о вполне респектабельных министрах внутренних дел Петре Валуеве, Александре Тимашеве, шефе жандармов Петре Шувалове, которых и современники, и впоследствии историки нескольких поколений ничтоже сумняшеся причисляли к консерваторам, столпам режима, стойким и последовательным противникам либеральной бюрократии, подготовившей и осуществившей Великие реформы. То есть, особо себя не утруждая, раздавали оценки, следуя примитивной логике: если не либерал, то, значит, консерватор. Между тем для Тютчева – действительного, последовательного и убежденного консерватора – это были главные идейные враги, «отбросы русского общества», «антирусское отродье», которые шли на «сознательную измену», ибо «когда перестают быть русскими, чтобы стать космополитами», на самом деле «вместо этого неизбежно, фатально становятся поляками» (в данном случае поляки для Тютчева после восстания 1863–1864 гг. в наибольшей степени олицетворяли враждебную внешнюю силу).

Ненавистный для русского консервативного сознания западник непременно виделся либералом – опять же, в смысле не европейском, а вполне себе нашем, то есть примитивным фрондером, мечтающим быть принятым на Западе именно в качестве либерала, а потому неистово крушащим все то, что не соответствовало его доморощенным представлениям о европейском либерализме. Когда таким западником оказывался тот или иной представитель общественности, это не вызывало у консерваторов особой тревоги. Зато их не могло не волновать стремительное распространение моды на либерализм среди правящей элиты, то есть лиц, непосредственно влиявших на судьбу России.

Это сообщество претерпело в третьей четверти XIX века впечатляющую идейную мутацию. Из внешне лояльных и внутренне стерильно-безыдейных чиновников николаевской эпохи элита во время Великих реформ постепенно превращалась в силу, объективно оппозиционную традиционному самодержавию. Безусловно, ее оппозиционность была по большей части непроявленной, сводившейся в крайнем случае к фиге в кармане – пусть и нарочито нескрываемой, но из кармана всё же не доставаемой. Чем-то обычным и естественным становилось циничное двурушничество: внешне демонстрируемая верноподданность – и многозначительные улыбки авгуров для своего круга. Те немногие, для кого такое поведение было неприемлемым, становились в этой среде чуть ли не изгоями. Очень показательны слова, сказанные Михаилом Лорис-Меликовым одному из таких «негибких» деятелей – Константину Победоносцеву: «Вы оригинально честный человек и требуете невозможного». И еще более наглядно живописует цинизм правительственных верхов фраза Лорис-Меликова, произнесенная им уже после отставки: «Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России». Конечно, Лорис-Меликов, с одной стороны, и Победоносцев, с другой, были двумя крайностями, между которыми располагалось большинство, чьи взгляды было бы правильно назвать латентным конституционализмом. Дескать, трансформация самодержавия во что-то более удобоваримое с точки зрения европейских представлений о том, какой должна быть монархия, неизбежна, но не в данный момент, а в более или менее отдаленной перспективе. Вот Тютчев и припечатывал наотмашь такую элиту:

Напрасный труд – нет, их не вразумишь, –

Чем либеральней, тем они пошлее,

Цивилизация для них фетиш,

Но недоступна им ее идея.

Как перед ней ни гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы.

В ее глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы!

Существует очень устойчивый стереотип: мол, русский консерватизм антиэгалитарен, он не мыслит себе бессословного общества, его идеал – вертикаль с четко очерченным кругом избранной элиты и всеми остальными, тоже не одинаковыми, а ранжированными. И наиболее последовательным идеологом такого элитизма называют Константина Леонтьева, ратовавшего за «благодушный деспотизм» и более всего опасавшегося мещанской уравниловки всех и вся. Верно, Леонтьев действительно считал необходимым поднять элиту на недосягаемую для всех остальных сословий высоту, но при этом надо понимать, что он имел в виду вовсе не обуржуазившуюся и прозападно настроенную правительственную элиту. С этой элитой он намеревался решительно бороться, дабы защитить от нее престол. И для этих целей Леонтьев вынашивал план создания тайной структуры – «иезуитского ордена», – как он ее многозначительно называл.

Миф о Европе

Стоит ли поэтому удивляться, что на фоне всех этих опасений и подозрений, которыми были охвачены русские консерваторы, сама по себе реальная, действительная Европа была для них чем-то второстепенным, воспринимавшимся исключительно сквозь фильтр их незыблемых представлений о противопоказанности для России западных порядков. А потому и осуществлявшееся ими на протяжении десятилетий «похищение Европы», как назвал этот процесс Вадим Цымбурский, то есть восприятие России как Европы подлинной, настоящей, исторической и христианской, имело опосредованное отношение к Европе реальной. «Похищали» и восторгались одним, а опасались совсем другого. И именно Европе настоящей – той, которой так любовались оппоненты консерваторов, – последние в принципе отказывали в праве на целостное бытие в качестве некоего геополитического субъекта, потому что таковой всегда неизбежно будет антироссийским. Отсюда и прагматическая неизбежность, четко сформулированная Тютчевым: «Единственная естественная политика России по отношению к западным державам – это не союз с той или иной из этих держав, а разъединение, разделение их. Ибо они, только когда разъединены между собой, перестают быть нам враждебными – по бессилию». И далее Тютчев вынужденно констатировал: «Эта суровая истина, быть может, покоробит чувствительные души, но в конце концов ведь это закон нашего бытия».

А утонченный эстет Леонтьев вообще боялся осквернить, замарать европейскостью всамделишной, приниженно-бытовой, как чем-то ритуально нечистым, наши мессианские чаяния европейскости идеальной, мистической. (То есть в системе координат Цымбурского вынашивал планы «похищения Европы».) В том, что в 1878 г. мы, находясь совсем рядом с Константинополем, не заняли его и тем самым не осуществили многовековую мечту, Леонтьев усмотрел провиденциальный смысл: если бы тогда нам все же удалось войти в Константинополь, то мы сделали бы это «во французском кепи», а также «с общеевропейской эгалитарностью в сердце и уме». Поэтому к тому моменту, когда перед Россией откроется следующий исторический шанс воздвигнуть крест на Святой Софии, она должна быть внутренне готова к этому – и тогда все непременно удастся: русские войдут в Константинополь «именно в той шапке-мурмолке, над которой так глупо смеялись наши западники», и «с кровавой памятью об ужасном дне 1 марта, когда на улицах нашей европейской столицы либерализм анархический умертвил так безжалостно самого могущественного в мире и поэтому самого искреннего представителя либерализма государственного».

Последнее замечание особенно важно для понимания той степени внутренней свободы, которая была присуща русскому консерватизму: в открытую, практически без всяких намеков Леонтьев прямо говорил, что царь-либерал Александр II оказался недостойным стать освободителем Константинополя. И в этом приговоре явственно чувствуются отзвуки безжалостно-уничижительной оценки Тютчевым отца Александра II – Николая I, – который, в отличие от своего сына, не был либералом, но, являясь по натуре своей западником в петровском применении этого понятия к персоне суверена, как раз потворствовал формированию правящей элиты, ценности которой все дальше и дальше расходились с ценностями самого государя, что – в представлении Тютчева – и привело к крымской катастрофе:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые, и злые, –

Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей.

На фоне всего сказанного сегодняшние попытки рационально осмыслить традиционный русский консерватизм и сделать из него своего рода выжимки, которые можно было бы задействовать в идеологическом строительстве, или даже еще смелее – собрать на его основе некую конструктивную программу и внутриполитического развития страны, и ее позиционирования в мире – выглядят более чем наивными. И вовсе не из-за какой-то содержательной несостоятельности этой системы взглядов, а исключительно по причине ее абсолютно недоктринального, не поддающегося логическому структурированию и вследствие этого неспособного лечь в основание того или иного программного документа характера. Консерватизм, как уже говорилось выше, – это скорее силовое поле, в пространстве которого жила и продолжает жить значительная – если не подавляющая – часть нашего общества. Эту особенность национального менталитета непременно следует учитывать, с ней надо обязательно и регулярно сверять любые задумки и начинания в области государственной политики, но при этом относиться к ней именно как к определенной силе притяжения-отталкивания. В конце концов, нельзя не учитывать фактора гравитации, занимаясь проектированием самолетов, но при этом недопустимо весь их разрабатываемый функционал обращать исключительно на оптимизацию преодоления силы земного тяготения – наверное, самой важной проблемы для понимания, почему аппаратам тяжелее воздуха все же удается взлететь, но далеко не единственной для авиаконструкторов.

В свое время Константин Аксаков назвал русских «народом негосударственным» и «не ищущим участия в правлении». Конечно же, мыслитель поторопился выдать желаемое за действительное: буквально сразу после написания этих слов народ начал усиленно демонстрировать обратное – что он как раз «ищущий участия в правлении». Но при этом – и здесь Аксаков оказался абсолютно прав, – даже алкая причастности к власти, народ продолжал оставаться именно «негосударственным», стремившимся, в отличие от прозападных правителей и элит, получить в виде государства не бездушный инструмент господства-подчинения, а средство для реализации своих глубинных, уходящих корнями в далекое, чуть ли не доисторическое, прошлое фантазий. И все это – не от ума, а от сердца. У нас в правилах даже мыслить чувством, что убедительно демонстрирует история того, что принято называть русским консерватизмом. О либерализме можно сказать в принципе все то же самое – но это уже совершенно другой разговор.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258190 Дмитрий Андреев

До основания, а затем…

Устарел ли контроль над ядерными вооружениями?

Алексей Арбатов – академик РАН, руководитель Центра международной безопасности Института мировой экономики и международных отношений им. Е.М. Примакова Российской Академии наук, в прошлом участник переговоров по Договору СНВ-1 (1990 г.), заместитель председателя Комитета по обороне Государственной думы (1994–2003 гг.).

Резюме Если откажемся от наработанных за полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, останемся у разбитого корыта. Необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно ее совершенствовать.

Противостояние России и Запада и начало нового цикла гонки вооружений вернули проблемы ядерного оружия на авансцену мировой политики после двадцати лет забвения. Администрация Дональда Трампа не считает приоритетом прогресс в контроле над ядерным оружием, что по идее должно послужить стимулом для Москвы к существенному пересмотру курса в данной области. Но в какую сторону? Этот вопрос остается открытым.

Ядерный романтизм в консервативную эпоху

На Валдайском форуме в октябре 2016 г. президент России Владимир Путин заявил: «Ядерное оружие является фактором сдерживания и фактором обеспечения мира и безопасности во всем мире», его нельзя «рассматривать как фактор какой бы то ни было потенциальной агрессии». Следует отметить, что столь положительная и в чем-то даже романтическая оценка роли ядерного оружия высказывается у нас на самом высоком государственном уровне впервые – такого не было ни во времена СССР, ни в демократической России.

Впрочем, многое зависит от интерпретации. Если эти слова – пожелание того, как должно быть, пока ядерное оружие существует в качестве объективной реальности, на это нечего возразить. Возможно, имелось в виду, что ядерное оружие должно быть предназначено только для ответного удара, и этой возможностью следует сдерживать агрессора от нападения («фактор сдерживания»). И что его недопустимо применять в первом ударе («как фактор потенциальной агрессии»). В таком случае мы имеем дело с одним из вариантов формулировки концепции стратегической стабильности как состояния стратегических взаимоотношений сторон, при котором сводится к минимуму вероятность ядерной войны, во всяком случае – между двумя сверхдержавами.

Однако если приведенное высказывание отражает представление о существующем порядке вещей, то с ним нельзя согласиться без существенных оговорок.

Фактор агрессии или ее сдерживания?

Первая оговорка состоит в том, что все девять нынешних государств, имеющих ядерное оружие, в своих официальных военных доктринах или по умолчанию допускают применение его первыми.

До недавнего времени КНР и Индия были единственными двумя странами, принявшими обязательство о неприменении ядерного оружия первыми. Но в Китае идет дискуссия об отказе от этого принципа ввиду растущей возможности США поражать китайские ядерные средства высокоточными неядерными системами большой дальности. А Индия, судя по всему, изменила свое прежнее обязательство, заявив, что оно распространяется только на неядерные государства, и это сближает ее стратегию с доктринами России и Соединенных Штатов.

Американские союзники по НАТО – Великобритания и Франция – всегда доктринально допускали применение ядерного оружия первыми, хотя их ядерные силы в сокращенном составе технически более всего соответствуют концепции сугубо ответного удара, во всяком случае в отношении России (а до того – СССР).

Пакистан открыто и безоговорочно придерживается концепции первого применения ядерного оружия (как оперативно-тактического, так и средней дальности) против Индии, имеющей большое превосходство по силам общего назначения.

Израиль не признает и не отрицает наличия у него ядерного оружия. Но ввиду специфики его геополитического окружения ни у кого нет сомнений, что Тель-Авив негласно придерживается концепции первого ядерного удара.

У Северной Кореи вместо доктрины – идеологические декларации с угрозами применения ядерного оружия. В свете малочисленности и уязвимости ее ядерных средств в противоборстве с ядерной сверхдержавой в лице США первый удар – единственный способ применить ядерное оружие (и после этого погибнуть).

Тем более сказанное выше относится к двум ведущим ядерным державам. Российская официальная военная доктрина недвусмысленно предусматривает не только ответный ядерный удар (в качестве реакции на нападение на РФ и ее союзников с использованием ядерного и других видов оружия массового уничтожения, ОМУ), но также и первый ядерный удар: «Российская Федерация оставляет за собой право применить ядерное оружие… в случае агрессии против Российской Федерации с применением обычного оружия, когда под угрозу поставлено само существование государства». В таком случае ядерный удар будет иметь целью «нанесение неприемлемого ущерба агрессору в любых условиях обстановки».

В военной политике Соединенных Штатов тоже всегда допускалась возможность использования ядерного оружия первыми, как гласит американская ядерная доктрина от 2010 г., «для узкого набора сценариев». Обеспечивая гарантии безопасности союзникам в Европе и Азии, США имеют варианты ядерного ответа на нападение на них с использованием обычного оружия или других видов ОМУ и потому «не готовы в настоящее время принять безоговорочную политику сдерживания ядерного нападения как единственного предназначения ядерного оружия…».

Таким образом, Россия, Соединенные Штаты и другие государства, обладающие ядерным оружием, допускают, помимо ответного удара, те или иные варианты применения ядерного оружия первыми (т.е. как «фактор агрессии»). Такие варианты включены в их понимание ядерного сдерживания (т.е. «фактора обеспечения мира и безопасности во всем мире»). Объясняется этот доктринальный симбиоз тем, что все они без исключения считают «фактором агрессии» только первый ядерный удар вероятного противника. А сами намерены применить ядерное оружие первыми исключительно в ответ на агрессию с использованием других видов ОМУ или обычных вооружений.

В связи с этим следует подчеркнуть, что исторически во многих войнах, особенно после 1945 г., каждая сторона считала, что, даже ведя наступательные операции, она обороняется, отражая реальную или неминуемо грозящую агрессию. Это влекло за собой или могло повлечь эскалацию конфликта. Карибский ракетный кризис октября 1962 г. наглядно продемонстрировал возможность ядерной войны из-за потери контроля над событиями, а не в результате спланированной агрессии. Несколько раз чистое везение спасало мир от ядерной катастрофы, хотя тогда уже существовало взаимное ядерное сдерживание (пусть асимметричное) и ни одна из сторон не хотела прямого конфликта.

Похожие, хотя и не столь опасные ситуации эскалации взаимных оборонительных действий имели место во время берлинского кризиса 1961 г., в ходе вьетнамской (1964–1972 гг.), афганской (1979–1989 гг.) и первой иракской войн (1990 г.). То же можно сказать о четырех ближневосточных войнах (1957, 1967, 1973 и 1983 гг.), фолклендском конфликте (1982 г.), индо-пакистанской и ирано-иракской войнах (1971 и 1980–1988 гг.) и ряде других событий такого рода. Причем некоторым из них сопутствовали открытые угрозы применения ядерного оружия и повышение уровней его готовности ведущими государствами.

Нынешняя конфронтация России и НАТО в Европе, многосторонний характер кризисов на Ближнем Востоке в сочетании с развитием новейших ядерных и обычных высокоточных вооружений и изощренных информационно-управляющих систем порождают угрозу быстрой непреднамеренной эскалации обычного (даже локального) конфликта между великими державами к ядерной войне. Эта угроза усугубляется «новаторскими» концепциями применения ядерного оружия в стратегиях ведущих государств.

Опасные новации

Во времена прошлой холодной войны вероятность быстрой (и даже изначальной) эскалации крупного вооруженного конфликта в Европе к применению ядерного оружия со стороны НАТО и Варшавского договора принималась как данность (а на континенте было развернуто в общей сложности до 17 тыс. единиц тактических ядерных средств). После окончания холодной войны тактические ядерные силы сторон были многократно сокращены, а апокалипсические сценарии были на четверть века забыты.

Но кризис вокруг Украины и наращивание вооруженных сил по обе стороны новых границ между Россией и НАТО вернули прежние страхи в европейскую политику. Масштабные военные учения сторон стали регулярно проводиться с имитацией применения тактических ядерных средств. Оружие такого класса в количестве нескольких сотен единиц все еще размещено вместе с силами общего назначения на передовых базах России и в американских хранилищах на территории стран НАТО.

Однако есть и новшества, чреватые не меньшей опасностью: концепции избирательного применения стратегических ядерных вооружений. Соединенные Штаты с начала 1960-х гг. экспериментировали со стратегией контрсиловых ядерных ударов – поражения стратегических сил и других военных объектов СССР, избегая разрушения городов (во всяком случае, на первых этапах войны). Но все эти планы разбивались о вероятность массированного ядерного ответа другой стороны.

Перемены начались много лет спустя: в 2003 г. в официальных российских документах появились планы «деэскалации агрессии... угрозой нанесения или непосредственно осуществлением ударов различного масштаба с использованием обычных и/или ядерных средств поражения». Причем предполагалась возможность «дозированного боевого применения отдельных компонентов Стратегических сил сдерживания».

С тех пор издания военной доктрины РФ не упоминали подобных концепций, и на время они ушли в тень. Но в условиях нынешнего обострения напряженности в профессиональную печать стали периодически просачиваться сходные идеи, возможно, отражая закрытые стратегические изыскания уполномоченных организаций. Можно в связи с этим предположить, что в России, США (и, видимо, в КНР) прорабатываются концепции избирательного применения стратегического ядерного оружия.

Например, военные профессионалы из закрытых институтов Минобороны РФ подчеркивают «…ограниченный характер первого ядерного воздействия, которое призвано не ожесточить, а отрезвить агрессора, заставить его прекратить нападение и перейти к переговорам. При отсутствии желательной реакции предусматривается нарастающее массирование использования ядерного оружия как в количественном отношении, так и по энерговыделению. Поэтому… первое ядерное воздействие Российской Федерации может носить ограниченный характер. Реакция противника просчитывается в форме как массированного, так и ограниченного ядерного удара. Более вероятным, на наш взгляд, можно считать второй вариант. В его пользу говорит тот факт, что США являются страной, где родилась концепция ограниченной ядерной войны». В качестве возможных средств таких действий рассматриваются, в частности, новые тяжелые наземные ракеты шахтного базирования типа «Сармат», поскольку уязвимость пусковых установок не позволяет полагаться на них для осуществления ответного удара в случае массированной контрсиловой атаки США.

Судя по всему, и Соединенные Штаты, в свою очередь, реанимируют концепции ограниченной стратегической ядерной войны в виде «подогнанных (tailored) ядерных опций». Как оружие таких ударов обсуждаются, например, перспективные ядерные авиационные крылатые ракеты большой дальности (LRSO – long-range stand-off missile) и управляемые авиабомбы с вариативной мощностью заряда (В-61-12).

Чаще всего в России подобные избирательные удары предлагаются как ответ на массированную неядерную «воздушно-космическую агрессию» США и НАТО (вроде многократно расширенного варианта налетов на Югославию, Афганистан или Ирак). А в США такие «опции» прорабатываются как реакция на ограниченное «ядерное воздействие» со стороны России (а также имея в виду Китай). В реальности Соединенные Штаты не имеют ни планов, ни достаточных средств для неядерной «воздушно-космической агрессии» против России, особенно если речь идет об ударе по ее стратегическим ракетным силам. Эти сценарии существуют в воображении российских стратегов. Однако взаимная разработка планов избирательных стратегических ударов угрожает молниеносно перевести на глобальный уровень любое локальное (и даже случайное) вооруженное столкновение двух сверхдержав.

Хотелось бы спросить авторов российской концепции: почему они думают, что Соединенные Штаты в ходе обмена ограниченными ударами, в конце концов, первыми дадут «задний ход»? Видимо, подсознательно здесь присутствует стереотип: в США живут богаче и ценят жизнь выше, а патриотизм – ниже, чем в России. Возможно, применительно к большой и долгой обычной войне это не лишено оснований (достаточно сравнить отношение общества двух стран к войнам во Вьетнаме и Афганистане). Однако упускается из вида, что ядерное оружие и в этом смысле является «великим уравнителем»: и богатым, и бедным одинаково не хочется, чтобы они сами, их дети и внуки превратились в «радиоактивную пыль». Во всяком случае, исторический опыт кризисов холодной войны не подтверждает представления о трусливости американцев, а с тех пор уровень жизни в России и на Западе стал менее контрастным.

Сопутствующая идея, набирающая ныне обороты, состоит в том, что после большого сокращения ядерных арсеналов за прошедшие четверть века ядерная война снова стала возможна и не повлечет глобальной катастрофы. Вот один из образчиков такого прогнозирования: «Решившись на контрсиловой превентивный удар по России… США имеют основания рассчитывать на успех… В итоге до 90 процентов российского ядерного потенциала уничтожается до старта. А суммарная мощность ядерных взрывов составит около 50–60 мегатонн… Гибель миллионов американцев, потеря экономического потенциала будут перенесены относительно легко. Это умеренная плата за мировое господство, которое обретут заокеанская или транснациональная элиты, уничтожив Россию…» В качестве спасительной меры, утверждает автор, создание 40–50 «боеприпасов (в 100 МТ) в качестве боеголовок для тяжелых МБР или сверхдальних торпед гарантирует доведение до критически опасных геофизических зон на территории США (Йеллоустонский супервулкан, разломы тихоокеанского побережья США)... Они гарантированно уничтожат США как государство и практически всю транснациональную элиту».

Можно было бы отмахнуться от таких идей как не составляющих предмет стратегического анализа и требующих услуг специалистов другого профиля, но не все так просто. Их автор (Константин Сивков) много лет служил в Генеральном штабе Вооруженных сил РФ и принимал участие в разработке военно-доктринальных документов государства. В других работах этого специалиста, как и в публикациях упомянутых выше экспертов, вопреки официальной линии Москвы, приводятся вполне убедительные расчеты невозможности массированного поражения не только российских ракетных шахт, но и значительной части промышленности высокоточным неядерным оружием. Также следует напомнить, как пару лет назад один из центральных каналов российского телевидения в репортаже о заседании военно-политического руководства самого высокого уровня как бы «случайно» показал картинку именно такой суперторпеды, вызвав немалый ажиотаж на Западе.

Приведенные примеры не позволяют безоговорочно принять тезис известного российского политолога Сергея Караганова: «Наличие ядерного оружия с имманентно присущей ему теоретической способностью уничтожения стран и континентов, если не всего человечества, изменяло мышление, “цивилизовало”, делало более ответственными правящие элиты ядерных держав. Из этих элит вымывались или не подпускались к сферам, связанным с национальной безопасностью, люди и политические группы, взгляды которых могли бы привести к ядерному столкновению». И дело не в том, что до «ядерной кнопки» могут добраться экстремисты или умалишенные, а в том, что замкнутые институты имеют склонность генерировать узко технико-оперативный образ мышления, совершенно оторванный от реальности и чреватый чудовищными последствиями в случае его практической имплементации.

Так или иначе, приведенные концепции насколько искусственны, настолько и опасны. Россия и США уже второй год не могут договориться о координации обычных авиаударов даже по общему противнику в Сирии, а что уж говорить о негласном взаимопонимании «правил» обмена избирательными ядерными ударами друг по другу! Касательно приемлемости ядерной войны при сокращенных потенциалах, даже если принять крайне спорные прогнозы минимального ответного удара России мощностью в 70 мегатонн (10% выживших средств), надо обладать экзотическим мышлением для вывода, что российский ответ (5 тыс. «хиросим») не будет означать полного уничтожения Cоединенных Штатов и их союзников вместе со всеми элитами.

В реальности нет никаких оснований полагать, что ядерное оружие теперь и в будущем может стать рациональным инструментом войны и ее завершения на выгодных условиях. Однако есть риск (особенно после смены руководства США), что государственные руководители, не владея темой, не имея доступа к альтернативным оценкам и тем более не ведая истории опаснейших кризисов времен холодной войны, поверят в реализуемость подобных концепций. Тогда в острой международной ситуации, стремясь не показать «слабину», они могут принять роковое решение и запустить процесс неконтролируемой эскалации к всеобщей катастрофе.

Банализация и рационализация ядерного оружия и самой ядерной войны, безответственная бравада на эти запретные ранее темы – опаснейшая тенденция современности. Парадоксально, что отмеченные стратегические новации выдвинуты в условиях сохранения солидного запаса прочности паритета и стабильности ядерного баланса России и США. Похоже, что даже классическое двустороннее ядерное сдерживание в отношениях двух сверхдержав (не говоря уже о других ядерных государствах) «поедает» само себя изнутри. Впредь едва ли можно надеяться только на него как на «фактор обеспечения мира и безопасности».

Нельзя не признать, что традиционные концепции и методы укрепления стратегической стабильности не способны устранить данную опасность. Для этого нужны новые принципы стратегических отношений великих держав и механизмы обоюдного отказа от опасных стратегических новаций. Но их невозможно создать в условиях распада контроля над ядерным оружием и неограниченной гонки вооружений.

Спасло ли мир ядерное сдерживание?

Вторая оговорка в отношении упомянутой в начале статьи «валдайской формулы» заключается в том, что ядерный «фактор сдерживания» реализуется исключительно в рамках системы и процесса контроля над вооружениями и их нераспространения – и никак иначе. Сейчас, на кураже ниспровержения прежних истин, по этому поводу высказываются сомнения. Например, цитировавшийся выше Сергей Караганов пишет, что «…баланс полезности и вредности контроля над вооружениями подвести крайне трудно». Тем не менее это сделать легко – при всей сложности проблематики ядерных вооружений.

До начала практического контроля над вооружениями (ведя отсчет с Договора 1963 г. о частичном запрещении ядерных испытаний) мир неоднократно приближался к грани ядерной войны. Характерно, что упомянутый выше самый опасный эпизод – Карибский кризис – помимо конфликта СССР и США из-за Кубы, был главным образом вызван именно динамикой ядерного сдерживания. Отвечая на большой блеф советского лидера Никиты Хрущева о ракетном превосходстве после запуска спутника в 1957 г., Соединенные Штаты начали форсированное наращивание ракетно-ядерных вооружений. Администрация Джона Кеннеди, придя к власти в 1961 г., унаследовала от предшественников 12 старых межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и две первые атомные подводные лодки с баллистическими ракетами (БРПЛ). Однако уже в 1967 г. американские стратегические ядерные силы (СЯС) увеличились по числу ракет в 40 раз (!). Поняв, куда идут процессы, Хрущев санкционировал переброску ракет средней дальности на Кубу, чтобы хоть замедлить быстро растущее отставание от США. Остальное хорошо известно.

Так ядерное сдерживание чуть не привело к ядерной войне. Можно до бесконечности спорить, спасло ли мир ядерное оружие или нет. И то и другое недоказуемо, поскольку, слава Богу, ядерной войны в те годы не случилось. Но в течение ста лет после битвы при Ватерлоо и до августа 1914-го большой войны в Европе тоже не произошло, хотя ядерного оружия не было, как и на протяжении полутора веков между Тридцатилетней войной и наполеоновским нашествием. А малых войн случалось множество, как и в годы холодной войны, причем через своих клиентов великие державы воевали и друг с другом.

После Договора 1963 г. в течение последующего полувека была создана обширная система ограничения и нераспространения ядерного оружия. Последний кризис холодной войны произошел осенью 1983 г., причем тоже из-за динамики ядерного сдерживания: развертывания новых ракет средней дальности СССР, а в ответ и аналогичных ракет США и провала переговоров по ограничению ядерных вооружений. Вывод очевиден: международные конфликты на фоне неограниченной гонки ядерных вооружений периодически подводят мир к грани ядерного Армагеддона. А в условиях процесса и режимов контроля над вооружениями – нет.

Отрицать прямую и обратную корреляцию мира и контроля над вооружениями можно, только если не желать признавать очевидного. Именно соглашения об ограничении и сокращении ядерного оружия стабилизировали военный баланс на пониженных уровнях и сыграли решающую роль в спасении мира от глобальной войны. Точно так же четко прослеживается взаимосвязь успехов и провалов диалога великих держав по ядерному разоружению и соответственно – прогресса или регресса режима нераспространения ядерного оружия.

Тем не менее, если исходить из того, что сдерживание, наряду с соглашениями великих держав, явилось одним из факторов спасения мира от ядерной войны в прошлом, то это отнюдь не значит, что так будет продолжаться в будущем. Отношения стабильного стратегического паритета сложились исключительно между СССР/Россией и США, хотя и здесь сейчас нарастают возмущающие факторы. Но нет оснований рассчитывать на тот же эффект в отношениях других ядерных государств, например, Индии и Пакистана. Тем более это относится к Северной Корее и возможным будущим обладателям ядерного оружия, если продолжится его распространение, что неизбежно в случае провала переговоров по дальнейшему сокращению ядерных арсеналов.

А через новые ядерные государства это оружие или оружейные материалы и экспертиза неизбежно рано или поздно попадут в руки террористов, что положит катастрофический конец роли ядерного оружия как «фактора обеспечения мира и безопасности». Ядерное сдерживание, согласно вечным законам гегелевской диалектики, убьет само себя. Это тем более так, поскольку в настоящее время разворачивается беспрецедентный кризис системы контроля над ядерным оружием.

Распад системы: есть ли повод для волнения?

Впервые за более чем полвека переговоров и соглашений по ядерному оружию (после Договора 1963 г.) мир оказался перед перспективой потери уже в ближайшее время договорно-правового контроля над самым разрушительным оружием в истории человечества.

Наиболее слабым звеном в системе контроля над ядерным оружием является Договор РСМД между СССР и США от 1987 года. Стороны уже несколько лет обвиняют друг друга в нарушении Договора, и после смены администрации в Вашингтоне в обозримом будущем он может быть денонсирован. В России к этому соглашению относятся скептически, что регулярно проявляется в высказываниях государственных руководителей. Еще более настораживает, что в новой «Концепции внешней политики» от 2016 г. он даже не упомянут в числе договоров, которым привержена Москва.

Обычно в вину Договору РСМД вменяется, что согласно его положениям было ликвидировано в два с лишним раза больше советских, чем американских ракет (соответственно 1836 и 859), и этой арифметикой до сих пор возмущаются многие российские эксперты в погонах и без. Но дело не просто в том, что советских ракет было развернуто намного больше и соответственно до «нуля» пришлось больше их сокращать. Еще важнее, что по высшей стратегической математике СССР все равно остался в выигрыше по качеству. Ведь для него был устранен, по сути, элемент стратегической ядерной угрозы, особенно ракеты «Першинг-2», способные с коротким подлетным временем (7 минут) наносить точные удары по подземным командным центрам высшего военно-политического руководства в Московском регионе. А непосредственно для американской территории Договор никак угрозу не уменьшил, поскольку советские ракеты средней дальности ее по определению не достигали.

Другой аргумент против Договора состоит в том, что ракеты средней дальности нужны России для ударов по базам ПРО США в Европе. Между тем все непредвзятые оценки показывают, что эти системы не способны перехватить российские МБР ни на разгонном участке, ни вдогонку. Кстати и президент Путин заявлял, что новые системы РФ могут преодолеть любую ПРО США.

Довод о том, что нужно отвечать на ядерные ракеты средней дальности третьих стран, не участвующих в Договоре, тоже неубедителен. Поскольку Великобритания и Франция не имеют ракет такого класса, из пяти остальных ядерных государств КНР и Индия – стратегические союзники России, Пакистан нацеливает ракеты только на Индию, Израиль – на исламских соседей, а КНДР – на американских дальневосточных союзников, а в перспективе – на США.

В любом случае Россия обладает большим количеством достратегических ядерных средств для сдерживания третьих стран, помимо стратегического потенциала для сдерживания Соединенных Штатов, часть которого может быть нацелена по любым другим азимутам. И уж если этой огромной мощи недостаточно для сдерживания третьих ядерных государств, то дополнительное развертывание наземных баллистических и крылатых ракет средней дальности делу не поможет. Придется рассчитывать на противоракетную оборону в составе модернизированной Московской ПРО А-235, новейших систем С-500 и последующих поколений подобных средств. А заодно пересмотреть позицию о необходимости отказа от систем ПРО или их жесткого ограничения.

Вопреки критике Договора при современном геополитическом положении России он намного важнее для ее безопасности, чем 30 лет назад. В случае его краха и в ответ на развертывание ныне запрещенных российских систем оружия возобновится размещение американских ракет средней дальности, причем не в Западной Европе, как раньше, а на передовых рубежах – в Польше, Балтии, Румынии, откуда они смогут простреливать российскую территорию за Урал. Это заставит Москву с огромными затратами повышать живучесть ядерных сил и их информационно-управляющей системы.

Кризис контроля над ядерным оружием проявляется и в том, что вот уже шесть лет не ведется переговоров России и США по следующему договору СНВ – самая затянувшаяся пауза за 47 лет таких переговоров. В 2021 г. истечет срок текущего Договора СНВ, и в контроле над стратегическими вооружениями возникнет вакуум. Времени для заключения нового договора, в свете глубины разногласий сторон по системам ПРО и высокоточным неядерным вооружениям, все меньше. При этом новая администрация Белого дома не проявляет заинтересованности в заключении нового договора СНВ до 2021 г. или в его продлении до 2026 года.

Именно с середины 2020-х гг. Соединенные Штаты приступят к широкой программе обновления своего стратегического ядерного арсенала (стоимостью до 900 млрд долл.), а также, вероятно, расширят программу ПРО, на что Россия будет вынуждена отвечать. Причем в отличие от периода холодной войны эта ракетно-ядерная гонка будет дополнена соперничеством по наступательным и оборонительным стратегическим вооружениям в неядерном оснащении, а также развитием космического оружия и средств кибервойны. Новейшие системы оружия особенно опасны тем, что размывают прежние технические и оперативные разграничения между ядерными и обычными, наступательными и оборонительными, региональными и глобальными вооружениями.

К тому же гонка вооружений станет многосторонней, вовлекая, помимо США и России, также КНР, страны НАТО, Индию и Пакистан, Северную и Южную Кореи, Японию и другие государства. Геополитическое положение России обуславливает ее особую уязвимость в такой обстановке.

Уже два десятилетия по вине Вашингтона в законную силу не вступает Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). По их же вине недавно «заморожено» соглашение о ликвидации избыточного запаса плутония. Переговоры по запрещению производства разделяющихся материалов (оружейного урана и плутония) в военных целях (ДЗПРМ) много лет стоят в тупике на Конференции по разоружению в Женеве. По российской инициативе за последние три года прекратилось сотрудничество РФ и США по программам безопасной утилизации, физической сохранности и защите ядерных вооружений, материалов и объектов.

Конференция по рассмотрению Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) в 2015 г. закончилась провалом. Северная Корея, которая вышла из ДНЯО в 2003 г., продолжает испытания ядерного оружия и баллистических ракет. В апреле 2017 г. от нее дистанцировался даже главный покровитель – Китай. Настрой новой администрации и Конгресса против многостороннего соглашения об ограничении иранской ядерной программы от 2015 г. может нанести окончательный удар по ДНЯО. Дальнейшее распространение ядерного оружия будет происходить главным образом рядом с российскими границами (Иран, Турция, Египет, Саудовская Аравия, Южная Корея, Япония).

Если и когда это оружие попадет в руки террористов, Россия – с недавнего времени лидер в борьбе с международным терроризмом – может стать одним из первых объектов их мщения, тем более в свете уязвимости ее геополитического положения и проницаемости южных границ.

Рецепты летального исхода

Традиционный контроль над ядерным оружием зиждился на ярко выраженной биполярности миропорядка, примерном равновесии сил сторон и согласовании классов и типов оружия в качестве предмета переговоров. Ныне миропорядок стал многополярным, равновесие асимметричным, а новые системы оружия размывают прежние разграничения. Контроль над вооружениями и предотвращение ядерной войны необходимо своевременно адаптировать к меняющимся условиям. Но надстраивать здание нужно на твердом и испытанном фундаменте – таково элементарное правило любой реконструкции.

В упоминавшейся выше статье Сергей Караганов пишет о необходимости выработки «новых схем ограничения вооружений». В качестве таковых он предлагает «не традиционные переговоры по сокращению (ликвидации) ядерного оружия... Пора и в расчетах, и в переговорах, если их все-таки вести, отходить от бессмысленного принципа численного паритета… Вместо этого стоит начать диалог всех ядерных держав (в том числе, возможно, даже Израиля и Северной Кореи…) по укреплению международной стратегической стабильности. Сопредседателями диалога могут быть Россия, США и Китай. Цель – предотвращение глобальной войны, использования ядерного оружия. Он должен быть направлен именно на повышение стабильности, предсказуемости, донесения друг до друга опасений, предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений. Особенно основанных на новых принципах средств противоракетной обороны в динамическом взаимодействии с наступательными вооружениями. Естественно, диалог должен включать и обсуждение неядерных, но де-факто стратегических вооружений. А также средств кибервойны… Таким образом, – пишет этот авторитетный специалист, – цель диалога – не собственно сокращение арсеналов, а предотвращение войны через обмен информацией, разъяснение позиций, в том числе причин развертывания тех или иных систем, доктринальных установок, укрепление доверия или по крайней мере уменьшения подозрений».

Прежде всего по поводу приведенного подхода следует отметить, что у Москвы и Вашингтона уже есть совместная концепция стратегической стабильности, предметно согласованная в первый и, к сожалению, последний раз в 1990 году. Ее суть (состояние стратегических отношений, устраняющее стимулы для первого удара) вполне актуальна. Что касается конкретных способов укрепления стабильности (взаимоприемлемое соотношение наступательных и оборонительных средств, снижение концентрации боезарядов на носителях и акцент на высокоживучие системы оружия), они, безусловно, требуют обсуждения и дополнения. Нужно учесть появление новейших наступательных и оборонительных вооружений, затронутые выше опасные концепции их применения, киберугрозы, распространение ядерного и ракетного оружия. Но расширение круга участников таких переговоров преждевременно. В обозримом будущем было бы величайшим успехом достичь взаимопонимания хотя бы в двустороннем формате, а уже затем думать о его расширении.

Кроме того, отвлеченное обсуждение стратегической стабильности сродни популярным в Средние века схоластическим диспутам. Это не приведет к конкретному результату, вроде упомянутого Карагановым «предотвращения новых дестабилизирующих направлений гонки вооружений». Едва ли можно рассчитывать, что оппоненты просто силой аргументов убедят друг друга отказаться от вызывающих беспокойство программ – без достижения взаимных компромиссов в виде ограничения и сокращения конкретных вооружений. А раз так, то и «численному паритету» нет альтернативы: ни одна из сторон не согласится юридически закрепить свое отставание.

Это суждение подтверждает практический опыт. Ведущиеся в течение последних лет американо-китайские консультации по стратегической стабильности при неравенстве потенциалов не породили ничего (кроме совместного словаря военных терминов). Та же участь постигла переговоры «большой ядерной пятерки», начавшиеся с 2009 г.: ничего конкретного, кроме общих благих пожеланий, согласовать не удалось. Наконец, есть опыт диалога России и Соединенных Штатов, который шел до 2012 г. по системам ПРО в контексте стратегической стабильности. Интеллектуальное взаимодействие потерпело фиаско, поскольку США не соглашались ни на какие ограничения ПРО, а Россия их и не предлагала, требуя «гарантий ненаправленности».

Если бы удалось организовать предлагаемый Сергеем Карагановым форум «девятки» по стратегической стабильности, он в лучшем случае вылился бы в бесплодный дискуссионный клуб, а в худшем – в площадку для взаимной ругани (тем более с участием таких своеобразных стран, как Израиль и КНДР).

Единственное содержательное определение стабильности от 1990 г. потому и состоялось, что согласовывалось в рамках переговоров о Договоре СНВ-1 и нашло воплощение в его статьях и обширнейшей интрузивной системе верификации и мер доверия. Поэтому паритет, количественные уровни, подуровни и качественные ограничения являются самым оптимальным и доказавшим свою практичность фундаментом соглашений по укреплению стабильности. В достигнутых с начала 1970-х гг. девяти стратегических договорах сокращение и ограничение вооружений, меры доверия и предсказуемости – отнюдь не самоцель, а способ практического (в отличие от теоретического) приближения к главной цели – предотвращению ядерной войны.

Разрушить существующую систему контроля над вооружениями проще простого, для этого даже не надо ничего делать – без постоянных усилий по ее укреплению она сама разрушается под давлением политических конфликтов и военно-технического развития. А вот создать на ее обломках нечто новое невозможно, тем более если предлагается привлечь скопом все ядерные государства и говорить одновременно обо всех насущных проблемах.

Об интересах России

После смены власти в Вашингтоне сохранение и совершенствование режимов контроля над ядерным оружием впредь могла бы обеспечить только Россия. Конечно, в том случае, если бы она этого захотела. Однако ни на США, ни на КНР или НАТО/Евросоюз рассчитывать не приходится. Помимо ответственности России как великой державы и ядерной сверхдержавы за эту кардинальную область международной безопасности, побудительным мотивом могут быть и другие соображения. При трезвом анализе ситуации, избавленном от политических обид и «ядерного романтизма», Москва должна быть больше всех заинтересована в этом с точки зрения национальной безопасности.

Во-первых, потому что гонку ядерных вооружений теперь намерены возглавить Соединенные Штаты, так зачем предоставлять им свободу рук? В интересах России понизить стратегические «потолки», загнать под них гиперзвуковые средства, вернуться к вопросу согласования параметров и мер доверия применительно к системам ПРО. Тем более что РФ интенсивно строит такую систему в рамках большой программы Воздушно-космической обороны (ВКО).

Другой мотив в том, что, как отмечалось выше, Россия находится в куда более уязвимом геостратегическом положении, чем США и страны НАТО, не имеет союзных ядерных держав и вообще не богата верными военно-политическими союзниками. Соответственно, продуманные и энергичные меры контроля над вооружениями способны устранить многие опасности, которые нельзя снять на путях гонки вооружений.

И, наконец, последнее: новое военное соперничество потребует колоссальных затрат, тогда как российская экономика сегодня явно не на подъеме (в этом году грядет серьезное сокращение российского военного бюджета). Ограничение стратегических сил и другие меры позволят сэкономить изрядные средства и обратить их на другие нужды страны.

Тот факт, что от Вашингтона впредь не следует ждать новых предложений или готовности с энтузиазмом принять российские инициативы, должен рассматриваться как дополнительный аргумент в пользу активизации политики РФ на данном треке. Если со стороны России поступят серьезные предложения (но не такие, как в случае с утилизацией плутония), от них не получится просто так отмахнуться. Более того, с учетом трудностей в отношениях двух ядерных сверхдержав на других направлениях (Украина, Сирия, Иран, Северная Корея), указанная сфера способна быстро стать триггером возобновления их взаимодействия, о котором много говорил Дональд Трамп в ходе избирательной кампании. К тому же он сможет поставить себе в заслугу достижение успеха там, где прежнего президента постигла неудача. (В истории были прецеденты: Никсон и Джонсон, Рейган и Картер.)

Возобновление активных усилий Москвы в данной сфере, безусловно, вызовет поддержку всех стран «Старой Европы», Китая, Японии, мира нейтральных и неприсоединившихся стран, широких общественных движений (вроде кампании за запрещение ядерного оружия, ведущейся в ООН), а также среди либеральных кругов США, в основном настроенных ныне против России. В известном смысле наша дипломатия в сфере контроля над ядерным оружием может стать важнейшим направлением использования «мягкой силы» в российской политике расширения своего глобального влияния.

Первоочередной задачей является спасение Договора РСМД. Вместо бесплодного обмена обвинениями сторонам следует совместно выработать дополнительные меры проверки, чтобы устранить взаимные подозрения. Разумеется, это возможно, только если Россия сама для себя признает ключевое значение Договора в обеспечении собственной безопасности и отбросит недальновидные взгляды на это соглашение.

Затем – заключение следующего договора СНВ на период после 2021 г. и на этой основе – согласование мер в области систем ПРО и новых стратегических вооружений в обычном оснащении. Далее – шаги к закреплению практического эффекта, а затем и вступлению в законную силу ДВЗЯИ. Потом – прогресс по линии ДЗПРМ и утилизации плутония, возобновление сотрудничества России и других стран по физической защите ядерных объектов и сохранности ядерных материалов. Параллельно – укрепление ДНЯО и режима контроля над ракетными технологиями. После этого – ограничение достратегического ядерного оружия и в этом контексте поэтапное и избирательное придание процессу сокращения ядерного оружия многостороннего характера.

* * *

Как показал исторический опыт нашей страны в других общественных сферах, в реальной жизни (в отличие от идеальной) не удастся до основания снести старое, а затем на чистом месте воздвигнуть нечто новое и прекрасное. На деле, если откажемся от наработанных за предшествующие полвека норм и инструментов контроля над ядерным оружием, то в итоге останемся «у разбитого корыта». Вместо этого необходимо срочно спасать эту сложную и бесценную конструкцию и, опираясь на такой фундамент, продуманно совершенствовать систему, приспосабливая к новым вызовам и угрозам российской и международной безопасности. Как сказал великий русский историк академик Василий Ключевский, «где нет тропы, надо часто оглядываться назад, чтобы прямо идти вперед».

США. Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 июля 2017 > № 2258189 Алексей Арбатов

Интервью Дениса Мантурова индийскому изданию The Economic Times.

Министр промышленности и торговли Российской Федерации Денис Мантуров рассказал индийскому финансовому изданию «The Economic Times» о перспективах российско-индийского сотрудничества в области промышленности. Публикуем перевод текста интервью.

Ссылка на оригинальную версию интервью: http://bit.ly/2umyaCF

Как вы оцениваете достижения в российско-индийских взаимоотношениях по итогам Петербургского экономического форума, где вы также присутствовали?

В этом году Индия стала страной-партнёром Петербургского международного экономического форума, а премьер-министр страны господин Нарендра Моди был приглашен в качестве почётного гостя и выступил на пленарном заседании. Этот факт уже говорит о многом. Но, конечно, самым важным итогом SPIEF для Российско-Индийских отношений стала принятая лидерами России и Индии Санкт-Петербургская декларация. В ней, как подчеркнул Владимир Путин, поставлена задача расширить сотрудничество в политической, экономической и гуманитарной сферах. В частности, стимулировать товарооборот, совершенствовать его структуру, а такжерасширять производственную кооперацию между российскими и индийскими предприятиями в разных сферах.

На сегодняшний день российской и индийской сторонами согласован перечень из 19 проектов, предполагающих сотрудничество в области транспортной инфраструктуры, новых технологий в фармацевтике, авиа- и автостроении, алмазно-бриллиантовой отрасли и сельского хозяйства.

На форуме также обсуждалось наше военное сотрудничество. Напомню, что при участии российских специалистов в Индии налажена сборка продукции военного назначения. Совместная разработка и производство современных систем вооружений будут продолжены.

Индия и Россия намерены предпринять целенаправленные усилия по диверсификации своего экономического и инвестиционного партнерства. В стейтменте из Санкт-Петербурга излагаются различные области, в которых Индия и Россия планируют сотрудничать. Какие области, по Вашему мнению, имеют максимальные перспективы для инвестиций России в Индию?

Особо хотел бы выделить авиационную промышленность, развитие железнодорожной инфраструктуры и IT-технологии. В плане авиастроения достаточно перспективной видится поставка в Индию российской гражданской авиатехники, в том числе, самолетов «Сухой Суперджет – 100». К 2029 году парк самолетов, работающих на внутренних индийских линиях, может превысить 250 машин - такая потребность связана с фактическим увеличением пассажиропотока между региональными городами Индии. Мы очень рассчитываем, что планы вашей страны позволят увеличить объемы поставок российских самолетов. Наши «Суперждеты» могут выиграть конкурентную борьбу у Embraer и Bombardier.

Кроме этого, с учетом высокой локализации производства авиадвигателей в Индии, Россия может предложить другой высокотехнологичный проект: производство энергетических установок на основе авиационных газогенераторов. Эта тема совсем недавно обсуждалась в г. Новосибирске на первом заседании Российско-Индийского комитета высокого уровня по научно-технологическому сотрудничеству

Также речь идет о строительстве выделенных грузовых коридоров, модернизации железнодорожных станций, реконструкции и строительства вагоноремонтных депо. Кроме того, мы готовы организовать обучение индийских специалистов в рамках этих проектов, чтобы повысить их квалификацию.

Большие надежды мы связываем и с созданием российско-индийской рабочей группы по разработке комплексных решений по развитию сети железных дорог и метрополитена штата Махараштра.

У российских частных компаний есть не самый лучший опыт сотрудничества с индийскими коллегами из частного сектора. Каковы текущие проблемы для российских инвестиций в Индии?

Препятствием на пути делового сотрудничества становятся и непредвиденные изменения индийского законодательства. Еще одной дискриминационной мерой для российских компаний стал отказ в предоставлении банковских гарантий при заключении договоров по гостендерам. Тем не менее, Россия и Индия ведут переговоры о взаимной защите инвестиций. Предыдущее Соглашение о защите капиталовложений прекратило свое действие в апреле 2017 года.

Какие области имеют максимальные перспективы для инвестиций Индии в Россию?

Мы приглашаем индийских инвесторов поучаствовать в проекте «Алюминиевая долина» в Восточной Сибири. Это будет особая экономическая зона в Красноярском крае.

В середине марта, я был в Ченнаи, где в ходе моих переговоров с Государственным министром торговли и промышленности Республики Индии Нирмалой Ситхараман была достигнута договоренность о создании подгруппы по сотрудничеству в сфере алюминиевой промышленности в рамках действующей Межправительственной комиссии. Сейчас мы ожидаем от индийской стороны ответ на предложения Минпромторга России по тематике и составу участников подгруппы.

Справочно

The Economic Times — индийская ежедневная газета на английском языке. Принадлежит медиаконгломерату Bennett, Coleman & Co. Ltd. Издаётся с 1961 года. Это самая популярная деловая газета в Индии: её разовый тираж составляет 630 000 экземпляров, а читательская аудитория превышает 800 000 человек. The Economic Times одновременно выходит в 11 городах: Мумбаи, Бангалоре, Дели, Ченнаи, Калькутте, Лакхнау, Хайдарабаде, Ахмедабаде, Нагпуре, Чандигархе и Пуне. Штаб-квартира издания расположена в Мумбаи.

Индия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > minpromtorg.gov.ru, 4 июля 2017 > № 2239058 Денис Мантуров

Призывы к восстановлению монархии в современной России "совершенно бессмысленны" — сейчас не время для этого, заявил во вторник глава Патриаршего совета по культуре епископ Егорьевский Тихон (Шевкунов) в ходе открытой лекции во Всероссийской государственной библиотеке иностранной литературы.

В 2017 году в России отмечается столетие с момента отречения императора Николая II от престола и ликвидации монархической формы правления. В обществе, прежде всего в православной среде, периодически возникают дискуссии о целесообразности восстановления монархии в стране.

"Может быть, мы и понимаем, что это особый путь России, особое время, когда Россия смогла бы реализоваться особым образом, но реально об этом говорить сейчас, мне кажется, совершенно бессмысленно. Кто-то считает, что надо дорасти, кто-то считает, что не готовы, кто-то считает, что это время безвозвратно ушло, — мы строим свои догадки", — сказал епископ Тихон, отвечая на вопросы из зала.

Он отметил, что сегодня зачастую "монархию идеализируют, и монархи-то были разные".

"Есть плюсы, есть минусы. Но монархия в какой-то степени естественна для церковного сознания", — сказал Шевкунов.

Он признался, что в начале 1990-х годов сам был "ярым монархистом", но со временем понял, что "Православная церковь может жить при любом государстве".

"А монархию — такую монархию, о которой иногда мы грезим, — действительно нужно заслужить. Не знаю, насколько это может получиться", — заключил представитель Русской церкви.

В связи с этим он привел также слова митрополита Питирима (Нечаева), сказанные им в конце 1980-х годов: "Дай вам сейчас царя, вы его через три дня снова расстреляете".

Ранее пресс-секретарь президента Дмитрий Песков заявлял, что Владимир Путин "без оптимизма" относится к подобным предложениям, в то же время политики вольны высказывать личное мнение.

Россия. ЦФО > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ. Образование, наука > ria.ru, 4 июля 2017 > № 2231851

Встреча с главой компании «Газпром» Алексеем Миллером.

Владимир Путин провёл рабочую встречу с председателем правления компании «Газпром» Алексеем Миллером. Глава «Газпрома» информировал Президента, в частности, о ситуации с газификацией регионов и о текущей деятельности компании.

В.Путин: Алексей Борисович, давайте обсудим результаты работы за прошедшее время в этом году.

И второй вопрос связан с «Прямой линией»: много проблем, связанных с газификацией. Это традиционные проблемы, которые люди поднимают в ходе «Прямых линий», и мы с Вами эти вопросы не только обсуждаем – знаю, Вы предлагаете конкретные решения совместно с регионами, без регионов здесь один «Газпром» не справится. Тем не менее хотел бы к этому ещё раз вернуться.

А.Миллер: Владимир Владимирович, «Газпром» в первом полугодии 2017 года нарастил добычу на 36,2 миллиарда по сравнению с аналогичным периодом 2016 года, это составляет 18,4 процента. Связано это с ростом потребления газа на внутреннем рынке, и это очень примечательно. Рост потребления газа населением составил 4,6 процента, электроэнергетикой – 9,5; 20,6 процента – агрохимия, 28,2 процента – это металлургия, и в итоге средний процент – 9,7 и прирост – 11,2 миллиарда. Без сомнений, это свидетельствует об экономическом росте в этих отраслях.

Рост газопотребления населения говорит о том, что вопросы газификации, без сомнения, являются очень важными, значимыми, и «Газпром» продолжает реализовывать программу газификации страны, которую мы начали по Вашему поручению в середине 2005 года.

В этом году мы газификацию ведём в 68 регионах страны, выделено 25 миллиардов 700 миллионов рублей. При этом ведётся строительство 3700 километров газопровода в рамках программы газификации. В этом году будет введено 1700 километров в 31 регионе, будет построено 160 газовых котельных и будет газифицировано 75 800 квартир и домовладений, газ придёт в более чем 200 населённых пунктов.

Остаются проблемные вопросы с рядом регионов. У нас 19 регионов, которые систематически не выполняют те обязательства, которые берут в рамках планов-графиков синхронизации работ, которые мы ежегодно подписываем с регионами.

В.Путин: Не доводят до конечного потребителя?

А.Миллер: Да, всё-таки ответственность «Газпрома» – это привести газ на границу населённого пункта, а то, что касается распределительных внутрипоселковых сетей или внутридомовых, а также подготовка потребителей к приёму газа, – конечно же, это зона ответственности регионов.

«Газпром» по итогам полугодия будет вынужден, конечно, посмотреть, как перераспределить средства в тех регионах, которые не выполнили свои обязательства по итогам первого полугодия, и выделить дополнительные средства тем регионам, которые такие обязательства выполнили.

В среднем уровень газификации на начало 2017 года по стране составил 67,2 процента, в городах и посёлках городского типа – 70,9, и на селе – 57,1.

С каждым годом объём инвестиций, который мы выделяем, даёт всё меньший и меньший прирост, потому что газификация ведётся всё больше в удалённых населённых пунктах. Но хотелось бы отметить, что в 2017 году мы выделили значительные средства в такие регионы, как Приморский край, с учётом той политики, которая проводится российским руководством по ускоренному развитию Дальнего Востока. И у нас Приморский край в объёме инвестиций в рамках программы газификации сейчас занимает первое место.

Также хотел бы отметить по тем регионам, куда пришли новые руководители, временно назначенные губернаторы, – у нас наладился хороший рабочий диалог. Здесь я хотел бы, наверное, отметить Ярославскую область, с губернатором у нас прошла рабочая встреча в Ярославле, мы наметили очень серьёзные планы газификации Ярославской области.

Конечно, район Восточной Сибири играет в нашей программе сейчас значимую роль. Хотел бы здесь также выделить такой регион, как Новосибирская область. Мы значительные деньги выделяем здесь. И также хотел бы отметить Северо-Запад – Карелию.

Но, наверное, можно упомянуть и ряд регионов, которые по тем или иным причинам не выполняют систематически свои обязательства. К этим регионам относятся Дагестан и, к сожалению, Волгоградская область. Это те регионы, где мы видим хроническое отставание от тех обязательств, которые регионы берут на себя.

Финансирование программы со стороны «Газпрома» осуществляется ритмично. По первому полугодию выделено ровно 50 процентов тех средств, которые предусмотрены программой. Ввод всех объектов предусмотрен к началу осенне-зимнего сезона 2017–2018 года.

В.Путин: Хорошо.

Россия > Нефть, газ, уголь. Недвижимость, строительство > kremlin.ru, 4 июля 2017 > № 2231301 Алексей Миллер

Рабочая встреча с губернатором Тверской области Игорем Руденей.

Глава Тверской области информировал Президента о социально-экономической ситуации в регионе.

В.Путин: Добрый вечер! Как дела, Игорь Михайлович?

И.Руденя: Всё хорошо, трудимся, работаем.

В.Путин: Ну, расскажите поподробнее.

И.Руденя: Активно занимаемся развитием области.

Подготовил Вам некоторые материалы по реализации Указов. По итогам года мы достигли необходимых показателей. Зарплата педагогических работников составила более 25 тысяч рублей, у работников детских садов – 21 тысяча рублей, в дополнительном образовании – более 20 тысяч рублей. Мы направили на данные цели порядка 10 миллиардов, немного больше.

То же самое со здравоохранением. Мы достигли необходимых показателей, зарплата врачей – порядка 37 тысяч рублей, средняя зарплата медицинского персонала – порядка 20 тысяч рублей. По культуре – так же.

По другим направлениям социального блока. Мы на сегодняшний день продолжаем, как мы и заявляли, ежегодно вводить по одному новому детскому саду в области. В прошлом году был открыт детский сад в Чуприяновке, это Калининский район, в этом году планируем в Хотилове ввести детский сад 1 сентября. Далее на очереди – другие районы и по одной школе ежегодно. В этом году хотим в Твери ввести школу на 960 мест. Это будет школа совместная с воспитательным классом (дошкольное образование). Население города растет, хотя по области демографическая ситуация пока только нормализуется. Для нас сейчас социальная сфера – один из самых приоритетных проектов.

Несмотря на то, что наша молодежь хорошо развивается, у нас четыре вуза, молодежь все-таки больше смотрит на Москву, с одной стороны, с другой – на Питер. Наша задача – сделать Тверскую область привлекательной.

Мы реализуем программу по посещению музеев Путевого дворца. Школьники 9-х, 10-х и 11-х классов сейчас за счет нашего бюджета, мы организовали, посещают путевой дворец.

В.Путин: Мне показывали, какие красивые там проекты. Что-то получается?

И.Руденя: Да, Владимир Владимирович, получается. Хотел бы поблагодарить Вас и Министерство обороны. Мы через месяц заканчиваем оформление земельных участков в нашу собственность. «Тверь Сити» и «Тверь Экспо» – два базовых проекта, которые мы считаем якорными и для развития бизнеса, и чтобы молодежь трудилась. На сегодняшний день мы уже завершаем переговоры с «РЖД» по строительству моста, перехода через железную дорогу. Денег, конечно, на это потребуется много, но мы предварительные переговоры уже провели и с банком ВТБ, и со Сбербанком, сейчас уже будем делать роуд-шоу с частными инвесторами, для того чтобы этот проект можно было показать широкой публике.

По сельскому хозяйству также вам подготовили несколько материалов, по развитию агропромышленного комплекса. Это то предприятие, которое Вы посещали в прошлом году. Мы запустили проект благодаря поддержке «Россельхозбанка». Предприятие на 3,6 тысячи голов молочного стада начало работать. Два наших предприятия дали рост по итогам прошлого года 8,6 процента.

В текущем году мы увеличили финансирование в нашем регионе, на 50 процентов добавили деньги на проекты по сельскому хозяйству. И как мы заявляли, мы ежегодно планируем по 10–20 тысяч введение в оборот новых земель, которые у нас не использовались в сельском хозяйстве.

В.Путин: Объём поддержки, я смотрю, 2,5 миллиарда, да?

И.Руденя: Да, мы увеличили на 840 миллионов в этом году, в 2017 году, и нам помогает Минсельхоз России, которому мы тоже очень благодарны.

Уделяем внимание малым формам развития, не только крупным предприятиям. Считаем, что средний и малый бизнес – это фундамент экономики, особенно в сельском хозяйстве. Это те люди, которые отвечают за социальное благополучие территории, потому что они там живут, это для них образ жизни, не только производство.

В.Путин: Сейчас вроде как лето не наступает в Подмосковье, но всё-таки оно в разгаре. Уже сейчас нужно думать о том, как подготовиться к зиме. Работа идёт у вас?

И.Руденя: Да, Владимир Владимирович, работа идёт. Мы начали подготовку к зиме, к отопительному периоду. Сейчас мы ведём работы по модернизации котельных жилищно-коммунального хозяйства.

С этого года мы начали выделять – может быть, небольшую сумму, но для области она существенна – по 200 миллионов рублей от областного правительства и порядка 400 миллионов консолидировано с муниципалитетами на модернизацию наших котельных и нашего отопительного оборудования, потому что для нас это приоритетно. Мы, к сожалению, в какое-то время немножко подотстали по участию области в проблемах ЖКХ. Теперь налаживаемся, главы районов очень хорошо в этом участвуют. Мы идём по этому пути.

В.Путин: И в этой связи, Игорь Михайлович, Вы мне рассказывали про проблемы ЖКХ, водоснабжения. Вся эта сфера как регулируется?

И.Руденя: Владимир Владимирович, думаю, что это основная тема сегодняшней повестки дня, и не только в нашем регионе, потому что вопросы тарифообразования очень ощутимы для населения. Поэтому любые повышения тарифов должны быть очень чётко выверены. Самое главное – добиться целевого использования денег, которые платит население. Особенно это касается инвестиций в оборудование, в модернизацию трасс. На сегодняшний день у нас идёт работа. Мы работаем с «Тверской генерацией», с «Газпромом». Что касается водоснабжения, сейчас мы проходим определённые стадии, проводим консультации с представителями бизнеса, которые занимаются вопросами водоснабжения.

В.Путин: Вы жаловались, что часть прибыли они переводят в другие регионы.

И.Руденя: К сожалению, не в другие регионы, а в другие страны. Поэтому мы подготовили отдельный доклад, у нас сейчас занимаются правоохранительные органы этим вопросом. Думаю, что в нашем конкретном случае нам удастся договориться с теми людьми, которые осуществляют эту деятельность. К сожалению, может, у нас требования завышены, но мы не видим должной эффективности, которая должна быть. Деньги были населением собраны, они были оплачены, но мы видим, что даже половина этих средств, к сожалению, не дошла до модернизации наших коммунальных систем. Поэтому ведём переговоры.

В.Путин: Хорошо, доложите мне потом о результатах.

Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены > kremlin.ru, 4 июля 2017 > № 2231300 Игорь Руденя

В каждом онлайн-банке есть минимум одна критическая уязвимость

Юлия Лю, редактор направления IT и инноваций

Во всех онлайн-банках, кроме одного, в 2016 году была выявлена как минимум одна критически опасная уязвимость. В целом, уязвимости высокого уровня риска вошли в число лидеров по популярности. При этом собственные приложения банков имели более надежную защиту, чем ПО сторонних разработчиков.

Такие выводы содержатся в исследовании компании Positive Technologies, основанном на результатах анализа защищенности финансовых приложений в 2016 году. По данным экспертов компании, за год среднее число уязвимостей, приходящихся на одно финансовое приложение, снизилось с 9 до 6. Однако при этом степень риска увеличилась: если в 2015 году высокий уровень риска содержала треть уязвимостей, то в 2016 году доля таких уязвимостей возросла на 8%. Доля уязвимостей среднего уровня риска тоже выросла — на 18%.

Примечательно, что финансовые приложения, разработанные вендорами, в среднем, имели в два раза больше уязвимостей, чем собственное ПО банков. 23% выявленных у вендоров уязвимостей характеризовались высокой степенью риска. Впрочем, 39% финансовых приложений, созданных внутри банков, также содержали критически опасные уязвимости - в основном, это были недостатки авторизации и двухфакторной аутентификации. Однако код приложений собственной разработки содержал меньше ошибок и уязвимостей, чем код приложений от вендоров.

Онлайн-банки: уязвимостей стало меньше, но они стали опасней

По оценке Positive Technologies, в среднем, на каждый онлайн-банк в 2016 году пришлось по 2,1 уязвимости высокого уровня риска. Это в два раза меньше показателя прошлого года, когда компания нашла по 4,2 уязвимости. Плохая новость заключается в том, что во всех онлайн-банках, кроме одного, эксперты нашли хотя бы одну критически опасную уязвимость, и такие уязвимости лидируют по популярности.

В частности, 71% онлайн-банков имеет недостатки в реализации двухфакторной аутентификации. Эксперты выделили следующие недостатки реализации двухфакторной аутентификации (помимо ее отсутствия): генерация одноразового пароля на стороне клиента; одноразовый пароль не привязан к совершаемой операции; отсутствие ограничения по числу попыток ввода одноразового пароля; отсутствие ограничения на время жизни одноразового пароля.

«Злоумышленник, получивший доступ к учетной записи или сессии жертвы (например, при использовании подключения через публичные сети Wi-Fi), может провести чужую платежную операцию не из списка шаблонов. Единственный барьер, который ему нужно преодолеть, — процедура подтверждения операции одноразовым паролем. Однако платежная форма не имеет ограничений на попытки ввода пароля. С помощью перебора простых четырехзначных паролей злоумышленник может успешно подобрать нужный пароль за непродолжительное время, — говорит Тимур Юнусов, руководитель отдела безопасности банковских систем, Positive Technologies. — При этом пользователю будет приходить SMS-оповещение, которое, безусловно, выдаст действия мошенника».

В 25% исследованных онлайн-банков одновременно присутствовали уязвимости, связанные с недостаточной защитой от подбора аутентификационных данных и небезопасной реализацией двухфакторной аутентификации. В итоге эксплуатация найденных уязвимостей может принести банкам и их клиентам такие проблемы, как кража денежных средств (33% приложений), утечка чувствительных данных (27%) или отказ в обслуживании (13%).

Для совершения атаки на пользователя хакеру необходимо получить доступ к его учетной записи — узнать логин и пароль. «Часто учетные записи от интернет-банков буквально "лежат в открытом доступе" — найти их можно в поисковых системах. Следующий шаг — это подбор пароля, при котором его должны заблокировать после 3 некорректных попыток. Если ему удалось обойти эти ограничения, за непродолжительное время он сможет получить доступ к личному кабинету и транзакциям тех пользователей, , которые используют простые пароли», — поясняет Тимур Юнусов.

Треть мобильных приложений имела недостатки в двухфакторной идентификации

Уровень защищенности iOS-приложений по-прежнему выше, чем у приложений под Android. При этом 30% мобильных приложений для iOS и Android содержали недостатки в реализации двухфакторной аутентификации, а в 64% мобильных банков была выявлена хотя бы одна критически опасная уязвимость. В среднем, на каждое приложение пришлось по 0,9 уязвимости высокого уровня риска.

В 32% рассмотренных мобильных банков эксплуатация выявленных уязвимостей позволяла злоумышленникам расшифровать, перехватить, подобрать учетные данные для доступа в приложение или же вовсе обойти процесс аутентификации, и в результате получить доступ к мобильному приложению от лица легитимного пользователя, и совершать различные операции.

В мобильном приложении, помимо основных функций, должна быть реализована функция защиты канала связи от перехвата в публичных сетях Wi-Fi. Однако приложение не всегда справляется с такой задачей. «Для успешной реализации атаки на перехват сессии, хакер, подключенный к той же самой Wi-Fi-сети, должен представиться банком для мобильного приложения. Для этого злоумышленнику необходимо быть в одной сети с жертвой, где он принудительно пропускает весь ее трафик через себя, либо ему нужно представиться доверенной Wi-Fi-сетью, к которой подключение происходит автоматически», — поясняет Тимур Юнусов. Далее следует аналогичная схема: весь трафик проходит через хакера, который заставляет приложение поверить самоподписанному ssl-сертификату. Приложение может поверить хакеру, но в случае правильного использования Certificate Pinning происходит проверка сертификата SSL не только на валидность и корректный центр сертификации, но и на сравнение с "оригинальным" сертификатом, на создание которого у хакера не будет необходимых ключей шифрования.

По данным Positive Technologies, в прошлом году в клиентских частях мобильных приложений часто встречались уязвимости, связанные с небезопасным хранением и/или передачей данных. В 30% приложений клиентские части имели недостаточную защиту от подбора аутентификационных данных. Нередко для доступа в мобильный банк было достаточно ввести четырехзначный код. Это приводило к тому, что если в приложении отсутствует ограничение по количеству попыток ввода, злоумышленнику достаточно перебрать 10 000 вариантов, а с использованием специального ПО это не занимает много времени.

67% уязвимостей в АБС имели высокий уровень риска

Особое внимание в исследовании уделяется автоматизированным банковским системам (АБС). 67% уязвимостей, выявленных в АБС в прошлом году, имели высокий уровень риска, остальные — средний. К критически опасным уязвимостями, наиболее характерным для АБС, эксперты относят недостаточную авторизацию, недостаточную аутентификацию и внедрение внешних сущностей XML.

В прошлом году два российских банка (Русский международный банк и Металлинвестбанк) пострадали от атак на АБС, и ущерб превысил 1 млрд рублей. «Анализируя инциденты 2016 года, мы отмечали, что целевые атаки на банки во многих случаях были направлены на подмену платежных поручений. Этот вектор атак сложно реализуем, поскольку АБС обычно недоступны внешнему злоумышленнику, но и приводит к самым серьезным последствиям», — говорит руководитель отдела аналитики информационной безопасности Positive Technologies Евгений Гнедин.

Россия > СМИ, ИТ. Финансы, банки > bankir.ru, 4 июля 2017 > № 2231137

Как собирать, использовать и продавать данные пользователей

Юлия Лю, редактор направления IT и инноваций

Надо ли законодательно регулировать сбор и использование данных, какие данные можно собирать, а какие – не только анализировать, но и продавать? Эти вопросы сегодня обсудили на конференции «Драйверы рынка больших данных», организованной ФРИИ. Тема, связанная с пользовательскими данными, находится на стыке банковских сервисов и услуг операторов связи, поэтому она важна для банков.

Кирилл Варламов, директор ФРИИ, председатель общего собрания членов Ассоциации участников рынка интернета вещей: «Торговля данными должна быть разрешена»

Капитализация компаний, работающих с большими данными на российском рынке, равна 40 млрд долларов. Однако рынок находится в нерегулируемой зоне: что-то законно, что-то точно незаконно, на рынке работают какие-то иностранные игроки, обрабатывающие наши данные неизвестно где. Мы во ФРИИ боимся потери рынка: если рынок не отрегулировать, установив правила игры, никто не инвестирует ни деньги, ни усилия ни в сбор, ни в обработку данных. Большинство тех, кто собирает данные, собирают мусор. По-настоящему хорошие данные никто не будет собирать, пока на этом нельзя будет зарабатывать, потому что сбор данных требует серьезных инвестиций.

Мы полтора месяца обсуждаем повестку и тезисы потенциального регулирования данных. На наш взгляд, торговля данными должна быть разрешена. Кроме случаев, когда это персональные данные, когда это угроза государству, терроризм или что-то еще.

Леонид Левин, депутат Госдумы VI и VII созывов, председатель Комитета Госдумы по информационной политике: «Большие данные – это колоссальный резерв для роста ВВП»

Пользовательские данные - это репутация бизнеса, и неаккуратное их использование может нести риски для компаний и самих пользователей.

У нас везде используются технологии и программы, разработанные за рубежом, и это является одним из серьезных вызовов и угроз для нашей страны. Поэтому разработка мер, направленных на введение собственных разработок, является ключевой задачей, и государство не будет оставаться в стороне. Мы понимаем, что большие данные – это колоссальный резерв для роста ВВП.

Нет закона, регулирующего большие данные, при том, что это вопрос национальной безопасности. Защита от злоупотребления должна быть всеобъемлющей. Факты нарушения вскрываются, они существуют, но они единичны, не потому что их мало, а потому что Роскомнадзор не достаточно эффективно отрабатывает эту ситуацию.

Активно обсуждаются два вопроса: должно ли быть саморегулирование или роль государства должна быть ключевой. Те нарушения, которые уже зафиксированы, внушают нам опасения, что СРО работать не будет. Государство должно установить правила. Наша задача - найти компромисс между отраслью и гражданами, которые должны быть уверены, что информация, которую они оставляют, не будет использоваться против них.

Важно понимать разделение между большими данными и персональными данными.

Главное - избежать рисков, шантажа, использования данных пользователей в противоправных целях. Госдума готова к предметному диалогу и обсуждению регулирования использованию больших данных.

Руслан Ибрагимов, вице-президент по корпоративным и правовым вопросам ПАО «МТС»: «Нам мешает положение о тайне связи»

На сегодняшний день рынок больших данных в России еще не сложился, но потенциал большой, мы его чувствуем и создаем подразделение для будущего. Сейчас мы используем данные в собственных целях. Нет четко выраженных покупателей этой продукции, все присматриваются друг к другу и строят планы.

Большие данные делятся на две категории: данные, которые мы получаем от людей, и данные, получаемые от машин. Первая категория мало коммерциализируется, а вторая – высоко коммерциализированна, и дальше эта тенденция будет развиваться. С развитием интернета вещей будет накапливаться больше данных, представляющих интерес для компаний и госаппарата. Если мы говорим о том, как помочь развиваться рынку больших данных, то, в первую очередь, надо посмотреть, необходимо ли регулирование рынка интернета вещей. С нашей точки зрения: да.

Что касается данных, которые мы собираем от людей, нет необходимости вводить в оборот дополнительные меры, существует закон об информации (прим: Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»), в котором все сказано. Если говорить о телеком-отрасли, нам мешает положение о тайне связи. Мы живем в правовом парадоксе: закон «О связи» содержит статью о тайне связи, однако эта статья не содержит определения тайны связи. Это главное препятствие для операторов на пути входа в рынок. Толчок рынку больших данных могут дать поправки в закон «О связи» и наведение порядка в определении того, что такое тайна связи. Есть смысл в саморегулировании.

Джордж Хелд, вице-президент по развитию цифрового и нового бизнеса ПАО «Вымпелком»: «В России происходит дискриминация российских компаний»

Мы смотрим на большие данные с несколько другой стороны. Мы считаем, что использование понятий продажи данных совершенно неправильное. Мы видим, что сейчас люди ожидают, что оператор связи сможет предоставлять им таргетированную информацию, когда им это нужно, и это будет выступать драйвером отношение людей с миром. Мы ищем, как сделать эти отношения более элегантными и эффективными. Мы вложили большие деньги в создание инфраструктуры и рабочих мест. Оборудование находится в Ярославле и Новосибирске, покрывает всю территорию страны. Очень важно, чтобы мы разделили большие данные и большие пользовательские данные.

Российские компании дискриминируются против иностранных. Данные о клиентах, собираемые в России, должны обрабатываться в России. В России происходит дискриминация российских компаний.

Игорь Ашманов, управляющий партнер компании «Ашманов и партнеры»: «Нужно все делать бегом, большими прыжками»

Я не согласен с тем, что нет рынка больших пользовательских данных. Это огромный рынок, там ходят большие деньги, он существует, но он серый. Операторам нужно запретить продавать данные, потому что операторы – это транспорт.

Пользовательские данные всеми собираются, продаются и перепродаются уже несколько лет. Это делают, в первую очередь, западные компании – те, у кого есть операционка, поисковик, почта. Также это делают те, кто не взаимодействуют с пользователями, например, владельцы камер на улицах.

Все боятся тронуть иностранные компании. И поэтому может быть принят закон, который никому не понравится, как не понравился закон Яровой. Я не согласен с тем, что нужно ждать развития рынка. Что-то произойдет в осеннюю сессию, и запас времени небольшой. Наши спецслужбы проведут какой-то закон, если мы не поучаствуем в этом процессе. Нужно все делать бегом, большими прыжками, иначе мы не успеем в этот поезд, и там примут что-то типа закона Яровой. Времени совершенно нет.

Борис Ким, Ассоциация развития финансовых технологий: «Аналитика больших данных в платежах - это незрелый продукт»

Аналитика больших данных – это очень перспективная технология. В переводе на русский язык «перспективная», значит, «незрелая». Аналитика больших данных в платежах - это незрелый продукт. Практически это мешает развитию рынка и активным вложениям. Эта область не созрела для серьезного регулирования. Правила должны быть едиными для всех участников рынка – не только российских и иностранных, но больших и маленьких. Давайте попытаемся при регулировании, а оно важно, не выплеснуть ребенка вместе с водой.

Екатерина Шапочка, член Экспертного совета при Правительстве Российской Федерации, исполнительный директор Фонда «Аналитический центр «Форум»: «Нужно договориться, какими кусочками свобод мы готовы пожертвовать»

Этическая дискуссия должна идти впереди законодательного регулирования. Мы должны договориться о том, что считаем этическим благом, определиться, какими кусочками свобод мы готовы пожертвовать ради общественного блага.

Россия > СМИ, ИТ > bankir.ru, 4 июля 2017 > № 2231136

Павел Ершов вернулся в Microsoft

Андрей Федосеев

Бывший вице-президент компании Ingram Micro Павел Ершов назначен операционным директором Microsoft в России. Он сменил на этом посту Томаша Боченека, который ранее был назначен президентом Microsoft в России. Примечательно, что Павел Ершов начал свою ИТ-карьеру именно в Microsoft.

На новом посту Павел Ершов будет отвечать за операционную деятельность Microsoft в России и за рост бизнеса во всех ключевых для компании сегментах рынка. Пресс-служба Microsoft уточнила, что Павел Ершов уже приступил к своим должностным обязанностям.

На посту операционного директора Microsoft в России Павел Ершов сменил Томаша Боченека, который ранее был назначен президентом Microsoft в России. В свою очередь Томаш Боченек сменит на этом посту Павла Бетсиса, который останется в компании до конца августа 2017 г. для передачи дел. "Павел Бетсис с уходом из Microsoft не намерен переходить в другую компанию, а собирается заняться реализацией собственных инвестпроектов", - ответил ComNews представитель пресс-службы Microsoft.

"В чем состоят задачи вступающего в должность президента Томаша Боченека? В России главными задачами, по-видимому, являются, во-первых, увеличение доли компании на рынке облачных сервисов, где она уступает Amazon по популярности в массовом секторе, - прокомментировал аналитик группы компаний "Финам" Леонид Делицын. - Во-вторых, требуется минимизация потерь на рынке корпоративных решений. В обоих случаях компании теперь придется работать в условиях провозглашенного нашим государством курса на замещение импорта и поддержку отечественных производителей ИТ-решений".

Начальник управления операций на российском фондовом рынке ИК "Фридом Финанс" Георгий Ващенко считает, что главная задача Microsoft в России - сохранить и приумножить долю на корпоративном и розничном рынке, которая составляет около 30% в сегменте облачных продуктов.

По словам представителя пресс-службы Microsoft, в связи с кадровыми изменениями в составе руководства Microsoft в России долгосрочная миссия компании не изменится в РФ. Он уточнил, что в целом долгосрочная миссия Microsoft заключается в том, "чтобы дать возможность каждому человеку и каждой организации на планете добиваться большего".

Что касается Павла Ершова, то до того он был вице-президентом компании Ingram Micro. Примечательно, что в 1998 г. Павел Ершов начал свою ИТ-карьеру именно в Microsoft. "Я рад снова присоединиться к команде Microsoft - это и интересный вызов с точки зрения стоящих перед компанией задач на российском рынке, и уникальная возможность сыграть важную роль в развитии цифровой трансформации бизнеса в стране. В новой должности я приложу максимум усилий для реализации этих целей", - отметил Павел Ершов.

Аналитик АО "Открытие брокер" Тимур Нигматуллин сказал корреспонденту ComNews, что если говорить о финансовых показателях российского бизнеса Microsoft, то стоит отметить, что компания на регулярной основе не раскрывает показатели бизнеса в РФ. Но, добавил он, судя по динамике выручки на основе данных Главного межрегионального центра обработки и распространения статистической информации Федеральной службы государственной статистики - объемы бизнеса стагнируют.

"Так, за последний отчетный 2015 г. выручка ООО "Майкрософт Рус" снизилась на 0,1% год к году и составила 8,87 млрд руб. Возможно, давление на финпоказатели оказал спад реальных доходов и B2B/B2G-бюджетов. Также обращу внимание на сложную регуляторную ситуацию, в том числе на фоне блокировки LinkedIn", - заметил Тимур Нигматуллин.

Досье ComNews

Павел Ершов окончил МГИМО по специальности "Международная экономика". Начал ИТ-карьеру в Microsoft в 1998 г., занимал в компании различные должности, в частности возглавлял департамент по работе с госучреждениями и являлся членом совета директоров. В 2011 г. перешел в Parallels, где занял должность президента компании по развивающимся рынкам. С 2014 г. по 2015 г. работал в Сингапуре, где отвечал за продажи и операционную деятельность компании в Азиатско-Тихоокеанском регионе. В 2015 г. перешел в компанию Ingram Micro на должность вице-президента. В 2017 г. назначен операционным директором Microsoft в России.

Россия. США > СМИ, ИТ > comnews.ru, 4 июля 2017 > № 2231110

«Таврида» в Крыму вновь объединила творческую молодежь страны

3 июля в Крыму состоялось торжественное открытие Всероссийского молодежного образовательного форума «Таврида» - 2017.

В третий раз на полуостров съезжаются лучшие представители творческой молодежи из всех регионов России. Первыми участниками форума стали молодые архитекторы, дизайнеры, урбанисты.

Всех участников с открытием форума с главной сцены поздравили руководитель Федерального агентства по делам молодёжи Александр Бугаев и заместитель министра образования, науки и молодежи Республики Крым Константин Аликин.

Приветственный адрес участникам, организаторам и гостям форума направил Президент России Владимир Владимирович Путин. Зачитал послание Александр Бугаев.

«Сегодня можно с уверенностью сказать, что форум стал отличной и по-настоящему востребованной площадкой для общения активной, талантливой молодежи, искренне увлеченной интересными, содержательными идеями, нацеленными на результат и практическую отдачу. Убежден, что форум даст старт новым перспективным инициативам, впишет свою яркую, незабываемую страницу в летопись такого замечательного молодежного проекта, каким, без сомнения, является «Таврида», - говорится в послании Президента.

В обращении Владимира Владимировича Путина также отмечено, что насыщенная программа форума позволяет ребятам поучаствовать в конструктивных, творческих дискуссиях с экспертами, представителями органов государственной власти и бизнеса, деятелями науки, образования и культуры, приобрести ценный жизненный опыт.

В продолжение руководитель Федерального агентства по делам молодежи добавил:

«Таврида» – одно из самых значимых и ярких молодёжных событий года. Вы – лучшие представители творческой молодежи, прошедшие серьезный отбор. Пусть все проекты, которые уже есть и те, которые зародятся на форуме, реализуются и помогут вам в творческом развитии. Все будет Таврида!».

А после символичным ударом в колокол открыл молодежный форум.

Константин Аликин от лица главы республики Крым Сергея Аксенова также поздравил участников с открытием смены и пожелал новых свершений как на самом форуме, так и по его итогам.

По традиции все участники и гости форума исполнили гимн России. Завершилось мероприятие праздничным концертом с участием «выпускника» форума «Таврида», посла XIX Всемирного фестиваля молодежи и студентов Стаса Море, который уже в этом году представит Россию на международном конкурсе молодых исполнителей «Новая волна».

Завтра, 4 июля, образовательный день начнется с панельной дискуссии с участием ректора Московского архитектурного института Дмитрия Швидковского на тему «Русская архитектура – новый взгляд на историю».

Участникам первой смены предстоит в течение пяти образовательных дней, работая в тематических школах, познакомиться с актуальными направлениями в среде архитектуры и дизайна, разработать новые планы по логистике и насыщению городов, составить Живую карту России, а также овладеть практиками использования деревенского наследия для привлечения туристов, новых жителей, инвесторов.

Напомним, что в этом году форум разделен на 8 тематических смен и объединит более 3000 молодых людей из всех регионов страны. На главную площадку для творческой молодежи помимо архитекторов, дизайнеров и урбанистов съедутся художники, скульпторы и искусствоведы, писатели, поэты, критики, композиторы, музыканты и хореографы, преподаватели истории, режиссеры, продюсеры, актеры театра и кино, журналисты. Впервые форум откроет свои двери для библиотекарей, мультипликаторов и сотрудников музеев.

В рамках форума они пройдут программы тематических школ, каждая из которых курируется партнером, специализирующимся на сфере смены.

Образовательная программа включит в себя общение с почетными гостями и мастер-классы от ведущих экспертов сфер, лекции и презентации проектов. Приоритетным направлением программы форума остается работа над практическими кейсами под руководством выдающихся мастеров. Каждый участник сможет подать заявку на конвейер проектов и получить поддержку своей социально значимой идеи.

Организаторами Всероссийского молодежного образовательного форума «Таврида» 2017 года являются Федеральное агентство по делам молодежи, подведомственное учреждение Росмолодежи ФГБУ «Роспатриотцентр» в партнерстве с Московским государственным институтом культуры.

Россия. ЮФО > Образование, наука > myrosmol.ru, 4 июля 2017 > № 2231099

Власти Камчатки хотят повлиять на нерадивых рыбопромышленников.

Множество рыбоперерабатывающих предприятий Камчатки пока не имеют своей системы утилизации. Региональные парламентарии намерены добиться установки специального оборудования на всех рыбозаводах края за два года.

Вопрос обсуждался 3 июля на заседании комитета Законодательного собрания Камчатского края по природопользованию, аграрной политике и экологической безопасности. Перед депутатами выступили глава регионального агентства по ветеринарии Марина Ништа, заместитель руководителя инспекции краевого государственного экологического надзора Владимир Живолудов, а также представители экологической общественности.

Они рассказали, что на Камчатке работают порядка 190 рыбоперерабатывающих заводов и 24 предприятия по утилизации рыбных отходов мощностью 900 тонн в сутки. По сравнению с ситуацией двухгодичной давности - это прогресс, отметили докладчики. Как сообщили Fishnews в пресс-службе регионального парламента, до 2020 г. предприниматели планируют установить дополнительное оборудование мощностью 400 тонн в сутки. Однако достаточное количество предприятий пока не имеют своей системы утилизации.

Проблема усугубляется тем, что, когда предприятия отчитываются об утилизации рыбных отходов у сторонних организаций или в море за пределами трехмильной зоны, проверить эту информацию невозможно из-за отсутствия механизма контроля, обратили внимание докладчики. Чтобы сократить расходы, некоторые рыбопереработчики устраивают несанкционированные свалки отходов красной рыбы, загрязняющие почву и водоемы. Согласно статье 10.8 КоАП РФ за это предусмотрен штраф до 700 тыс. рублей или санкция в виде приостановления работы предприятия на срок до 90 суток. Однако поймать нарушителей за руку чрезвычайно сложно.

Вице-спикер краевого парламента Роман Гранатов обратил внимание, что достаточно серьезные проблемы имеются в Усть-Большерецком и Соболевском районах. «Я думаю, совместно с министерством рыбного хозяйства и общественниками мы должны найти какое-то «соломоново решение» и повлиять на нерадивых рыбопромышленников, найти рычаги воздействия. Необходимо сделать так, чтобы максимум через два года все предприятия, которые хотят заниматься переработкой рыбы, установили на своих производствах мощности по утилизации отходов», – подчеркнул парламентарий.

Напомним, что к 2020 г. правительство Камчатского края планирует путем субсидирования увеличить утилизационные мощности до 1000 тонн в сутки. А региональные депутаты даже заявили о готовности участвовать в рейдах по выявлению незаконных свалок рыбных отходов.

Россия. ДФО > Рыба. Экология > fishnews.ru, 4 июля 2017 > № 2231031

Уральские рыбоводы инвестируют в заводские технологии.

Челябинская область рассчитывает увеличить объемы продукции товарной аквакультуры, в том числе за счет реализации инвестпроектов по выращиванию ценных видов рыб – осетровых, сиговых и форели.

Вопросы развития аквакультуры обсуждались на выездном заседании областного рыбохозяйственного совета. Глава региона Борис Дубровский отметил, что развитие отрасли перешло в плановый, рабочий режим. «Для всех нас это принципиальный итог трех лет работы», – подчеркнул губернатор и предложил, чтобы к практической реализации инвестпроектов в сфере товарного рыбоводства подключились ученые ведущих вузов Челябинской области.

Как сообщили Fishnews в пресс-службе областного правительства, в прошлом году по региону общий улов водных биоресурсов, включая выращенную товарную рыбу, составил 4695 тонн – на 3,2% больше, чем в 2015 г. План на текущий год – 4900 тонн. Чтобы обеспечить рост уловов, в 2016 г. в озера было выпущено 183 млн штук рыбопосадочного материала. В 2017 г. водоемы пополнили 135 млн штук личинок и мальков, до конца года планируется выпустить еще не менее 50 млн штук. Для зарыбления используются сиговые рыбы – пелядь, сиг, рипус, пелчир, муксун, осетровые – осетр и стерлядь, а также форель, карп, толстолобик, белый амур, налим, щука и лещ.

По словам руководителя регионального минсельхоза Сергея Сушкова, продолжается работа по формированию рыбоводных участков под товарную аквакультуру. Комиссией по определению границ согласовано в общей сложности 100 рыбоводных участков, по которым проведено восемь аукционов и заключено 58 договоров пользования.

Кроме того, на территории Челябинской области реализуется несколько проектов с применением интенсивных технологий аквакультуры. В частности, в Еткульском районе строится завод по выращиванию осетровых мощностью до 250 тонн в год и производству подращенной молоди сиговых до 1 млн штук в год. Выращивание осетровых с использованием установок замкнутого водоснабжения планируется и на Южноуральском водохранилище. Решается вопрос о привлечении кредитных ресурсов в проект по разведению африканского сома с возможностью переработки.

Россия. УФО > Рыба > fishnews.ru, 4 июля 2017 > № 2231027

Судовладельцев призвали использовать практикантов «по назначению».

На всероссийской конференции по безопасности мореплавания отраслевые вузы подняли проблемы производственной практики на судах. Курсантам необходимы навыки и знания по своим специальностям, но их в основном используют как обработчиков.

Напомним, всероссийская конференция по безопасности плавания рыбопромысловых судов прошла во Владивостоке 3 июля. В частности, представители Росрыболовства, подведомственных образовательных учреждений и бизнеса обсудили подготовку и переподготовку экипажей, обозначили существующие пробелы в этой сфере и рассказали о возможностях их восполнения, сообщает корреспондент Fishnews.

Врио ректора Дальрыбвтуза Николай Зорченко назвал организацию практики одним из самых острых вопросов в обучении будущих рыбаков. И если с первой практикой проблем практически нет: курсанты с удовольствием проходят ее на паруснике «Паллада», то уже со второй – производственной – начинаются сложности, отметил глава университета.

«Мы решаем вопрос в режиме ручного управления. Вот, устроили в «Русскую рыбопромышленную компанию», это партнер «Паллады» и Дальрыбвтуза. Но курсантов много, - обратил внимание спикер. - Только механиков, например, 13 человек. Куда они пойдут? Вновь на «Палладу»? Опять будут подниматься на мачты? Но придя на флот, что они там будут делать?»

Николай Зорченко подчеркнул, что, хотя у вуза хорошая тренажерная база, практику на рыбохозяйственном судне в реальных условиях ничто не заменит. Это важная составляющая процесса обучения и гарантия качества будущего специалиста.

«Теоретически он может и знает. Но увидел новое оборудование и растерялся. Мачты нет, парусов нет, брасов нет, а что есть? А он даже и названий не знает. А ведь это готовый специалист с рабочим дипломом. Это серьезная проблема для морских учебных заведений», - обрисовал ситуацию глава Дальрыбвтуза.

Он призвал рыбопромысловые компании «повернуться лицом» к вузам и активнее сотрудничать с учебными заведениями.

Ректор Калининградского государственного технического университета Владимир Волкогон обратил внимание, что практика на судне, к сожалению, не всегда является залогом получения узкоспециальных знаний.

«Курсанты работают на рыбообработке - 8 через 8 часов или 6 через 6 в трюмах. Руководители компаний и капитаны судов должны понять, что это те, кто придет к ним через два года. А им скажут: «Вы ничего не умеете. А курсант, действительно, знает, но не умеет. Он в ответ может заявить: «Я у вас из трюма не вылезал, из цеха не вылезал!» И тут зависит вопрос только от добросовестности капитана, руководителя судна», - подчеркнул ректор.

В качестве положительного примера Владимир Волкогон привел опыт КГТУ по организации профильной практики и призвал коллег применять его, а судовладельцев и капитанов - отнестись с пониманием и идти навстречу.

«Ни один курсант не выходил в рейс, пока капитан не подписывал договор именно со мной, руководителем учебного заведения. Договор по организации практики, где было черным по белому записано: не менее 4 часов в сутки практикант должен находиться на своем будущем рабочем месте. Все остальное время - пусть зарабатывает», - рассказал глава вуза.

Он отметил, что ребята зачастую сознательно идут на заработки, а не на практику. «Мы сами такими были. Но за этим должен следить руководитель. Надо убеждать их и организовывать практику», - подчеркнул ректор. Спикер добавил, что практику университет финансово компенсирует.

Заместитель руководителя Росрыболовства Петр Савчук тоже назвал производственную практику одним и важнейших вопросов при подготовке специалистов, но все же призвал образовательные учреждения не строить лишних иллюзий.

«Давайте откровенно признаем: судовладельцы не будут этим заниматься. У них на промысле в любом случае все на обработке. Наша задача – организовать обучение таким образом, чтобы ребята получили все необходимые навыки в вузах. Поэтому нужна и научная, и практическая часть. Должно быть то оборудование, которое используется на судах, причем современное. Мы обязаны все это поставить. И учить именно на таком оборудовании наших молодых специалистов. Чтобы компании были заинтересованы проводить переаттестацию в наших институтах, тогда будет результат», – подчеркнул представитель федерального агентства.

Вместе с тем Петр Савчук обратился к судовладельцам с просьбой брать практикантов под опеку и использовать по возможности опыт калининградцев. «Хотя бы 4 часа уделять специальности, понимая, что эти люди вернутся к вам», - заключил замглавы Росрыболовства.

В ходе совещания также отметили необходимость постоянного качественного оснащения тренажерной базы, обсудили возможность совместной отработки действий экипажа в том числе по технике безопасности перед каждым выходом в рейс. Участники конференции признали, что советский опыт - когда перед длительным походом подобные учения занимали два дня, был эффективен.

Россия. ДФО > Рыба. Образование, наука > fishnews.ru, 4 июля 2017 > № 2231017

Игорь Комаров: «Мы переводим борьбу с аварийностью на Землю»

Чем ответит Россия на успехи Space X Илона Маска? Как Роскосмос планирует снизить стоимость полетов, и почему сборщики двигателей «Протонов» использовали неправильный припой? На эти вопросы глава Роскосмоса ответил в большом интервью Business FM

Главы Роскосмоса Игорь Комарова дал эксклюзивное интервью Business FM. С ним беседовал главный редактор радиостанции Илья Копелевич. Руководитель космической корпорации рассказал, чем ответит Россия на успехи Space X Илона Маска, а также как Роскосмос планирует снизить стоимость полетов, и почему сборщики двигателей «Протонов» использовали неправильный припой.

Игорь Анатольевич, как раз в начале недели началась программа запуска спутников «Иридиум» компании Илона Маска SpaceX. С помощью этих новых кораблей с многоразовой первой ступенью, с возвращаемой. Они говорят, что на 30% это понизит стоимость запусков. Когда я это услышал, стал беспокоиться: выдержим ли мы в перспективе ближайших пяти лет ценовую конкуренцию, не потеряем ли заказы на коммерческие запуски, которые играют очень важную роль в том, чтобы наш космос мог развиваться?

Игорь Комаров: Конечно, показатель стоимости контрактов и новые разработки являются серьезным вызовом не только для нас, но и для всех традиционных производителей ракетно-космической техники — тех, кто производит средства выведения и осуществляет пусковые услуги. Но на этом рынке есть и другие примеры: крупнейшие контракты для крупнейших создаваемых спутниковых систем, например, OneWeb — контракт на 21 пуск был заключен в конкурентной борьбе два года назад. В следующем году мы приступим к первым пускам — и с Куру (космодром во Французской Гвиане), а в дальнейшем и с Байконура, и с Восточного. Запуски спутников будут осуществляться самой эффективной в мире в своем классе ракетой-носителем и самой надежной (более 1800 успешных пусков с фантастическими показателями надежности) — ракетой-носителем серии «Союз». Недавно мы встречались, более того, подписали новое соглашение с OneWeb по сотрудничеству не только по средствам выведения, но и по операторским услугам. Мы будем партнерами и совместными операторами по их группировке. Этот создаваемый космический комплекс — крупнейший в мире, показывает, что мы достаточно конкурентоспособны. Конечно, те ориентиры, которые они ставят, я имею в виду SpaceХ...

Извините, я не знаю, что такое OneWeb, я боюсь, что многие тоже. Расскажите.

Игорь Комаров: OneWeb нужно знать. Это группировка спутников, планируемая известными английскими бизнесменами с участием инвесторов, которые занимаются спутниковыми услугами, спутниковой связью Intelsat, и одним из крупнейших банков SoftBank, он базируется в Японии. Они являются серьезными партнерами, которые собрали под этот проект несколько миллиардов долларов. Предполагается запустить на орбиту несколько сотен аппаратов, около 800. Контракты подписаны на 21 пуск, в перспективе больше будет использоваться ракет-носителей для формирования этой группировки, которая должна быть создана с 2018 по 2020 годы. Она обеспечит дешевую интернет-связь по всему миру. Конечно, это коммерческий проект, но они ставят благородную задачу — во всех школах мира, включая Африку, Азию, должен быть доступный интернет. Они хотят перевернуть понимание именно интернета в труднодоступных районах и в странах, которые не имеют развитой системы оптоволоконной связи и мобильных операторов, сделать интернет доступным для всего населения земного шара. Конечно, это колоссальные инвестиции. Два года назад размещался крупнейший контракт на пусковые услуги, который выиграл Роскомос с ракетой-носителем серии «Союз» производства самарского ракетно-космического центра «Прогресс». Это крупнейший контракт, и в следующем году мы начинаем его реализацию. Это к вопросу о примерах контрактов и нашей конкурентоспособности. Что касается повторного использования ступеней, то до этого была информация, насколько я помню от SpaceX, от 15% до 20% возможного снижения себестоимости, но в будущем. Ориентиры до этого были и 50%. Мы понимаем: для того, чтобы сделать возвращаемую ступень, топлива должно быть достаточно в том числе для безопасного возврата ступеней и мягкой посадки на платформу или в заданное место, что требует до 30% увеличения заправляемого объема топлива и существенно снижает массу выводимой полезной нагрузки. Кроме того, с учетом температурных и вибронагрузок при выведении аппаратов и возвращении первой ступени, существуют достаточно серьезные температурные и вибрационные воздействия, а также не всегда прогнозируемые затраты на восстановление этой ступени.

То есть, пока не накопится опыт, статистика, нельзя говорить о том, насколько это будет экономически эффективно?

Игорь Комаров: По нашим ощущениям, в ближайшие пять лет вряд ли будет больше 10-20% серьезного снижения. После совещания, которое у нас было в Сочи по космосу с Президентом России Владимиром Путиным, был одобрен наш проект по созданию перспективной ракеты-носителя «Союз-5». Наша задача стоит в похожих категориях, создавать похожего класса средства выведения. При этом есть также задача и удешевления на 20%.

Сама конструкция с возвращением первой ступени, есть ли единое мнение, что нужно стараться сделать всем так же?

Игорь Комаров:Я думаю, что в перспективе эта технология будет использоваться, вопрос только, насколько она далекая. Достаточно ли у нас сейчас развита технология, чтобы обеспечить материалы, которые бы позволили ее эффективно использовать, двигатели, которые отвечали бы всем этим требованиям. Есть серьезные сомнения, что при нынешнем уровне развития материалостроения и ракетного двигателестроения мы сможем это обеспечить. Задача у нас, на мой взгляд, прагматичнее. У нас по всем параметрам — по стоимости производства ракет-носителей, по стоимости двигателей, средств систем управления — по всему сделать на 20% более конкурентоспособные изделия, что мы и собираемся воплощать в пятом «Союзе». Если мы этой цели добьемся, то обеспечим свою конкурентоспособность. Для этого у нас есть двигатели, которые уже апробированы, это РД-170, которые использовались в проекте «Энергия-Буран». И опыт их разработки и производства у нас есть, а сейчас мы занимаемся их модернизацией. Они могут быть использованы до десяти раз, и они у нас существуют. Соответственно, и ракету-носитель мы создаем такой, которая позволит нам серьезно удешевить и стоимость вводимых услуг. Поэтому хочу заверить, что каждый из компонентов ракеты мы должны сделать на 20% дешевле. Если мы этого добьемся...

Можно не возвращать пока первую ступень…

Игорь Комаров: Во-первых, можно не возвращать первую ступень. Во-вторых, когда будет отработана и эта технология, мы опять же будем конкурентоспособны, потому что двигатели, которые обеспечивают возврат ступеней, у нас уже есть.

Раз уж мы заговорили о новых аппаратах, вы рассказали вкратце про ракету-носитель «Союз-5». Я знаю, что разрабатывается новый корабль для космонавтов — «Федерация», который будет уже принципиально иным по сравнению с тем, на чем мы до сих пор летаем. В целом, опишите, под какие задачи он создается, чем он будет принципиально отличаться, есть ли у наших конкурентов в космосе нечто подобное на столе?

Игорь Комаров: Надо сказать, что принципиальные отличия начинаются с методик разработки этого корабля и используемой технологии. Это принципиально другой, полностью цифровой корабль. Использовались совершенно другие методы разработки, другие материалы, предполагается серьезное использование композитных материалов при создании этого корабля, более комфортные условия для экипажа, предусмотрены более безопасные системы, совершенно другие возможности по системе связи, по работе экипажа.

Но это все равно капсула со спускаемым аппаратом?

Игорь Комаров: На самом деле, да, корабль состоит из понятных отсеков, и по функциям мы сейчас ведем разработку этого корабля в двух модификациях: корабль, который будет работать на низкой околоземной орбите, и мы будем использовать его и для МКС, и для околоземных полетов, а также другая более тяжелая и более энергооснащенная, по понятным причинам, модификация, которая сможет достигать Луны. Мы делаем так, чтобы этот же корабль мы могли использовать и в коммерческих целях, и для космического туризма, и к МКС, к орбитальным станциям. Мы сейчас прорабатываем вопрос увеличения количества мест с четырех до шести, и разрабатываем более простые и надежные механизмы управления, которые мы могли бы использовать и для туризма. То есть мы стараемся максимально расширить спектр использования этого корабля с учетом того, что необходимо будет сделать ряд модификаций.

Можно я буду какие-то простые вещи запоминать и доносить? Во-первых, сейчас мы знаем, что в наших «Союзах» летает до трех космонавтов, тут будет до шести. Я так понимаю, он будет больше.

Игорь Комаров: В базовой версии будет четыре члена экипажа.

Но в пассажирской — до шести.

Игорь Комаров: Для коммерческих целей — до шести.

Соответственно, я понимаю, что он будет больше, что на его же базе строится космический аппарат, который будет летать к Луне и Марсу. Это то, что далеко находится за рамками возможностей наших нынешних космических аппаратов, и американских, и китайских тоже, нет?

Игорь Комаров: Есть аналогичные разработки — и корабль Orion, и другие проекты, которые делают американцы. Китай сейчас также работает над кораблями, которые в перспективе будут реализовывать пилотируемые миссии — на Луну и Марс.

Я знаю, что 2022 год пока ориентир, это не так уж нескоро. Для космической техники пять лет — это чуть-чуть... Давно ли, вообще, идет работа по этому проекту, какая часть ее уже сделана, когда могут начаться испытания?

Игорь Комаров: Испытания должны начаться в конце 2021 года, это определено указом президента, и этот срок у нас не меняется.

Когда началась работа по этому проекту?

Игорь Комаров: Сейчас мы предполагаем, что корабль «Федерация» стартует с Байконура, да, вы правы, в 2022 году. Работа началась несколько лет назад, и надо сказать, что очень много сделано.

То есть это совсем уже именно российской эпохи разработка, это не то, что начиналось еще при СССР?

Игорь Комаров: Она совершенно новая, эта разработка делалась уже по другим принципам — по цифровому проектированию и с использованием современных методов и моделирования, другие материалы использовались. В этом плане современная цифровая разработка российского периода космонавтики. РКК «Энергия» традиционно у нас обладает наибольшей компетенцией в этом направлении.

А челнок? Я просто помню, что показывали макет челночного корабля на каких-то аэрокосмических салонах когда-то, перспективный — не стоит это в приоритетах?

Игорь Комаров: Вопрос технических возможностей. Понятно, что в истории у нас такие примеры были, есть вопрос эффективности его использования для существующих программ, окупаемости проектов и соотношения цены и эффективности — то есть тех целей, для которых необходимо его использовать. Но технические возможности у нас есть и для челнока.

Но никто вроде бы этим сейчас тоже не занимается — ни США, ни Китай, ни Европа, это направление вроде бы попробовали и отложили в сторону?

Игорь Комаров: Некоторые одноразовые корабли, которые используются для военных целей...

Ну, мы знаем, летал американский непонятный челнок для военных целей. Наблюдали мы за ним, что-то знаем об этом?

Игорь Комаров: Есть данные по использованию этого челнока в достаточно успешных экспериментах. Если не ошибаюсь, это был четвертый корабль, Х-37, который участвовал в этих экспериментах, с наибольшей продолжительностью полета и, наверное, наибольшими программами работ на околоземной орбите.

Мы знаем, что это был военный проект, поэтому дальше дела не совсем гражданские. Теперь посмотрим назад. Вы возглавили российский космос в тот момент, когда он переживал серию обидных неудач, которые даже сформировали определенное реноме, не самое лучшее, а потом занялись повсюду проверкой качества, потому что понятно — космические корабли, даже уже хорошо знакомые исторически, все равно строятся по несколько лет, поэтому все мины взрываются спустя три-четыре года. Вот началась эта большая проверка повсюду, были выявлены нарушения технологий в разных местах, эта работа завершилась, мы можем считать, что мы вернулись к технологическим требованиям, которые на протяжении десятилетий формировали очень хорошую, самую лучшую статистику космических запусков?

Игорь Комаров: Как обычно, тема качества напоминает вопрос: ну теперь-то все уже, все прошло? На самом деле мы знаем и часто забываем, что при разработке новых изделий и испытаний новых ракет-носителей и военных ракет во времена Королева, а на базе строилась вся наша пилотируемая программа, уровень аварийности был 30-40%, и когда мы испытываем — это одно, а когда идет ухудшение показателей, которые уже были достигнуты — другое.

У нас же падали именно хорошо отработанные корабли, которые раньше не падали…

Игорь Комаров: О чем это свидетельствует? Во многом эти проблемы, которые, в первую очередь были связаны с «Протонами», они, как мы видим, носили системный характер и отражали кризис и на предприятии, и на «смежниках», и в целом в отрасли, которые многие громко называли деградацией производственных процессов и потенциала отрасли. Конечно, это было. Мы знаем, насколько важна эта отрасль, и отдаем себе отчет, какое политическое, историческое и социальное и военно-стратегическое значение имеет космическая промышленность для нашей страны. И неудачи, мы понимаем, воспринимаются достаточно болезненно. Но надо сказать, что, конечно, мы сделали очень много и болезненных мероприятий, которые касались в том числе и административно-дисциплинарного воздействия на руководителей, которых надо было часто просто привести в чувство, а в некоторых случаях и заменить. Это касалось и тех процессов и процедур, которые во многом были отложены в сторону или просто забыты, но являлись необходимой частью технологического процесса. Это во многом касалось и тех изменений, которые объективно произошли в мире, с точки зрения используемых материалов, технологий, инструментов, в том числе методик контроля, применяемых во всем мире — автоматизации процессов качества, контроля качества. И в этом плане, конечно, работа была сделана большая. Но вы правильно сказали про длительный цикл производства и изменений. Мы понимаем: то, что сейчас запускается, начало производиться за два, а иногда и три года до этого. Но в целом надо сказать, что ключевые наиболее острые вопросы, часто связанные с остановкой производства и программами пусков, мы, наверное, завершили. Надо сказать также, что часто это приводило к непопулярным мерам. Как Вы знаете, в автопроме никто же не обращает внимания, что Toyota отзывает 300, 500 тысяч автомобилей. Пришлось и нам отозвать более 70 двигателей. В принципе, это было болезненно, имело широкий резонанс. Понятно, что люди болезненно относятся и считают: вот, какой же это провал. На самом деле, я хочу сказать, что мы были обязаны это сделать. Я считаю это правильной мерой, потому что мы переводим борьбу с аварийностью на Землю, избегая этой аварийности в космосе. Ведь что это позволило? Это позволило еще раз проверить один из критических элементов ракеты-носителя — двигатель, и благодаря этому избежать аварий. То есть мы заново сейчас начали пусковую кампанию, проверив наиболее рисковый узел, избежав рисков, которые, как мы увидели, были достаточно серьезные.

Вот сейчас прошел как раз запуск «Протона», после, по-моему, как раз длительной паузы. Это можно считать точкой отсчета, как говорится…

Игорь Комаров: Мы на это надеемся и верим, по крайней мере, те вещи, которые мы увидели и обнаружили, устранены. Но на этом мы не останавливаемся и продолжаем контроль качества по этим элементам. Знаете, ведь нужно не только устранить недостаток, а нужно убедиться, что устранены возможности появления его в будущем. То есть, безусловно, мы будем достаточно долгое время контролировать те процессы, которые мы поменяли, чтобы не появился этот недостаток в будущем. Параллельно мы подвергаем тотальной ревизии систему качества и основные процессы, проверяя наиболее критические процессы в двигателестроительном производстве, в первую очередь на Воронежском заводе. А также и в других производствах, на всех критических этапах.

Воронежский завод в какое-то время попал в новости. Там то ли не доложили золото, то ли переложили, в этом никто не разобрался до конца…

Игорь Комаров: Если интересно, могу более подробно рассказать.

Вы знаете, всем показалось просто по набору слов, что не докладывали драгоценного металла, то бишь себе в карман там что-то спиливали, золотую нано-стружку...

Игорь Комаров: Это как обычно, такая наиболее громкая и воспринимаемая версия, на самом деле, все, конечно, было по-другому. Это были два разных сплава, которые используются для пайки элементов агрегатов, и они имеют разную температуру плавления. В этот раз использовали сплав, содержащий больше драгметаллов, вместо другого, который имел другую температуру плавления, более высокую.

То есть перекладывали золото?

Игорь Комаров: То есть там речь идет буквально о каких-то граммах, там не может идти речь, во-первых, о каких-то серьезных хищениях. Там наоборот использовали более дорогостоящий припой. Мы понимаем, что во многом это не было злонамеренное хищение для получения драгметаллов по своей природе, а потому, что был утрачен контроль за качеством и производственными процессами — контроль за различными видами, в данном случае припоя, а в целом и материалов, которые поступают в производство. Конечно, это безобразие. Но сейчас эта система налажена, вплоть до маркировки припоя, вплоть до места его хранения, вплоть до оборота, чтобы это не повторилось.

Это все-таки было связано с квалификацией людей?

Игорь Комаров: В принципе, когда с людьми беседуешь, говоришь: «Ну, как же так?», они все понимают, объясняют. Это было во многом связано с организацией работы и отношением к делу. Потому что, знаете, во многих ошибках мы понимаем часто: делать что-то нельзя. Знаете, как улицу переходить в неположенном месте. Все это понимают, только не делают или не делают должным образом.

То есть, грубо говоря, вот этого материала просто под рукой было в данный момент больше?

Игорь Комаров: Немножко не так, потому что просто хранился один и второй материал достаточно близко друг от друга. В какой-то момент при пересменке что-то перепуталось и поменялось. Хотя понятно, что они должны храниться в разных местах, понятно, что они должны маркироваться так, чтобы было заметно и понятно, какой материал может быть использован. Понятно, что должна проводиться регулярная инвентаризация. Это элементарная дисциплина и порядок на производстве. Поверьте, я в разных отраслях работал, и это во многом беда не только ракетно-космической промышленности. Здесь она очень ярко высвечивается, потому что малейшая ошибка — во многих тысячах узлов, агрегатов и систем, которые в ракетах-носителях существуют, приводит к непоправимым последствиям. Но вот эта вещь, она, к сожалению, воспитывается достаточно долго и не только вбивается палкой, но должна иметь и определенные стимулы, и культуру производства, которая, к сожалению, во многих местах была в определенном смысле утрачена.

Мы знаем, собственно, почему. Потому что много лет продолжали работать на космических предприятиях ветераны-энтузиасты, которые просто не видели для себя другого продолжения карьеры, кроме как работать, уже независимо от зарплаты. А новых молодых, подготовленных специалистов, конечно, за эти деньги трудно было сыскать. Сейчас идет, что называется, экономическая реструктуризация отрасли, это сложный процесс. Самое главное вот на данный момент, удалось ли выйти на уровень зарплат для рабочих и инженеров на наших предприятиях, которые обеспечат приток ответственных, заинтересованных и квалифицированных людей?

Игорь Комаров: Вы знаете, практически на всех предприятиях мы вышли на уровни зарплат, которые, скажем, соответствуют и являются выше, чем средние по регионам. По некоторым предприятиям, конечно, было удручающее состояние. Кстати, наверное, это не совпадение, по наиболее проблемным, как Воронежский механический завод, как Центр Хруничева, по некоторым другим, и там зарплаты повышались достаточно серьезно. Не в процентах инфляции, а гораздо выше. Это один из моментов, который нужно было решить. Второй и другие моменты — это, конечно, перспектива и будущее этих предприятий, перспектива работы, мотивация персонала, и не только материальная. И именно ответственное отношение к работе, чтобы люди дорожили местом, где они работают и хотели дальше трудиться и расти на своих предприятиях. Это непростая задача, но с появлением перспективных проектов, с новыми кадровыми и социальными программами, я думаю, эту проблему в целом мы решаем и в ближайший год-два окончательно решим.

Что касается бюджета космической отрасли: я не знаю, во сколько раз он меньше, чем бюджет НАСА, а теперь еще мы видим, что, например, в Америке частный бизнес огромные суммы активно инвестирует в разработку и создание новых космических аппаратов, в работу в космосе. Вот как сравнить наши денежные масштабы с их ресурсными масштабами, не только государственными, но еще и частно-капиталистическими?

Игорь Комаров: Это достаточно просто. Мы часто не любим об этом говорить, оно может быть и непопулярно, но надо сказать, что бюджет НАСА этого года — по-моему, 19,5 млрд долларов. Этот бюджет приблизительно равен бюджету нашей федеральной космической программы на десять лет. То есть соотношение приблизительно один к десяти. Когда ставят задачи перед отраслью, то у меня вопрос иногда возникает. Говорят: «А мы правда оцениваем, что мы в десять раз меньше, чем американцы по средствам выведения, космическим аппаратам, тем функциям и задачам, которые мы выполняем?» Конечно же, нет. Мы конкурируем, и больше того, мы проводим больше пусков. Вот был, правда, неудачный прошлый год, но в целом мы больше запускаем.

Мы знаем, почему. Потому что был отзыв двигателей.

Игорь Комаров: Это да. И в этом году, я думаю, вернемся опять на передовые рубежи. Мы, конечно, меньше производим и запускаем космических аппаратов, но точно не в десять раз.

Хорошо, с Америкой мы одну десятую от их объема ресурсов используем. А если с европейцами и с китайцами сравнить?

Игорь Комаров: Я думаю, с европейцами у нас бюджет примерно похожий. Если говорить о Китае, то там, конечно, очень серьезные средства тратятся, и очень быстро растут бюджеты. Они обогнали нас, они впереди находятся по составу группировки космических аппаратов и тратят очень серьезные деньги не только на практическую космонавтику на околоземной орбите, на телекоммуникации, навигацию, дистанционное зондирование Земли, но и реализуют программы и работают над полетами на Луну и на Марс.

Раз уж мы вспомнили про Америку, недавно американский сенат принимал санкции, в последний момент очень быстро проголосовал, чтобы изъять из санкционных законодательных текстов, чтобы сотрудничество с Роскосмосом могло продолжаться, потому что Пентагон сказал, что есть зависимость. Какая зависимость у них от нас на данный момент и на ближайшие годы?

Игорь Комаров: Вы знаете, тема действительно много обсуждается, я бы, честно говоря, не хотел, чтобы она была несколько провокационной, потому что на самом деле традиционно космос — это та сфера, где существует взаимная зависимость многих стран друг от друга. И мы являемся единственными, кто запускает космонавтов и, по всей видимости, останемся такими теперь уже до 2020 года. Мы поставляем уникальные ракетные двигатели в США.

Они до сих пор не готовы заместить это? Это же, как я слышал, сейчас считается не самым вроде бы сложным элементов космических технологий — двигатель…

Игорь Комаров: Я не хотел бы подробно комментировать эту ситуацию. На самом деле, понятно единственное — что благотворительности нет. Мы не собираемся у них что-то покупать, что у нас есть и что мы делаем лучше. Они точно не собираются что-то покупать у нас из целей благотворительности, если они могут сделать это лучше и дешевле, а, на самом деле, часто и дороже. Поэтому контракты — это такая чувствительная и обоюдоострая тема, потому что вводятся ограничения на различные сферы сотрудничества. Но в космосе мы очень тесно работаем, поверьте, очень регулярно общаемся. И с астронавтами по долгу своей работы я регулярно общаюсь, поскольку мы являемся лидерами пилотируемых программ. И с американскими астронавтами, и с НАСА все полеты обсуждаются достаточно подробно, так же как и все программы. Мы понимаем, что мы во многом зависимы друг от друга, даже не столько технологически. Сегодня есть такой объем космических задач, что лучше эти вопросы решать вместе и с европейцами, и с американцами, потому что мы просто народам своих стран и своим правительствам дадим гораздо больший результат. И традиционно, я не буду говорить громкие слова, но во время «холодной войны» был у нас и «Союз-Аполлон», и во времена карибского кризиса мы общались и беседовали. И как говорят многие космонавты и астронавты, когда находишься на МКС, то видишь, что на Земле-то границ особо нет, и там на высоте 400 километров от Земли в безвоздушном пространстве, в невесомости, люди несколько по-другому смотрят на вещи и на сотрудничество между нашими странами.

Я уже упомянул, что, конечно, американская космическая отрасль состоит как из государственного агентства, так и из частных компаний, которые финансируют свои разработки сами и достигают результатов, которые, в общем-то, близки к тому, что 40 лет назад могло еще сделать только государство. А у нас?

Игорь Комаров: Мы находимся, скажем так, несколько на другом полюсе этого состояния — участия частных инвесторов, потому что традиционно это была сфера, полностью контролируемая государством и в которой отсутствовали частные инвестиции. И, наверное, сейчас мы видим, что нет такого ажиотажа, и люди, которые заработали многие миллиарды, не сильно стремятся в космическую сферу. Но надо сказать, что появился интерес, и появились первые участники космической деятельности, а может быть, наши прообразы Илонов Масков, почему бы и нет? И этому примером является «Морской старт», который семья Филевых — (владельцы S7) — приобрела, и мы, на самом деле, очень оптимистично настроены. Хотя мы переживаем непростой период.

Вы в самом начале нашего интервью упомянули «Морской старт».

Игорь Комаров: Я там говорил про «Союз-5», что он будет и с «Морского старта», и с Байконура. Но, возвращаясь к «Морскому старту», в общем-то, мы видим, что есть большой интерес участия и в высокотехнологичных проектах. Сейчас непростое время, связанное с ситуацией с «Южмашем», который производил средства выведения — «Зениты», но мы рады сказать и им, и на самом деле всем, что одна из наших ключевых задач — это производство ракеты-носителя, это именно «Союз-5», которую мы обязательно будем адаптировать.

Это тяжелая ракета?

Игорь Комаров:Это ракета среднего класса.

Она заменяет «Зенит»?

Игорь Комаров: Да, и которую мы хотим сделать дешевле, чем американские аналоги, то есть серьезным таким, нашим ключевым ответом. То есть, действительно, мы считаем, что это будет лидер по пусковым услугам. Она обеспечит серьезную эффективность и конкурентоспособность пусковых услуг. И мы эту ракету хотим одновременно делать и для запуска на Байконуре, и для «Морского старта». Потому что одна из наших задач — это развивать частную космонавтику и привлекать тех людей, которые могли бы вложить не только деньги, но и свой потенциал. И, может быть, если это было бы делом их жизни, то это было бы вообще идеально. В этом плане «Морской старт» для нас — очень важный пример, который мы просто не должны упустить и, несмотря на непростой период, поддержать, и помочь в его реализации.

Я знаю про одну у нас компанию, которая изготовила собственный спутник, абсолютно частный, который запускается. Я не помню точно ее название, она, в том числе в «Сколково» была зарегистрирована. Вы знаете ее?

Игорь Комаров: Их несколько, я не знаю, какую вы имеете в виду. На самом деле, если говорить о компаниях, которые производят, то сейчас очень интересные есть стартапы в «Сколково». Более того, Роскосмос, в частности РКС, вот буквально было совещание, мы обсуждали, что решили инвестировать и участвовать в этих стартапах.

РКС тоже не все знают — Российские космические системы. Это то, что близко к ГЛОНАСС.

Игорь Комаров: Я, действительно, может быть, увлекаюсь и перехожу на аббревиатуру. Но если говорить в целом по рынку сервисов, то в ближайшее время мы видим очень серьезную перспективу инвесторов. Во-первых, потому что это не требует огромных капитальных вложений, может принести быструю отдачу и, на самом деле, дать очень полезную и нужную информацию как бизнесу, так и органам власти, и просто людям, которые пользуются этими сервисами. Поэтому одно из основных направлений — это будет как раз развитие рынка дистанционного зондирования Земли и сервисов, на основании которых будет этот рынок основываться. И у нас уже есть, например, заявки от, по крайней мере, двух крупнейших сельскохозяйственных холдингов, которые в перспективе готовы работать с нами для получения информации, которая позволит узнать, какие удобрения вносить, когда необходимо поливать или сеять, собирать урожай, какие прогнозы по урожаю. Представьте, что это все можно получать за счет данных из космоса. И более того, в перспективе пяти лет мы знаем, что это станет частью производственного процесса в сельском хозяйстве. С учетом наших пространств и территорий мы и бизнесмены уверены, что за счет космических данных и высокоточной навигации, можно вести рациональное, научно обоснованное земледелие. Кроме того, в этом случае возможно и использование роботизированных комплексов, которые позволят обрабатывать и проводить все эти операции. Можно не только серьезно поднять выработку и производство сельскохозяйственной продукции, но и снизить себестоимость не менее чем на 20%. Вот это задачи, которые не мы ставим, которые ставят перед собой сельхозпроизводители, но мы понимаем, что нам очень серьезно нужно поработать и свой вклад внести. Наконец-то, произошла смычка, как говорится, космоса и сельского хозяйства.

Напоследок очень короткий вопрос. Мы видим какую-то перспективу вывода на экспорт своих космических сервисов, помимо запусков? Сервисы ГЛОНАСС, зондирование, передача данных?

Игорь Комаров: У вас очень короткий был вопрос, у меня более короткий ответ. Конечно, да, и мы над этим работаем.

Илья Копелевич

Россия > СМИ, ИТ > bfm.ru, 3 июля 2017 > № 2471784 Игорь Комаров

В лунном сиянии

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Три года назад, когда все вспоминали столетие начала Первой мировой войны, мировым бестселлером стала книга Кристофера Кларка «Лунатики». Описание того, как лидеры великих держав, снедаемые тщеславием и амбициями, но, в принципе, не стремившиеся к столкновению, ввергли Европу в бессмысленную бойню. Она уничтожила мировой порядок и спровоцировала три с лишним десятилетия нестабильности, включавшие еще одну мировую войну.

Три года назад, когда все вспоминали столетие начала Первой мировой войны, мировым бестселлером стала книга Кристофера Кларка «Лунатики». Описание того, как лидеры великих держав, снедаемые тщеславием и амбициями, но, в принципе, не стремившиеся к столкновению, ввергли Европу в бессмысленную бойню. Она уничтожила мировой порядок и спровоцировала три с лишним десятилетия нестабильности, включавшие еще одну мировую войну.

Луна по-прежнему светит. Считается, что человечество извлекло уроки из тогдашней трагедии, и во второй половине века демонстрировало в целом более ответственное поведение. Вероятно, так и есть. Несмотря на острые коллизии и системное противостояние нового глобального конфликта не случилось. А окончание той конфронтации оказалось и вовсе неожиданно гладким – просто одна из сторон самоустранилась, оставив вторую в состоянии приятной эйфории. Но это и сыграло злую шутку. «Привычка к миру», да еще и замешанная на уверенности в том, что находишься на «правильной стороне истории», привела к накоплению противоречий, которые не разрешались, а затушевывались.

Наши авторы смотрят в будущее без излишнего оптимизма. Филип Гордон попросту моделирует войны, в которые может, того не желая, ввязаться Дональд Трамп. Тимофей Бордачёв пишет о «стратегической фривольности», которая отличает сейчас нравы крупнейших государств и чревата тяжелыми последствиями, вплоть до запуска маховика, приведшего к августу четырнадцатого. Александр Лосев предвидит эпоху нового меркантилизма с воспроизводством наиболее жестких и эгоистичных форм межгосударственного соперничества. Иван Сафранчук и Артур Брукс анализируют причины перемен во внутренней американской политике, которые сказываются на всей мировой ситуации.

Алексей Арбатов подробно разбирает ключевую проблему международной безопасности – контроль над ядерными вооружениями. По его мнению, высок риск распада системы мер, гарантировавших стабильность в этой сфере до начала XXI века, и последствия могут быть непредсказуемыми. Александр Колбин размышляет о том, как концептуальным подходам к проблеме стратегической стабильности учесть радикальные перемены на международной арене после конца холодной войны. Андрей Ланьков описывает наиболее буйного “плохиша” ядерной области – Северную Корею, пытаясь понять, реально ли вообще как-то решить эту проблему.

Станислав Белень призывает к реализму Североатлантический блок – пора переосмыслить сущность своей деятельности, а не держаться за модель холодной войны. Андрей Сушенцов и Николай Силаев обращают внимание на то, что сам характер альянсов значительно изменился со второй половины прошлого века и уже не вернется к прежней схеме.

Дмитрий Ефременко рассматривает положение вещей на Ближнем Востоке – в зоне, где великие державы первой четверти нынешнего столетия ведут себя наиболее активно, в том числе и применяя военную силу. Он полагает, что Россия уже не может позволить себе просто покинуть регион – это ударит и по ее интересам, и по перспективам хоть какой-то стабилизации. Руслан Халиков рассматривает большие проекты, формирующиеся на Ближнем Востоке и претендующие на большее, чем просто региональная повестка дня.

Последний раздел – о вечном, но оно имеет самое прямое отношение к текущему. Чем более бурные внешние условия, тем важнее обеспечить внутреннюю устойчивость обществ, особенно таких сложных и многосоставных, как российское. Алексей Юдин беседует с нашим журналом о сложностях межконфессионального диалога. Сергей Перевезенцев задается вопросом, какой подход к истории необходим для развития общества и государства. А Дмитрий Андреев пишет о консерватизме и традиции – как они работают в российском случае и что это означает.

Последнее время все сильнее ощущение ускоряющегося обратного отсчета – к еще более резким переменам. Мир движется куда-то по блистающей дорожке лунного света

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258205 Федор Лукьянов

Трамп в состоянии войны: реальная перспектива?

Как президент может оказаться случайно вовлечен в конфликт

Филип Гордон – старший научный сотрудник в Совете по внешним связям. В 2013–2015 гг. был Специальным помощником президента и координатором Белого дома по Ближнему Востоку, Северной Африке и региону Персидского Залива.

Резюме Если неудачная сделка в бизнесе позволяет сторонам выйти из нее и избежать серьезных последствий, то неудачный дипломатический гамбит способен привести к политической нестабильности, дорогостоящим торговым спорам, распространению опасных вооружений и даже к войне.

Администрация Трампа находится в Белом доме уже несколько месяцев, и до сих пор неясно, какой внешнеполитический курс выберет президент. Понятно, что импульсивность, воинственность и необдуманность, характерные для избирательной кампании, сохранились. Заняв президентское кресло, Трамп продолжил бросать вызов общепринятым нормам, нарушать дипломатические традиции и скатываться к оскорблениям или угрозам в ответ на то, что ему представляется неуважительным отношением или провокацией. Ключевой посыл состоит в том, что Соединенные Штаты больше не позволят друзьям или неприятелям пользоваться Америкой в своих интересах. После нескольких десятилетий «уступок» другим странам он намерен поставить интересы США на первое место и начать снова побеждать.

Вполне возможно, жесткие переговорные позиции просто тактическая уловка – подход к переговорам, который он характеризует как «искусство сделки». Когда-то давно президент Ричард Никсон разработал «теорию сумасшедшего», согласно которой можно напугать своих недругов и заставить их поверить в свою непредсказуемость и возможность совершить безумные шаги, если они не выполнят его требований. Трамп, который давно пользуется репутацией отвязанного, вполне может взять на вооружение эту тактику.

Однако проблема в том, что переговоры часто терпят неудачу, а неприятели сами нередко оказываются бесцеремонными и непредсказуемыми. В конце концов, теория сумасшедшего не помогла Никсону заставить Северный Вьетнам пойти на компромисс. Более того, претворение этой теории в жизнь предполагает умение действовать рассудительно, когда это требуется. Трампу как президенту еще нужно доказать, что он на это способен. И если неудачная сделка в бизнесе позволяет сторонам избежать серьезных последствий, то неудачный дипломатический гамбит может привести к политической нестабильности, дорогостоящим торговым спорам, распространению опасных вооружений и даже к войне. История пестрит примерами лидеров, которые, подобно Трампу, пришли к власти на волне народного недовольства, пообещав принудить недругов к покорности, но в итоге увязли в военном, дипломатическом или экономическом конфликте, о чем вынуждены были потом сожалеть. Случится ли нечто подобное с Трампом? Никто не знает. А что если бы, подобно Эбенезеру Скруджу из «Рождественской песни» Чарльза Диккенса, Трамп встретил Духа из будущего, показавшего, куда может завести его политика, прежде чем он решится ее проводить?

Может ли такой Дух показать ему вариант будущего, в котором его администрация после бурного старта со временем становится умереннее и более традиционной, нежели прогнозировалось, и даже добивается успеха в переговорах, заключив «более выгодные сделки»? Однако существует реальная опасность того, что все окажется гораздо хуже, если эксцентричный стиль и конфронтационная политика Трампа разрушат и без того хрупкий мировой порядок и приведут к открытому конфликту – скорее всего, с Ираном, Китаем или КНДР.

В нижеприведенном сценарии все, случившееся до середины марта 2017 г., имело место в действительности, а то, что происходит после этой даты – по крайней мере на момент публикации – художественный вымысел.

Скатывание к войне с Ираном

Сентябрь 2017 г.: Белый дом поглощен дебатами о вариантах эскалации конфликта с Ираном. Еще 10–12 американских солдат убиты в результате теракта в Ираке, спонсированного Ираном, и президент разгневан тем, что нанесенные ранее авиаудары по Ирану не смогли сдержать эту смертельно опасную агрессию. Он испытывает искушение ответить гораздо агрессивнее, но понимает, что, поступая таким образом, рискует еще больше втянуть Соединенные Штаты в дорогостоящую и непопулярную войну – тот самый «хаос», которого он обещал избегать. Оглядываясь назад, он понимает, что конфликт, вероятно, стал неизбежен, когда он назначил определенную команду во внешнеполитическое ведомство и начал реализовывать новый подход в отношении Ирана.

Конечно, еще задолго до выборов Трамп критиковал ядерное соглашение с Тегераном как «худшую из когда-либо заключенных сделок» и обещал положить конец «агрессивному стремлению Ирана дестабилизировать ситуацию на Ближнем Востоке и доминировать» в регионе. Некоторые из его главных советников крайне враждебно настроены в отношении Ирана и склонны к более конфронтационному подходу. Среди них первый помощник по национальной безопасности Майкл Флинн, директор ЦРУ Майк Помпео, главный стратег Стив Бэннон и министр обороны Джеймс Маттис. Некоторые из бывших коллег Маттиса по военному ведомству говорили, что он вот уже 30 лет буквально одержим Ираном. Как сказал один морской пехотинец в интервью журналу Politico, «складывается впечатление, будто он хочет поквитаться с иранцами».

Во время кампании и первых месяцев пребывания в должности Трамп всячески подпитывал антииранские настроения и последовательно вводил общественность в заблуждение по поводу того, что повлекла за собой ядерная сделка. Он настаивал на том, что Соединенные Штаты «абсолютно ничего не получили» от этой сделки, что она позволит Ирану в конце концов обрести бомбу и что она дала Тегерану 150 млрд долларов (очевидно, намекая на условие сделки, согласно которому Иран получил доступ к 50 млрд долларов, замороженных на иностранных счетах). Критики утверждали, что эта риторика напоминала намеренно преувеличенное описание администрацией Буша программ по созданию оружия массового уничтожения в Ираке, которое предшествовало вторжению. В феврале 2017 г., реагируя на испытание Ираном баллистической ракеты, Флинн дерзко заявил, что «делает официальное предупреждение Ирану». Спустя два дня администрация объявила о новых санкциях в отношении 25 иранских граждан и компаний, участвовавших в программе создания баллистической ракеты.

Наверно, не менее предсказуемым было и то, что Тегеран пренебрег жесткой риторикой администрации Трампа и продолжил испытания ракет, настаивая на том, что ни ядерная сделка, ни резолюции Совета Безопасности ООН не запрещают ему это делать. Верховный правитель Ирана Али Хаменеи, оказывающий военную помощь режиму Башара Асада в Сирии, утверждает, что это не слишком обременительно для иранской казны. Попытки США убедить Россию в необходимости ограничить роль Ирана в Сирии были также проигнорированы, и это еще больше раздосадовало Белый дом.

Многих удивило, что растущее давление на Тегеран не сразу привело к расторжению ядерной сделки. Как только Трамп вступил в должность, он положил конец практике администрации Обамы побуждать банки и международные компании делать все, чтобы Иран получил экономическую выгоду от сделки. И поддержал планы Конгресса наложить санкции на иранские организации и компании за терроризм или нарушение прав человека, поскольку высокопоставленные чиновники настаивали на том, что это допускается условиями ядерной сделки. Иран посетовал на то, что эти закулисные санкции нарушают условия договора, но не предпринял никаких действий. К марту 2017 г. официальные лица в США пришли к выводу – и некоторые сторонники администрации начали торжествовать, – что более жесткий подход Трампа приносит плоды.

Если бы каждая из сторон вела себя иначе, то ухудшения отношений не произошло бы. Но в конце концов сделка не была надежной. В начале лета 2017 г. начали появляться первые признаки беды. Под давлением сторонников жесткой линии в Иране, преследовавших собственные интересы, торпедируя договоренность, Тегеран продолжал провокации, в том числе задерживая граждан с двойным иранско-американским гражданством. В июне, проанализировав свою иранскую политику, Трамп включил Корпус стражей Исламской революции в список иностранных террористических организаций и объявил, что облегчение режима санкций возможно только, если Иран отпустит всех задержанных граждан США и вернется к переговорам по устранению «изъянов» ядерной сделки. Вместо того чтобы подчиниться этим требованиям, Иран ответил дерзко. Его новый президент – сторонник жесткой линии, победивший Хасана Рухани на выборах в мае 2017 г. – заявил, что, поскольку Соединенные Штаты не соблюдают условия соглашения, Иран возобновит некоторые запрещенные ядерные исследования, включая испытание усовершенствованных центрифуг и увеличение запасов низкообогащенного урана. Вашингтон заговорил о необходимости новых усилий по экономическому подавлению Ирана или даже о превентивном военном ударе.

Администрация Трампа была уверена, что другие страны поддержат ее более жесткий подход, и предупредила союзников и недружественные страны, что им придется выбирать, с кем иметь дело: с Вашингтоном или Тегераном. Но давление не сработало. Китай, Франция, Германия, Индия, Япония, Россия, Южная Корея и Великобритания дружно заявили, что сделка приносила плоды до тех пор, пока Соединенные Штаты не попытались изменить ее условия, и возложили вину за кризис на Вашингтон. ЕС даже принял закон, запрещавший поддерживать вторичные санкции США против Ирана. Трамп вспылил и поклялся, что они ответят за свое предательство.

Пока Соединенные Штаты враждовали со своими ближайшими партнерами, напряженность в отношениях с Ираном продолжала нарастать. Раздраженный непрерывной поддержкой Ираном мятежников-хуситов в Йемене, Пентагон усилил патрули в Ормузском проливе и разрешил американским военным открывать огонь на поражение при первом подозрении. Когда иранский патрульный катер приблизился к американскому крейсеру при неясных обстоятельствах, корабль США открыл огонь, убив 25 иранских моряков.

В Иране инцидент упрочил поддержку режима и вызвал повсеместные призывы к мщению, которым новый президент страны не мог сопротивляться. Менее недели спустя военизированная группа «Катаиб Хезболла» убила шесть американских солдат в Ираке. Хотя американская общественность требовала отмщения, некоторые призвали к дипломатическим усилиям, вспомнив, как в январе 2016 г., когда американские моряки заплыли в иранские территориальные воды, государственный секретарь Джон Керри и иранский министр иностранных дел Мохаммед Джавад Зариф вели переговоры напрямую. На этот раз ЕС предложил посреднические услуги по урегулированию кризиса.

Но Белый дом не желал иметь ничего общего с тем, что считал унизительным умиротворением Ирана, предпринятым администрацией Обамы. Чтобы проучить Иран, Трамп велел нанести удар крылатыми ракетами по разведывательному штабу Стражей исламской революции, в результате чего были разрушены три здания, убито около 10 офицеров и неизвестное число гражданских лиц.

Советники Трампа предсказывали, что Иран отступится, но тот был охвачен националистической лихорадкой и решил пойти на эскалацию конфликта, прикинув, что у американской общественности нет желания проливать кровь или тратить финансы на Ближнем Востоке. «Катаиб Хезболла» и прочее шиитское ополчение в Ираке, частично действуя под управлением Ирана, но во многом самостоятельно, атаковали персонал США. Тегеран вынудил слабое багдадское правительство потребовать вывода американских военных из Ирака, что нанесло бы серьезный удар по кампании США против ИГИЛ.

Когда Вашингтон повторно ввел санкции, приостановленные ядерной сделкой, Иран отказался от ограничений в программе обогащения урана, изгнал наблюдателей ООН и объявил, что больше не считает себя связанным соглашением. После того как ЦРУ пришло к выводу, что Тегеран вернулся к наращиванию возможностей по созданию ядерного оружия, ведущие советники Трампа проинформировали его об этом. Некоторые советовали вести себя сдержанно, тогда как другие, во главе с Бэнноном и Маттисом, настаивали, что доверия заслуживает лишь вариант уничтожения иранской ядерной инфраструктуры с помощью массированного превентивного удара, а также расширение присутствия Соединенных Штатов в Ираке для отражения возможных нападений Ирана. Помпео, давнишний сторонник смены режима в Иране, доказывал, что подобный удар мог бы привести к народному восстанию и изгнанию верховного лидера. Эту ободряющую теорию сам Трамп уже слышал по телевидению в программе, где телеведущие брали интервью у экспертов исследовательских центров.

И опять-таки нервничающие союзники предложили посредничество в поисках дипломатического решения. Они попытались вернуть к жизни ядерную сделку 2015 г., утверждая, что она особенно актуальна в свете последних событий. Но было слишком поздно. Удары по ядерным объектам в Араке, Фордоу, Исфахане, Натанзе и Парчине привели к ответным ударам по войскам США в Ираке, к новым атакам возмездия против целей в Иране и очередным терактам против американцев в Европе и на Ближнем Востоке. Тегеран также поклялся возродить ядерную программу в больших масштабах, чем раньше. Президент, обещавший прекратить бессмысленную гибель американцев и растранжиривание средств на Ближнем Востоке, теперь недоумевал, как мог дойти до очередной войны в этом регионе.

Борьба с Китаем

Октябрь 2017 г.: эксперты считают, что это самая опасная конфронтация ядерных держав со времен Кубинского ракетного кризиса. После беспрецедентной эскалации торговой войны между США и Китаем – гораздо худшей, чем предсказывали обе стороны – стычка в Южно-Китайском море привела к потерям с обеих сторон и интенсивной перестрелке между флотами. Прошли слухи, что КНР привела ядерные силы в состояние повышенной боеготовности. Конфликт, которого многие так опасались, начался.

Китай был главным объектом критики Трампа во время избирательной кампании и в первые месяцы пребывания на президентском посту. Еще в роли кандидата Трамп то и дело обвинял Пекин в уничтожении американских рабочих мест и в краже американских секретных материалов. «Мы не можем и дальше позволять Китаю насиловать нашу страну», – сказал он. Бэннон, создавший теневой совет национальной безопасности в начале президентства Трампа, даже предсказывал конфликт с Китаем. «В течение следующих 5–10 лет мы будем воевать в Южно-Китайском море», – сказал он в марте 2016 года. – У меня нет на этот счет никаких сомнений».

Вскоре после своего избрания Трамп принял телефонный звонок с поздравлениями от президента Тайваня Цай Инвэнь, нарушив дипломатическую традицию и намекнув на возможные изменения в политике «единого Китая», которую до этого проводили Соединенные Штаты. Неясно, было ли это сделано неумышленно или сознательно. Но в любом случае Трамп оправдывал свой подход и настаивал на том, что политика будет зависеть от того, пойдет ли Пекин на уступки в торговле. «Разве Китай спрашивал у нас, хорошо ли обесценивать свою валюту (чтобы затруднить конкуренцию нашим компаниям), облагать наши экспортные товары высокими налогами (США не облагают такими же налогами китайские товары) или наращивать военную мощь в центре Южно-Китайского моря?» – написал он в Твиттере. – «Я так не думаю!» В феврале 2017 г., после звонка китайского президента Си Цзиньпина, Трамп объявил, что готов согласиться с политикой «единого Китая». Азиатские эксперты испытали облегчение, но президента привело в ярость то, что многие решили, будто он дал задний ход. «Трамп проиграл в первом сражении с Си и теперь будет восприниматься как бумажный тигр», – сказал в интервью «Нью-Йорк Таймс» профессор Народного университета Китая Ши Йнхун.

Были и другие ранние признаки грядущих столкновений. На слушаниях в связи с его возможным назначением на пост государственного секретаря Рекс Тиллерсон, похоже, провел красную черту в Южно-Китайском море, отметив, что «нельзя позволить Китаю иметь доступ к островам». Некоторые пропустили эти слова мимо ушей как надуманную риторику, но только не Пекин. Государственная газета China Daily предупредила, что любая попытка проводить подобную политику может привести к «губительной конфронтации», а Global Times заявила, что это может спровоцировать «крупномасштабную войну».

Затем начались торговые споры. Трамп выдвинул на пост руководителя нового Национального совета по торговле при Белом доме Питера Наварро, автора книги «Грядущие китайские войны, смерть от Китая» и других провокационных книг, описывающего отношения с точки зрения игры с нулевой суммой и настаивающего на необходимости повышения американских пошлин и введения торговых санкций. Подобно Бэннону, Наварро постоянно вызывал дух военного конфликта с Пекином и требовал более жестких экономических мер – не только для того, чтобы выправить торговый баланс между Соединенными Штатами и КНР, но и для ослабления военной мощи Пекина, которая, как он утверждал, будет неизбежно использована против США. Эта риторика встревожила многих наблюдателей, но они нашли успокоение в идее о том, что ни одна из сторон не может позволить себе конфронтацию.

Однако последовавшие решения действительно сделали войну неизбежной. В июне 2017 г. Северная Корея испытала еще одну ракету дальнего радиуса действия. Это приблизило ее к возможности нанести удар по Соединенным Штатам, и Трамп потребовал, чтобы Китай остановил своего маленького союзника, пригрозив «серьезными последствиями», если Пекин откажется. Пекин не был заинтересован в наращивании КНДР ядерного потенциала, но беспокоился по поводу того, что полная изоляция Пхеньяна, как этого требовал Трамп, может привести режим к краху, вследствие чего миллионы северокорейских беженцев устремятся в Китай. Более того, это было чревато образованием единого корейского государства под управлением Сеула, имеющего на вооружении ядерный арсенал Северной Кореи и состоящего в союзнических отношениях с Вашингтоном.

Китай согласился на новое заявление Совета Безопасности ООН с осуждением Северной Кореи, а также продлил запрет на импорт угля из КНДР, но отказался от более жестких мер. Разгневанный непрерывной критикой Трампа, а также конфронтацией по поводу торговли, Си счел Соединенные Штаты более серьезной угрозой для Китая, чем соседнее государство, и предупредил, что Вашингтону не удастся его запугать.

В то же время текущий торговый дефицит США в торговле с Китаем вырос, что частично объяснялось растущим дефицитом американского бюджета, который был вызван начатым Трампом массированным сокращением налогов. Этот факт в сочетании с упрямством Китая по поводу Северной Кореи убедил Белый дом, что пришло время для жестких действий. Внешнеполитические эксперты, наряду с госсекретарем и министром финансов, предупреждали о риске опасной эскалации, но президент не обратил на них внимания и заявил, что дни, когда Китай мог использовать американцев для собственной выгоды, окончены. В июле администрация официально заклеймила Китай как «манипулятора валютным курсом» (несмотря на имеющиеся доказательства, что фактически Пекин использовал свои валютные резервы для поддержания справедливой цены юаня) и ввела 45-процентную пошлину на китайские товары. К восторгу толпы, собравшейся на митинг во Флориде, Трамп объявил, что эти новые меры будут действовать до тех пор, пока Пекин не повысит курс своей валюты, не начнет покупать больше американских товаров и не введет более жесткие санкции против Пхеньяна.

Воинственно настроенные советники Трампа уверяли его, что реакция Китая будет умеренной с учетом его зависимости от экспорта и большого количества облигаций американского казначейства в авуарах Пекина. Но они недооценили волну национализма, поднятую действиями США. Си вынужден был показать силу и нанес ответный удар.

Через несколько дней Си объявил, что Китай подает иск против Соединенных Штатов во Всемирную торговую организацию по поводу импортной пошлины (он был уверен, что выиграет) и ввел ответную пошлину на импорт из США в размере 45%. Китайцы считали, что война пошлин причинит больше вреда Соединенным Штатам, чем Китаю (поскольку американцы покупали намного больше китайских товаров, чем китайцы американских), и знали, что последующая инфляция – особенно на такие товары как одежда, обувь, игрушки и электроника – настроит против Трампа «синие воротнички», голосовавшие за него. Что еще важнее, они сознавали, что готовы идти на жертвы в большей мере, чем американцы. Си также велел Центральному банку Китая продать облигации Казначейства США на сумму 100 млрд долларов, что сразу вызвало рост процентных ставок и привело к обвалу индекса Доу Джонса на 800 пунктов за один день. Тот факт, что Китай вложил какую-то часть наличных от продажи облигаций в крупные американские компании по сниженным ценам, только подогрел националистические настроения в Америке. Трамп воспользовался этим, потребовав принять новый закон для блокирования китайских инвестиций.

После обмена личными оскорблениями Трамп объявил, что, если Китай не начнет строить справедливые отношения с Соединенными Штатами, Вашингтон может пересмотреть политику «единого Китая». Воодушевляемый Бэнноном, доказывавшим в кулуарах, что лучше пойти на неизбежную конфронтацию с Китаем, пока есть военное превосходство, Трамп принялся публично рассуждать о приглашении президента Тайваня в Вашингтон и о продаже острову противоракетных систем и подлодок.

Китай ответил, что «отреагирует решительно» на любое изменение в политике Соединенных Штатов по отношению к Тайваню. По мнению экспертов, это как минимум означало прекращение торговли с Тайванем (который экспортирует 30% товаров в Китай) и, в крайнем случае, военные удары по острову. Поскольку более миллиарда жителей материкового Китая страстно привержены идее номинального единства страны, мало кто сомневался, что Пекин не шутит. Обычно вялые празднования Дня рождения нации 1 октября превратились в пугающую демонстрацию антиамериканизма.

Именно в этих условиях инцидент в Южно-Китайском море привел к эскалации, которой многие опасались. Подробности до конца неясны, но все началось с того, что американский разведывательный корабль, находясь в спорных водах в густом тумане, случайно протаранил китайский траулер. В последовавшем замешательстве фрегат ВМФ Народно-освободительной армии Китая открыл огонь по невооруженному кораблю США, американский эсминец потопил китайский фрегат, а китайская торпеда сильно повредила эсминец, убив трех американцев.

В регион устремляется американский авианосец с силами специального назначения на борту, а Пекин развертывает дополнительные ударные подлодки и начинает агрессивные облеты и патрулирование Южно-Китайского моря. Тиллерсон стремится связаться со своим китайским коллегой, но официальные лица в Пекине не уверены, что он выступает от имени администрации, и опасаются, что Трамп не примет ничего, кроме победы.

Просочившиеся из разведслужб США оценки свидетельствуют о том, что крупномасштабный конфликт может быстро привести к сотням тысяч жертв, в него будут втянуты соседние государства, и он причинит экономический ущерб, оцениваемый в триллионы долларов. Но, поскольку национализм свирепствует в обеих странах, ни одна из столиц не видит пути к отступлению. А ведь все, чего хотел Трамп – это получить от Китая более выгодную сделку.

Следующая корейская война

Декабрь 2018 г.: Северная Корея только что открыла тяжелый артиллерийский огонь по целям в Сеуле, убив тысячи или, возможно, десятки тысяч людей; пока еще слишком рано делать выводы. Американские и южнокорейские войска, теперь, по условиям Договора о взаимной обороне, объединенные под командованием США, открыли артиллерийский и ракетный огонь по позициям северокорейских военных и нанесли удары с воздуха по их передовой сети противовоздушной обороны. Из бункера близ Пхеньяна неуравновешенный диктатор Ким Чен Ын пообещал «сжечь Сеул и Токио дотла», намекая на запасы ядерного и химического оружия Северной Кореи, если «империалистические» силы немедленно не прекратят атаки. Вашингтон ожидал подобную реакцию от Северной Кореи, когда предусмотрительно нанес удар по пусковой установке межконтинентальной баллистической ракеты, способной доставить ядерную боеголовку до американского континента. Тем самым Трамп сдержал обещание не дать Пхеньяну такой возможности. Но мало кто думал, что КНДР пойдет так далеко, напав на Южную Корею и рискуя собственным уничтожением. Теперь Трамп должен решить, продолжать ли войну, чреватую эскалацией до ядерного противостояния, или согласиться с тем, что будет рассматриваться как унизительное отступление. Некоторые советники подначивают его быстро закончить дело, тогда как другие предупреждают, что, если он пойдет на этот шаг, это будет стоить жизни слишком многим из тех 28 тыс. американских солдат и офицеров, которые расквартированы на полуострове, не говоря уже о 10 млн жителей Сеула. Собравшись в Зале оперативных совещаний Белого дома, Трамп и его помощники размышляют об этом ужасном выборе.

Как могло дойти до такого? Даже самые суровые критики Трампа признают, что у США нет хороших вариантов тактики в КНДР. Параноидальный режим в Пхеньяне, находящийся в изоляции более 20 лет, получил на вооружение ядерный арсенал, ракеты для доставки боеголовок и казался невосприимчивым к положительным и отрицательным стимулам. Так называемые «Рамочные договоренности» 1994 г. для сворачивания ядерной программы Северной Кореи развалились в 2003 г., когда Пхеньян был уличен в их нарушении, что побудило администрацию Джорджа Буша отказаться от сделки в пользу ужесточения санкций. Многочисленные раунды переговоров не увенчались успехом. К 2017 г., по оценкам экспертов, Северная Корея имела более десятка ядерных боеголовок и накапливала необходимые ядерные материалы для производства новых бомб. Специалисты также полагали, что у Северной Кореи есть ракеты, способные доставлять эти боеголовки до целей по всей Азии, и что она испытывает ракеты, которые смогут уже в 2023 г. долететь до Западного побережья США.

После того как новая администрация заняла Белый дом, многочисленные внешние эксперты и бывшие высокопоставленные чиновники призывали Трампа сделать Северную Корею приоритетом во внешней политике. Соглашаясь с тем, что полное сворачивание ее ядерных и ракетных программ представляется нереалистичной долгосрочной целью, большинство призывало к переговорам, на которых следует предложить пакет экономических стимулов и гарантий безопасности в обмен на прекращение дальнейших испытаний и разработки ОМУ. Они утверждали, что важно установить связь с Китаем – единственной страной, способной повлиять на Северную Корею.

Но администрация предпочла более конфронтационный путь. Еще до того, как Трамп занял Белый дом, Ким хвастливо заявлял, что работает над возможностями нанесения ядерного удара по Соединенным Штатам. Трамп отреагировал на это, написав в Твиттере: «Этому не бывать!» Однако 12 февраля 2017 г. КНДР испытала ракету радиусом более 500 км, запустив ее в Японское море в тот момент, когда Трамп проводил встречу с японским премьер-министром Синдзо Абэ в своем имении Мар-а-Лаго, штат Флорида. На следующее утро старший советник Трампа Стивен Миллер объявил, что США вскоре отправят сигнал Северной Корее в виде наращивания военной группировки, которая продемонстрирует «бесспорную военную силу, превосходящую самое смелое воображение». В конце того же месяца Трамп объявил о планах увеличения оборонных расходов на 54 млрд долларов в 2018 г. при соответствующем снижении бюджета на дипломатию. И в марте 2017 г. Тиллерсон отправился в Азию и объявил, что «политические и дипломатические усилия последних 20 лет» не принесли результата, и нужен «новый подход».

В последующие месяцы критики призывали администрацию сопровождать наращивание военной мощи региональной дипломатией, но Трамп решил действовать иначе. Он дал ясно понять, что Вашингтон изменил внешнюю политику. В отличие от своего предшественника, пытавшегося умиротворить Иран, Трамп заявил, что не собирается награждать Тегеран за плохое поведение. Летом 2018 г. администрация объявила, что делает «официальное предупреждение» Северной Корее. Хотя Белый дом согласился с критиками, утверждавшими, что лучше всего оказывать давление на КНДР через Китай, оказалось, что с Пекином невозможно сотрудничать по причине ввода запретительных пошлин и обвинений в экономическом «изнасиловании» США.

Таким образом, проблема усугубилась в первые два года. Северная Корея продолжила испытание ракет и накопление ядерных материалов. Периодически она провоцировала Сеул, обстреливая демилитаризованную зону, хотя и промахиваясь по целям в море. Словесная война между Пхеньяном и Вашингтоном также нарастала – советники не могли убедить президента прикусить язык и не отвечать на возмутительные и провокационные высказывания Кима, и Трамп еще более красочно выразил предупреждение, сделанное в Твиттере, что не позволит Пхеньяну испытать ракету, способную донести ядерный заряд до Соединенных Штатов. Когда разведывательное сообщество доложило, что по всем признакам Пхеньян собирается это сделать, Совет национальной безопасности собрался на совещание, и председатель Объединенного комитета начальников штабов доложил президенту о возможных вариантах ответных действий. Он может попытаться сбить испытательную ракету в полете, но при этом высок риск промаха, и даже успешный перехват может спровоцировать военный ответ. Он может ничего не предпринимать, но это означало бы потерять лицо и придать больше смелости Северной Корее. Либо он мог бы уничтожить ракету вместе с пусковой установкой, обстреляв ее крылатыми ракетами, тем самым лишив Пхеньян ядерных средств сдерживания, проведя четкую «красную линию» и дав ясный сигнал остальному миру.

Источники, присутствовавшие на совещании, сообщали, что, выбрав третий вариант действий, президент сказал: «Пора нам уже снова побеждать в войнах».

Уроки из будущего

Это пугающее будущее отнюдь не неизбежно. Несмотря на первоначальную воинственную риторику и обещание резко порвать с прошлым, внешняя политика США вполне может оказаться не настолько революционной и опрометчивой, как многие опасаются. Трамп уже продемонстрировал способность менять курс без малейших угрызений совести по многим вопросам: от абортов до войны в Ираке, и здравые рекомендации наиболее искушенных советников могут умерить его пыл и склонность к поспешным и безрассудным действиям.

С другой стороны, с учетом темперамента президента, стиля принятия решений и его внешнеполитических предпочтений, подобные сценарии вполне правдоподобны: внешнеполитические катастрофы иногда случаются. Представьте себе, что Дух из будущего открыл бы мировым лидерам в 1914 г., к каким катаклизмам приведет их политика. Или что в 1965 г. президент Линдон Джонсон узнал, к чему через десять лет приведет эскалация во Вьетнаме. Или если бы в 2003 г. президенту США Джорджу Бушу были показаны последствия вторжения в Ирак. Во всех этих случаях неумные решения, ущербный процесс и принятие желаемого за действительное привели к катастрофе, которую можно было предвидеть.

Быть может, Трамп прав в том, что резкое наращивание военной мощи в том или ином регионе, репутация непредсказуемого политика, стиль переговоров с высокими ставками и отказ идти на компромисс убедят другие страны пойти на уступки, которые увеличат безопасность Америки, обеспечат ее процветание и снова сделают ее великой. Но он может и заблуждаться на этот счет.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 3, 2017 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258204 Филип Гордон

Неомеркантилизм, неомодернизм или неоимпериализм?

Что делать России?

Александр Лосев – член президиума Совета по внешней и оборонной политике, генеральный директор АО «УК "Спутник – Управление капиталом"».

Резюме На смену глобализации по-американски приходит не азиатский ее вариант, а очень жесткая геополитическая реакция и протекционизм как антитезис глобализации.

Глобализация – многолетний процесс преобразования национальных экономик и политических отношений между странами в единую геоэкономику. Ее концепция тесно связана с понятием мировой гегемонии, формирующей геополитическую надстройку над подконтрольным ей глобальным экономическим базисом. Любая трансформация гегемонии из-за внутренних причин или внешних вызовов влечет за собой изменения и в геоэкономическом пространстве.

Глобализация по-американски в силу ряда обстоятельств достигла естественных пределов. Современная мировая экономика концентрируется в трех основных мегарегионах: Северная Америка, Большая Европа (ЕС плюс пространство бывшего СССР) и Юго-Восточная Азия. И если еще 10 лет назад Соединенные Штаты и Евросоюз безусловно доминировали в глобальном ВВП, их общая доля достигала 54%, то сейчас Восточно-Азиатский мегарегион уже опережает по номинальному валовому продукту каждого из остальных лидеров на 1,5 трлн долларов, его доля в глобальном ВВП составляет 29%, а на ЕС и США приходится в сумме 46%. При этом номинальный ВВП КНР с 2007 г. вырос с 3,5 трлн долларов до 11 трлн долларов в 2016 году.

Получается, что восточноазиатский регион, и в частности «всемирная фабрика» Китай, стал в 2016 г. новым бенефициаром глобализации, а Соединенные Штаты вдруг осознали, что продолжение текущих геоэкономических процессов будет вести к ослаблению их гегемонии.

Итак, на смену глобализации по-американски и господству неолиберальной доктрины приходит то, что обобщенно можно назвать неомеркантилизмом, протекционизмом, неомодернизмом, возможно и чем-то иным, чему еще предстоит дать определение. В геополитической проекции это может породить полузабытый консервативный неоимпериализм или принять нестандартные гибридные формы соперничества за экономическое, а затем и политическое доминирование в мире.

Если отдельные части пока единой мировой экономической системы начнут замыкаться, следуя протекционистской политике правительств или промышленных групп, при неравновесном состоянии мировой экономики «энтропия» начнет возрастать в полном соответствии со Вторым началом термодинамики. А значит, усугубится хаос и возрастет неопределенность.

Одним из наиболее важных претендентов на право быть лидером Глобализации 2.0, а возможно и новым мировым гегемоном, является Китай, и здесь уместно привести цитату из трактата «Искусство войны» Сунь-цзы: «Беспорядок рождается из порядка, трусость рождается из храбрости, слабость рождается из силы. Порядок и беспорядок – это число; храбрость и трусость – это мощь; сила и слабость – это форма».

В начавшихся геоэкономических процессах эти три компонента формулы «великого дела государства»: количество, мощь (военно-политическая и экономическая) и форма будут определять результат.

Начавшиеся геополитические изменения несут в себе большую долю неопределенности, и логично предположить, что в мире возникнет потребность обратиться к проверенной системе координат, то есть вернуть авторитет «старым добрым» нормам международного права, потесненным в последние годы доктринами неолиберализма и неоконсерватизма и навязанной «легитимностью» гегемона. Последняя сочетала вмешательство во внутренние дела других государств с двойными стандартами внешней политики и патронированием интересов транснациональных корпораций.

На смену глобализации по-американски приходит не азиатский ее вариант, а очень жесткая геополитическая реакция и протекционизм как антитезис глобализации. И прежде чем перейти к возможным сценариям деглобализации и наступающей на некоторое время эпохи нового меркантилизма и экономического дирижизма, стоит обратить внимание на недавнюю историю глобализации и некоторые практические выводы.

К успеху и обратно

Межгосударственные политические и макроэкономические процессы последних 25 лет проходили по правилам, установленным нынешним гегемоном – Соединенными Штатами. Используя многократное превосходство военно-политической и экономической мощи над остальными державами и доминирование в глобальных финансах и технологических стандартах, они сформировали существующий порядок в мировой экономике.

На одной чаше весов при этом порядке – свободная конкуренция, открытые рынки, ликвидация барьеров, препятствующих перемещению товаров и капиталов, принципы демократии и социальной справедливости. А на другой – максимальный контроль геоэкономического и мирового информационного пространства транснациональными корпорациями и надгосударственными институтами, система глобального распределения ресурсов, факторов производства, прибавочной стоимости и центров прибыли, сосредоточение передовых технологий в руках американских компаний, проникновение их на потребительские рынки всего мира, торговые союзы неравноправных партнеров, новые барьеры и санкции, контроль над мировыми финансами, а также жесткий интервенционизм Соединенных Штатов, иногда прикрываемый идеями защиты демократии и соблюдением прав человека.

Мир за редким исключением не оспаривал гегемонию США, а принял их правила игры и систему глобального распределения труда, согласившись и с сокращением национальных суверенитетов в пользу контролируемых Америкой международных организаций и институтов, таких как МВФ, Всемирный банк, ВТО и пр., и с транснационализацией финансовых рынков, и с ролью ФРС США в качестве эмиссионного центра мировой резервной валюты – доллара, и с правилами международной торговли, и с неравномерным разделением доходов.

Именно глобализация обеспечила большинству регионов быстрый экономический рост и ускоренное технологическое развитие. Периферия геоэкономического пространства интегрировалась в глобальную экономику с международной системой разделения труда и распределения финансовых и сырьевых ресурсов на основе принципов «свободного рынка» и ценностей либеральной демократии. Между государствами, находившимися на разных уровнях экономического развития, складывались качественно новые производственные и торговые отношения. В развитых странах наступила «постиндустриальная» эпоха, и их реальная экономика тесно переплеталась с цифровой.

А растущие доходы от экспорта и сотни миллионов рабочих мест, возникшие вследствие резкого увеличения товарооборота, давали возможность развивающимся странам почувствовать выгоду от глобализации и служили экономической мотивацией не оспаривать «легитимность» установившегося миропорядка.

Соединенные Штаты, как и положено гегемону, стали главными бенефициарами. В одной из публикаций МВФ в декабре 2016 г. отмечено, что постоянное расширение международной торговли на протяжении десятилетий ежегодно увеличивало национальный доход США на 1 трлн долларов.

Борьба крупнейших корпораций, в первую очередь американских, за эффективность и расширение рынка сбыта привела к их производственной активизации за рубежом, распространению передовых технологий и массовому созданию современных производств в развивающихся экономиках с дешевыми трудовыми ресурсами, куда выводилась обрабатывающая промышленность и экологически небезопасные производства.

С 1990 по 2008 гг. доля развивающихся стран в мировом товарообороте увеличилась с 23% до 37%, а объем международной торговли вырос с 7,1 трлн долларов в год до 32,6 трлн долларов, ежегодно прирастая в среднем на 8%, что почти в 2,5 раза опережало темпы роста мирового ВВП.

Мир соглашался с глобальным распределением труда и прибылей. Привык рассчитываться долларами и играть на биржевых площадках по правилам американских регуляторов, международных рейтинговых агентств и англо-саксонского права. И казалось, что для достижения «конца истории» в определении Фрэнсиса Фукуямы или Фомы Аквинского осталось лишь как можно скорее завершить создание глобального рынка, установить абсолютную свободу торговли и полностью транснационализировать финансовую сферу.

Но в выстроенной годами мировой экономической системе обнаружилась серьезная уязвимость. В основе проблем оказалась так называемая финансиализация, постоянный и планомерный процесс превращения реальных товарных рынков в финансовые, когда цены на сырье, промышленные товары, сельхозпродукты определяются не только и не столько соотношением спроса и предложения, сколько стоимостью и объемом предложения денежных средств и относительной силой или слабостью валют отдельных государств к доллару. Товарные активы все больше превращались в финансовые инструменты, а объемы инвестиций стали зависеть от направлений потоков капитала.

Это устраивало гегемона, ведь так можно одновременно контролировать и инвестиционные потоки, и мировую торговлю. В процессе финансиализации трансформируются структура и принципы международной торговли, появляются деривативы со своими правилами и рисками, начинают доминировать игроки, никак не связанные с производством и потреблением товаров и сырья, а подконтрольная банковская система готова предоставить им финансовый рычаг (overleverage) или, напротив, сократить финансирование.

Но когда заемные средства на порядок превышают собственные, картина спроса и предложения искажается финансовыми спекулянтами, динамика цен на большинство товаров (а для развивающихся стран еще и уровень жизни населения) попадает в зависимость от временных трендов и волатильности на глобальных финансовых рынках. А распределение денежных средств и потоков капитала в мире теперь во многом обусловлено поведением доллара и монетарными циклами Соединенных Штатов. И именно финансиализация ставит практически все рынки в зависимость от колебаний монетарной политики ФРС США или от состояния американской экономики, что ведет к изменению объемов производства товаров и услуг в реальной экономике остального мира. Зачастую, чтобы компенсировать отток капитала, вызванный действиями американского Федрезерва, или для того чтобы выправить сальдо торгового и платежного баланса Китай и ряд стран – торговых партнеров Соединенных Штатов отвечали либо девальвациями национальных валют («валютные войны»), либо стимулирующими контрмерами и запускали товарный демпинг.

Процесс деглобализации, который сейчас проявляется уже явным образом, начался вовсе не с приходом Трампа в Белый дом, а гораздо раньше – с началом мирового кризиса 2008 года. В периоды финансовых кризисов потоки капиталов разворачиваются, производство сокращается, товарооборот падает – значит, резко снижается уровень глобализации. Более того, глобализация сама по себе усугубляет масштаб кризиса и негативные эффекты для всей мировой экономики.

По данным Всемирного банка, к 2008 г. оборот международной торговли достиг исторического максимума в 61% мирового ВВП, а затем резко снизился до 52,6 процента. В 2007 г. трансграничные потоки капитала находились на максимальных значениях в 21% мирового ВВП, но в 2008 г. мгновенно упали до 4% и с тех пор находятся в диапазоне 5–6%. Рост иностранных инвестиций в развивающиеся экономики также резко сократился за последние несколько лет и в 2016 г., например, составил лишь 3 процента. Последствия кризиса 2008 г. мир не преодолел до сих пор, а крупнейшие участники глобального экономического процесса с тех пор начали задумываться над альтернативами.

Динамика роста долга – как чисто государственного, так и общенационального – также несет серьезную угрозу для мировой экономики. По данным МВФ, в 2016 г. отношение государственного долга к ВВП составляло в США 104%, в Японии – 229%, в ЕС в целом – 85%, а в Китае – всего 44%. Если долговая нагрузка в развитых экономиках не будет снижена до приемлемого уровня, это грозит дальнейшим замедлением экономического роста.

Бегство финансового капитала вынуждает страны принимать меры для ограничения оттока средств, а сжатие международной торговли обостряет конкуренцию среди производителей и подталкивает их к протекционизму.

Соединенные Штаты предложили в качестве антикризисных мер так называемый Вашингтонский консенсус, требующий минимизировать дефицит бюджетов, осуществить еще большую либерализацию финансовых рынков и дерегулировать экономику. Страны, которые согласились на эти условия, обрекли экономики на длительную стагнацию. А те государства, которые не стали следовать рекомендациям МВФ и Всемирного банка и выбрали экономическую интеграцию при возможно более полном сохранении суверенитета, сейчас являются лидерами по темпам экономического роста.

Отсюда первый вывод: в «большой игре» преимущество получает тот, кто не боится играть не по правилам и последовательно отстаивает собственные интересы. Казалось бы, развивающиеся страны, и в частности БРИКС, должны были пострадать от кризиса 2008 г. больше всего. Но если проанализировать отчеты Всемирного банка по динамике мирового ВВП за 2007–2015 гг., можно увидеть совершенно иную картину. С момента кризиса 2008 г. Азиатско-Тихоокеанский регион сравнялся по экономической мощи с Северной Америкой и Старым Светом (включающим ЕС, Россию, Турцию и Средний Восток), при этом Евросоюз оказался самой пострадавшей от многолетних экономических проблем стороной. ВВП Северной Америки с 2007 по 2015 гг. вырос с 15,1 трлн долларов до 19,5 трлн долларов, при этом ВВП Юго-Восточной Азии и соседних стран увеличился почти в два раза с 11,1 трлн долларов до 21,3 трлн долларов, а Большая Европа с Россией, напротив, продемонстрировали слабо отрицательную динамику, потеряв за 8 лет около 100 млрд долларов номинального ВВП и показав в 2015 г. цифру в 19,95 трлн долларов.

Таким образом, из трех основных мировых экономических кластеров наилучший результат показала Восточная Азия (в основном за счет Китая и отчасти Южной Кореи). Туда сейчас смещается экономический вес, в то время как остальной мир заметно тормозит.

Вывод второй: пусть глобальное распределение труда и ресурсов, доходов и капитала было неравномерным и не вполне справедливым, колоссальные объемы международной торговли и накопленные резервы обеспечили страны Юго-Восточной Азии собственными инвестиционными ресурсами и позволяют им в какой-то степени игнорировать правила, установленные гегемоном.

Всемирный банк отмечает в обзоре «Глобальные экономические перспективы», что 2017 г. будет трудным для мировой экономики из-за стагнации в торговле, сокращения инвестиционной активности и политической неопределенности в крупнейших экономиках. Поэтому рост глобального ВВП может составить всего 2,7%, три четверти которого обеспечат Китай и Индия. До 2025 г. доля ЕС, например, в общем приросте мировой экономики не превысит 10 процентов. Еще 10 лет такой динамики – и гегемония Запада может остаться в прошлом. Правда, технологические стандарты, юридические нормы, основные биржевые площадки, крупные капиталы и логистические хабы за пределами Азии по-прежнему контролирует Запад.

Вывод третий: Китаю, чтобы стать бенефициаром новой глобализации и будущим гегемоном, необходимо перехватить лидерство в мировом управлении, самому начать писать правила и завоевать право на глобальное распределение власти. Но ему вряд ли дадут это сделать. И в ближайшие 20 лет соперничество за глобальное доминирование начнет резко обостряться, причем настолько, что возрастет вероятность ядерного конфликта.

Время реакции и меркантилизма

Если вновь обратиться к компонентам формулы «великого дела государства», а именно: «количество, мощь и форма», то стратегии гегемона и великих держав или государственных объединений будут строиться по трем направлениям.

Количество – ставка на рост национального благосостояния, возврат капитала и концентрация его на своей территории, а также развитие внутреннего рынка в ущерб союзникам и торговым партнерам, которые и так слишком усилились.

Мощь – военно-политическое, финансовое, технологическое, политическое (а возможно, и идеологическое) доминирование.

Форма – структура собственной экономики, границы и барьеры, установленные вокруг нее, а также система стимулирования и продвижения на внешние рынки.

В эпоху становления капитализма экономическая доктрина, которая может обеспечить выполнение этих стратегий, называлась «меркантилизм». Поскольку мир далеко ушел от реалий XVIII века, современную доктрину протекционизма, реиндустриализации национальных экономик и государственного вмешательства в геоэкономику можно для удобства назвать неомеркантилизмом.

Начавшиеся процессы деглобализации и рост протекционизма свидетельствуют, что в мире происходит перегруппировка сил перед новым противостоянием в привычном стиле конца XIX – начала ХХ века. Соединенные Штаты и Евросоюз попытаются сконцентрировать на своих территориях основные технологические цепочки, что позволит эффективнее использовать практику возведения торговых барьеров. США в обозримом будущем спровоцируют новый мировой финансовый кризис. В большей степени это окажется периферийный долговой кризис, похожий на ситуацию 1997–1998 гг., но намного превосходящий ее по масштабам и последствиям.

Поскольку главных геоэкономических акторов сейчас три – США, ЕС, немного уменьшившейся после Brexit, и Китай, следует постараться спрогнозировать их действия как минимум на 10–12 лет. За это время должна произойти перегруппировка производительных сил для укрепления собственного экономического базиса. Исходя из экономического опыта последних десятилетий, этим странам, скорее всего, потребуется год-два на подготовку нового экономического плана и внесение изменений в законодательство и внутреннее регулирование и минимум 10 лет на полную реализацию экономических стратегий. Острая фаза борьбы за доминирование может начаться уже после 2025 г., она будет меньше зависеть от электоральных циклов, поскольку общая политика станет склоняться к консерватизму, и продлится, скорее всего, примерно до 2040 года. На более длительную борьбу может не хватить ресурсов, и начнет проявляться усталость населения.

США: внутренняя консолидация мировой империи

В общих чертах тезисы того, в чем будет заключаться американская стратегия, сформулированы Дональдом Трампом и его командой. Предельный прагматизм и протекционизм, возможно, временный отказ от имперской роли поддержания миропорядка, то есть геополитического контроля над отдельными регионами мира и союзниками. Объем имперских обязанностей гегемона снизится, чтобы сократить риск перенапряжения. Уход Вашингтона «внутрь себя» поначалу, скорее всего, будет воспринят остальными с воодушевлением. И только по прошествии нескольких лет они поймут, что процесс внутренней консолидации сделает гегемона настоящей мировой империей, которая вернется в геоэкономику с усиленной мощью.

Не исключено введение заградительных тарифов на ввоз товаров, прежде всего из Юго-Восточной Азии, и новая реиндустриализация. Соединенные Штаты начинают возвращать выведенное за границу производство, поскольку сама возможность сконцентрировать на своей территории все технологические цепочки позволяет не опасаться ответных шагов со стороны торговых партнеров. Для этого США намерены существенно сократить налоги и смягчить регулирование в отношении предприятий на своей территории. При этом любой бизнес, который решит вывести производство за пределы Соединенных Штатов, уволить американских рабочих и создать промышленные мощности в странах с дешевой рабочей силой, а затем продавать созданную на заграничных предприятиях продукцию на внутреннем американском рынке, будет «наказан» повышенной ставкой налога в 35 процентов. Эта предлагаемая асимметрия уже получила название «корректирующего граничного налога на импорт» (border-adjustment tax for goods that are imported). Налоговая нагрузка на импорт возрастет, а экспорт, напротив, будет освобождаться от налога.

Правда, на первом этапе это приведет к негативному эффекту для производителей, поскольку доля импортных компонентов в продукции американских предприятий превышает 50 процентов. Серьезно пострадают потребители, поскольку, например, 95% одежды и обуви, продаваемых в Штатах, – импорт. Цены на товары повседневного спроса, а также на одежду и электронику, поставляемую в основном из Азии и Мексики, могут резко вырасти, а прибыль торговых компаний заметно сократится. Но со временем промышленность восстановится, причем на основе новых технологий и интеллектуальных ресурсов, что сделает американские товары конкурентоспособными не только на внутреннем, но и на мировом рынке.

Энергетическая независимость. Дневной объем потребления нефти в США – около 19 млн баррелей, собственное производство нефти обеспечивает лишь 40% от общей потребности, а 60% углеводородного сырья закупается за границей. Рост добычи сланцевой, шельфовой и обычной нефти заметно снизит зависимость от внешних поставок уже в течение пяти лет.

Все эти меры приведут к еще большему замедлению мировой торговли и сокращению производства в развивающихся странах, лишат государства Юго-Восточной Азии, Европы и Латинской Америки прежних возможностей заработка на глобализации. И чем меньше инвестиций будет уходить вовне, тем больше прибыли станет образовываться внутри США.

Но это еще не все. В феврале 2018 г. истекает срок полномочий нынешней главы ФРС Джанет Йеллен, после чего можно ожидать ужесточения монетарной политики. Резкий рост процентных ставок в сочетании с сокращением предложения долларов для внешнего мира может стать coup de grâce для финансовых рынков за пределами Соединенных Штатов и нанести серьезный ущерб инвестиционной активности. Кроме того, рост стоимости денег в мире, который, вероятно, начнется уже в начале 2018 г., ухудшит возможности для повсеместного рефинансирования долгов. А если учесть, что из 100 трлн долларов облигаций, торгующихся на мировом рынке, 12 трлн долларов гособлигаций имеют отрицательные величины доходностей, то, как отметил известный финансист и миллиардер Билл Гросс, это «сверхновая звезда, которая однажды взорвется». Логично ожидать, что уже в 2018 г. начнется мировой финансовый кризис, который вызовет мощное движение капиталов в сторону США, еще больше ослабляя периферию Pax Americana и расширяя внутренние инвестиционные возможности для американских компаний. Мировая торговля еще больше пострадает, а страны Юго-Восточной Азии (не только Китай, но и Япония) и Евросоюз будут вынуждены реагировать.

Имперская миссия Китая

Китай имеет универсальную структуру экономики и постарается осуществить интеграцию производственных цепочек на региональном уровне, предложив Японии и Южной Корее более тесное сотрудничество и определенные льготы. Экономику КНР уже сейчас можно сравнить с термоядерным реактором, поскольку там накоплены такие массы, температуры и энергии, что возможна самоподдерживающаяся реакция. Но если что-то пойдет не так, то спровоцированные неомеркантилизмом США процессы в геополитике и международной торговле окажут катастрофическое влияние на китайскую экономику.

Китай также постарается установить контроль над товарными потоками, но для этого необходимо реализовать сверхамбициозный проект «Один пояс, один путь», который пока движется слишком медленно. Китаю может просто не хватить времени. К тому же контроль над мировыми финансами – основа могущества современной Америки, и она вряд ли выпустит его из рук, поэтому КНР будет ограничена в механизмах влияния и сосредоточится на производственных и торговых отношениях.

Но уже сейчас Китай ведет себя предельно прагматично и достаточно жестко, например в сфере интернет-торговли, и мало кого просто так пускает работать на своей территории. И, как показал недавний случай с размещением в Южной Корее ракетного комплекса THAAD системы американской ПРО, Китай готов применять экономические меры воздействия на соседей за их недружественные шаги и игнорирование китайских интересов.

На возможный мировой финансовый кризис и перераспределение потоков капитала КНР, скорее всего, ответит жестким контролем за движением денежных средств и постарается защитить собственную банковскую систему от внешних атак.

Мировой валютный рынок также начнет лихорадить из-за сокращения международной торговли и турбулентности на фондовых площадках, и Пекин, используя накопленные резервы и торговые связи, постарается воспользоваться нестабильностью и предложить юань в качестве мировой резервной валюты.

А еще КНР постарается распространить свое геополитическое влияние на соседей, и Россия реально рискует лишиться части суверенитета, если не сможет через несколько лет ответить на экономические вызовы. Китай способен гарантировать инвестиции и помощь соседним регионам, но будет увязывать «процветание» соседей с собственными порядками. Имперская миссия Китая подразумевает не только проекцию вектора силы и включение периферии в зону своего влияния, но и контроль над политическим, экономическим и информационным пространством.

Отсюда еще два вывода:

Будущая политическая независимость России находится под угрозой из-за экономической слабости.

Исход противостояния Китая и США сейчас предсказать невозможно.

Европа: к вассальной зависимости

В мире, меняющемся в сторону неомеркантилизма и неомодернизма, Европа находится в самом слабом и уязвимом положении. Логично предположить, что ЕС начнет копировать действия Соединенных Штатов в области промышленной и торговой политики, тем более что у локомотивов Евросоюза – Германии и Франции – есть собственная индустриальная политика, как и у США и Китая.

Из трех компонентов успеха в борьбе (количество, мощь, форма) у Европейского союза в наличии только количество. Это накопленные капиталы, трудовые ресурсы, высокие технологии, интеллектуальный и научный потенциал и население в 500 млн человек (правда, после Brexit останется на 80 млн меньше).

Но у Европы нет такой военной мощи, как у Соединенных Штатов, и геополитического влияния, сравнимого с американским или китайским. К тому же Вашингтон сохраняет военно-политический контроль над Старым Светом через НАТО.

Еще хуже у Европы дела с компонентом «форма». Там отсутствует монолитное политическое пространство, а известная инертность евробюрократии, структурные проблемы и негибкость фискальных правил ограничили возможности европейских стран по стимулированию своих экономик в кризис, затруднили проведение стабилизационных антициклических мероприятий в недавнем прошлом и продолжат сдерживать принятие требуемых мер в случае кризиса. Придется не только менять экономические стимулы и ослаблять финансовое и фискальное регулирование, но и централизовать политическую власть, вероятно, под эгидой регионального гегемона – Германии. А дальше европейские страны ждет дальнейшее ослабление национальных суверенитетов, активизация дирижизма и вмешательство политического центра Евросоюза во внутригосударственные дела.

Но может осуществиться и иной сценарий, если США начнут проводить имперскую политику «разделяй и властвуй» и ослаблять Евросоюз с помощью стран Центральной и Восточной Европы, чьи элиты настроены проамерикански и блокируют многие процессы, в том числе связанные с отношениями с Россией. Влияние на Старый Свет также можно оказывать, провоцируя нестабильность у границ ЕС на ближней периферии. Участвовать в крупных военных конфликтах европейцы в обозримом будущем не способны. Временный уход Соединенных Штатов «в себя» и прекращение исполнения «имперских обязанностей» создадут для Евросоюза проблемы с безопасностью. По всей видимости, Евросоюз так и останется младшим партнером США и из союзника с равными правами рискует попасть в полное подчинение и покорно следовать за Америкой в ее будущем противостоянии с Китаем.

Итак, у ЕС два варианта: либо политическое единство и сохранение европейской идентичности плюс восстановление отношений с Россией, которая, обладая военной силой, реально способна снять с Европы ряд рисков и обезопасить восточные и юго-восточные границы Евросоюза, либо вассальная зависимость от гегемона.

Что делать России

У нас есть не больше 10–12 лет. Из трех компонентов формулы Сунь-цзы у России пока в наличии только мощь, прежде всего военная, а также возросший вес во внешней политике. Ни капиталов, ни технологий, ни контроля над экономическим, финансовым и информационным пространством прилегающего мира нет. Только огромная территория с растянутыми коммуникациями и устаревшей инфраструктурой. Слабо диверсифицированная экономика и многолетнее следование американским правилам мирового разделения труда, ресурсов и прибыли. И если в ближайшее время ничего не предпринимать в экономике и в сфере развития современных технологий, то через 10–15 лет можно утратить не только политический вес, но и суверенитет. Через 10 лет часть технологий устареет, как устареют системы вооружения, а ведь Россия еще не завершила модернизацию армии.

Несколько естественных и логичных ответов на вызовы находятся в области внешней политики.

Во-первых, Россия должна укрепить свою роль в качестве гаранта безопасности в Европе, на Ближнем Востоке и в Центральной Азии. Во-вторых, поддерживать восстановление норм международного права, нарушавшихся гегемоном в эпоху неолиберализма, и стремиться к позиции внешнего арбитра для мира, который сворачивает к протекционизму и торговым спорам. В-третьих, продолжить распространение наших культурных ценностей и культурного влияния на периферийные страны. Поддержка русского языка, телевещания, кино и литературы на русском языке обязательно даст плоды. И наконец, в-четвертых, способствовать репатриации капитала в Россию, оказывая профессиональную международную поддержку правительству в юридической борьбе по возврату незаконно выведенных капиталов и в защите и поиске собственности России за рубежом, и поиске документов, подтверждающих права собственности, даже если они относились к прошлому или позапрошлому веку.

Мы отдаем себе отчет в том, что ресурсы ограничены и рассчитывать можно только на собственные силы. России следует возвращать вывезенный капитал, предоставлять абсолютные гарантии прав собственности, запускать фискальные стимулы и снижать налоги. Либеральные подходы в экономике должен сменить современный разумный дирижизм, выражающийся в планировании производств, тотальном контроле за расходами, организации ценовой политики, распределении сырья и оборудования предприятиям. Это «токсичные» технологии, мобилизационные методы, отказ от либерального подхода в нишевом распределении труда, формирование и реализация собственной индустриальной политики. Формирование устойчивой к коррупции элиты.

В индустриальной политике необходимо сосредоточиться хотя бы на трех или четырех собственных технологиях, имеющих перспективы на десятилетия или даже столетия, и все ресурсы бросить на их развитие. Они должны быть достаточно наукоемкие и сложные для того, чтобы их невозможно было бы легко украсть, купить и быстро воспроизвести. Это могут быть ядерная, а впоследствии термоядерная энергетика; робототехника, двигателестроение и космические технологии, часть из которых конвертируются в биомедицинские, информационные, транспортные и энергетические технологии.

Самое важное – энергетика. Потребность в энергии в последние 100 лет растет пропорционально квадрату численности мирового населения. Эксперты прогнозируют 60-процентный прирост энергопотребления в следующие 15 лет. Энергогенерация до сих пор на 70% является тепловой, использует ископаемые виды топлива. Но уровень технологического развития цивилизаций зависит от количества энергии, которое население использует для своих нужд. И если впереди новая индустриализация и дальнейший рост энергопотребления, необходим прорыв в энергетике, который могут обеспечить только атомные технологии, а не локальные решения в виде солнечных панелей или ветряков. Страна, владеющая энергетическими технологиями, обеспечивает себе билет в будущее в бизнес-классе.

Робототехника. Роль роботов в современной экономике будет возрастать год от года. Для создания роботов не нужно много материалов и сырья, зато требуется интеллект, знание теоретической механики, программирования и математики – а в этом мы всегда были сильны. Роботы, в свою очередь, повысят производительность труда и могут стать заметной статьей экспорта. Роботы – не только андроиды. Это и военные технологии. Новый российский танк «Армата» начал выходить с заводов, а уже устарел на несколько десятилетий. В XXI веке в танках не должно быть экипажей, только искусственный интеллект, механика и эффективные боеприпасы, а также технологии защищенной связи машины с контролирующим ее оператором. Это же относится к авиации и подводной технике.

Двигателестроение. Водородные технологии, связанные с созданием реактивных двигателей для ракет и самолетов – технологии двойного назначения, водородные топливные элементы и двигатели для автомобилей. Плазменные и электроядерные двигатели для космических буксиров. Это также наиболее перспективные технологии будущего.

И наконец, космические технологии, на которых отрабатываются все доступные знания и инновации. Возможность контроля космического пространства – одна из гарантий сохранения суверенитета при любом сценарии будущего геополитики и геоэкономики. Нам невероятно повезло, что модные идеи постиндустриальных инноваций Кремниевой долины увели человечество в сторону, а развитие двинулось по тупиковому пути электромобилей и «зеленой» энергетики. Это отвлекает капиталы и интеллектуальные ресурсы, а нам дает фору в 10 или 20 лет. Для этого нужны три вещи: интенсификация образования и повышение качества преподавания естественных наук. Отбор одаренных детей по всей стране. Популяризация математики, физики, химии, информатики, шахмат. Возрождение высшей школы, стимулирование НИОКР и финансирование фундаментальных исследований. Не менее важно повышение общего благосостояния населения. Это решает несколько задач: снижает риск дестабилизации политической ситуации, стимулирует развитие экономики через потребление, увеличивает интерес к образованию и культуре, а это дает новые квалифицированные кадры будущей инновационной промышленности.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258203 Александр Лосев

Образованность как водораздел

Почему победил Трамп и что дальше?

Иван Сафранчук – кандидат политических наук, доцент кафедры мировых политических процессов МГИМО(У) МИД России.

Резюме При всей значимости победы Трампа рано говорить о том, что долгосрочный либеральный тренд сломлен. Пока появилась основа для консервативной коррекции, может быть, глубокой и относительно длительной, но не для полной смены направления.

Избрание Дональда Трампа президентом США вызвало дискуссию под рубрикой «Что бы это значило?». Немало тех, кто считает его победу случайностью и ошибкой, сбоем; многие, наоборот, уверенно рассуждают о ее закономерности. И те и другие правы и неправы одновременно. В американском обществе набрали силу социальные тренды, которые сделали «феномен Трампа» возможным, но они не детерминировали его проявление именно в таком виде. Чтобы лучше понять это явление и его предпосылки, рассмотрим параметры победы Трампа в широком историческим контексте (будем использовать статистику с 1952 г., то есть почти за три поколения). С нашей точки зрения, это позволяет скорректировать, а иногда и пересмотреть, те «ощущения», которые многим кажутся очевидными.

Вроде все как всегда…

Нельзя согласиться с простой версией, что исключительную роль в победе Трампа сыграли белые американцы и их мобилизация по расовому признаку, хотя такое мнение сложилось у многих. Белые избиратели остаются самой крупной электоральной группой. Преимущество среди них традиционно имели республиканцы: после 1952 г. они проигрывали голоса белых только дважды. Конечно, долгосрочный тренд – снижение доли белых избирателей (с более чем 80% полвека назад до примерно 70% сейчас, прогноз на середину века – около 50%). В 1990-е и 2000-е гг. очень многое решали голоса американцев латиноамериканского происхождения, это самая быстрорастущая электоральная группа. Но республиканец ни разу не становился президентом, проиграв среди белых. А демократы добивались президентства, либо выиграв среди белых (Джонсон в 1964-м и Клинтон в 1996-м), либо уступив незначительно (Кеннеди в 1960-м и Клинтон в 1992-м – 2%, Картер в 1976-м – 6%).

Это правило сломал Обама, он дважды побил рекорд Картера. В 2008 г. Обама победил, проиграв среди белых избирателей 12%, а в 2012 г. – вообще 20%. Могло показаться, что после этого демократы способны выигрывать, даже значительно уступая среди белых избирателей. Пока неясно, действительно ли это так или случай Обамы останется исключением. Но для республиканца продолжает действовать правило – победа без преимущества среди белых избирателей невозможна.

Итак, успех среди белых – норма любого президента-республиканца. И Трамп здесь не уникален, как и отрыв в 21%, с которым он победил среди белых избирателей. У Никсона в 1972 г. отрыв составил 36%, у Рейгана в 1980 г. – 20%, а в 1984 г. – 32 процента. Потом республиканцы теряли эти голоса. В 1988 г. Буш-старший получил преимущество в 18%. В 1992 и 1996 гг. белые голоса разделились почти пополам. Буш-младший два раза выигрывал с преимуществом в 14%. Маккейна в 2008 г. поддержали на 12% больше белых, чем его оппонента, Ромни в 2012-м – на 20%, Трамп всего лишь остался на том же уровне, его отрыв укладывается в исторически привычные параметры. А вот среди проголосовавших афроамериканцев, а также граждан латиноамериканского и азиатского происхождения Трамп улучшил результаты Ромни соответственно на 7%, 8% и 11 процентов. И это несмотря на обвинения чуть ли не в расизме. Получается, что небелые избиратели проигнорировали расовые вопросы в ходе кампании Трампа.

Это не значит, что в итогах выборов 2016 г. нет расовой составляющей. Клинтон получила большинство во всех «небелых» группах (65% среди американцев азиатского и латиноамериканского происхождения и 87% среди афроамериканцев), а Трамп – большинство среди белых (58%). Но формально самый большой разброс голосов именно по расовому признаку был в 2008 и 2012 гг., а на последних выборах он даже немного снизился.

Другие отличия электората Трампа и Клинтон тоже укладываются в исторические «нормы». Женщины немного более склонны голосовать за демократов, а мужчины – за республиканцев. На выборах 2016 г. разрыв увеличился, и довольно существенно, но все же не настолько, чтобы делать глубокие выводы. С 2000 г. голосование каждый раз зависит от возраста: чем старше человек, тем более склонен поддержать республиканского кандидата. И Клинтон победила в возрастных группах до 39 лет (причем чем старше, тем меньше ее отрыв), а Трамп – во всех старше 40 лет. Клинтон с хорошим отрывом, около 10%, выиграла у небогатых и «нижнего» среднего класса (с доходом ниже 30 тыс. и 30–49,9 тыс. долларов в год). А вот «средний» средний класс (50–99,9 тыс. долл.), самую многочисленную группу избирателей – 31%, за которую традиционно идет борьба, Клинтон проиграла с отрывом в 4%. Зато голоса «высшего» среднего класса (100–199,9, 200–249,9, более 250 тыс. долларов в год) Трамп и Клинтон поделили почти поровну (Клинтон проигрывала в этих группах 1–2%).

Таким образом, ни гендерное, ни возрастное, ни имущественное распределение голосов сторонников Клинтон и Трампа не новы. Расовое распределение тоже было обычным: белые голосовали за республиканца в рамках исторической нормы, а небелые голосовали за Трампа лучше, чем за Ромни в 2012 году. Поэтому в чистом виде расовый вопрос не сыграл особой роли. Однако он оказался важным в более сложной конструкции (разница в распределении голосов в зависимости от уровня образования у белых и небелых), о чем речь пойдет позже.

Фактор образования: созрел и проявился

С нашей точки зрения, самыми интересными стали различия в предпочтениях избирателей в зависимости от уровня образования. Чтобы была понятна дальнейшая логика, напомним американские уровни образования: базовая школа (неполное среднее образование), старшая школа (полное среднее образование), двухлетний колледж с профессиональным образованием (примерный аналог советских техникумов), четырехлетний колледж при университетах (выпускники – бакалавры), университет (магистры).

После 1952 г. демократы почти всегда добивались успеха среди наименее образованных (только базовая школа). Два исключения – 1956 г., когда голоса наименее образованных разделились ровно пополам, и 1972 г., когда республиканец Никсон выиграл среди них с минимальным преимуществом в 2 процента. Но оба случая не выходят за уровень опросной погрешности. Поэтому можно говорить, что наименее образованные традиционно предпочитали демократов, а в XXI веке еще и с большим перевесом (Керри в 2004 г., Обама в 2008 и 2012 гг. получали преимущество более 30%; во второй половине XX века такое удавалось только Джонсону в 1967 г.). Перевес Трампа среди наименее образованных составил 2 процента. Это необычно в широком историческом контексте и неожиданно с учетом того, какой колоссальный отрыв имели демократы среди наименее образованных совсем недавно.

Наиболее образованные (магистры) в последние десятилетия традиционно в большинстве своем голосуют тоже за демократов, преимущество которых обычно составляет 5–10%. Трамп же уступил 21%. Это не рекордный проигрыш (такой был в 2008 г., когда Маккейн уступил Обаме 30%), но заметно ниже исторической нормы.

Образованные (бакалавры) традиционно выбирали республиканцев. До президентской кампании 1988 г. включительно кандидаты-республиканцы только один раз потерпели поражение в этой группе – в 1967 г., когда Джонсон получил небольшое преимущество в 4 процента. Во всех остальных случаях республиканцы не просто здесь выигрывали, но зачастую с большим отрывом, 20–30% было нормой (в том числе и Кеннеди в 1960 г. проиграл с отрывом около 20%). Впрочем, такой перевес республиканцев среди образованных был следствием преимущества среди материально успешных. То есть выбор в пользу республиканцев эти люди делали по соображениям, связанным с их социальным статусом и материальным положением, образование служило составляющей этого, а не самостоятельно определяло выбор. С 1992 г. образованные стали голосовать более ровно, а привязка к голосованию по доходам стала постепенно ослабевать. Два раза среди образованных выиграл Клинтон, потом два раза Буш, но все это с небольшим перевесом в 4–5 процентов. Потом с отрывом в 10% среди образованных победил Обама. Но в 2012 г. он в этой группе проиграл (впрочем, всего 2%). Могло показаться, что образованные опять готовы пойти за республиканцами, даже вразрез с общим голосованием за демократа. Но Трамп проиграл среди образованных 4 процента. И такой результат можно интерпретировать в историческом контексте по-разному.

С одной стороны, прецедент со знаком минус для республиканцев. Президенты-демократы проигрывали в этой категории, но президенты-республиканцы – никогда. С другой стороны, 4% – не катастрофический отрыв, он более или менее укладывается в рамки, которые стали традиционными после 1992 г., и поскольку образованные начали голосовать более ровно, то рано или поздно с каким-то республиканцем должно было произойти то, что случалось с демократами. Три президента-демократа проигрывали среди образованных (Кеннеди в 1960 г., Картер в 1977 г. и Клинтон в 1996 г.).

Избиратели со средним уровнем образования (полным средним и профессиональным) предпочитали то демократов, то республиканцев. Важно, что эти группы почти всегда голосовали с большинством и почти всегда за того, кто в итоге выигрывал выборы. То есть образование, как правило, не было определяющим фактором при выборе. Есть только два исключения. В 2008 г. избиратели с полным средним образованием проголосовали не за кандидата-победителя, однако и вопреки большинству: они отдали Маккейну на 6% больше голосов, чем Обаме. В 2000 г. избиратели с профессиональным образованием проголосовали за кандидата-победителя, но вразрез с большинством (Буш, проигравший народное голосование, но получивший большинство выборщиков, победил в этой группе с отрывом 6%). Так что победа Трампа на 7–8% среди этих групп необычна, но не выходит за историческую норму. Победа Трампа в этих электоральных группах укладывается в тренд последнего десятилетия. Их избиратели тянулись к республиканцам и два раза за десятилетие нарушили давнюю традицию голосовать с большинством и за победителя, и оба раза традиция нарушалась, чтобы отдать больше голосов республиканцам.

Итак, совсем необычен только успех республиканца среди наименее образованных. Наиболее образованные привычно отдали большинство голосов демократу, но Трамп проиграл среди них с результатом заметно хуже исторической нормы. Голосование образованных и среднеобразованных выбилось из долгосрочных трендов, но не было чем-то совсем новым. Трамп – первый президент-республиканец, не получивший большинства среди образованных, но после 1992 г. все шло к тому, что это рано или поздно произойдет. То же и со среднеобразованными: они проголосовали необычно с точки зрения долгосрочных трендов, но это та же самая необычность, которую они уже два раза демонстрировали за последние десять лет.

Образование против «классовой» и расовой идентичности

Фактор образования «созрел» в предыдущие десятилетия и в полной мере проявился в 2016 году. Однако посмотрим, как это произошло у избирателей разного материального положения, а также у белых и небелых.

Клинтон уверенно выиграла в 39 из 50 округов с населением, превышающим 50 тыс. человек, где наибольшая доля выпускников колледжей среди жителей (в среднем 51,4%, с разбросом от 45,6 до 75%). Расположены они в разных частях страны, и средний уровень дохода колеблется от 49 до 124 тыс. долл. в год. Причем в большинстве случаев она выиграла с существенным отрывом: только в трех округах преимущество было менее 10%, в 27 округах – более 30%, из них в 11 – более 50%. Еще примечательнее, что в 48 из этих 50 «самых образованных» округов Клинтон улучшила результат, и в большинстве случаев существенно, по сравнению с Обамой в 2012 году. В том числе Клинтон добилась большего в 11 из 13 «республиканских образованных округов» (тех, где Обама проиграл в 2012 г.). Почти зеркальная картина в 50 округах (тоже с населением не менее 50 тыс. человек), где меньше всего окончивших колледж (в среднем 13,3%, разброс от 8% до 13,6%,). Расположены такие округа в разных частях страны, а доход там от 25 до 56 тыс. долларов в год. Трамп победил в 42 таких округах, и с большим отрывом: только в одном менее 10%, в 29 – превышал 30%, из них в 19 – более 50%. В 47 из 50 «наименее образованных округов» Трамп выступил лучше, чем Ромни в 2012 году.

То есть образование сказалось на выборе избирателей сильнее, чем уровень доходов. Клинтон выигрывала у более образованных избирателей «среднего» среднего класса, который она в целом Трампу проиграла. Но Клинтон уступила Трампу менее образованных избирателей из «нижнего» среднего класса, в котором в целом выиграла.

Насколько можно судить, перевес фактора образования над доходами «назревал» примерно одно поколение. Республиканцы в последние 20–25 лет утратили свое ранее традиционное и существенное преимущество среди верхнего среднего класса и богатых, сохранив только небольшую фору. Одновременно республиканцы утратили ранее традиционное и существенное преимущество среди образованных. Республиканцы могут в этой группе проигрывать. Выборы 2016 г. подтвердили и это. Но они также выявили то, что раньше было не столь заметно. А именно: хотя процессы утраты преимущества среди материально обеспеченных и образованных шли параллельно и очевидно взаимосвязаны, популярность республиканцев среди образованных упала сильнее, чем среди состоятельных.

В течение того же поколения демократы сохраняли преимущество среди бедных. Но на последних выборах оно существенно сократилось. Пошатнулись позиции и среди наименее образованных. И опять же: популярность среди наименее образованных демократы потеряли в большей степени, чем среди наименее материально благополучных.

Фактор образования по-разному проявился у белых и небелых избирателей. Последние не очень сильно разошлись в своих предпочтениях в зависимости от уровня образования: Клинтон получила колоссальное преимущество и среди более образованных (со степенью бакалавра и выше) небелых, и среди менее образованных (без бакалаврской степени и ниже). Но все-таки среди менее образованных небелых преимущество Клинтон – 55%, а среди более образованных оно немного меньше – 48%.

Намного заметнее разница в том, как голосовали белые в зависимости от уровня образования: среди менее образованных белых Трамп выиграл с огромным преимуществом в 39 процентов. Среди более образованных белых он тоже выиграл, но всего 4 процента. Белые никогда так сильно не расходились на выборах в зависимости от образования. И более, и менее образованные белые избиратели в 1990-е гг. повернулись в сторону демократов – тогда побеждал Клинтон, и разрыв в их голосах был незначительный. С 2000 г. белые повернулись в сторону республиканцев – побеждал Буш, но разрыв в том, как голосуют образованные и необразованные, стал нарастать. Среди менее образованных белых преимущество Буша было на 7–10% больше, чем среди более образованных белых. В 2008 г., когда Обама избирался первый раз, общий разворот белых избирателей к республиканцам прервался и среди более, и среди менее образованных, но опять же в разной степени. Обаме достался почти такой же процент голосов у более образованных белых, как Клинтон в 1990-е гг., и чуть больше, чем Гор в 2000 году. А вот среди менее образованных белых Обама получил чуть меньше Гора и значительно меньше Клинтона. В 2012 г. и более, и менее образованные белые повернулись в сторону республиканцев: Ромни завоевал больше голосов, чем Буш в 2000 или 2004 годах. Но опять: преимущество Ромни среди менее образованных было заметно больше, чем среди более образованных. Трамп же совсем разделил белых избирателей в зависимости от их образования. Менее образованные еще сильнее качнулись в сторону республиканцев: 39% отрыва – исторический рекорд. А вот более образованные республиканцы сдвинулись в другую сторону: заметно хуже Трампа голоса более образованных белых собрал только Буш-старший в 1992 г. (так же плохо, как Трамп, их собрал Маккейн в 2008 г., Буш-младший в 2000 г. – лучше, но ненамного).

Таким образом, традиционная в прошлом связка между образованием и материальным благополучием ослабевала на протяжении одного поколения, а в 2016 г. большинство более и менее образованных в аналогичных по материальному благополучию группах проголосовали по-разному. Это произошло в таких масштабах, что стало статистически заметно и позволяет заключить: для значимого количества избирателей образование стало самостоятельным, а не связанным с их материальным положением, фактором выбора. Однако это справедливо прежде всего для белых избирателей. Обратим внимание на разницу в голосовании более образованных белых и небелых: первые намного лучше, чем вообще белые, голосовали за Клинтон, а вторые немного лучше, чем вообще небелые, – за Трампа. Это говорит о том, что у более образованных цветных образование в меньшей степени проявилось как самостоятельный фактор для выбора, они голосовали солидарно в основном со своей расовой группой и частично с материальной.

Либеральная мобилизация по образовательному цензу

Итак, образование впервые сыграло существенную и самостоятельную роль в определении выбора настолько значительного числа избирателей (хотя и преимущественно белых), что это стало явно заметно. Такое оказалось возможным после трансформации электоральных предпочтений разных групп, постепенно происходившей 20–25 лет. То есть сама возможность такого голосования созревала довольно долго. Но это было именно возможно, а не обязательно. Почему оно проявилось именно в 2016 году?

Избирателей не устраивало поведение прессы, а главное – впервые с 1988 г. им в большинстве не нравился набор кандидатов. Опросы также зафиксировали исключительно высокое недовольство тем, насколько содержательно велись дискуссии. Кампания выглядела «грязной» значительно больше обычного. Но, несмотря на это, 81% избирателей посчитали, что получили достаточно информации, чтобы определиться, и это сопоставимо с предыдущими восемью выборами. Может показаться странным, что граждане были не удовлетворены кампанией и кандидатами, но уверены в том, что делают осознанный аргументированный выбор.

Это можно объяснить двояко. Простое объяснение – образованные отреагировали персонально на Трампа, что точно имело место. Но есть и более сложное: неудовлетворенные кандидатами и кампанией избиратели осознанно выбирали не столько кандидатов, сколько идеи. И тогда проявившаяся в 2016 г. роль образования – только частично реакция персонально на Трампа, а в большой степени – инструмент мобилизации электората по мировоззренческим основаниям.

72% избирателей Трампа заявили, что их характеризует слово «традиционный» (впрочем, в опросе оно не расшифровывалось, респонденты понимали его интуитивно и, возможно, по-разному). Среди сторонников Клинтон таких оказалось 31%. 72% приверженцев Трампа назвали себя «типичными американцами», а среди избирателей Клинтон – 49%.

Сформировались и осознали себя две группы. Одна – те, кто считает себя традиционными/типичными американцами. Назовем их «традиционалистами». Другая – те, кто считает себя нетрадиционными/нетипичными американцами, видят Америку как часть глобального универсального мира и его естественного лидера. Некоторые из них тоже называют себя типичными и традиционными, но имеют в виду под этим совсем не то, что «традиционалисты». Назовем их «интернационалистами».

Интернационалисты видят в глобальном мире множество возможностей. Традиционалисты же считают его источником экономической конкуренции и рисков безопасности. Одним нужен открытый мир, ради этого они готовы и Америку держать открытой для экономических конкурентов, иммигрантов, в какой-то степени даже для рисков. Другие осознали, что проигрывают от открытости, и хотят некоторого отгораживания. Эта линия разделения в американском обществе стала главной.

США, как и десятки других государств, подошли к порогу, за которым начинается новый этап разрушения традиционного общества. И так же как в Европе, это способствовало консолидации традиционалистов. Произошла она не на чисто идеологически консервативной и не на чисто экономической платформе. Традиционалисты хотят, чтобы Америка была безопасной и для этого сильной, и чтобы в мире эту силу уважали. Им не нужен изоляционизм, но они предпочитают более меркантилистскую страну, чтобы меркантилизм отвечал интересам среднего бизнеса и простых американцев. Традиционалисты – не расисты, но хотят, чтобы новые американцы приобщались к американским ценностям, образу жизни и мыслей. Комбинация прагматических и мировоззренческих вопросов сплотила традиционалистов. Трамп оказался способен управлять этой энергией и сконцентрировал ее на неприятии президентства Обамы. Сторонники Трампа резко негативно относились практически ко всему, что сделал Обама. По следующим семи проблемам избиратели Трампа заявили, что ситуация стала хуже: состояние экономики (71%), проблема безработицы (69%), террористическая угроза (70%), преступность (78%), позиции США в мире (87%), ситуация с иммигрантами (68%), расовые отношения (78%). Но хотя негативизм этих людей оказался персонифицирован, дело не в Обаме, а в социальных трендах, которые сужают экономическое и отчасти социальное жизненное пространство традиционалистов.

Традиционалистская контратака, наверное, была неизбежна. Весь XX век, а особенно его вторую половину, доминировал долгий либеральный тренд. Рост благосостояния и новые технологии (не только сложные, но и нашедшие широкое применение в быту) трансформировали социальные отношения. Эмансипация женщин, новый дух свободы у молодежи, движение за гражданские права – все это меняло общество. К концу XX века либеральный тренд, казалось, набрал особую силу. Он стал сдвигать и электоральное поведение граждан: в голосовании разных социальных групп возникали не совсем обычные моменты.

Однако границы возможного в социальной и политической сфере расширились настолько, что в обществе формировался запрос на некоторое ослабление либерального тренда, консервативную коррекцию. Избрание Джорджа Буша-младшего стало выражением этого запроса, но непоследовательным и неуспешным. Разочарование в нем дало шанс на почти триумфальную победу Обамы. Однако по итогам двух его сроков запрос вновь окреп. Не просто увеличился разрыв между выигрывающими и проигрывающими от либерального тренда, и не просто наиболее традиционной части американского общества стало некомфортно в слишком либеральной атмосфере, проявилось что-то еще. Это чувства безысходности, отчаяния, страха того, что отстающие проигрывают не относительно и временно, а абсолютно и навсегда. Трамп, скорее всего, невольно всколыхнул настроения традиционной Америки и предложил понятную прагматическую повестку – протекционизм. И традиционалисты почти взбунтовались.

Интернационалистов шокировал этот бунт. По шести из семи названных выше вопросов, по которым избиратели Трампа так уверенно отметили ухудшение, лишь меньшинство из лагеря Клинтон зафиксировали негативную динамику. Экономическое положение и ситуация с безработицей, по мнению соответственно 60% и 67% избирателей Клинтон, вообще стали лучше. По остальным вопросам относительное большинство приверженцев Клинтон посчитали, что все осталось по-прежнему. Поэтому для интернационалистов было непонятно, с чего вдруг бунт: в экономике все неплохо, а по социальным вопросам – малого добились, прогресс недостаточен, надо не сворачивать, а двигаться вперед.

Интернационалисты не просто не соглашались с традиционалистами, они просто их не принимали. 84% избирателей Клинтон заявили, что не очень хорошо понимают систему взглядов Трампа и куда он хочет повести страну. А вот 87% голосовавших за Трампа посчитали, что хорошо это поняли. При таком уровне взаимного непонимания и неприятия содержательность кампании не могла быть высокой. И главной задачей стала консолидация «своих».

Традиционалисты объединялись одновременно и по прагматическим, и по мировоззренческим основаниям, сплавом которых собственно и явился традиционалистский подъем. Прагматической основой стал экономический протекционизм, а мировоззренческой – политический патриотизм, личная свобода (в том числе от чрезмерной политкорректности) и христианские ценности. Трамп победил среди всех христианских групп. Причем за него проголосовали наиболее религиозные христиане (чем чаще ходят в церковь, тем больше голосов).

А вот у интернационалистов главным маркером и инструментом консолидации стали уровень образования и усвоенные с ним либеральные идеи. Это позволило преодолеть разделительные линии в обществе (особенно имущественные, но в какой-то степени и расовые) и собрать «своих» среди бедных и богатых, в среднем классе, среди белых и небелых. С нашей точки зрения, эта мобилизация по образовательному признаку не была осмысленным элементом кампании Клинтон, а, скорее, естественным образом проявившейся способностью интернационалистов к самоорганизации и солидарности.

Правда, в некоторых случаях мобилизация более образованных, видимо, помешала. Вряд ли бедные американцы, обремененные жизненными трудностями, хорошо понимали тех, благодаря кому 66% избирателей Клинтон посчитали «большой проблемой» изменение климата. Конечно, демократы не забывали про эгалитаризм и социальную справедливость, которые традиционно привлекали бедных на их сторону. 72% сторонников Клинтон назвали «большой проблемой» уровень неравенства между бедными и богатыми. Но все-таки бурная самоорганизация интернационалистов по мировоззренческим вопросам могла показаться совсем неблизкой бедным американцам. Они отвернулись от «умников» и заметно охотнее обычного проголосовали за кандидата-республиканца. Консолидировав «своих» во всех имущественных и расовых группах, интернационалисты, сами того, естественно, не желая, создали что-то вроде «образовательного ценза», теперь уже разделившего «умников» и остальных. Поэтому, собрав «своих» на понятной им мировоззренческой основе, интернационалисты одновременно оттолкнули от Клинтон некоторых бедных (верных сторонников демократов). И это усугубило разницу в голосовании в зависимости от образования.

Заключение

На выборах 2016 г. в США в полной мере проявилось противоречие между традиционалистами и интернационалистами. Оно зрело примерно одно поколение, оставаясь в тени других, более явных проблем. И, наконец, на последних выборах вышло на первый план. Правда, в основном для белых избирателей. Небелые (в большей степени афроамериканцы, в меньшей – латиноамериканцы и азиаты) голосовали в основном вместе с интернационалистами, хотя вряд ли по одним и тем же основаниям. Небелые и белые избиратели в 2016 г. голосовали, исходя из разных повесток дня. Но решающей стала именно повестка дня белых, спор между интернационалистами и традиционалистами, что, видимо, и создало широко распространенное ощущение расовой составляющей. Примечательно, что более образованные небелые чуть больше, чем необразованные, поддержали традиционалистов.

Личность Трампа стала катализатором, но разделение на традиционалистов и интернационалистов в любом случае нашло бы электоральное проявление. Не в 2016, так в 2020 году. Не будь Обама президентом, это противоречие, вероятно, в полной мере проявилось бы уже в 2012 году. Американская элита оказалась во многом не готова к столь явному проявлению этого феномена. Но по их итогам пришло осознание его важности и глубины. Вне публичного пространства и в демократическом, и в республиканском истеблишменте идет интеллектуальное осмысление разделения Америки на традиционалистов и интернационалистов.

Партиям придется вернуться к идеологической базе. С 2008 г. стабильно большой (60%) остается доля республиканцев, которые хотят, чтобы партия стала более консервативной. За тот же период существенно, с 33% до 49%, выросла доля демократов, желающих, чтобы их партия заняла более либеральные позиции. Казавшееся десять лет назад стабильным большинство в 57% за то, чтобы демократическая партия стала более умеренной, в последние годы испарилось (теперь «за» только 47%, а 4% затрудняются с ответом).

Необходимость возвращения к идеологической базе уловил еще Буш-младший. Но, видимо, и республиканский, и демократический истеблишмент упустили этот процесс. У республиканцев получили развитие «движение чаепития» и другие консервативные группы, которые оттягивают истеблишмент от центристских позиций. У демократов вроде было больше порядка. Но сработавшая на выборах 2016 г. самоорганизация интернационалистов, их мобилизация по образовательному цензу имеет поствыборное продолжение. Например, движение «Сопротивление» пока сфокусировано на критике персонально Трампа, но если оно выживет, то может занять более широкую нишу в общественной жизни и представлять взгляды образованных интернационалистов. И республиканские, и демократические активисты предпочли бы видеть в истеблишменте своих партий большую идейную последовательность и напоминают им о «базе».

Верхушке придется решать еще одну, даже более сложную, задачу. Необходимо не только вернуться к «базе», но и пересмотреть границы политического спектра, то есть определить, по каким направлениям и на какое расстояние «база» должна посылать свой политический сигнал и от каких социальных и экономических групп принимать обратную связь, учитывая их интересы при формулировании позиций «базы». Понадобится политический опыт, чтобы не выйти за невидимые крайности.

При всей значимости победы Трампа рано говорить о том, что долгосрочный либеральный тренд сломлен. Пока появилась основа для консервативной коррекции, может быть, глубокой и относительно длительной, но не для полной смены направления. Последнее возможно, если демократы откажутся признавать необходимость такой корректировки. Если интернационалисты вновь направят против традиционалистов, не имеющих красивой идеологической униформы, но вооруженных хоть какими-то практическими идеями (пусть примитивными протекционистскими), свое хорошо идеологически одетое, но пока вообще безоружное в плане прагматических идей образованное ополчение, то оно может быть сильно бито. Если же республиканцы и демократы возьмутся исследовать свои идеологические окраины, переформатируют политический спектр, скорректируют «базу» и с этих позиций вернутся к центру и способности поддерживать межпартийный консенсус по общенациональным вопросам, скорее всего, коррекцией все и ограничится.

США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258202 Иван Сафранчук

Дефицит достоинства

Вернуть американцам целеустремленность

Артур Брукс – президент Американского института предпринимательства.

Резюме Так называемая «Война с бедностью» 1960-х гг. лишила несколько поколений американцев чувства достоинства, и нынешним лидерам пора начать исправлять ошибки. Только правильно поняв и диагностировав проблему, можно исцелить раны американского общества.

Один историк как-то сказал мне: «Чтобы уловить логику истории, нужно прислушиваться к расхожим мнениям». Нет ничего удивительного в том, что, начиная с необычных прошлогодних президентских выборов, все ожесточенно спорят о том, что случилось, как такое стало возможным и почему. Предлагаются самые разные объяснения неожиданной победы Дональда Трампа, но один фактор явно сыграл очень важную роль: отчуждение и недовольство менее образованных белых избирателей, живущих в сельской местности и в пригородах. Возможно, Трамп оказался необычайно подходящим трибуном для этой группы людей. Но гнев, которым он умело манипулировал, накапливался полвека.

Это негодование уходит корнями в 1960-е гг., когда президент Линдон Джонсон начал так называемую «войну с бедностью». Только правильно поняв ошибки, допущенные в той войне и лишившие несколько поколений американцев основополагающего чувства достоинства, нынешние лидеры и политические партии могут начать их исправление. И, только правильно диагностировав проблему, они смогут составить планы в политической и культурной сфере, которые позволят исцелить раны американского общества.

Весь путь с Джонсоном

24 апреля 1964 г. Джонсон посетил Инес, самый большой город в округе Мартин штата Кентукки. Визит широко освещался средствами массовой информации, поскольку это был типичный американский город, по мнению советников Джонсона. В 1960-х гг. «типичный город в Аппалачах» означал место, где люди страдали от безысходности и отчаяния. В Инесе жила беднота. Многие не имели работы, и дети в этих семьях недоедали. Джонсон выбрал Инес, чтобы проиллюстрировать, что ужасающая нищета – не удел исключительно стран третьего мира: этот феномен существует не где-то в голодающей Африке, а в нашей родной стране.

Есть известная фотография: Джонсон возле дома человека по имени Том Флетчер, 38-летнего безработного отца восьми детей. Президент присел на крылечке и расспрашивает хозяина о жизни. Как писал Джон Чивес в своей статье 2013 года в Lexington Herald-Leader, «Флетчер не закончил даже начальной школы и едва умел читать. Его рабочие места – угольные шахты, лесопилки – закрылись. Он выбивался из сил, чтобы содержать жену с восемью детьми». Президент использовал печальную историю Флетчера для доказательства необходимости собственной программы. «Я объявляю общенациональную войну бедности, – провозгласил Джонсон. – Наша цель – полная победа!» Многие годы спустя, утверждает Чивес, Джонсон вспоминал свое тогдашнее настроение. В мемуарах он писал: «В тот день я окончательно решил в максимальном объеме использовать полномочия, принадлежащие президенту, чтобы убедить Америку помочь всем ее томам флетчерам». За пять следующих десятилетий федеральное правительство потратило более 20 трлн долларов, пытаясь путем осуществления таких программ социального обеспечения, как «Медикэйд», продовольственные карточки, «Помощь семьям с несовершеннолетними детьми», воплотить в жизнь мечту Джонсона. Лично Том Флетчер приобщился к некоторым из мер – на него распространились определенные социальные льготы, он трудоустроился благодаря правительственным инициативам по обеспечению занятости – вырубал кустарник и собирал мусор по обочинам дорог. Найти постоянную работу он так и не смог, и хотя уровень его жизни рос в соответствии со средними показателями по стране, вырваться из нищеты ему не удалось.

К 1969 г. он больше не мог работать и зависел от пособия по инвалидности и другой государственной помощи. После того как умерла первая жена, Флетчер женился на женщине младше его почти на 40 лет, которая родила ему еще двоих детей. В конце концов она не выдержала жизни в нищете и убила одного из детей (и пыталась убить другого), чтобы получить от страховой компании пособие на их похороны, как часть большой аферы. В 2004 г., когда его жена все еще находилась в тюрьме, Флетчер умер, ни на дюйм не приблизившись к американской мечте с того времени, когда на его крыльцо ступил президент Линдон Джонсон.

Если вы побываете сегодня в этих местах, то, несмотря на обещания Джонсона, увидите, что воздух там по-прежнему пропитан апатией и депрессией. В Инесе, как и по всей стране, государство всеобщего благоденствия и современные технологии сделали безработицу и бедность не столь болезненными и мучительными. В домах – электричество и водопровод. Практически во всех семьях имеются холодильники, персональные компьютеры и машины. Экономический рост и технологический прогресс обеспечили материальное изобилие, и некоторые программы в рамках «войны с бедностью» оказались действенными, поддержав семьи, с трудом сводящие концы с концами.

Но хотя бедность не доводит людей до такого отчаяния, как раньше, явление это по-прежнему распространенное. В округе Мартин только 27% взрослого населения имеют работу. Большинство живет на государственные пособия. Дефицит калорийного питания сменился повсеместным ожирением. Не лучше обстоят дела и на общенациональном уровне. В 1966 г., когда программы «войны с бедностью» наконец-то удалось запустить, процент бедных людей в стране находился на уровне 14,7 процентов. К 2014 г. он был на уровне 14,8 процентов. Другими словами, Соединенные Штаты потратили триллионы долларов, но это не привело к уменьшению числа бедняков.

Конечно, при подсчете бедного населения не учитываются растущие нормы потребления или разнообразные государственные трансферы – от продовольственных карточек и государственного жилья до выплаты пособий наличными. Однако в этих расчетах присутствует большая часть денег, которые американцы зарабатывают самостоятельно. Поэтому, хотя процент бедного населения – плохой индикатор материального положения семей, он показывает тенденции в плане способности американцев добиваться успеха. И очевидно, что прогресс в этой области ничтожно мал.

В рамках «войны с бедностью» предложено множество экономических анальгетиков, но очень мало целебных средств. Это неудача не только в глазах консервативных критиков, но и по стандартам, установленным человеком, начавшим данную кампанию. Подписав Закон о региональном развитии Аппалачей в марте 1965 г., Джонсон утверждал, что Соединенным Штатам следует стремиться не просто материально поддерживать бедных людей. «Наша страна, – заявил он, – привержена не только принципу свободы человека, но и таким ценностям, как человеческое достоинство и благопристойность». Сарджент Шривер, главный советник Джонсона по программе «войны с бедностью», выразил эту мысль еще яснее: «Мы инвестируем в человеческое достоинство, а не в пособия по безработице».

Мне нужно, чтобы я был нужен вам

Уважать чье-то достоинство – значит просто считать человека достойным уважения. В некоторых ситуациях чувство собственного достоинства у нас особенно обостряется: когда нас хвалят на работе, назначают на более высокую должность, когда мы видим успех своих детей или как волонтерство меняет к лучшему наше общество. Мы ощущаем собственную ценность, когда приносим благо окружающим и самим себе. Проще говоря, человек начинает уважать себя, когда видит, что нужен окружающим.

«Война с бедностью» закончилась поражением не потому, что не привела к увеличению ежедневного потребления калорий Томом Флетчером (эта цель как раз была достигнута). Но она ничего не сделала для того, чтобы он и другие американцы почувствовали, что нужны обществу, а значит не помогла им обрести чувство собственного достоинства. Она также привела к тому, что правительство стало относиться к людям, не успевавшим приспосабливаться к экономическим переменам, как к пассиву, с которым надо что-то делать, а не как к активу или перспективным кадрам, которые следует развивать.

Дефицит достоинства особенно остро ощущается рабочим классом, большинство представителей которого – белые, живущие в сельской местности или в пригородах. В недавно изданной книге «Безработные мужчины» политэкономист (и ученый из Американского института предпринимательства) Николас Эберстадт писал о том, что процент мужчин трудоспособного возраста, не являющихся частью рабочей силы, то есть никогда не работавших и не стремящихся найти работу, более чем утроился с 1965 г. – с 3,3% до 11,6 процента. А вероятность того, что мужчины без диплома о высшем образовании пополнят это «неработающее» сословие, более чем в два раза выше, чем для тех, у кого высшее образование.

Эти мужчины не только не участвуют в рынке труда, но отстранены от общественной жизни в целом. Две трети из них не женаты. Эберстадт также выяснил, что, хотя у них нет обязательств по работе, они не более склонны участвовать в волонтерской работе, религиозной деятельности или заботиться о членах семьи, чем мужчины, работающие на полную ставку. Подобная изоляция и праздность коррелируют с серьезными патологиями в сельской местности – в частности, в последние годы там повсеместно распространена наркомания и самоубийства. В 2015 г. в журнале Национальной академии наук была опубликована прекрасная статья экономистов Анны Кейс и Ангуса Дейтона. Они установили, что, в отличие от благоприятных долгосрочных тенденций увеличения средней продолжительности жизни в развитых странах мира, смертность среди белых американцев среднего возраста, не имеющих высшего образования, фактически выросла с 1999 года. В чем главные причины? С того самого года количество умерших от хронической болезни печени и цирроза печени увеличилось на 46% среди этой категории населения, смертность от самоубийств возросла на 78%, а число смертных случаев от злоупотребления наркотиками и алкоголем выросло на 323% – шокирующая и пугающая цифра!

Неудивительно, что у отставших от жизни людей крайне мрачный взгляд на будущее. Согласно прошлогоднему исследованию, проведенному Семейным фондом Кайзер и СNN, менее четверти белых американцев без дипломов колледжа надеются на то, что их дети в будущем достигнут более высокого уровня жизни, чем у них сегодня, а половина считает, что их жизнь будет еще хуже (в отличие от этой группы, согласно тому же исследованию, другие сообщества, исторически находившиеся на нижнем уровне социальной лестницы, сохраняют более традиционный для американцев оптимизм: 36% чернокожих рабочих и 48% рабочих латиноамериканского происхождения надеются, что их дети будут жить лучше).

Конечно, белое население сельской местности и пригородов, то есть люди, имеющие низкий уровень образования и не обладающие навыками, пользующимися спросом – едва ли единственная уязвимая группа современной Америки. Однако существуют неопровержимые доказательства того, что эти люди страдают от острого дефицита человеческого достоинства. Отставшие от современной жизни миллионы белых, как и городская беднота, принадлежащая к рабочему классу, влачат жалкое существование, тогда как элиты, по большому счету, ими пренебрегают или относятся с презрением. Американцы самых разных профессий голосовали за Трампа. Однако экзит-поллы недвусмысленно свидетельствовали о том, что главная группа, обеспечившая ему поддержку – современные томы флетчеры: Трамп получил почти на 50% больше голосов, чем Хиллари Клинтон, от белых мужчин, не имеющих высшего образования. Среди округов, где Трамп показал значительно более убедительные результаты, чем кандидат в президенты от Республиканской партии 2012 г. Митт Ромни, лидируют те, где сложилась самая тревожная ситуация с наркоманией, алкоголизмом и числом самоубийств.

Многие аналитики и политологи считали кампанию Трампа серией цирковых представлений и несерьезных предложений, которые вряд ли улучшат положение голосовавших за него представителей рабочего класса, даже если будут реализованы. Например, научные исследования свидетельствуют о том, что протекционизм в торговле – главная тема кампании Трампа – скорее уничтожит имеющиеся рабочие места, нежели создаст новые. Тем не менее, Трамп победил, потому что стал первым кандидатом в президенты от крупной партии, думающим о человеческом достоинстве избирателей из рабочего класса, жизнь которых катится по наклонной.

Пособия для работающих

Если цель правительства США в том, чтобы поднять человеческое достоинство, ему не нужно изобретать новые способы оказания «помощи» людям; скорее, надо изыскать способы сделать этих людей более востребованными. Главный вопрос для лидеров нации, независимо от того, в какой точке политического спектра они находятся, таков: сделает ли данная политика людей более востребованными – в своих семьях, в обществе и экономике в широком смысле? Кто-то может задаться вопросом: уместно ли правительству заниматься повышением человеческого достоинства и уровнем востребованности простых американцев? Ответ, конечно же, утвердительный: если миллионы американцев зависят от государства вместо того, чтобы создавать добавленную стоимость для себя и окружающих, это следует расценивать как катастрофический провал государственной политики. Но недостаточно просто дать людям почувствовать себя нужными; они должны стать объективно более востребованными в своем обществе.

Самая важная часть «плана по повышению востребованности людей» – создание для них рабочих мест. Сегодня безработица на сравнительно низком уровне – около 4,7% после того, как достигла пика в 2010 г., когда приблизилась к отметке в 10% на волне финансового кризиса. Но уровень безработицы может быть обманчивым показателем, поскольку не учитывает людей, которые уже не ищут работу. Более точный показатель числа работающих американцев – коэффициент участия в рабочей силе: процент всех работающих взрослых граждан трудоспособного возраста. Этот показатель достиг максимума в 2000 г., когда превышал 67%, но с тех пор упал до 63%. Спад был особенно явным среди мужчин. В 1954 г. 98% американских мужчин в расцвете сил (в возрасте от 25 до 54 лет) присутствовали на рынке труда; сегодня эта цифра упала до 88%.

Вынужденная безработица лишает человека достоинства. По мнению экономиста Кевина Хассета из Американского института предпринимательства, недавно опубликованные данные говорят о том, что рост безработицы на 10% способен увеличить число самоубийств среди мужского населения почти на 1,5%. А исследование, опубликованное социологом Кристобалем Янгом в 2012 г., показало, что получение страховки по безработице едва ли снижает уровень депрессии, связанной с потерей работы. Ощущение себя ненужным в обществе вызывает глубокий психологический недуг, который не в состоянии смягчить социальные пособия. Повышение коэффициента участия в рабочей силе потребует существенных налоговых и законодательных реформ, чтобы побудить компании размещать производство в Соединенных Штатах и расширять там свою деятельность. Логичным первым шагом могла бы стать реформа драконовского американского подхода к обложению корпораций налогами.

В среднем американские предприятия отчисляют около 39% в федеральный и местные бюджеты. Это существенно выше среднемирового уровня в 22,5% и тем более выше средних ставок налога, который платят компании в Азии (20,1%) и Европе (18,9%). Экономисты Эрик Тодер и Алан Виард (последний представляет Американский институт предпринимательства) предложили снизить ставку налога для американских корпораций до 15% (одновременно с другими важными структурными реформами) безотносительно их доходов, и это многообещающий план.

Цель социальных пособий также должна заключаться в том, чтобы помочь найти работу большему числу людей. Пожалуй, величайшим изобретением в социальной политике последних десятилетий стал Закон 1996 г. о примирении принципа личной ответственности с возможностями занятости (PRWORA). Ставший синонимом «реформы системы социального обеспечения», этот закон серьезно изменил федеральную политику соцобеспечения. Он наделил штаты большими правами и полномочиями, но ввел новые ограничения на продолжительность получения социальных пособий из федерального бюджета и требование трудоустройства для большинства трудоспособных взрослых. В свое время PRWORA был раскритикован как жестокая мера, навязанная политиками правого спектра. Критики настаивали на том, что многие люди остаются безработными лишь потому, что у них нет возможности трудоустройства, а новые требования доведут одиноких матерей и уязвимых детей до нищеты. Однако случилось прямо противоположное. Согласно специалисту по бедности Скотту Уиншипу, бедность детей в неполных семьях снизилась с 1996 г. более чем на 10%. Общая бедность среди детей сегодня находится на самом низком уровне за все время.

Это говорит о том, что разумный лимит на социальные пособия может повысить мотивацию искать работу, хотя и не оставляет семьи совершенно без средств к существованию. Конгрессу нужно следовать тому же принципу в других программах. Ваучеры на жилье и продовольственные карточки почти не связаны с обязательным трудоустройством. Если бы они выдавались на условиях, близких к тем, что оговорены в PRWORA, это помогло бы многим американцам влиться в ряды работающих.

Еще больше нуждается в реформировании федеральная страховка по нетрудоспособности, или SSDI. Многие работники и работодатели стали считать ее еще одной разновидностью страхования от безработицы. С 2005 г. число людей, получающих такие страховые выплаты, выросло почти на 40%, хотя исследование не выявило аналогичного увеличения числа нетрудоспособных граждан. Экономисты предложили несколько интересных идей по снижению всплеска, которые позволили бы сохранять больше людей на рынке труда. Первое предложение заключается в корректировке налога на заработную плату для работодателей в зависимости от того, как часто их сотрудники подают заявления на SSDI; другой план сводится к тому, чтобы требовать от работодателей приобретения частных страховых полисов по нетрудоспособности, которые считаются более действенным средством, чем SSDI, в смысле удерживания сотрудников на тех рабочих местах, где в них есть потребность.

Такая политика отражает вполне традиционное консервативное мышление и, как считают большинство консерваторов, если бы ее начали проводить несколько лет назад, могла бы смягчить страдания многих американцев сегодня. Однако консерваторам не удалось оформить свои предложения на законодательном уровне – в немалой степени потому, что они выдвигали неверные аргументы. Для чего нужно уменьшить ставку налога? «Чтобы повысить заработки и ВВП страны». Почему нужно требовать, чтобы люди какое-то время работали для получения права на социальное пособие? «Чтобы заставить лентяев, привыкших жить на пособия, работать!» Подобная риторика создала неверное впечатление, будто эта в целом здравая политика негуманна и оторвана от реальности. Самый убедительный повод для налоговых реформ и последующей реформы системы соцобеспечения – повышение возможностей для людей на периферии общества.

Правда в том, что не вся здравая экономическая политика идеально стыкуется с ортодоксальными консервативными взглядами. Например, как помочь рабочим с низкой заработной платой получать достаточно для содержания своих семей? В течение многих лет консерваторы возражали против повышения размера минимальной оплаты труда на основании того, что подобное повышение не снизит уровень бедности, но может уничтожить рабочие места с самой низкой оплатой труда. Хотя те, кто предлагает увеличить минимальный уровень оплаты труда, руководствуются благими намерениями, в действительности подобная политика скорее ограничит возможности бедных американцев стабильно зарабатывать себе на хлеб насущный, нежели расширит их.

Поэтому государственным инстанциям любого уровня следует забыть об увеличении минимальной заработной платы – в этом суть классического аргумента консерваторов. Напротив, им следует экспериментировать с сокращением минимального размера заработной платы, чтобы помочь людям, долгое время сидящим без работы, поскольку в этом случае у работодателей будет больше стимулов брать на работу наиболее уязвимые группы населения. Государственным органам нужно будет выплачивать прямые субсидии этим работникам для увеличения реальных доходов их семей. Например, Майкл Стрейн из Американского института предпринимательства предложил федеральному правительству позволить работодателям нанимать людей, долгое время остающихся без работы, за 4 доллара в час, а затем добавлять им еще 4 доллара за каждый час работы из государственного бюджета.

Еще одна многообещающая идея – расширить уже существующую субсидию: Налоговую льготу на заработанный доход (EITC). Это возмещаемая налоговая льгота для работников с низкими доходами. В такой схеме предпочтение отдается семьям, тогда как физические лица без детей не могут рассчитывать на большие льготы. Вашингтону следует рассмотреть возможность увеличения льгот для последних. Подобная политика поддержки работающих людей помогла бы в достижении благородной цели: достаточном поощрении трудящихся без негативных последствий, которыми сопровождается значительное повышение минимальной оплаты труда.

Для увеличения возможностей трудоустройства американцев необходимо менять плохо работающее иммиграционное законодательство, которое оказывает существенное влияние на рынок труда. Экономисты не соглашаются по поводу характера этого явления, но разумно заключить, что нелегальные иммигранты умеренно снижают заработную плату в отраслях, не требующих высокой квалификации, тогда как легальная иммиграция высококвалифицированных специалистов оказывает положительное влияние в целом на экономику и создание новых рабочих мест. Следовательно, Конгрессу и администрации Трампа нужно прежде всего добиваться соблюдения существующих иммиграционных законов – не через массовую депортацию, а посредством административных мер воздействия на работодателей, нанимающих и эксплуатирующих нелегальных иммигрантов, которым они платят мизерные деньги. Но им следует также увеличить действующие сегодня жесткие квоты на въезд в США высококвалифицированных специалистов.

Навыки, позволяющие оплачивать счета

Чтобы сделать людей более востребованными, необходимо также совершенствовать человеческий капитал через повышение качества образования. В настоящее время миллионы молодых людей, особенно из бедных семей, оказываются за стенами американских школ, несмотря на нормальное финансирование школьного образования. По данным «Национального центра статистики по образованию», с 1970 г. расходы правительства на одного ученика (с поправкой на инфляцию) более чем удвоились. Однако оценки 17-летних учащихся по математике и чтению не улучшаются уже четыре десятилетия, и разница в успеваемости между богатыми и бедными увеличилась примерно на треть. Политика, призванная повысить конкурентное давление на государственную систему образования – ваучеры, позволяющие семьям с низкими доходами отправлять детей в частные школы, передача более широких полномочий штатам и местным властям и расширение системы привилегированных школ – вот с чего следует начать.

На протяжении нескольких поколений американское образование уходило от обучения специальным навыкам, позволяющим надеяться на стабильную занятость. По оценкам одной торговой ассоциации, в течение следующего десятилетия будет создано почти 3,5 млн рабочих мест в производственной сфере, но примерно 2 млн вакансий не заполнится. По другой оценке, в одной только сварочной индустрии неизбежен дефицит в 300 тыс. квалифицированных сварщиков. В этом разрыве во многом виновна глубоко проникшая в американское общество ментальность «колледжа», которая привела к несбалансированности спроса и предложения на рынке «синих воротничков» и к нехватке рабочих рук. Работодатели в нескольких отраслях умоляют дать им больше рабочих, но у многих молодых людей нет необходимых умений, потому что их никогда не воодушевляли на приобретение полезных навыков.

Эту проблему легко можно решить, изменив политику в сфере образования. Для прохождения программ технического и профессионального обучения требуется в среднем два года, и учащиеся могут совместить получение профессионального образования с изучением общих предметов в старших классах обычной школы. Чтобы больше учащихся стремились к такому совмещению, правительству следует финансово поддерживать ремесленные школы и программы профессиональной подготовки.

Но чтобы эти перемены принесли плоды, политикам и другим влиятельным лицам нужно использовать моральное убеждение для преодоления фиксации общества на получении любой ценой диплома о высшем образовании после четырехлетнего обучения в колледже. Более 90% старшеклассников стремятся к высшему образованию, и около 80% пытаются поступить в вуз в течение двух лет после окончания старших классов, но лишь 40% из этих абитуриентов удается получить ученую степень. Это означает, что слишком многие молодые американцы остаются с несбывшимися мечтами, долгами за учебу в колледже, не имея на руках диплома или компетенций, востребованных на рынке труда. Такого можно было бы избежать, если бы они стремились к практическим знаниям.

Обучение практическим навыкам полезно не только молодежи. Кризис человеческого достоинства особенно остро переживается людьми среднего возраста, которым несколько десятилетий малоэффективных программ профессионального обучения сослужили плохую службу. Вместо того чтобы ждать указаний из Вашингтона, местные власти и администрации штатов должны с помощью налоговых льгот стимулировать частный сектор к проведению таких программ. Местные компании могли бы обучать и нанимать работников, долгое время отсутствовавших на рынке труда.

Две Америки

Государственная политика повышения достоинства и востребованности людей ознаменовала бы отход от статус-кво. Однако сама по себе она не приведет к необходимым переменам; для этого нужен глубокий культурный сдвиг.

Сегодня верхи и низы американского общества живут в разных мирах. Их дети учатся в разных школах, они не общаются и не работают вместе. Они едва знают друг друга. В итоге мало обитателей этих двух Америк хотя бы осознают социальные тенденции, расширяющие культурную пропасть между двумя мирами. Некоторые различия достаточно тривиальны – например, местный акцент или предпочитаемые развлечения. Однако другие куда важнее по своим последствиям: например, рождаемость среди незамужних женщин. В то время как менее 10% женщин с высшим образованием рожают детей вне брака, этот же показатель среди женщин со средним образованием превышает 50%. Внебрачные дети чаще растут без отца, редко учатся в старших классах школы, чаще страдают от психических расстройств, и им гораздо труднее найти потом работу. Другими словами, культурные различия между разными классами общества – нечто большее, чем тема для социологического исследования. Это важный фактор обнищания и люмпенизации, от которых страдает сегодня так много американцев.

Конечно, Соединенным Штатам не нужен министр по морали среднего класса. Однако законодателям и чиновникам нужно следить за тем, чтобы любая политика в социальной сфере отвечала на простой вопрос: укрепляет ли она семьи и способствует ли единению общества? Если социальная политика создает условия для рождения внебрачных детей, ведет к расколу общества, создает барьеры для религиозного самовыражения или поощряет праздность, то она никуда не годится.

Моральное убеждение может быть даже более эффективной мерой, чем политика. Прежде чем элиты правого и левого политического спектра начнут баталии по поводу правильных решений, им нужно задаться вопросом: «Что я лично делаю для того, чтобы делиться секретом своего успеха с представителями других социальных сословий?» Конечно, эти секреты не имеют ничего общего с возмещаемыми налоговыми льготами или оплачиваемыми уроками вождения, но это ключ к успешной самореализации: создание крепкой семьи, принадлежность к сильному обществу и упорный труд. Нравственный долг элит – раскрывать окружающим секреты своего успеха. Пусть читатели сами решат, что это: безнадежный патернализм, услуги доброго самаритянина или то и другое вместе взятое.

Вернуть Америке достоинство

Через несколько месяцев после начала «войны с бедностью» в 1964 г. избиратели округа Мартин в штате Кентукки направились на избирательные участки, чтобы выбрать следующего президента, и вознаградили кандидата, приехавшего к ним, выслушавшего их и обещавшего сражаться за их достоинство.

Глубоко консервативное сообщество, где Ричард Никсон легко победил на президентских выборах 1960 г. – кратковременное исключение из общего правила: либеральный демократ Джонсон получил свыше 51% голосов избирателей округа Мартин. Итоги выборов 2016 г. стали повторением этой важной закономерности: кандидат, получивший 89% голосов в округе Мартин, также пообещал вернуть этим людям достоинство.

Однако простая поддержка кандидата с правильной повесткой дня не гарантирует возвращение достоинства современным томам флетчерам. Это наиболее очевидно доказала «война с бедностью», которая привела обездоленные классы к зависимости от социальных пособий и долгам перед банками. В сочетании с Великой рецессией она вызвала у этих людей гнев и разочарование, которые привели к нынешнему всплеску популизма.

Многие элиты и чиновники испытали шок, тревогу и депрессию после победы Трампа. Но им следует отнестись к ней как к возможности извлечь для себя важные уроки и измениться. Им необходимо разработать позитивную политическую программу, радикально поддерживающую занятость населения и предлагающую серьезные меры по развитию человеческого капитала. И им надо научиться уважительно обращаться с простыми людьми, находящимися на периферии американского общества – от Инеса до Детройта и долины Рио-Гранде, а также делиться с ними нравственно-культурными нормами поведения, способными сделать их успешными и счастливыми. Это будет настоящим политическим благоразумием. Но, что еще важнее, поможет выполнить нравственный долг, лежащий на руководстве страны: максимально повысить у людей чувство достоинства, с которым рождаются все американцы, памятуя о том, что у всех нас есть глубокая потребность быть востребованными.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 2, 2017 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

США > Госбюджет, налоги, цены > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258199 Артур Брукс

Союзники России и геополитический фронтир в Евразии

Николай Силаев – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Центра проблем Кавказа и региональной безопасности Московского государственного института международных отношений (Университета) Министерства иностранных дел Российской Федерации.

Андрей Сушенцов – кандидат политических наук, руководитель аналитического агентства «Внешняя политика», директор программ «Валдайского клуба», доцент МГИМО (У) МИД России.

Резюме В нарративах России о самой себе господствует мотив неполноты – по сравнению с Российской империей или СССР. Это вызывает у Москвы фантомные боли, связанные с исчезновением элементов геополитического статуса государств-предшественников.

С начала 2000-х гг. возрастает риск вовлечения Российской Федерации в военные конфликты низкой интенсивности. Нестабильность на многих участках протяженной границы России вынуждает Москву активно обозначать военное присутствие в поясе своих границ. Военные базы за рубежом размещены в регионах с высоким потенциалом конфликта – Южной Осетии и Абхазии, Молдавии, Армении, Киргизии и Таджикистане. Россия вовлечена в процессы внутри Афганистана, в Сирии и на Украине и не может позволить себе пустить ситуацию в этих странах на самотек. Возможное начало конфронтации на Корейском полуострове или в Иране, а также эскалация конфликта на Украине неизбежно приведет к ограниченному вовлечению России.

Российское руководство расширяет географию регионов, в которых защита национальных интересов требует военного присутствия. И не только в поясе российских границ, но и в регионах, косвенным образом относившихся к сфере военно-политической ответственности СССР. (Например, в 2013 г. Москва предложила разместить российских миротворцев на Голанских высотах – граница Сирии и Израиля. Идут переговоры о создании базы российских ВВС на Кипре, в непосредственной близости от базы ВМФ России в Тартусе на побережье Сирии.) Происходит ли этот процесс целенаправленно и осмысленно? Или российская мощь растет стихийно, без рационализации и долгосрочного планирования? Главная опасность заключается в риске преобладания идеологических приоритетов над рациональным расчетом и в итоге – в перенапряжении сил государства.

Геополитический фронтир в Евразии

В последние годы Россия обрела новый геополитический статус. Военная операция в Сирии позволила России стать ключевым участником постконфликтного урегулирования, продемонстрировав качественно новый военно-политический потенциал. Инициированный Москвой «астанинский формат» предполагает, что ключевой вопрос безопасности на Ближнем Востоке может быть разрешен без участия Запада. При этом Россия опирается на диалог с региональными державами – Турцией и Ираном, которые либо вовсе не получали права голоса от Запада, либо имели лишь ограниченное влияние.

Если в Мюнхенской речи Владимира Путина 2007 г. основной проблемой называлось расширение НАТО и приближение военной инфраструктуры альянса к российским границам, десять лет спустя перспектива экспансии альянса на постсоветском пространстве практически снята с повестки дня. Ни Грузия, ни Украина не могут вступить в Североатлантический блок, не создав для него серьезные стратегические риски.

Если отношения России и Запада в последние десятилетия представить в категории фронтира как подвижной и широкой пограничной линии, то за десятилетие он сдвинулся дальше от российских границ. Острые фазы кризисов на Кавказе (2008 г.) и на Украине (2014–2015 гг.) обозначили невозможность решения вопросов безопасности на постсоветском пространстве без решающего слова Москвы. Сирийская операция российских ВКС перенесла спор России и Запада по поводу международного статуса России на Ближний Восток. Далеко от определенности положение фронтира на противоположном краю евразийского континента: сближение России с КНР и российско-японские контакты последних лет указывают на то, что Москва будет играть новую роль в формировании баланса сил в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

России удалось перенести фронт противостояния с Западом дальше от своих границ. Теперь он пролегает на Ближнем Востоке, на Балканах, во внутренней политике США и стран ЕС. У многих постсоветских проблем безопасности пропало геополитическое измерение – они больше не обременены в прежней степени российско-западным противостоянием. Для многих постсоветских стран это шанс отложить беспокойство о собственной безопасности и определиться с приоритетами развития без спешки и внешнего давления.

Однако, заглядывая в будущее, можно представить себе ситуацию, в которой давление Запада на интересы России в Восточной Европе возобновится и даже усугубится, а требования Москвы о создании системы коллективной безопасности в Европе будут проигнорированы. В этом случае Москва будет вынуждена вернуть реализм в американские оценки проверенными способами – перенеся геополитический фронтир в Западное полушарие, подальше от «своих ворот». Создание военной базы в Венесуэле или на Кубе, участие в политической жизни Панамы или Мексики, поощрение формирования антиамериканских коалиций в Латинской Америке – несомненно, вынужденный, но на горизонте 2040–2050-х гг. единственно эффективный путь снижения американского давления на Россию в Европе.

Возросшие ресурсы и новое положение России ставит перед ней два взаимосвязанных вопроса. Первый: каков предел влияния на мировую политику, который можно счесть оптимальным с точки зрения интересов России и ее возможностей; какова разумная мера ее вовлеченности в международные дела? Второй: какой должна быть система союзов, посредством которой будет обеспечено и зафиксировано возросшее влияние России в мире? Оговорим, что мы будем обсуждать лишь военно-политические союзы, не вторгаясь в огромную и по многим меркам особую область экономической интеграции.

Трансформация союзничества

Так же, как в прошлое уходят прежние формы организации политики и хозяйственной жизни, ставшие приметой XX века, меняются и структуры международной политики. Крупные и устойчивые, «постоянные» структуры – политические партии, профсоюзы, призывные армии – сменяются калейдоскопом альянсов, заключаемых ad hoc. Влиятельные политические движения могут возникать за считанные дни вокруг конкретного вопроса и рассыпаются, исчерпав повестку дня, причем оказываются популярнее и успешнее старых политических партий или общественных организаций с их традиционной бюрократической структурой. Военная область профессионализируется параллельно с техническим усложнением, массовые призывные армии, исторически обусловившие расширение гражданства и создание современных наций, уходят в прошлое. Война, как в Средние века и раннее Новое время, становится делом элит, а не народов. Распространение частных военных кампаний – в сущности, современных кондотьеров – размывает саму основу современной демократии и современного суверенитета, исключающих приватизацию насилия. Государственная бюрократия, с одной стороны, благодаря наследию либерального дерегулирования Рейгана и Тэтчер, утрачивает рычаги контроля над обществом, а с другой – все сильнее прорастает вглубь этого общества через механизмы партнерства с корпорациями и неправительственными организациями. Стирается грань между гражданским обществом и государством. Корпорация, центральная организация современного капитализма, меняет свою природу. На место бюрократических иерархических структур приходят сетевые, юридическая структура компаний фрагментируется и усложняется. На рынке труда коллективные долгосрочные договоры уступают системам гибкого найма, делающим положение наемного работника все более неустойчивым. Понимание управления как набора повторяющихся процедур сменяется его трактовкой как серии проектов, для каждого из которых привлекается уникальная совокупность людей, решений, ресурсов.

«Проектность» как ключевая характеристика современного мира (Люк Болтански, Эв Кьяпелло) проявляет себя и в области международных отношений. Давно отмечается растущая популярность коалиций, создаваемых «по случаю», для решения строго ограниченной задачи. Подобно тому как гибкий найм позволяет компаниям избегать излишних обязательств перед профсоюзами или долгосрочных контрактов с работниками, такие коалиции дают наиболее могущественным государствам возможность избегать предоставления своим партнерам устойчивых гарантий. Бюрократические аппараты «традиционных» блоков, необходимость многоступенчатых и длительных согласований в рамках таких альянсов воспринимаются как препятствие к эффективному действию. Антииракская коалиция Соединенных Штатов в 2003 г., созданная ими коалиция против запрещенного в России ИГИЛ организовывались вне американской системы военных союзов. Дональд Рамсфельд с его знаменитым афоризмом «Миссия определяет коалицию» обозначил торжество проектной логики в деле войны и дипломатии.

Этот сдвиг ведет к самым разнообразным последствиям. Во-первых, понимание союза как проекта делает обязательства по нему менее надежными. Наглядным примером тому стали отношения трех прибалтийских государств с союзниками по НАТО в 2014–2016 годах. Размещение батальонов НАТО в Эстонии, Латвии и Литве, публично поданное как «защита от российской угрозы», сделало явным то обстоятельство, что сами по себе гарантии безопасности, предоставленные членам альянса, недостаточны. В критический, по мнению Таллина, Риги и Вильнюса, момент потребовалось подкрепить эти гарантии переброской войск.

Во-вторых, трансформация союзничества усиливает неравенство в международной системе. Крупные страны, обладающие большим военно-политическим потенциалом, начинают тяготиться союзничеством. Они могут брать на себя меньше формальных и неформальных обязательств, чем раньше, а сами обязательства зачастую ограничены сравнительно кратким периодом времени. Малые и относительно слабые страны лишаются гарантий, на которые могли рассчитывать ранее. Это толкает их к двум основным вариантам действий. Либо лавировать между крупнейшими центрами силы, рискуя сделать свое положение еще более неустойчивым. Либо добиваться дополнительных гарантий со стороны международных покровителей, представляя ради этого свое положение более «угрожаемым», чем на самом деле. Именно последний вариант избрали Эстония, Латвия и Литва, сделав решающий вклад в секьюритизацию балтийской повестки дня в последние годы.

В-третьих, стирается юридическая определенность союзов. Есть ли потребность обеспечивать сложным правовым фундаментом проект, который будет рассчитан на год-два, а лишних обязательств никто на себя брать не хочет? Если нет определенной правовой рамки, то только ли государства могут быть субъектами союза? В проект могут быть вовлечены и негосударственные политические и (или) военные организации, отдельные фракции элит внутри той или иной страны, наиболее влиятельные медиа, идеологические группы, религиозные лидеры. Необходимые участникам гарантии возможны через серию частных сделок, например, инвестиционных или кредитных. Наиболее явно этот феномен проявляется в отношениях между США и монархиями Персидского залива.

В-четвертых, возникает противоречие между проектным, то есть по определению непостоянным, характером коалиций и необходимостью поддерживать долговременную инфраструктуру международного сотрудничества. Так, транспортные маршруты, в том числе трубопроводные, существуют на протяжении десятилетий, организуя и связывая хозяйственную деятельность на всем пути их прохождения. Вопреки либеральному предсказанию, что нарастание плотности экономических связей сделает международную политику более предсказуемой и менее конфликтной, экономические расчеты все чаще приносятся в жертву политическим или идеологическим соображениям. Это, однако, не отменяет необходимости поддерживать инфраструктуру глобальных экономических связей. Помимо хозяйственной инфраструктуры сотрудничества имеется еще и военная, и здесь противоречие между растущим непостоянством союзов и долгим временем жизни этой инфраструктуры также дает о себе знать. Военная база за рубежом может быть источником силы, но может оказаться и фактором уязвимости, как это случилось, к примеру, с российскими военными базами на территории Грузии в 2004–2006 гг., когда военнослужащие и персонал эпизодически становились объектами провокаций со стороны Тбилиси.

Россия и ее союзники

Сеть альянсов, в которую включена Россия, уместно рассматривать не в сравнении с наиболее известными военно-политическими блоками, а с точки зрения ее адекватности глобальным трендам трансформации самого института международного военно-политического союзничества. В такой перспективе ряд свойств этой сети, в сравнении с традиционным союзом считающиеся слабыми ее сторонами, могут быть, напротив, источником силы.

Прежде всего мы полагаем, что следует говорить именно о «сети союзов» как о наборе многосторонних и двусторонних связей и обязательств, оформленных в разной форме и предполагающих различные сроки действия. В этой сети в некоторых случаях могут переплетаться военно-политические и экономические интеграционные связи. Многосторонние связи дополняются конкретизирующими и уточняющими их двусторонними.

У России немного военных союзников. Юридически обязывающие соглашения, при которых нападение на одну сторону приравнивается к нападению на другую, имеются только с Абхазией и Южной Осетией. Иные договоренности, в том числе со странами, считающимися наиболее близкими союзниками Москвы, не содержат подобных механизмов. Обязательства в рамках ОДКБ заметно мягче аналогичных обязательств в рамках НАТО. Это хорошо видно при сопоставлении формулировок двух документов о взаимных гарантиях безопасности.

Статья 5 Североатлантического договора от 4 апреля 1949 г.: «Договаривающиеся стороны соглашаются с тем, что вооруженное нападение на одну или нескольких из них в Европе или Северной Америке будет рассматриваться как нападение на них в целом».

Статья 2 «Договора о коллективной безопасности» от 15 мая 1992 г.: «В случае возникновения угрозы безопасности, стабильности, территориальной целостности и суверенитету одного или нескольких государств–участников либо угрозы международному миру и безопасности государства–участники незамедлительно приводят в действие механизм совместных консультаций с целью координации своих позиций, вырабатывают и принимают меры по оказанию помощи таким государствам–участникам в целях устранения возникшей угрозы».

Указанная разность гарантий безопасности объясняется тем, что главное свойство ОДКБ – это асимметрия. По военно-политическому потенциалу Россия многократно превосходит партнеров. А наиболее вероятные угрозы у ее партнеров не совпадают или совпадают частично. Трудно представить, перед каким общим вызовом окажутся, например, Армения и Таджикистан. Эти страны едва ли будут готовы оказывать практическую помощь друг другу, если одна из них будет вовлечена в вооруженный конфликт. В то же время все участники ОДКБ заинтересованы в поддержании общей военной инфраструктуры (например, системы ПВО), военно-техническом сотрудничестве, обмене информацией, профессиональной подготовке офицеров. По сути, ОДКБ предоставляет институциональную базу для такого сотрудничества, дополненную набором гарантий, которые Россия дает в рамках двусторонних договоренностей. В результате у России имеются военно-политические партнеры в регионах, где ей необходимо обеспечивать безопасность, но сами партнеры разделяют с ней ответственность только за свой регион. При этом в региональную систему безопасности могут входить страны, не связанные друг с другом союзническими и даже дипломатическими отношениями. Российская военная база в Армении, входящая в совместную российско-армянскую военную группировку, взаимодействует с российскими базами в Абхазии и Южной Осетии.

Российская операция в Сирии демонстрирует многообразие и трансформацию союзничества. С 1971 г. в Тартусе действует пункт материально-технического обслуживания кораблей ВМФ. Соглашение о размещении в Сирии российской авиагруппы (26 августа 2015 г.) содержит ссылки на советско-сирийский договор о дружбе и сотрудничестве от 8 октября 1980 г. и соглашение о военном сотрудничестве от 7 июля 1994 года. В то же время авиабаза в Латакии была развернута в краткие сроки, а заявление президента России в марте 2016 г. о выводе основной части российской группировки из Сирии указало на готовность при необходимости быстро сократить военное присутствие. Стороны не имеют юридических обязательств, предписывающих им вступать в войну в случае агрессии третьей стороны в отношении союзника. Но в их распоряжении большой набор инструментов сотрудничества – от координации дипломатических выступлений и поставок военного имущества до совместного ведения боевых действий. Российско-сирийский союз – если здесь уместно говорить о союзе – содержит и постоянные, и краткосрочные элементы и легко трансформируется в зависимости от политической задачи.

Об отношениях России с Ираном в военной области трудно судить по открытым источникам. Отметим, однако, что стороны тесно взаимодействуют в Сирии, Россия использовала воздушное пространство Ирана и (вероятно) его территорию для ударов по террористам в Сирии. При этом Москва и Тегеран юридически связаны лишь межправительственным соглашением о военном сотрудничестве. Заявление российских представителей о том, что Иран предоставил свою территорию для действий российской авиации против террористов в Сирии, вызвало резкую реакцию Тегерана. Назвать отношения сторон союзническими сложно.

Элементы новой геополитической реальности возникают на Балканах. Под предлогом надуманных обвинений России в попытке организации переворота власти Черногории ускорили движение в сторону НАТО. Делается это, вероятно, для того, чтобы четче провести различие с соседней Сербией, которая активно развивает военно-техническое сотрудничество с Москвой – закупает вооружение, участвует в военных учениях и синхронизирует военное планирование. Не исключено, что в обозримой перспективе Россия предоставит Белграду неформальные гарантии безопасности и де-факто сделает Сербию участником системы коллективной безопасности ОДКБ. Уже сейчас сербские эксперты говорят, что благодаря новому уровню связей с Россией агрессия НАТО против Югославии сегодня была бы невозможна.

Вероятно, новый статус-кво поддерживает надежды тех в Белграде, кто хотел бы пересмотреть результаты распада Югославии. На рубеже 2016–2017 гг. Белград сделал несколько значимых шагов, обозначая свой интерес в безопасности сербских анклавов в Косово и Боснии и Герцеговине. Несложно представить ситуацию, в которой снежный ком событий на Балканах – сербы вне Сербии начинают притесняться, и Белград вынужден за них заступиться – побудят Сербию воспользоваться неформальными гарантиями безопасности со стороны России и втянуть ее в нежелательный кризис. Новая война на Балканах вызывает слишком очевидные параллели, чтобы относиться к этому сценарию легкомысленно.

Россия поддерживает тесное, вплоть до совместных учений, военное сотрудничество с Китаем и Индией. Но речь здесь не идет о военном союзе. Уместнее говорить о «достройке» политических связей, маркетинге продукции российского ВПК и создании прозрачной и предсказуемой военно-политической среды в отношениях с партнерами. Одновременно Россия и Китай создают многополярный порядок как сеть «долговременных межгосударственных отношений нового типа, не направленных против третьих стран» и основанных на принципах равенства, невмешательства, уважения взаимных интересов. Москва и Пекин подкрепляют сотрудничество взаимными мерами доверия в военной сфере и предоставлением гарантий безопасности буферным государствам Центральной Азии. В совокупности это привело к тому, что Россию и Китай не разделяет геополитический фронтир, как это происходит в Восточной Европе между Россией и НАТО. А то обстоятельство, что Москва и Пекин одновременно сталкиваются с США на Украине и в Южно-Китайском море, только укрепляет их партнерство.

Размывание правовых основ устойчивых союзнических связей делает более актуальным обращение к культурному и историческому наследию в попытках отыскать и обосновать идеологическую общность. Советское наследие до сих пор привлекает к России левых лидеров Латинской Америки, рассчитывающих использовать в своих интересах стремление Москвы к самостоятельности в международных делах. Иную (прямо противоположную) сторону российского наследия пытаются эксплуатировать политики некоторых балканских стран, напоминающие о православии, имперском прошлом и историческом соперничестве с Османской империей и Западной Европой по поводу судьбы Балкан.

Наконец, у России имеются и «негосударственные союзники», отношения с которыми в настоящий момент не могут иметь правовых рамок. Донецкая и Луганская народные республики, которым оказывается широкая политическая и иная поддержка, Приднестровье, получающее разнообразную помощь от Москвы и проводящее совместные учения с российскими миротворцами, размещенными в регионе. Вероятно, в этой перспективе стоит сейчас рассматривать и контакты российских официальных лиц с лидерами различных политических и военных сил в Ливии.

Островная геополитика

Сравнение современной России и Советского Союза как международных игроков – отдельная и неисчерпаемая тема. Наметим здесь лишь несколько пунктов, важных для нашего вопроса.

Во-первых, у России нет стольких союзников, сколько было у Советского Союза; немногие имеющиеся не связаны с ней настолько тесными и жесткими обязательствами, какие объединяли Варшавский блок или ныне НАТО. У России нет и такого числа стран-сателлитов, какое было у СССР. Имеются несколько небольших государств, признанных и непризнанных, которым Россия оказывает помощь. Но это несравнимо с советским багажом.

Во-вторых, у России куда более сбалансированный курс в отношении региональных противоречий. Например, если ближневосточная политика советского Кремля строилась на основе масштабной помощи идеологически дружественным режимам при отсутствии дипломатических отношений с режимами идеологически враждебными (Израиль, Саудовская Аравия), то Кремль нынешний, затрачивая относительно небольшие ресурсы для помощи традиционному союзнику – Сирии, поддерживает активный диалог и с Израилем, и с арабскими монархиями Персидского залива: со всеми державами, оказывающими влияние на регион. На Дальнем Востоке Советский Союз находился в положении осажденной крепости: холодная война с США, отсутствие мирного договора с Японией, отсутствие дипломатических отношений с Южной Кореей и многолетний разрыв с Китаем. Сейчас Москва за счет доверительных отношений с Пекином и активного политического диалога с Токио претендует на роль одной из держав, обеспечивающих региональный баланс.

В-третьих, современный Кремль равнодушен к вопросам идеологии. Консервативный крен, который наметился в риторике Москвы в последние годы, имеет охранительный, в прямом смысле слова реакционный характер: он призван создать еще один заслон перед «прогрессистскими» попытками подрыва национального суверенитета и вмешательства во внутренние дела, а не предложить новую глобальную повестку. Попытки внести в курс Москвы более широкое идеологическое содержание предпринимаются (например, Русской православной церковью), но на внешнеполитическую практику почти не влияют. Впечатляющая гибкость государственной пропаганды – в течение полугода американский президент побывал символом врага, символом надежды, став, наконец, одним из многих политических деятелей зарубежных стран – хорошо иллюстрирует это равнодушие.

Если Советский Союз был континентальной империей, осмыслявшей себя в перспективе глобальной исторической миссии, то современная Россия – почти гомогенное по составу населения государство, управляемое прагматичным на грани цинизма политическим классом, лишенное идейных грез, которое не собирается звать мир к светлому будущему, но и свое в этом мире не намерено упустить. Парадоксальным образом государство, во многих отношениях более слабое, чем Советский Союз (меньше территория, население, армия, доля в мировом ВВП), сумело обрести и удерживает роль одного из мировых лидеров, успешно оспорившего гегемонию Запада во многих областях.

Причина в изменении самого характера российской геополитики: Россия успешно осваивает исторически новую для себя геополитическую нишу, которую описал еще в начале 1990-х гг. Вадим Цымбурский в статье «Остров Россия». Она отказалась от попыток заменить собой Европу (и себя – Европой), к чему ее на протяжении трехсот лет призывали политики и мыслители как консервативного (Тютчев), так и реформаторского (Петр I) толка. Она не пытается «отвердить», включив в свой состав или в свою жесткую сферу влияния, лимитрофные территории, отделяющие ее от иных цивилизационных платформ на Западе и на Юге; склонна принять как данность их идентификационную текучесть. Она с большой осторожностью смотрит на долговременную политическую и военную вовлеченность за пределами своих границ и допускает только точечное присутствие в наиболее важных для нее регионах.

Она по-прежнему не всегда и не везде имеет ясно очерченные «естественные» границы. Конечно, наиболее сложно их обозначить на западе, в полосе от Черного до Балтийского морей, где отсутствует четкая языковая и культурная граница. Но и на юге российский Северный Кавказ перетекает на южный склон хребта в Абхазии и Южной Осетии, а по другую сторону Каспия Россия очень плавно переходит в Казахстан. В то же время Россия довольно консервативна в попытках пересмотра границ государственных. Рассуждения о «российском экспансионизме» затемняют тот факт, что на протяжении четверти века после распада Советского Союза в стране так и не возникло массового и влиятельного политического движения за возвращение территорий бывших советских республик. Вернув себе Крым, Россия приняла противоположную позицию в отношении отколовшегося от Украины Донбасса и не пошла на масштабную перекройку территории соседней страны. У некоторых это вызвало разочарование, но политическим фактором оно не стало.

Российские союзы призваны решить несколько задач. Прежде всего обеспечить безопасность «острова»: Россия не допустит военного вторжения на свои земли. Превращение той или иной лимитрофной территории в плацдарм для возможного вторжения неприемлемо и будет предотвращаться всеми доступными средствами. Собственно, именно такова логика противодействия расширению НАТО на постсоветском пространстве. Так может быть истолковано и различие в подходах к странам Прибалтики, с одной стороны, и Грузии и Украине – с другой. Эстония, Латвия и Литва в силу своего географического положения не могут выступать в качестве плацдарма, Грузия и Украина – могут.

Также российская система союзов должна обеспечить присутствие России как влиятельной силы в важных для нее регионах мира. При этом ни в одном регионе не должна возникнуть коалиция, способная подорвать влияние Москвы. Оказывая помощь союзникам, Россия стремится не допустить возникновения подобных коалиций и в то же время избежать манипулирования со стороны союзников. Акцент на многосторонности в сирийской политике, резкие изменения в отношениях с Турцией отражают такой подход. Не всегда и не все враги Башара Асада – это враги России, российская военная сила в конечном счете служит укреплению влияния Москвы, а не Дамаска.

Уместны примеры из других регионов. Отношения с Арменией важны с точки зрения поддержания и укрепления влияния в Закавказье. Россия оказывает и будет оказывать Еревану военную помощь и содействовать экономическому развитию Армении посредством механизмов ЕАЭС. Однако будет избегать положения, когда (к примеру) в коалиции против нее окажется Азербайджан с одним или несколькими соседними государствами.

Нередко эта линия приводит к тому, что Россия говорит «через голову» своих союзников напрямую с провайдерами безопасности в противостоящем лагере – Турцией, Соединенными Штатами, странами Западной Европы. Это одинаково раздражает находящихся на линии фронтира союзников России (Белоруссию, Армению) и США (Польшу и страны Прибалтики).

Особое место занимает Белоруссия. Отношения с ней для России исключительно важны в контексте противодействия расширению НАТО. Белоруссия препятствовала созданию сплошной полосы враждебно настроенных к России государств между Балтийским и Черным морем. Но говорить об этом государстве как о сателлите России или сфере ее влияния затруднительно. Минск стал одной из многочисленных постсоветских столиц, которые сделали противостояние между Россией и Западом на постсоветском пространстве источником силы и средством извлечения политических и иных преимуществ. Отличие в том, что если другие, как, например, Тбилиси, пытались извлекать преимущества «со стороны Запада», то Минск это делал «со стороны России». Трудность для российско-белорусского союза заключается в том, что расширение НАТО остановлено, а регион, включающий в себя Калининградскую область, Белоруссию, страны Прибалтики и Польшу, Москва не рассматривает как наиболее угрожаемый, о чем свидетельствует военное строительство последних лет. При сравнительном снижении ценности союза его привычные механизмы начинают давать сбои. Гипотетическая договоренность России, США и ключевых стран ЕС о новой системе европейской безопасности может стать для политической модели Белоруссии еще более серьезным вызовом, чем текущие экономические трудности.

* * *

Источник рисков для российской внешней политики и системы союзов заключается в том, что отечественная политическая элита, которая в значительной части состоит из людей, сформировавшихся еще в Советском Союзе, не в полной мере осознала геополитический сдвиг, который пережила страна за последнюю четверть века. «Остров Россия» оказался не столько проектом, сколько предсказанием, между тем в нарративах России о самой себе господствует мотив неполноты – по сравнению с Российской империей или СССР. Это вызывает у Москвы фантомные боли, связанные с исчезновением элементов геополитического статуса государств-предшественников.

Перечислим несколько суждений, которые связаны с фантомными болями и, на наш взгляд, должны быть подвергнуты сомнению.

«У России мало союзников, ей необходимо укреплять имеющиеся союзы и создавать новые, включая в них жесткие юридические обязательства». Возможно, наоборот: нынешнее состояние «блестящей изоляции» и помогает России преследовать свои внешнеполитические цели со свободными руками.

«Россия должна создать идейную альтернативу Западу (исламскому радикализму)». Возможно, именно отсутствие определенного идеологического выбора, состоявшийся отказ от мессианства и позволяют России поддерживать высокий геополитический статус, затрачивая на это меньше ресурсов, чем Советский Союз.

«Россия должна всемерно укреплять свои позиции в традиционных сферах влияния – на постсоветском пространстве, на Балканах». Возможно, России нужно стабилизировать лимитрофные территории лишь в той мере, в которой это необходимо для обеспечения безопасности ее территории, и не допускать, чтобы союзники вовлекали ее в ненужные для нее конфликты.

Данный материал вышел в серии записок Валдайского клуба, публикуемых в рамках научной деятельности МДК «Валдай». С другими записками можно ознакомиться по адресу http://valdaiclub.com/publications/valdai-papers/

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258196 Николай Силаев, Андрей Сушенцов

На пути к исламскому глобальному проекту

Война в Сирии как катализатор его появления

Руслан Халиков – кандидат философских наук, научный сотрудник Украинского института стратегий глобального развития и адаптации

Резюме В ближневосточном исламском проекте можно выделить три мощных центра, которые еще до прихода ислама относились к различным ойкуменам, а после исламизации образовали оригинальные религиозно-политические пространства – иранское, турецкое и арабское.

Восток – условное название, применяемое в отношении бывших колоний европейцами, даже теми, от кого эти земли лежат на юг или даже на юго-запад. Прежние метрополии до сих пор считают себя ответственными за состояние дел на Востоке, поэтому не видят проблемы во вмешательстве в дела ближневосточных государств для их оптимизации. В самих государствах региона между тем происходит пересмотр универсальной ценности западной цивилизации и все более громко заявляют о себе движения, противостоящие Западу, но не готовые отказаться от его технологических достижений. Именно на пересечении антиколониализма, исламского модернизма, Web 2.0, управляемых ракет и происходят нынешние события на Ближнем Востоке.

В этих событиях принимают участие несколько субъектов: во-первых, официальные правительства и местные повстанцы; во-вторых, иностранные вооруженные формирования и сетевые сообщества их сторонников; в-третьих, государства, претендующие на региональное лидерство, и, наконец, международные коалиции, сформированные вокруг глобальных проектов. Еще один субъект – местное население, вынужденное жить под ударами со всех сторон.

Постсекулярные глобализационные проекты в исламском мире

Середина 2010-х гг. показала, что переход от двуполярного к однополярному миру был в большей степени гипотезой, предложенной западными аналитиками в силу неполной осведомленности или чрезмерной самоуверенности. Сейчас можно говорить о многополярном мире, или о конкуренции нескольких проектов, претендующих или на глобальную экспансию, или по крайней мере на транснациональное региональное лидерство. Характерной особенностью этих проектов является постсекулярный характер вдохновляющих их идеологических программ. Впрочем, нередко внутреннее соперничество оказывается едва ли не более жестким, чем конкуренция с традиционным врагом в лице Запада.

В ближневосточном исламском проекте можно выделить три мощных центра, которые еще до прихода ислама относились к различным ойкуменам, а после исламизации образовали оригинальные религиозно-политические пространства (иранское, турецкое и арабское). В XIX–XX веках все они подверглись насильственной секуляризации, сопровождавшейся распадом традиционного общества, появлением национальных государств и национализма; частичной политической и идеологической колонизацией Западом. Национализм стал важной интеграционной силой в арабском обществе, объединив усилия арабов-суннитов и других арабов ради общего блага. Вместе с тем как национальные государства ни Турция, ни арабские страны, ни Иран не могли претендовать на доминирование на пространствах бывших империй Аббасидов, Османов, Сефевидов или Моголов. С конца ХХ века эти три центра начали возвращаться к религиозному самоопределению, в связи с чем возродились планы доминирования в мусульманском мире.

На месте шахского Ирана в результате революции возникла Исламская Республика Иран, в Турции происходит более или менее бескровный демонтаж режима Ататюрка, а в арабских странах секулярные диктаторские правления соревнуются с различными проектами политического ислама. Стоит отметить, что другие политические исламские проекты – крупнейшая по численности населения мусульманская страна Индонезия, единственное ядерное мусульманское государство Пакистан, центральноазиатские постсоветские государства – пока не претендуют на доминирование в исламском мире, и тем более не создали альтернативного глобализационного проекта.

Иранский проект

Первым успешным цивилизационным проектом, который начал притязать на глобальный характер, стала Исламская Республика Иран (ИРИ). Вследствие контрсекулярной шиитской революции иранский глобализационный проект стал первым претендентом на альтернативу проекту западному. Впрочем, следует отметить, что секулярный проект Пехлеви, против которого и выступил Рухолла Хомейни, был гораздо более лояльным к традиционно влиятельному мусульманскому духовенству, чем турецкий проект Ататюрка.

Реза Пехлеви долгое время не притеснял шиитских религиозных деятелей, способствовал развитию духовных учебных заведений. Противостояние иранских богословов и пехлевийской династии обострилось в 1960-х гг., когда новый шах Мухаммад Пехлеви начал вытеснять шиитских лидеров и попытался вывести политическую власть из-под влияния религиозных деятелей. Одновременно проводились экономические реформы, неодобрительно воспринятые духовенством. Впоследствии иранские мусульмане почувствовали и более значительные притеснения, хотя режим Пехлеви-младшего лишь частично можно было бы назвать секуляристским. На самом деле шах был сторонником традиционалистского мировоззрения и интересовался доисламскими имперскими традициями Персии, а также элитаристскими мистическими движениями в исламе. Так или иначе, его отношения с шиитским духовенством испортились, и в середине 1960-х гг. возникли протестные движения под руководством Хомейни. В 1970-е гг. режим Пехлеви начал претендовать на региональное лидерство, наладил отношения с СССР и западными странами, но речь шла скорее о желании шаха восстановить влияние древней Персидской империи, а не о лидерстве в исламском мире.

Вследствие богословско-политической деятельности движения во главе с Хомейни появилась новая концепция власти, которая принципиально вышла за пределы национального светского государства, отказалась от вестернизации, а также от монархического строя. С другой стороны, современная политическая элита Ирана является не политическим крылом религиозной структуры шиитских богословов, а вполне модерным правительством, многие из членов которого защищали диссертации в США, Великобритании и т.д. Проект ИРИ методологически ориентирован на западные образцы, хотя в вопросах идеологии и отсылает к традиционалистской терминологии. Цивилизационное и глобализационное значение выбора шиизма в качестве государственной религии осознают и сами иранские публичные деятели. Так, бывший президент Мохаммад Хатами отмечал, что после революции новая исламская цивилизация стоит на пороге своего рождения. Хатами считает, что именно шиитская цивилизация должна восстановить величие исламского мира, поскольку суннитский глобализационный проект уже существовал во времена халифата и теперь так же устарел, как и цивилизация Запада.

Провозглашение ислама государственной религией, устранение светских основ из публичной политики, культуры и науки позволило Ирану сэкономить энергию и сконцентрировать усилия на региональной гегемонии и экспансии, тогда как в суннитском мире до последнего времени самым крупным проектом выхода за пределы отдельного государства был панарабский национализм, который в итоге не объединил арабские страны и тем более не имел перспектив стать альтернативным глобализационным проектом.

Арабский проект

Вторым важным контрсекулярным проектом в исламском мире стала деятельность организации «Братья-мусульмане», которая не связана с отдельным государством и в этом смысле изначально имела возможность экспансии за пределы Египта. В начале своей деятельности «Братья-мусульмане» ориентировались, во-первых, на идеи исламского модернизма, а во-вторых – на антиколониалистскую политику. Именно ислам в очищенном и первозданном виде, по мысли идеологов этой организации, должен стать фундаментом как для освобождения арабского мира от колониальной зависимости, так и для развития глобальной цивилизации. Так, Саид Кутб, один из идеологов движения середины ХХ века, остро критиковал европейский мир за бездуховность, тогда как ислам считал единственной силой, способной направить развитие человечества правильным путем. Вместе с тем Кутб высоко ценил технические приобретения Запада, но призывал их переосмыслить в исламском духе. Согласие использовать технические достижения западной цивилизации в целом присуще исламским модернистам. Вследствие того, что даже сами европейцы не считали технические и методологические успехи неразрывно связанными с постхристианской западной культурой и ее ценностями, представители т.н. мира «вторичной секуляризации» также отделяли ценностную матрицу просветительского Запада (которую они считали ошибочной) от технических средств (которые они готовы использовать).

Однако движение «Братьев-мусульман» в ХХ веке не стало весомым политическим фактором, прежде всего из-за наличия конкурирующего проекта – панарабского национализма. Как отмечает Талал Асад, арабский национализм иногда соглашается с политическим исламом, прежде всего в плане оппонирования Западу. Впрочем, чаще эти проекты относились друг к другу враждебно – национализм был региональной секулярной идеологией, стремящейся создать общество западного образца, тогда как политический ислам предлагал вернуться к шариатскому правлению, причем на всей территории мусульманского мира, а не в отдельных государствах. Но к началу XXI века ситуация несколько изменилась, свидетельством чему стала «арабская весна», в результате которой на несколько лет «Братья-мусульмане» если и не обрели политическую власть в нескольких влиятельных арабских странах, то по крайней мере ограничили секулярные диктаторские режимы. Быстрое распространение революции исследователи связывают с мобилизационным потенциалом ислама как общей культурной матрицы для всех народов региона и понятного для всех кода, использованного в борьбе против националистских режимов. Хотя в большинстве стран политический ислам в лице «Братьев-мусульман» продержался недолго, он успел продемонстрировать свою перспективность как глобализационного проекта.

Турецкий проект

Третий глобализационный проект в рамках исламской цивилизации постепенно набирает обороты в посткемалевской Турции, и генетически он также связан с организацией «Братья-мусульмане» и исламским модернизмом суннитского толка. Около века назад Османская империя из наиболее влиятельной мусульманской державы мира, имевшей статус халифата, за десять лет превратилась в светскую националистическую республику. Одним из важнейших факторов, приведших к такой радикальной смене, было стремление военно-политической элиты перенять западный способ развития государства, модернизировать Турцию, чтобы та смогла на равных конкурировать с западными державами в военном и экономическом плане. И самым большим врагом новой Турции стала религиозная идентичность населения.

Политика Ататюрка и его последователей в конце концов сделала из Турции государство, которое начало претендовать на достойное место в семье европейских стран, а также в ЕС. В свою очередь, отказ европейцев признать Турцию европейским государством привел к стремлению турецкой элиты стать лидером в исламском мире, и на этой волне к власти пришла Партия справедливости и развития. Характерно, что ее больше поддерживали жители сельской местности, тогда как в крупных городах, прежде всего в Стамбуле, ее исламский вектор сталкивался с неприятием населения. В Египте исламский модернизм «Братьев-мусульман» также опирается на более традиционное и религиозное сельское население. Постепенно, особенно после монополизации власти в Турции режимом Эрдогана, государство стало приобретать черты альтернативного глобализационного проекта, зазвучали призывы отказаться от представления о Турции как о мосте между Востоком и Западом, создавать собственную «регионально-глобальную систему».

Предпосылки войны

Вторая половина ХХ века в Ираке и Сирии прошла в условиях доминирования секулярных военных режимов, главными идеологическими ориентирами которых были вестернизированные национализм и социализм. Хотя противостояние между суннитами и шиитами подавлялось, оно постепенно росло и в Ираке, и в Сирии. После падения режима Хусейна в Ираке у власти оказалось проиранское шиитское правительство, а затем иранское влияние простерлось от Индийского океана до Средиземного моря. В свою очередь, часть иракских суннитов начала вести террористическую борьбу с новым правительством, в том числе и в рамках «Аль-Каиды», а в 2006 г. возникло «Исламское государство Ирака», которое стало самым большим врагом западного мира. В Сирии ситуация обострилась только после поражения «арабской весны», в начале 2013 г. там начали действовать отряды ИГИШ («Исламского государства Ирака и Шама»), а через год это формирование провозгласило восстановление халифата, имея к тому же собственную территорию и глобальные экспансионистские устремления.

Правительства Сирии и Ирака в условиях вооруженного противостояния с местными и международными противниками ведут себя по-разному. Политика Ирака в отношении населения неподконтрольных правительству территорий более мягкая – правительство долго продолжало соцвыплаты в неподконтрольных городах, во время военных операций для беженцев создавались палаточные городки, накануне операций местных жителей старались предупредить, чтобы они не покидали домов. В Сирии же гражданское население постоянно страдает не только от действий джихадистов, но и от контратак правительственных войск. В сирийском конфликте участвует больше сторон, и наиболее ожесточенная борьба происходит в основном между проправительственной Сирийской арабской армией и оппозицией, включая джихадистов, но не только из «Исламского государства», тогда как в Ираке существует хоть и не идеальная, но взаимодействующая коалиция правительственных войск, международных союзников и курдских формирований, которые вместе противостоят ИГ и планомерно вытесняют его с территории государства.

Иностранные бойцы и новые союзы

С популяризацией и повышением медийности «Исламского государства» (запрещено в России. – Ред.) как успешного антизападного проекта росло и число иностранцев, стремящихся вмешаться в дело. К середине 2014 г. к ИГ присоединилось около 12 тыс. бойцов из разных стран, а на 2016 г. их насчитывалось уже более 30 тыс., почти из 90 стран мира. Иностранные сторонники джихадистского движения имеют собственных авторитетных проповедников, которые мало связаны с Ираком или Сирией, а нередко и не известны в среде традиционной мусульманской иерархии.

Важно, что для европейцев миграция в ИГ не является поездкой в ??один конец, и от 20% до 30% из них возвращались домой, вливаясь в уголовную и радикальную среду. Возвращение иностранных бойцов домой, скорее всего, гораздо больше, чем наплыв беженцев, способствовало тому, что в 2015 г. количество религиозно мотивированных терактов в Евросоюзе выросло почти в 10 раз по сравнению с 2014 г. (17 против 2, и со значительным числом жертв). Стоит заметить также, что речь идет не о мигрантах в первом поколении, а о гражданах ЕС, которые большую часть жизни, а то и всю жизнь провели в Европе.

Иностранцы отправляются в Сирию и Ирак не только для того, чтобы присоединиться к «Исламскому государству» и другим джихадистам. Согласно исследованиям турецкого Центрального стратегического института, только из Турции по состоянию на середину 2016 г. в Сирию выехало около 8 тыс. будущих бойцов курдских «Отрядов Народной самообороны» (YPG), часть из них – граждане Турции, часть использовали ее как транзитную страну. В середине 2015 г. в рядах союзников YPG уже насчитывалось около 400 бойцов из Америки, Австралии и Западной Европы. Осенью 2016 г. поток иностранцев увеличился, когда YPG провозгласили операцию по освобождению Ракки от ИГ. Левая идеология YPG и их политического крыла PYD (партия «Демократический союз») не только притягивает сторонников со всего мира, но и делает очень сложными их отношения с турецким правительством, в августе 2016 г. начавшим вместе с местными повстанцами операцию «Щит Евфрата». Хотя главной целью операции является борьба с ИГ, курдские формирования к западу от Евфрата также попадают под огонь как сторонники Рабочей партии Курдистана (РКК). Стоит добавить, что некорректно отождествлять всех курдских активистов и бойцов в Сирии с антитурецкими PYD и YPG. В Сирии действуют также лояльные Турции военно-политические курдские объединения, в частности, Курдский национальный совет (KNC, или ENKS) и его боевые отряды из Роджавской пешмерги.

Турция включилась в сирийский конфликт одной из последних среди стран, претендующих сегодня на глобальную экспансию, но выбрала очень символическую дату для начала операции «Щит Евфрата» – 24 августа 2016 г., т.е. ровно через 500 лет после известной битвы турок с египетскими мамлюками вблизи Дабика. Отвоевание Дабика стало не менее важным символическим актом для неоосманского проекта турецкого правительства, чем потеря этого города – для «Исламского государства». Вместе с тем амбиции Турции не являются чисто реваншистским стремлением к восстановлению империи, так же как и амбиции Ирана. Речь идет о лидерстве в исламском мире, для которого обе стороны создают коалиции как с другими мусульманскими государствами, так и с внерегиональными партнерами. Эти коалиции имеют скорее тактический характер, тогда как в далекой перспективе просматривается создание единого исламского проекта глобального развития, включающего не только традиционно мусульманские страны, но и западный мир.

Присутствие иностранцев в рядах YPG поднимает важную тему отношений между джихадистскими и ультралевыми формированиями и идеологиями. Противостояние ИГ и ближневосточных левых можно понять, если учесть, что последние исходят из идеи революционного преобразования общества и свержения капиталистического строя. Если шире, то речь идет об идеологии, противостоящей современному западному устройству и предлагающей альтернативное ему видение общества, которое основывается на коммунистической утопии. Противостояние с Западом, но на этот раз уже не капиталистическим, а секулярным, является краеугольным камнем также и исламистской идеологии. Общий враг мог бы сблизить джихадистов и коммунистов, но это невозможно в силу того, что оба направления пытаются реализовать свои проекты на одной и той же территории. Поэтому и западные бойцы, общей мотивацией которых может быть борьба с западным мирозданием, попадая в Сирию, могут присоединиться к той группе, идеология и утопия которой им ближе.

Несколько отличается ситуация с западными левыми. Часть из них поддерживает левые движения Ближнего Востока и даже отправляет добровольцев в Сирию. С другой стороны, среди западных левых есть сторонники джихадизма, именно в силу его антизападной направленности. Левые обращали внимание на мусульман как социальную базу и до возникновения ИГ. Призвал поддержать джихадистов и легендарный Ильич Рамирез Санчес, который в своей книге «Революционный ислам» (2003) писал о том, что революция говорит на языке ислама. В январе 2015 г. был опубликован манифест «Черные флаги над Европой», где от имени ИГ авторы призвали европейских левых объединиться в борьбе против западного капитализма, неонацизма и сионизма. Впрочем, в манифесте говорится о взаимодействии в Европе, а не на территории, подконтрольной «Исламскому государству».

Интерес джихадистов в развертывании европейского фронта подтверждается не только призывами к европейским союзникам вести террористическую деятельность, но также и постоянным напоминанием о Европе как символе успешности мусульманской экспансии в эсхатологические времена. Из-за упадка реального квазигосударственного образования в Сирии и Ираке «Исламское государство» пытается взять на себя полномочия новой «Аль-Каиды», то есть международной сетевой структуры, цель которой заключается не в создании мусульманского государства, а в перманентной борьбе с неисламским миром. Таким образом, реальная война на Ближнем Востоке постепенно переходит к гибридному глобальному состоянию.

* * *

Подводя итоги, стоит отметить, что все исследуемые глобализационные проекты являются следствием сочетания современной цивилизационной парадигмы в тактическом и техническом аспекте и переосмысленных традиционных мусульманских ценностей в стратегическом и содержательном аспекте. Само их появление свидетельствует о том, что полное копирование западного проекта нежизнеспособно в пространстве «вторичной секуляризации», и вестернизированные режимы в течение нескольких десятилетий отошли в прошлое, оставив по себе латиницу, ядерную физику и автомат Калашникова. Эти средства стали использоваться в пределах нескольких новых проектов, которые уже не калькируют западные национальные формы, а стремятся создать глобальную цивилизацию, которая станет альтернативой, а в конечном итоге победит Запад в конкурентном состязании. Впрочем, пока каждый из этих проектов существует в эксплицитном виде относительно непродолжительное время, и пока не определился лидер, который выступит от имени всего исламского мира.

Сирия. Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258194 Руслан Халиков

Без обязательств, но с надеждой: межконфессиональный диалог

Алексей Юдин – кандидатом исторических наук, доцентом Центра изучения религий РГГУ, ответственным секретарем Католической энциклопедии.

Резюме Религия – один из способов самоидентификации в современном мире, а это подразумевает фиксацию особости. Способен ли межконфессиональный диалог смягчить противоречия или становится дополнительным их катализатором? Об этом интервью с историком религии Алексеем Юдиным.

Роль религий в современном мире снова растет – на фоне политических потрясений, социальных трансформаций и революционных технологических прорывов. Религия служит одним из способов самоидентификации, а это подразумевает и фиксацию особости, отстранения от других. Что означает в таких условиях межконфессиональный диалог, способен ли он смягчить противоречия или, напротив, становится дополнительным их катализатором? Об этом Александр Соловьев беседует с Алексеем Юдиным – кандидатом исторических наук, доцентом Центра изучения религий РГГУ, ответственным секретарем Католической энциклопедии.

– У религий есть одна общая характеристика: каждая утверждает, что обладает монополией на истину, в то время как остальные – ложны. Как можно говорить о каком-то диалоге, если ты изначально прав, причем в самом фундаментальном смысле, а твой собеседник – нет?

– Надо сразу оговориться, что это верно не для всех религий. Конечно, авраамические религии – иудаизм, христианство, ислам – каждая из них, безусловно, утверждает, что именно она обладает истиной в полной мере. И все они, включая и иудаизм, в определенное время высказывали претензии на универсализм.

Действительно, на первый взгляд, если я владею истиной в ее полноте, а оппонент ею не обладает, или обладает лишь частью ее, то зачем вообще нужен диалог? Пусть признает мою истину – тогда и поговорим. До конца объяснить природу этого чудесного явления – зарождения межконфессионального и межхристианского, в частности, диалога, практически невозможно. Во всяком случае, в исторической перспективе ХХ века. В какой-то момент христианские исследователи Востока начинают вдруг интересоваться исламом не так, как раньше. Авторитетнейшие источники западного христианства – Фома Аквинский, Лютер – трактуют ислам как религию заблуждений, искушений или даже религию сатаны. Однако в XX веке происходит качественный поворот, почти парадигмальный сдвиг, как это видно на примере католического священника и выдающегося исламоведа Луи Массиньона. Христиане начинают видеть ислам как религию, созвучную своему вероучению. Они начинают задаваться вопросом – зачем пришел Мохаммед, пусть и не считая его до конца пророком. Но зачем-то он все-таки пришел? Обнаруживается множество исторических парадоксов, а смысловых – еще больше.

– Когда и как начинается такой диалог?

– Когда возникает желание – и возможность – увидеть человека в ином свете и заговорить с ним. До конца объяснить генезис этого явления, повторюсь, невозможно. Произошло оно внутри самой христианской семьи, а затем и в отношениях между крупнейшими мировыми религиями. Таким образом, можно утверждать, что именно христиане стали инициаторами межрелигиозного диалога. Кто бы мог раньше подумать, например, о христиано-буддийском диалоге? А он существует. Оказывается, им есть о чем поговорить.

Вероятно, такое желание возникает, когда на христиан обрушиваются драматические, «парадигмальные» события, качественно меняющие мир – те же мировые войны. Переживая эти события, христиане начинают задаваться вопросами такого же масштаба, чтобы эти события и эти переживания осознать, отрефлексировать.

– Как происходит межконфессиональный диалог? Вообще, что это такое? Чем он отличается от любого иного?

– В официальных церковных документах, имеющих в том числе и богословский характер, есть четкое определение того, что в самой церкви, внутри нее, понимается под диалогом, ведущимся с пространством вне церкви. А эти документы – отражение практики, ее формализация. Есть, в частности, такой католический документ 1968 г. – «Диалог с неверующими». Он составлен Секретариатом по делам неверующих (сформирован в 1965 г., когда католики осознали необходимость такого диалога). Он и определяет, что диалог в «общем смысле» есть «любая форма встречи и поиска взаимопонимания между людьми, группами и общинами, осуществляемая в духе искренности, уважения и доверия к другому человеку как к личности и имеющая целью углубленное познание какой-либо истины, либо стремление сделать взаимоотношения между людьми более соответствующими достоинству человека». Смотрите, какие слова! «Форма встречи и поиска взаимопонимания», «человек как личность», «искренность», «уважение и доверие», «углубленное познание какой-либо истины» и «достоинство человека»! Для католической церкви того времени просто новояз какой-то.

– Такой диалог как-то формализован институционально?

– В форме экуменического движения прежде всего. И то, что мы понимаем под экуменическим движением, межхристианским диалогом – инициатива не католиков и не православных, это протестантский проект. Он родился в XIX веке из осознания совершенно практических задач, которые можно назвать церковной политикой. Протестантов много, и они разные. Монополии на истину нет ни у кого.

Протестантские миссионеры из различных ассоциаций пришли к выводу, что надо как-то договариваться между собой, чтобы не тиражировать расколотое христианство по всему миру. Из этого желания и вырос экуменизм.

Экуменическое движение складывается из двух больших составляющих. Стратегия одного направления: «Давайте работать вместе, как будто нас ничего и не разделяет – перед нами стоят слишком большие задачи, чтобы размениваться на мелочи». Это драматургия движения «Жизнь и деятельность». Вторая же линия настаивает, что надо с самого начала разобраться, «кто есть кто» перед Богом. Это стратегия движения «Вера и церковное устройство».

У них разные мотивации, разное богословие, разные лидеры. С одной стороны мы видим такого выдающегося человека, как Натан Сёдерблум, лютеранский архиепископ Упсалы, лауреат Нобелевской премии мира, один из ранних христианских миротворцев ХХ века. Это родоначальник движения «Жизнь и деятельность». А с другой стороны – Карл Барт, величайший протестантский богослов ХХ века. Его «богословие кризиса» и есть попытка перестроить активизм по отношению к Богу, перевести его из горизонтали (отношения между людьми) в вертикаль (отношения между людьми и Богом).

– Насколько иные христианские церкви вовлечены в экуменическое движение?

– Поначалу, естественно, там не было ни католиков, ни тем более православных. Протестанты опасались, что католики хотят затащить их обратно, в свою римскую историю, а православных воспринимали вообще как каких-то дремучих дедов с бородами, погрязших в историческом прошлом. Будущее же, полагали протестанты, принадлежит как раз им, протестантам. Позднее они начали обращать внимание на Восток – для протестантизма восточное направление христианства было более востребованным, а Рим – ну, Рим и есть Рим, это враждебный папизм.

И уже в 20-е гг. ХХ в. православные примкнули к экуменическому движению (первыми из непротестантских конфессий), причем вполне официально. А католики подошли к этому вопросу только после II Ватиканского собора 1962–1965 годов. Но до сих пор католическая церковь не является членом экуменического Всемирного совета церквей, а, например, Русская православная церковь является. Правда, католики участвуют в работе комиссии «Вера и церковное устройство», которая занимается теоретическими, богословскими вопросами, но в целом подход к экуменизму у них такой: «Вы, ребята, сначала разберитесь сами с тем, какая вы церковь, а там мы посмотрим».

– Предмет экуменического разговора – вещи богословского порядка, устройства общины или вопросы прозелитизма, миссионерской деятельности?

– Устройство общины, то есть церкви – это экклесиология, учение о церкви. Это богословский вопрос. Здесь экуменизму свойственна крайняя неопределенность. «Ты церковь в крапинку – ну и будь ей, раз у тебя такая церковная идентичность. А вот я – церковь в полосочку. И называть тебя церковью не обязана. Но при этом, сами для себя, мы обе – церкви». То есть с одной стороны – Русская православная церковь, а с другой – какая-то довольно либеральная протестантская «церковь в крапинку». И обе они – церкви в экуменической «системе координат».

Для православия это очень большая проблема. Православные постоянно об этом говорили и говорят. Поэтому даже теоретическое обоснование вступления РПЦ в ВСЦ в 1961 г. было представлено очень аккуратно. Митрополит Никодим (Ротов), тогдашний глава Отдела внешних церковных сношений Московского патриархата, заявил, что этот шаг «нельзя рассматривать как церковный в экклезиологическом смысле слова акт». Митрополит Никодим предпочитал говорить не о «вступлении РПЦ в ВСЦ», а о «соглашении между руководством РПЦ, с одной стороны, и руководством ВСЦ, с другой стороны, о включении представителей РПЦ в постоянное сотрудничество с представителями других Церквей, объединившихся в экуменическом содружестве, именуемом ВСЦ». Тем не менее православные церкви вошли в этот экуменический поток раньше, чем католики. Те сопротивлялись еще четыре года.

– Иными словами, экуменизм – не традиция, а постоянный метод проб и ошибок?

– Экуменизм – пространство диалога, своеобразный межхристианский полигон, на котором постоянно что-то обкатывается. Вечные обвинения в том, что экуменисты притязают на создание некой «сверхцеркви», под эгидой которой хотят всех объединить, всех туда затащить – чистой воды конспирология. Это никогда не было задачей экуменического движения. У него вообще с самого начала не было никакой конкретной цели. Практический и теоретический диалог, взаимное познание и общение и были по сути его самоцелью. Как говорили ранние лидеры экуменического диалога, «все остальное – дело Святого Духа».

– Сводится ли межконфессиональный, хотя бы христианский, диалог только к экуменическому?

– Экуменический диалог – безусловно, синоним межхристианского. И за пределы общехристианского диалога он не выходит. Если говорить шире – о межрелигиозном диалоге, например, диалоге авраамических религий христианства, ислама и иудаизма или еще шире – христианства, буддизма и индуизма, то это уже, конечно, совсем не экуменизм. Тут уже иная реальность, которую очень хорошо типологически иллюстрирует католическая энциклика Ecclesiam suam 1964 года. Это очень серьезный документ папы Павла VI, в котором пространство диалога представлено в виде концентрических кругов. В центре, конечно, католическая церковь, и малый круг вокруг нее – это внутрицерковный диалог; следующий круг – общение с иными христианскими исповеданиями; третий, более широкий круг – все мировые религии, и, наконец, последний, самый широкий круг – это внешний, по преимуществу нерелигиозный мир.

Такая модель очень удобна для анализа потенциального диалога для церкви, будь она католической или православной. Принципиально важно, что признается возможным диалог с внешним миром, который может быть индифферентен или даже агрессивно настроен по отношению к религии. Здесь, как говорится, почувствуйте разницу с католическими документами XIX в.: знаменитый Syllabus, приложение к энциклике Quanta cura папы Пия IX (1864), осуждал современную культуру в «главнейших заблуждениях нашего времени» и, соответственно, отрицал любую форму диалога.

– Диалог в конечном счете имеет целью обращение? Это вид миссионерской деятельности, разновидность прозелитизма?

– Вот тут и возникает проблема: как соотносится диалог и миссия, изначальное призвание церкви. Выход может быть найден такой: диалог даже без какой-то определенной цели уже есть миссия, как внешняя, так и внутренняя. Ведь если существуют проблемы взаимопонимания, их надо проговаривать. Это важно для всех участников диалога, поскольку не только ведет к общему пониманию проблемы, но и проясняет собственную идентичность.

Возьмем для примера тему современного атеизма, которая очень сложно обсуждалась на Втором Ватиканском соборе. В то время уже существовал государственный атеизм в Восточной Европе – от албанского, крайне жесткого, до польского, сравнительно мягкого. Но так или иначе в странах коммунистического блока доминировал системный атеизм государственного образца. А с другой стороны, в Западной Европе присутствовал интеллектуальный атеизм. Существовали его гуру, Сартр, например. Такое красивое интеллектуальное фрондерство.

И на обсуждениях между католическими епископами, сумевшими приехать из Восточной Европы, и западноевропейскими (Латинскую Америку не берем – это вообще другая история) возникало непонимание: для одних атеизм являлся просто интеллектуальным вызовом, а для других представлял собой жесткую политическую реальность, в которой верующие должны были как-то выживать. И то и другое, конечно, воспринималось как реальная угроза устоям веры. Но – по-разному.

Необходимость вести политический диалог с атеистическими государствами коммунистического блока породила ватиканскую Ostpolitik – «восточную политику» времен папы Павла VI: с коммунистическими властями нужно договариваться, нужен политический компромисс в религиозных вопросах. Но, как сказал архитектор этой политики, государственный секретарь Ватикана кардинал Агостино Казароли – «это был не modus vivendi, а modus non moriendi» – нужно делать что-то, чтобы не дать умереть верующим в коммунистических странах. Чисто политический диалог с реально поставленной целью. Этот диалог ватиканская дипломатия вела в формате переговоров с представителями коммунистических властей, в том числе и советских, но неофициально, конечно.

– Насколько такой, парадоксально-настороженный, подход русского православия к экуменическому движению, к самой готовности к диалогу, связан с тем, что в России в отличие от Европы социально-культурно-религиозная традиция прервалась?

– В большей части Европы, безусловно, эта религиозная традиция непрерывна, и она, конечно, оказывает прямое влияние и на культуру, и на иные аспекты жизни. Что же касается России, то я бы предлагал не зацикливаться на этих семидесяти годах, а заглянуть глубже. За исключением периода некоторого религиозного перевозбуждения при Александре I в начале XIX века элиты в России жили достаточно отстраненно от непосредственного церковного влияния, живого религиозного контекста. Существовал, конечно, предписанный набор религиозных практик, но вот насколько живая религиозность входила в плоть и кровь русской культуры и на каком уровне – большой вопрос.

Начать хотя бы с того, что социальный статус духовенства в Европе и в России несопоставим исторически. В протестантском, а особенно в католическом мире духовенство очень часто – представители благородного сословия: князья, графы и так далее. В православии людей с титулами в высшем духовенстве можно пересчитать по пальцам. Среднего сословия, «среднего класса» у нас толком не было в начале XIX века – остаются крестьяне. Из них и мещан преимущественно и рекрутируется духовенство. Светские элиты не воспринимали тех, кто шел в семинарии (пусть даже из своих рядов), подобными себе. А в сословном обществе это серьезная проблема.

– Можно ли говорить о диалоге со старообрядцами?

– Это был опыт крайне неудачного диалога. Речь шла о единоверии, а по существу о церковной унии. В начале XIX века запущен государственно-церковный проект воссоединения старообрядцев с господствующей церковью, сначала добровольно-принудительно, а затем и жестко принудительно. Но этот проект по сути провалился.

Между православными «никонианами» и старообрядцами накопилось слишком много жестоких обид и вопросов, которые так и остались непроговоренными. Раскол имел очень сложные причины и мощнейшие последствия не только религиозного, но и социокультурного свойства.

Если в Европе в результате Реформации произошло то, что мы называем конфессионализацией – государственно-политическое размежевание по конфессиональному признаку, то в России после раскола XVII в. таких демаркаций не было. Все разделившиеся православные остались в одном котле, и внутри этого котла шло бурление. Конечно, Европе для религиозно-политического упорядочивания пришлось пройти через десятилетия религиозных войн, но и в России все происходило достаточно драматично. Во всяком случае, в результате Европа разложила все по полочкам – хорошо ли, плохо ли, но системно, а в нашем отечестве религиозное и социальное напряжение сохранялось.

– Казалось бы, это как раз та среда, которая предполагает возникновение потребности в диалоге…

– А вот тут давайте вернемся к тому определению диалога – «встреча и поиск взаимопонимания». А искали ли в России это взаимопонимание? Нужно ли оно было? Старообрядцы как социо-религиозная группа достаточно герметичны. Любой иноверец для них нечист – они просто не будут вступать с ним в коммуникацию, чтобы самим не оскверниться. Ведь только они войдут в Царствие Небесное, а все остальные погибнут. Конечно, протестанты могли относиться к католикам так же, но там все-таки были какие-то экономические, культурные, социальные взаимоотношения, а в России гигантские пространства: убежали, укрылись в лесах, на горах и в скитах – и все, нету их, и нет необходимости ни с кем общаться. Даже в городской культуре старообрядцы жили компактно и обособленно.

– Акт о каноническом общении между РПЦ и РПЦЗ – пример успешного межконфессионального диалога?

– Не совсем. Тут же нельзя говорить о том, что эти конфессии – разные. Это два направления одной традиции. Один наблюдательный русский католик написал в 1917 г., что православные в новой ситуации, после крушения монархии, при Временном правительстве, не говоря уж о большевиках, были похожи на детей, потерявшихся на улице. Они ищут, кого взять за рукав, чтобы их отвели домой. Он вовсе не издевался, он искренне сострадал, потому что православные оказались в тяжелейшей и непривычной для них ситуации – в ситуации безвластья. Как быть?! К кому прислониться? Православная церковь никогда не существовала без власти…

Сам же Акт о каноническом общении – это политический компромисс, который не всех устроил в Зарубежной церкви. У РПЦЗ было ясно сформулировано миссионерское задание – вот рухнет богоборческая власть, мы вернемся и объединимся. То есть политическое стало регулятором религиозного. Но вот советская власть ушла – и что? А где монархия, где император? Где реставрация? Михаил Сергеевич, Борис Николаевич – это вообще кто? А ведь монархизм для РПЦЗ – религиозный концепт: царь богоданный, последний государь со своим семейством – царь-мученик. В религиозно-политической идеологии РПЦЗ уход богоборческой власти означает неизбежную реновацию империи, ее перезагрузку. Монархия – божественная легитимация законной российской власти.

– А сейчас РПЦ претендует ли на какую-то ведущую роль в межконфессиональном диалоге на межгосударственном уровне?

– Межконфессиональные диалоги бывают разных видов. Вот диалог экспертов, обсуждение каких-то вероучительных, смысловых положений (в том же экуменическом движении такой диалог ведется постоянно), то, что называется «диалог истины». Для этого существуют специальные комиссии. Есть такая комиссия и для диалога православных церквей с католиками, Смешанная богословская комиссия, куда входят представители 15 поместных православных церквей и представители католической церкви.

Существует и другой диалог, «диалог любви», диалог жестов и символов. Вот, в январе 1964 г. в Иерусалиме встречаются Константинопольский патриарх Афинагор и папа Павел VI. Впервые после 1054 г. папа встречается с патриархом, они обнимаются и обмениваются братским поцелуем. Сенсация! И это тот символ, тот жест, который переворачивает многовековую историю. После чего начинается проработка вопроса: а что нас разделяет? Была ли схизма? Был ли раскол? И каково содержание этого раскола? А что же там было, в этом пресловутом 1054 году?..

И вот, когда в 1965 г. поняли, что Восток содержанием раскола считает анафему на церкви, а Запад полагает ее исключительно персональной, то составили особую декларацию, которую и зачитали 7 декабря 1965 г. одновременно в Риме и в Стамбуле. И решили эти анафемы просто «изъять из памяти церкви». Такой нашли компромисс. Не денонсировать, не признавать их недействительными, а просто стереть из памяти церкви. Это было признано и в Риме, и в Константинополе.

– Очень человеческий, ницшеански-человеческий подход: не помню – значит, не было.

– Да, просто решили предать забвению. У нас есть власть это сделать, и мы это можем. Очень интересна была реакция Москвы. Митрополит Никодим отозвался в принципе позитивно, признав это очень важным шагом для улучшения отношений между католической церковью и православными церквами в целом. И патриарх Алексий I сказал, что это очень важный шаг в отношениях Рима и Константинополя, однако отметил, что богословского значения для всей полноты православия этот акт не имеет. Церковная Москва сочла произошедшее внутренним делом Константинопольского патриархата.

Теперь, собственно, по поводу претензий. В то время патриарх Афинагор решил перезагрузить эту пентархию (пятиправление) с константинопольским лидерством. Иными словами, Константинополь хотел стать лидером всего православного мира, в том числе и в вопросе участия в экуменическом движении. РПЦ сразу же выразила особое мнение: каждая из поместных Православных церквей будет принимать решения по этому вопросу самостоятельно, без кураторства Константинополя. Эпизод с отправкой православных наблюдателей на Второй Ватиканский собор прекрасно иллюстрирует эту ситуацию. Кстати, на Первый Ватиканский собор в 1869 г. тоже приглашали наблюдателей – но буквально как провинившихся школяров: ну-ка, приезжайте, одумайтесь и покайтесь, и мы вас, так и быть, простим.

В этот раз все было по-другому. II Ватиканский собор был вообще очень миролюбивым, никаких анафем, даже атеизм не осудили. Более всего католики стремились наладить общение в христианском мире и запустить свой экуменический проект. Поэтому наблюдателям, православным и протестантам сказали: «Пожалуйста, приезжайте, посмотрите и послушайте, о чем мы будем говорить, но мы и вас хотим послушать, узнать, что вы думаете». Католики как люди системные решили поступить с православными так же, как и с протестантами. Тем приглашения разослали по главам федераций – пусть решают, кто поедет. Так же действовали и с православными: кто у них главный? Константинополь, так пусть константинопольский патриарх и определяет, кто приедет от каждой из 15 церквей. Туда и послали приглашение.

Церковная Москва тут же заявила: нет, пусть каждый решает за себя, пусть каждая церковь сама определяет, кто поедет и поедет ли вообще. В Константинополе изумились: как так? Мы же первые среди равных, давайте встретимся и договоримся, и если поедем, то совместно. И пока Константинополь пытался реализовать свое функциональное первенство, РПЦ все решила за себя и в октябре 1962 г. прислала наблюдателей на первую сессию католического собора. Остальные подтянулись к третьей сессии в 1964 году.

Только представьте себе: 1962 г., еще никого из православных нет, а Москва уже в Риме! Это был фурор. И без того внимание всех СМИ было приковано к собору, ведь по сути это был первый крупный церковный форум в медийную эпоху. А тут еще из-за «железного занавеса», где, как полагали на Западе, и верующих-то почти не осталось, приезжают люди в рясах, улыбаются, культурно разговаривают. Пресса вынесла фотографии московских наблюдателей на первые полосы.

Это, кстати, был серьезный внешнеполитический успех СССР. Ведь решающую роль в решении об отправке наблюдателей от РПЦ сыграли аргументы, которые митрополит Никодим представил в Совет по делам религий (и, следовательно, в ЦК КПСС). Во-первых, на Втором Ватиканском соборе развернется борьба между католиками-прогрессистами и католиками-консерваторами. От исхода этой борьбы будет зависеть направление дальнейшего курса католической церкви. Приезд наблюдателей от «прогрессивной» РПЦ может если не решить исход этой борьбы, то серьезно скорректировать ее последствия. Во-вторых, явившись в Рим первыми, без согласования с Константинополем, мы докажем свою самостоятельность и поставим амбициозного патриарха Афинагора на место. А это важно вдвойне, поскольку тогдашнего главу Константинопольской церкви считали проамерикански настроенным.

– Как можно в контексте «диалога жестов и символов» оценить встречу патриарха Кирилла и папы римского Франциска в 2016 году?

– Прежде всего есть документ, совместная декларация, принятая по итогам этой встречи. Что бы там ни говорили, это очень грамотный и логичный документ. Причем построен он, что примечательно, по принципу контрапункта – в единый текст синтетически сведены формулировки и позиции обеих сторон. Получившийся текст выглядит очень гармонично, все стройно и обоснованно. А вот что означает этот документ и кому он предназначен – отдельный вопрос. Главное, что он есть.

При этом – особенно в медийном освещении – главным символическим и содержательным элементом встречи стали братские объятия. Это яркий пример диалога любви и диалога символов. Исторический контекст этого события очень сложный и даже драматический. Встреча Римского понтифика и патриарха Московского готовилась очень долго и тяжело. Первые инициативы начались еще при папе Иоанне Павле II и патриархе Алексии II. Но каждый раз эта подготовка натыкалась на какие-то преграды. Прижилось даже клише – «традиционная невстреча лидеров» двух церквей.

Очень горячим, неоднозначным этот диалог был в девяностные годы. Католиков обвиняли в прозелитизме, в том, что они ищут в постсоветской России, кого бы еще завербовать, кого бы обратить. Эти обвинения звучали на самом высоком уровне, в том числе и из уст патриарха. То, что это наконец произошло, говорит прежде всего о возможности таких встреч в настоящем и в будущем. Практические последствия гаванского межцерковного саммита – уже совсем другой разговор. На первом месте – добрый знак надежды, на втором – совместная декларация.

Встреча патриарха Кирилла и папы Франциска в Гаване стала фантастическим событием в плане реализации возможностей, которые раньше были подавлены. Братский поцелуй, объятия, возможность прикоснуться друг к другу… Вообще, тактильность – важный элемент культурного кода папы Франциска. Это, несомненно, и пасторский элемент, и принадлежность к экспансивному латинскому культурному типу. Патриарх Кирилл в этом смысле более сдержан, закрыт, отстранен. И это единение в символическом плане производило тем более сильное впечатление.

– Можно ли через межконфессиональный диалог добиться решений текущих политических кризисов – на Украине, в Сирии, в Малайзии, где угодно?

– Для большой политики религиозный фактор – дополнительный ресурс. Если прорывные решения недостижимы традиционными политическими средствами, можно попробовать задействовать и его: вдруг сыграет? И, как мы видим, большая политика даже в ХХ веке была заинтересована в подключении этого дополнительного ресурса. Об этом свидетельствует и история Русской православной церкви в военный и послевоенный период.

На мой взгляд, ничего страшного в этом нет. Та же встреча патриарха Кирилла и папы Франциска – большое политическое событие. После Гаваны было множество комментариев в духе: «Патриарх Кирилл – агент Кремля! Он выполняет задания администрации президента». Порой даже казалось, что эта тема проходила буквально красной нитью.

Конечно, сами по себе подозрения, что патриарх Кирилл – чей-то там агент и выполняет чьи-то задания – абсолютный бред, обсуждению не подлежащий. Но какие-то внешнеполитические государственные задачи и внешнеполитические церковные задачи всегда сопрягаются. Какие между ними отношения – сложноподчиненные, сложносочиненные – это другой вопрос, но они так или иначе идут рука об руку, и это нормально.

– Возможен ли такой «диалог жестов и символов» между религиозными и политическими деятелями?

– Отношения между религией и большой политикой незаметно и неожиданно для многих начинают переустраиваться, здесь появляются новые акценты. Показательный пример – послание папы Франциска, направленное президенту Путину 4 сентября 2013 г., накануне саммита G20 в Санкт-Петербурге, и речь в нем шла о критической ситуации в Сирии. А Путин тогда председательствовал на саммите. Само по себе это сильное, очень внятное послание, но мало кто обращает внимание на то, как оно заканчивалось.

А заканчивается оно буквально так: «Испрашивая Ваших молитв, господин Президент…». То есть папа Франциск обращается к президенту России, председателю крупнейшего международного форума, как к верующему человеку, как к христианину. Папа Франциск не обязывает его ни к чему как некий духовный наставник, он лишь напоминает о реальности взаимной молитвы. Важна сама форма обращения – он испрашивает, просит, благословляя при этом встречу глав государств в надежде, что она даст благие результаты.

Получается, что обмен молитвами и благословлениями может форматировать новую политическую реальность. Без обязательств, но с христианской надеждой на практические результаты в политическом и гуманитарном решении проблемы.

– Часто ли приходится ради возможности вести диалог выходить за пределы вероисповедания или, наоборот, сужать поле диалога с тем, чтобы он не выходил из «зоны комфорта», не затрагивал вопросов, чувствительных для церковных догматов?

– Это две степени риска на пути ведения диалога. В ходе реализации диалога неизбежно встает вопрос идентичности: кто мы? и где границы диалога? Где пределы наших возможностей? 2000-й год, год Великого юбилея христианства, дал хороший пример того, как болезненно определяются такие границы. В тот год одновременно появились два католических документа – декларация Dominus Jesus и нота о выражении «церкви-сестры». Этот термин – очень неаккуратный с экклезиологической точки зрения – родился в эпоху развитого экуменизма 1970-х – 1980-х гг., а авторство приписывалось папе Павлу VI. Но «церквями-сестрами», с точки зрения ватиканского документа 2000 г., могут быть только поместные церкви: церковь Рима и поместная православная церковь – это сестры, а Католическая церковь – всем церквям мать.

В свою очередь декларация Dominus Jesus прямо предостерегала от расширения диалога в ущерб пониманию того, кто такой Христос. Для христиан Иисус Христос – единственный спаситель и воплощенное Слово Божие. Здесь не может быть компромиссов в межрелигиозном диалоге. Собственно, оба документа 2000 г. представляют собой попытку с католической стороны обозначить границы ведения как экуменического, так и межрелигиозного диалога. И, нужно сказать, это вызвало большой переполох среди православных и протестантских экуменистов.

– На каком языке – в философском смысле – может вестись такой диалог?

– Проблематика языка – центральная тема ХХ века: философская, филологическая, социокультурная, какая угодно. И ранние – да по сути и все основные – документы экуменического движения посвящены как раз богословским терминологическим и в широком смысле языковым проблемам. Вот главный сюжет христианства – Пресвятая Троица. Как ты мыслишь и что говоришь о ней на языке своей конфессиональной традиции? Изложи. И я изложу. А потом сравним.

Вопрос богословского языка – ключевой в этой проблеме. Первые документы Смешанной православно-католической богословской комиссии – также очень яркий пример того, как собеседники пытаются выстроить богословский язык, договориться о терминах. Это не «изобретение» нового языка, профессионального «экуменического арго», это попытка определить основополагающую терминологию и коммуникативные стратегии дальнейшего диалога. Найти взаимно непротиворечивые понятия и снять противоречия там, где их изначально нет.

– Может ли этот диалог дать что-то миру нехристианскому, нерелигиозному? Есть от него какая-то практическая польза?

– А в чем вообще польза миру от христианства? Культурное наследие? Мне приходится часто слышать от наших просвещенных современников такие суждения: «А если бы был жив античный мир, он это христианское культурное наследие перекрыл бы стократно! Да эти христиане вообще ничего своего практически не создали – все от античных греков и римлян натащили! Ренессанс какой-то у них там был, тоже мне»! Признаться, есть некий резон в этих обличениях.

Дело в другом. Христианство как мировоззрение, как способ видения человека у нас во плоти, в крови. Даже если мы этого не ощущаем. Весь наш мир выстроен на христианском мировоззрении, на христианском взгляде. Христианство – это закваска, которая перебраживает и изменяет существующий мир и его культуру. Хотим мы этого или нет, признаем или нет, мы воспринимаем этот мир по-христиански. Но вот те, допустим, филологи-античники, мнения которых я привел выше, вполне могут относиться к христианству в духе заветов Марка Аврелия, своего духовного учителя. Они логично могут считать христиан шпаной и варварами, разрушившими великую древнюю цивилизацию и поглумившимися над ее культурой.

Полная версия интервью опубликована на сайте svop.ru в разделе «Российский диалог культур и цивилизаций – взаимное обогащение».

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258193 Алексей Юдин

Изобретение истории

Как в историческом сознании соседствуют мифы и наука

Сергей Перевезенцев – доктор исторических наук, профессор факультета политологии МГУ им. М.В. Ломоносова.

Резюме Какую именно интерпретацию истории можно рассматривать как основу для единого исторического сознания народа? Главным критерием является необходимость сохранения и дальнейшего существования народа в истории, а, значит, на первый план выходят такие понятия, как субъектность народа, национальный и духовный суверенитет.

Историческое сознание – сложный социально-психологический феномен, включающий в себя множество различных элементов: память о прошлом, политические, социальные, общенациональные и региональные оценки прошлых событий, образы исторических героев, традиции, исторические знания, символы, предметы и др. Зачастую именно историческое сознание играет важнейшую роль в определении отдельным человеком или социальной группой собственной идентичности и, как следствие, заметно влияет на выбор политических, социальных, религиозных и даже бытовых предпочтений. Источники формирования исторического сознания разнообразны: историческая память, фольклор, религиозные учения, историческая мифология, официальные государственные концепции, научные интерпретации, произведения литературы, искусства и архитектуры и др.

Историческое сознание – устоявшееся явление, опирающееся на традиционные исторические ценности, но одновременно очень гибкое, податливое влиянию как извне, так и изнутри, меняющееся в зависимости от изменчивости внешних обстоятельств. Огромную роль играет государственная политика в области истории, реализуемая через систему образования, культуру, средства массовой коммуникации, поддержку тех или иных религиозных учений и др.

Однако всегда существовала, а в современном мире намного увеличилась возможность негосударственного и антигосударственного влияния на историческое сознание. К примеру, любая универсалистская идеология, претендующая на всемирную гегемонию, предполагает целенаправленные действия по размыванию и даже уничтожению традиционного национального, государственного или религиозного исторического сознания для замещения его собственным видением истории («история – это борьба классов»; «история – это борьба за права человека» и др.). Подвержено историческое сознание и влиянию отдельных социальных групп, которые представляют свои групповые или корпоративные исторические приоритеты как общезначимые. Поэтому эта сфера во все времена остается ареной борьбы различных социально-политических сил с целью утверждения определенных целей исторического развития. Ведь борьба за историю – это всегда борьба за настоящее и будущее.

Понимание сущности исторического сознания, его форм и процессов развития зависит от религиозно-философских предпочтений и методологических принципов тех или иных мыслителей, политических, религиозных и общественных деятелей. Здесь невозможно охарактеризовать все аспекты исторического сознания и продемонстрировать все подходы к его анализу. Поэтому историческое сознание будет рассматриваться в определенных рамках: во-первых, с позиций традиционалистско-консервативной методологии; во-вторых, как явление прежде всего национальное, т.е. как историческое сознание народа; и, в-третьих, на примере развития исторического сознания русского народа, т.е. с учетом русской национальной специфики.

«Родство по истории»

В России все дискуссии, будь то о проблемах экономики, актуальной политики, культуры, да о чем угодно, довольно быстро превращаются в споры об истории. Видимо, это неизбежно, ибо без единства в том, что касается исторических вопросов, трудно объединиться и в том, что касается современности и самое главное – будущего. Следовательно, для существования русского народа и Российского государства большое, если не решающее, значение имеет единое историческое сознание.

Причины этому можно найти в далекой древности. У славянских народов основой социума стала территориальная или соседская община, члены которой были связаны не столько кровным родством, сколько общей хозяйственной жизнью, общей территорией, духовными и культурными предпочтениями. Более того, в такой общине уживались не только выходцы из разных племен, но и представители разных народов, т.е. этнически отдаленные друг от друга. Но подобные исторические феномены обернулись тем, что практически у всех славянских народов отсутствует память о дальнем кровном родстве.

В самом деле, большинство русских обычно помнят своих родственников максимум до 4–5 колена. Между тем представители какого-либо кавказского или тюркского народа всегда готовы рассказать о далеких предках, включая прародителей, потому что память о них трепетно хранят семейные и родовые предания. А, к примеру, в скандинавских сагах перечислены имена предков из 30–40 предшествующих поколений. У русской же элиты, бояр и дворян, первые родословные появились только во второй половине XVI века, да и то чаще всего были выдуманными, особенно в тех частях, которые касались происхождения родов. Тогда было модным придумывать себе иноземных прародителей: с одной стороны, вроде бы почетно вести свой род от какого-нибудь знатного иностранца, а с другой стороны, пойди докажи, что это не так, ведь в Московской Руси практически ничего не знали о генеалогических связях Западной Европы.

Самый яркий пример такой придуманной генеалогии – родословная сначала бояр, а потом царей из рода Романовых, начало которой возводили к мифическим предкам, выехавшим на Русь «из Пруссии» в начале XIV века. Подобные истории случались и позднее, причем на вполне официальном уровне. Так, в начале XVIII века по заданию Петра I была придумана мифическая родословная его любимца Александра Даниловича Меншикова, который благодаря этой выдумке получил титул светлейшего князя Священной Римской империи. Основное же русское население, крестьяне, даже фамилии получили только в XVIII–XIX вв. в ходе ревизских переписей, а так каждое новое поколение прозывалось или по имени деда, или по профессии какого-то недавнего предка, или по его прозвищу.

Таким образом, одним из кардинальных качеств русского национального сознания является не «родство по крови», а «родство по истории». А от ответов на исторические вопросы зависит не только современное положение, но и будущее русского народа, более того, само его существование. В отличие от многих иных народов, у русских, как, впрочем, и у большинства других славян, вместо «крови» одним из объединяющих начал наряду с образом единой Земли, единым языком, единой верой, общей культурой и единым государством является и единое историческое сознание (то самое «родство по истории»).

Это целый комплекс важнейших событий, единая оценка которых отточена веками общей исторической судьбы, а признание этой оценки и обозначает, собственно говоря, принадлежность к народу. И вполне реальное ощущение человеком причастности собственной судьбы к чему-то большому, значимому, великому, причастности современных поколений к исторической судьбе своего народа, понимание ими собственной исторической и нравственной ответственности за свою землю и свой народ перед прошлыми и будущими поколениями.

Само по себе единое историческое сознание состоит из нескольких условных «уровней». В основе «родства по истории» лежит общая историческая память народа. Это чувство (осознанное или неосознанное) единства исторической судьбы и потому самая распространенная форма исторического сознания, чаще всего существующая в виде чувственных образов, представленных в различных устных и письменных источниках (преданиях, сказаниях, былинах, поговорках, песнях, литературных и художественных произведениях и т.д.). Историческая память возникает в далекой древности, но существует на протяжении всего времени исторического бытия народа, в том числе и в современном его состоянии. Именно в силу своей чувственной природы историческая память часто противоречит научному историческому знанию, ведь для нее далеко не всегда важны точные даты и места событий, реальные имена участников этих событий и даже реальность самих исторических личностей. Более того, историческая память народа существует преимущественно в мифологизированном виде и иной быть не может, ибо миф – обыденное и совершенно нормальное состояние исторической памяти народа.

К примеру, в исторической памяти русского народа очень популярен Владимир Красное Солнышко. Но ведь это персонаж русских былин, а значит, собирательный образ древнерусского князя (X–XIII вв.), имеющий мало общего с реальными историческими личностями. Однако даже в научной литературе можно иногда найти отождествление былинного Владимира Красное Солнышко с историческим киевским князем Владимиром Святославичем, Крестителем Руси (ум. в 1015 г.), а в обыденной исторической памяти народа князь Владимир Святославич чаще всего и присутствует под прозванием «Красное Солнышко».

Помимо того что историческая память может противоречить научному знанию, она еще и внутренне противоречива. Это особенно характерно для больших народов, проживающих на обширных территориях и контактирующих с иными этносами. По этой причине возникали и параллельно существовали, во-первых, многообразные варианты общих исторических преданий, и, во-вторых, локальные предания, не имеющие аналогов. В русской исторической памяти, наверное, самым ярким локальным преданием можно считать «Слово о полку Игореве» (XII в.). В этом памятнике, с одной стороны, отразилась древнейшая южнорусская историческая и религиозная мифология, восходящая к IV в. н.э. и не имеющая аналогов ни в русских, ни в других славянских преданиях, а, с другой стороны, никак не отражена уже существовавшая к тому времени летописная версия истории, представленная в «Повести временных лет».

На определенном этапе существования народа, чаще всего в период создания государства, возникает необходимость в структурировании исторической памяти и создании концепции истории, отвечающей государственным интересам (в первую очередь интересам правящего рода). Постепенно из разных вариантов преданий в ходе их целенаправленной редактуры складывается официальная государственная интерпретация истории, которая начинает оказывать решающее влияние на формирование исторического сознания народа.

История «сверху»

В истории России было несколько официальных интерпретаций отечественной истории. В первые века существования Древнерусского государства (конец IX–XI вв.) в историческом сознании населения различных регионов сосуществовали разные представления о том, «откуда пошла Русская земля и кто на Руси стал первым княжить?». На северо-востоке, в Новгороде, придерживались версии о призвании варягов Рюрика с братией, а на юге, в Киеве, считали «отцом-основателем» некоего Кия со своим семейством. Этот спор ярко отражен в «Повести временных лет» — первой русской летописи, где присутствуют обе версии. Но были несогласные и с этими двумя преданиями. Так, одни «несогласные», среди которых был, например, первый русский митрополит Иларион (XI в.), автор знаменитого «Слова о Законе и Благодати», первым русским князем считали князя Игоря Старого. Другие, в том числе неизвестный нам автор «Слова о полку Игореве», родоначальником русов называли некого Трояна, то ли языческого бога, то ли мифического предка, а саму Русскую землю именовали «землей Трояна».

Судя по всему, рождению первой официальной интерпретации русской истории мы обязаны прежде всего князьям Владимиру Всеволодовичу Мономаху (1053–1125) и его сыну Мстиславу Владимировичу Великому (1076–1132). Это были два последних князя, боровшихся за общерусское единство, и последние правители единого Древнерусского государства. Именно в годы их правления, и, возможно, по их заданию, в первой четверти XII в. русские книжники-летописцы в Киеве свели различные легенды и предания славянских и неславянских народов в единый текст «Повести временных лет», и тем самым создали первую единую интерпретацию отечественной истории. Тогда впервые были определены специфические черты Русской земли, а отечественная история впервые «вписана» во всемирную и прежде всего христианскую историю, было определено место Русской земли в христианском мире.

Наконец, именно тогда были включены в единую последовательную цепь событий разные версии возникновения Древнерусского государства («Русской земли») и происхождения русского княжеского рода. Какие-то боковые варианты генеалогии киевских князей были отброшены (например, фигуры Аскольда, Дира и Олега, которых стали именовать не князьями, а «боярами» и «воеводами». Следствие этому – отсутствие названных фигур на памятнике «Тысячелетия России», поставленному в Великом Новгороде в 1862 г.). Зато выделялась главная фигура – общим предком всех русских князей объявлялся Рюрик. И это притом что, судя по всему, до конца XI века в Киеве мало кто знал о Рюрике, а летописцам пришлось искусственно связывать между собой узами родства Рюрика и Игоря, отстоящего от своего якобы «отца» минимум на два поколения!

Со временем предложенная авторами «Повести временных лет» интерпретация отечественной истории стала общепризнанной и затем включалась во все последующие летописи как повествование о начальных этапах существования русского народа (самый ранний вариант «Повести временных лет» сохранился в Лаврентьевской летописи, известной в рукописи XIV в.). Немного позже именно эта интерпретация русской истории наряду с единой православной верой помогла русскому народу противостоять ордынскому владычеству и сохранить сначала призрачную, а в дальнейшем все более реалистичную надежду на возрождение русского единства, в том числе и единства государственного.

Впрочем, нужно иметь в виду, что на Руси во все времена существовало несколько летописных центров. В XI–XIII вв. при изложении и оценке современных им и некоторых исторических событий между собой спорили Киев, Новгород, Ростов, Галич и др., да и в Киеве по-разному смотрели на историю, например, отлично друг от друга толковали события прошлого и настоящего книжники Десятинной церкви и Киево-Печерского монастыря. В XIV–XV вв. в северо-восточной Руси соперничали московские и тверские летописцы, кроме того, специфические взгляды на современность и историю сохраняли новгородские и псковские летописи. Эти разные летописные традиции повлияли на формирование последующих официальных и научных интерпретаций отечественной истории.

Еще более значимой для благодатного развития русского народа и Российского государства оказалась вторая официальная интерпретация истории, возникшая в XVI веке. Причиной ее возникновения стали изменившиеся исторические обстоятельства: в конце XV столетия Русская держава обрела независимость и одновременно после падения в 1453 г. Византийской империи осталась единственным независимым православным государством. Именно поэтому в начале XVI в. в России происходит какой-то неимоверный по силе и последствиям духовный и интеллектуальный взрыв – церковные и светские мыслители начали напряженнейшую работу по поиску нового места Русского государства и русского народа в мировой истории.

Результатом этого поиска стало появление ряда важнейших духовно-политических комплексов и образов («Третий Рим», «Новый Израиль», «Новый Иерусалим», «Святая Русь»), в которых нашли выражение все смысловые и целевые установки исторического бытия России и русского народа. А в русской книжной традиции появились важнейшие, основополагающие исторические сочинения: «Сказание о князьях Владимирских», «Лицевой летописный свод», «Никоновская летопись», «Степенная книга царского родословия» и множество других значительных произведений, на идейной основе которых потом вырастало Русское царство, а затем Российская империя. Официальная интерпретация, созданная в XVI в., оказала наибольшее влияние на формирование русского исторического сознания, предложив современникам и потомкам основную периодизацию, основные оценки и основных героев отечественной истории, которые во многом сохранились до нашего времени.

Причем Романовы, став царствующей фамилией в XVII веке и не имея прямого кровного родства с Рюриковичами, тем не менее всячески подчеркивали и обосновывали свое родство с предшествующей династией, что позволило им перенести на себя все сакральные, символические и легендарные представления, которые в русском сознании были связаны с царствующим от века родом Рюриковичей.

В то же время в этот период продолжали существовать неофициальные интерпретации истории: во-первых, до начала XVII в. в отдельных центрах сохранялось собственное летописание с оригинальными толкованиями исторических событий, во-вторых, с середины XVI в. стали появляться сочинения различных авторов, представляющих собственные интерпретации прошлого и современности (например, сочинения Андрея Курбского). Эти неофициальные трактовки сыграли роль в формировании последующих концепций отечественной истории.

В XVIII столетии в ответ на преобразования русской жизни в ходе реформ Петра I и Екатерины II возникает не просто третья интерпретация, а, скорее, целый комплекс новых интерпретаций отечественной истории. При этом различные толкования существуют параллельно и оказывают примерно одинаковое влияние на историческое сознание народа.

Прежде всего создается научная интерпретация отечественной истории. Ее появление было неизбежным: смысловые и целевые установки бытия России необходимо было понять с точки зрения нового рационалистического мировоззрения. Поэтому существовавшие до той поры религиозные духовно-политические концепты были отброшены, а в понимании истории постепенно утверждается так называемый «научный подход», т.е. рациональный, критический взгляд на прошлое.

Начало этому положил первый русский историк Василий Татищев (1686–1750), а продолжилось дело в трудах Михаила Щербатова (1733–1790), Николая Карамзина (1766–1826), Михаила Погодина (1800–1875), Николая Устрялова (1805–1870), Николая Костомарова (1817–1875), Сергея Соловьёва (1820–1879), Василия Ключевского (1841–1911), Сергея Платонова (1860–1933) и других, теперь уже профессиональных историков. Важная особенность научной интерпретации состояла в том, что в ней не было никакого единства, ибо всякий историк или выстраивал собственную концепцию истории России, или же примыкал к уже существующей, развивал и дополнял ее. Таким образом, в этот период появляется сразу несколько интерпретаций отечественной истории, объединенных только общим методологическим подходом — все они строились на рационалистических, научно-критических началах.

Кроме того, в XVIII – начале XX вв. существовало несколько официальных интерпретаций истории, последовательно сменявших друг друга. Причем они редактировались в определенном духовно-политическом ключе при непосредственном участии российских императоров (особую заинтересованность в этом проявили в XVIII в. Пётр I и Екатерина II, в XIX в. – Николай I). Наиболее влиятельными можно признать официальные интерпретации, предложенные авторами гимназических учебников: в XIX в. – курс русской истории Устрялова, а в начале XX в. – Платонова.

После революционных событий 1917 г. и установления советской власти создается четвертая, официальная интерпретация отечественной истории – «марксистская». При этом иные трактовки были запрещены, а их последователи подвергались репрессиям (можно вспомнить печально знаменитое «Академическое дело» 1929–1931 гг., по которому пострадали академики Сергей Платонов, Евгений Тарле и многие другие историки).

Эта интерпретация основывалась все на тех же рационалистических началах, но поначалу довела их до абсурда: в первые годы советской власти в интересах подготовки населения к мировой революции предшествующая история России вообще отрицалась или же приобретала причудливые формы, как, например, в сочинениях «главы марксистской исторической школы в СССР» академика Михаила Покровского. Только в середине 1930-х гг., когда большевистское руководство отказалось от идеи мировой революции и сосредоточило силы на собственной стране, появляется госзаказ на разработку концепции отечественной истории. И в 1940-е –1950-е гг. массовому сознанию была предложена вполне внятная конструкция под названием «История СССР». Иначе говоря, вновь «сверху» была установлена гегемония одной из возможных интерпретаций истории. Однако нужно иметь в виду, что даже в рамках марксистской идеологии в советской исторической науке продолжались дискуссии по различным проблемам, и в целом советские ученые внесли весомый вклад в развитие мировой исторической науки.

После распада СССР в России сосуществовали различные научные, религиозные, идеологические и даже ненаучно-фантастические интерпретации отечественной и мировой истории. «Исторический плюрализм» обернулся настоящей «исторической вакханалией», и возникла опасность разрушения единого исторического сознания, а значит, угроза существованию народа и государства. Ответом на эти опасения стала так называемая «Концепция нового учебно-методического комплекса по отечественной истории», которая должна послужить основой создания учебников для общеобразовательных школ. Впрочем, в научном сообществе (в том числе и авторским коллективом «Концепции») идея разработки новой официальной интерпретации истории воспринята скептически, а в некоторых случаях – критически. Думается, поэтому и сама «Концепция» получилась рыхлой по структуре и противоречивой по содержанию. Таким образом, на сегодняшний день вопрос о разработке официальной интерпретации истории России, которая послужила бы дальнейшему существованию и развитию единого исторического сознания народа, остается открытым.

Пределы рационализма

Как можно видеть, споры об истории велись на Руси всегда. Но периодически удавалось вырабатывать некое единое представление о прошлом, некую признаваемую всеми (или большинством) интерпретацию истории. И затем на ее основании выстраивалось будущее России, а сама эта интерпретация становилась частью общего исторического сознания народа.

На каких принципах может строиться новая трактовка истории России? Сегодня общепринято, что единственно верным является научное знание, основанное на критическом осмыслении источников, ибо именно оно представляет некое объективное видение исторических событий. Следовательно, научное знание – вершина исторического сознания народа. Иначе говоря, на первый план выдвигается именно знание, обоснованное рационалистическими, научными методами.

В подобном убеждении есть большая доля истины, однако не следует думать, что историческое сознание народа можно свести лишь к научному знанию. Все-таки историческое сознание – намного более сложное явление, нежели какая-либо из научных интерпретаций истории. Больше того, научное знание и не может претендовать на вытеснение из исторического сознания народа исторической памяти. Научное понимание любого предмета познания, в том числе и истории, предполагает равноправное существование различных трактовок одних и тех же сюжетов. Вот почему не существует и, скорее всего, даже не может существовать «единственно правильной» и на все века принятой научной интерпретации истории вообще и отечественной истории в частности. Обязательно параллельно или вслед существующей появится другая интерпретация, создатели которой будут считать ее столь же «единственной» и «правильной».

При этом различные интерпретации разнятся не только по степени приближения к исторической правде, но и по своим задачам, целям, по уровню общественного влияния и т.д. И по-другому в науке быть не может, да и не должно быть. Наука ведь только предлагает власти и обществу разные решения, разные пути, разные толкования прошлого, однако любой более или менее окончательный выбор – за самим обществом и властью.

Следовательно, только рациональное историческое знание нельзя считать единственной формой единого исторического сознания. Но тогда какую именно интерпретацию истории можно рассматривать как основу для сохранения и развития единого исторического сознания народа? В данном случае главным критерием является необходимость сохранения и дальнейшего существования народа в истории, а значит, на первый план выходят такие понятия, как субъектность народа в истории, национальный и духовный суверенитет, традиционные ценности, национальная, религиозная, социальная, политическая самобытность и др. В таком случае меняется и понимание самой науки истории. С традиционалистско-консервативной точки зрения, история – наука, раскрывающая смысл исторического развития, а значит, наука о том, как с помощью знания и понимания прошлого устроить жизнь настоящую и будущую.

С этой точки зрения оказывается, что далеко не все интерпретации истории «одинаково полезны». К примеру, одни могут служить укреплению и становлению народа, формированию его единого исторического сознания, выработке и утверждению идейных, духовных, социально-политических основ народного бытия. Другие же, наоборот, своим гиперкритицизмом или же ориентацией на иные, не традиционные для России ценности могут способствовать дальнейшей атомизации и российского населения, и Российского государства.

Есть и еще один сложный момент. Как уже говорилось, разные интерпретации истории как важнейшие составляющие исторического сознания по-разному влияют на развитие страны и народа. В частности, первые две официальные интерпретации отечественной истории (возникшие, соответственно, в XII в. и в XVI в.) сыграли выдающуюся роль в истории России, обеспечили идейное и духовно-политическое становление и развитие русского народа и Российского государства. Но обе они не были научными. И первая, и вторая были построены не столько на фактическом материале (хотя и с использованием определенных фактов), сколько на религиозной истине и исторических мифах, иногда даже созданных русскими любомудрами и затем введенных ими в историко-политический обиход.

Например, в начале XVI века усилиями ряда русских мыслителей (по имени мы знаем только одного из них – некоего Спиридона-Савву) была создана мифологизированная версия происхождения династии Рюриковичей от римского императора Августа, которая считалась абсолютной истиной в XVI–XVII вв. и даже была перенесена на новую царскую династию Романовых, не имевших к Рюриковичам никакого отношения. Казалось бы, наши предки сильно погрешили против «исторической правды». Но вот парадокс! Именно эти духовно-политические концепты и историко-мифологические сюжеты стали идейной основой будущей Российской империи и идейным обоснованием прорыва России в мировое пространство. Иначе говоря, подобный подход к осмыслению истории и утверждение подобного понимания в общественном сознании сыграли немалую, а иногда и решающую роль в мощном поступательном движении России.

И, наоборот, возникшее в XVIII–XIX вв. научное, т.е. «правильное», критическое (иногда – гиперкритическое) отношение к собственной истории, отказавшееся, казалось бы, от исторических мифов, сыграло значительную роль в подготовке крушения и Российской империи, и комплекса традиционных русских ценностей в начале XX века. Та же история повторилась и в конце XX столетия: «марксистская» версия истории, при всей своей претензии на научность, оказалась насквозь мифологичной. Но именно советский исторический миф в свое время помог социалистическому строительству в России, однако со временем утратил свои творческие силы, и единое историческое сознание советского народа, сформированное марксистской схемой, разрушилось под напором иных концепций истории.

Казалось бы, эти примеры доказывают обратное тому, что утверждает автор: научное историческое знание демонстрирует свое громадное преимущество перед мифологичностью традиционного исторического сознания, а значит, в современную эпоху только наука и может служить основой общенародного восприятия прошлого. Но следует иметь в виду, что утверждение истинности только рационального подхода к изучению истории – это или искреннее заблуждение, или же намеренный обман. Дело в том, что всякая научная интерпретация также не лишена мифологии, тем более если является частью некой исторической концепции, построенной на определенных религиозно-философских методологических основаниях. А всякая абсолютизация какой-то одной научной интерпретации истории – уже целенаправленное создание очередного мифа, может быть, нового, а может, возрождение старого.

Иначе говоря, противоречие между традиционным и научным представлением об истории не разрешается в результате победы одной из интерпретаций, потому что в этом случае всего лишь торжествует какой-то очередной миф.

Все эти рассуждения вовсе не означают, что научное понимание истории – это плохо, а мифологическое представление – хорошо (или наоборот). Это всего лишь напоминание о том, что упование на всесилие науки и рационального знания вообще – тоже миф. И ограниченность научного понимания окружающего мира и, в частности, истории нужно принимать как данность. Поэтому строго научное представление об истории – дело относительно узкого круга профессионалов, которые понимают всю сложность и неоднозначность исторического познания, владеют специальными методами и методологиями и готовы к обоснованной защите своей точки зрения в дискуссиях со своими столь же подготовленными коллегами.

Но если говорить об историческом сознании народа, о том, как себе представляет историю б?льшая часть общества, невозможно обойтись без признания того, что в этих представлениях значимую роль продолжает играть историческая мифология как важнейшая часть общей исторической памяти, а значит, и единого исторического сознания. И в этом нет ничего плохого и страшного. Пытаться превратить историческую память в исключительно «научную» – не только очередной миф, но и разрушение исторической памяти, а значит, уничтожение народа, намеренное разрушение его национальной и духовно-политической идентичности.

Нынешнее поколение отечественных историков стоит перед необходимостью создания новой интерпретации русской истории, которая смогла бы стать идейной основой возрождения народа, помогла бы народу осознать свое место в новом мировом пространстве и которая была бы основана не только на научном знании, но и на традиционных ценностях русского народа и всех народов России.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258192 Сергей Перевезенцев

Портрет сирийской войны

Д.В. Тренин – директор Московского центра Карнеги.

Резюме Война в Сирии – не локальный конфликт. От ее исхода зависит не только будущее самой Сирии, но и расклад сил на Ближнем и Среднем Востоке, перспектива борьбы с международным терроризмом и в известной степени формирующийся мировой порядок.

Сирийский рубеж. Авторский коллектив: М.С. Барабанов, А.Д. Васильев, С.А. Денисенцев, А.В. Лавров, Н.А. Ломов, Ю.Ю. Лямин, А.В. Никольский, Р.Н. Пухов, М.Ю. Шеповаленко (редактор). С предисловием С.К. Шойгу и послесловием С.В. Лаврова. М.: Центр анализа стратегий и технологий, 2016. – 184 с.

Конфликт в Сирии начинался в 2011 г. как восстание против режима Башара Асада, вскоре переросшее в гражданскую войну, но со временем он превратился в многостороннее, многоуровневое противоборство. Война в Сирии – не локальный конфликт. От ее исхода зависит не только будущее самой Сирии, но и расклад сил на Ближнем и Среднем Востоке, перспектива борьбы с международным терроризмом и в известной степени формирующийся мировой порядок. Понимание причин войны в Сирии, интересов, целей и стратегий ее основных участников, логики военных действий и дипломатических ходов крайне важно для определения вектора развития системы международных отношений в регионе и в мире в целом.

Непосредственное участие России в войне в Сирии – важнейшее событие в новейшей истории российской внешней политики. Никогда прежде Вооруженные силы России не участвовали напрямую в военных действиях на территории арабских стран. Действительно, в 1950-е – 1980-е гг. Советский Союз оказывал военную помощь и военно-техническую поддержку ряду арабских государств. Отдельные советские военнослужащие – советники, специалисты, расчеты систем ПВО – принимали участие в боевых действиях в ходе арабо-израильских войн. Сами эти войны в условиях холодной войны создавали угрозу столкновения между СССР и США. Тем не менее до сих пор вовлеченность нашей страны в конфликты на Ближнем Востоке была опосредованной. В 2015 г. ситуация изменилась.

Россия начала превентивную войну против террористов запрещенной в РФ организации «Исламское государство», но по логике вещей одновременно стала участником гражданской войны в Сирии и геополитического противоборства на Ближнем Востоке между соперничающими региональными державами. Вступление России в сирийскую войну произошло на фоне начавшейся в 2014 г. острой конфронтации Москвы и Вашингтона. На сирийской арене две державы соперничают не столько за влияние в стране и регионе, сколько за правила поведения государств и основы глобального порядка.

Любая война является жесткой проверкой вооруженных сил, но также политического целеполагания и лидерства, дипломатической стратегии, морального духа общества, возможностей финансовой системы, состояния военной промышленности, экономики в целом. Операция Воздушно-Космических Сил РФ в Сирии, проводимая параллельно с дипломатическими усилиями России на сирийском направлении, представляет собой тест на способность Москвы выступать на мировой сцене в качестве великой державы, способной решающим образом влиять на ход военно-политических событий. В этом, по существу, смысл участия России в войне в Сирии. Для России речь идет не только и не столько об «ИГ», Сирии и даже о Ближнем и Среднем Востоке, сколько о месте и роли в мире в XXI веке.

Осмысление этой войны и роли в ней России – тема коллективной монографии «Сирийский рубеж» Центра анализа стратегий и технологий. Центр АСТ уже несколько лет отслеживает и последовательно анализирует конфликты, в которых участвует Россия. В 2010 г. вышла работа, посвященная конфликту в Южной Осетии, в 2015 г. – событиям в Крыму и Донбассе. Фактически эти труды – самые авторитетные отечественные фактографии военных аспектов грузинского и украинского кризисов. Книга о продолжающейся войне в Сирии не только продолжает традицию, но и выводит исследование на новый уровень.

В отличие от предшественников «Сирийский рубеж» – гораздо более цельное исследование. Если предыдущие работы ЦАСТ представляли собой сборники авторских статей, объединенных общей темой, то нынешняя монография соединена сквозным нарративом. Роль редактора (М.Ю. Шеповаленко) очевидна. Важной особенностью работы стала попытка объяснить нынешнюю ситуацию в Сирии через призму новейшей истории страны. Хотя история современного сирийского государства излагается пунктирно, краткое изложение (А.В. Никольский) дает представление о сложности социальной, конфессиональной и этнической структуры сирийского общества, о проблемах, с которыми столкнулся в начале XXI века режим семьи Асадов, находящейся у власти в Дамаске с 1970 года.

Говоря о событиях последних лет, авторы (С.А. Денисенцев и А.Д. Васильев) делают упор на анализе интересов и политики основных внешних игроков – США, Саудовской Аравии, Турции, Катара, а также Франции и Великобритании. Международный контекст сирийского кризиса не только крайне важен: он приобрел решающее значение. Бросается в глаза, однако, отсутствие столь же подробного рассмотрения интересов, целей и политики Ирана, являющегося одним из важнейших участников сирийского кризиса с самого его начала, а также подходов союзника Тегерана – ливанской военно-политической организации «Хезболла». И Иран, и «Хезболла» многократно упоминаются в главе, посвященной ходу войны, но анализа стратегии иранского руководства и его союзника в книге нет. В итоге панорама внешних игроков сирийского кризиса оказывается неполной.

Одно из главных достоинств книги – обилие тщательно каталогизированного и проанализированного фактического материала. Это особенно касается описаний хода военных действий, состава сил противоборствующих сторон, применяемых ими вооружений и военной техники, а также тактики действий. Сердцевину монографии «Сирийский рубеж» составляет превосходный анализ действий Вооруженных Сил Российской Федерации в Сирии (сс. 105–130, авторы – Р.Н. Пухов, М.С. Барабанов). Именно эти вопросы традиционно находятся в центре внимания специалистов ЦАСТ. В то же время книгу существенно обогатил бы качественный анализ состояния сирийских правительственных сил, оценка уровня военного командования и военно-политического руководства Сирийской Арабской Республики.

Такой анализ важен и для оценки характера российско-сирийского коалиционного взаимодействия в ходе войны, в которой Москва и Дамаск выступают союзниками. Вообще вопросы союзнического взаимодействия (Россия–Сирия, Россия–Иран, Россия–Сирия–Иран–Ирак) заслуживают самого внимательного изучения – с учетом того, что в будущем Москве придется, по-видимому, решать задачи вместе с союзниками не только из числа стран ОДКБ, сохранивших в основном российскую военную культуру.

В книге совершенно справедливо выделена роль президента России Владимира Путина в определении политического курса в связи с сирийским кризисом. Автор раздела (М.Ю. Шеповаленко) подчеркивает волю, решительность и ответственность, проявленные главой Российского государства. Делается оптимистический вывод о том, что Россия выйдет из этой войны с минимальными потерями, но с большим политическим капиталом (с. 159). Было бы полезно, на наш взгляд, дать анализ уроков первого года российской военной операции в Сирии, разобрать успехи и неудачи, сформулировать выводы на будущее. Имело бы смысл предложить сценарии дальнейшего развития ситуации и – соответственно – перспектив участия в войне в Сирии и возможных конечных результатов. В отличие от книги, война продолжается.

Монография «Сирийский рубеж» является на сегодняшний день не только очень ценным, но по существу необходимым пособием для любого, кто хотел бы глубже разобраться в нынешней ситуации в Сирии и понять причины, цели, параметры и риски российского участия в идущей там войне. Предисловие министра обороны С.К. Шойгу и послесловие министра иностранных дел С.В. Лаврова делают книгу фактически официально одобренным текстом. Очередная монография ЦАСТ обозначает, таким образом, достижение нового рубежа в становлении Центра как ведущего независимого аналитического института, специализирующегося на исследовании военной и военно-политической тематики.

Как свидетельствует рецензируемая книга, в дальнейшем Центр анализа стратегий и технологий может ставить и решать более сложные задачи, связанные с объяснением социально-политических и международных процессов, ведущих к вооруженным конфликтам; глубоким анализом политических стратегий, предусматривающих или сопровождающих применение военной силы; анализом военных стратегий сторон и их тактики на поле боя. Особенно важным в этой связи становится объективное, т.е. критическое по духу рассмотрение современного отечественного опыта – с учетом того, что военная сила вновь прочно утвердилась в арсенале внешней политики Российской Федерации.

Сирия. США. Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258191 Дмитрий Тренин

Город будет!

Новая Москва должна стать комфортным местом для жизни людей.

Ровно пять лет назад — 1 июля 2012 года произошло расширение границ Москвы, в результате площадь столицы увеличилась сразу в 2,4 раза. За прошедшие годы в развитие дорожной инфраструктуры, инженерных сетей и строительство недвижимости на территории Новой Москвы было вложено 750-800 млрд рублей, из которых около 600 млрд — это деньги инвесторов. На присоединенных территориях введены в строй 8 млн кв. метров жилья, четыре магистральные дороги и построено 52 объекта социальной инфраструктуры. До 2035 года на развитие Троицкого и Новомосковского административных округов (ТиНАО) планируется направить еще около 7,5 трлн рублей. Станет ли Новая Москва современной комфортной средой обитания для жителей? Удастся ли органично соединить Москву старую и новую? Об этом в интервью «СГ» рассказал руководитель Департамента развития новых территорий города Москвы Владимир ЖИДКИН.

«СГ»: Владимир Федорович, не секрет, что расширение Москвы первоначально задумывалось как проект политический. Планировалось, что в Новую Москву переедут органы власти, в том числе федеральные. Но в силу ряда причин этого не случилось. Что в связи с этим концептуально изменилось в плане развития присоединенных территорий?

Владимир Жидкин: То, о чем вы говорите, не являлось и не является главным и определяющим в развитии Новой Москвы. Площадь, которую заняли бы властные структуры, весьма незначительна относительно общей территории Новой Москвы. Поэтому отказ от перевода их в ТиНАО существенного влияния на структуру, среду и все остальное не оказал. Сегодня мы создаем на новых территориях город. У нас планируется двенадцать центров градразвития — точек роста, где будут появляться и уже появляются технопарки, технополисы, индустриальные парки, логистические центры, образовательные кампусы, крупные медицинские объекты, большие природные парки. За пять лет население Новой Москвы увеличилось на 100 тысяч человек. На 100 тысяч выросло и количество новых рабочих мест, появились десятки километров новых дорог, десятки, если не сотни, новых мелких и средних предприятий.

«СГ»: И все же, развитие новых территорий — это задача колоссальной сложности. Ведь надо не просто застроить огромный кусок земли домами, дорогами, объектами инфраструктуры, но сделать так, чтобы старая и Новая Москва гармонично соединились в единое целое. Москва в старых границах — это город, а Новая Москва — это в значительной степени негородская территория, где много лесов, полей, деревень и садовых товариществ. Как это все можно объединить?

В.Ж.: Вы правы, крупный город — это всегда сочетание множества элементов. Здесь все должно быть взаимоувязано — жилье, соцобъекты, производственные предприятия, сфера услуг, логистика, а также реки, парки, леса. Да, на присоединенных к Москве территориях есть много садовых товариществ. Что ж, они будут постепенно интегрированы в общий городской организм. Вот вам пример. Я был в Кельне. Там после войны, когда надо было поднимать экономику, элементарно кормить людей, раздали тысячи небольших земельных участков, которые до сих пор существуют как огородные хозяйства и никому при этом не мешают. Так и в Новой Москве: постепенно в этих товариществах должно меняться качество и самого жилья, и инженерных сетей. И постепенно они смогут интегрироваться в городскую среду. Конечно, успешные коттеджные поселки интегрировать будет легче, и в этом нет ничего странного.

«СГ»: Не так давно на федеральном уровне был запущен приоритетный проект по созданию комфортной городской среды. К этому времени освоение новых территорий в Москве уже шло несколько лет. Скажите, а эти принципы учитывались ранее при разработке концепции развития Новой Москвы?

В.Ж.: Да. Один из главных принципов развития Новой Москвы — это создание комфортной среды для жизни. Этот принцип применялся на всех уровнях формирования проектов, формирования точек роста и центров градразвития. Если проектируется жилой микрорайон, то, соответственно, он проектируется по принципу квартальной застройки, чтобы во дворах не было машин, а был небольшой парк. Стоянки же должны быть вынесены за пределы дворов. Когда проектируется крупный микрорайон, проектирование переходит на другой уровень. Здесь должны быть социальные объекты в шаговой доступности. Должны быть экологические зоны, рабочие места, сервисные центры.

Если говорить о территории в целом, мы планируем не менее 85 крупных парков общей площадью 12 тысяч гектаров. Соответственно должны быть представлены все виды транспорта. Все высоковольтные линии электропередачи по новым схемам будут спрятаны под землю. Через эту призму проектируется практически все, эта идеология отражается в любом объекте и в целом на всей территории Новой Москвы.

«СГ»: К слову о транспорте, многие, в том числе и представители бизнеса, отмечают, что за последние годы удалось значительно улучшить транспортную доступность районов Новой Москвы. Над чем сейчас работаете, если говорить о развитии транспортной инфраструктуры?

В.Ж.: Сейчас у нас идет напряженная работа. Как известно, через Новую Москву проходят два важных железнодорожных направления. В нескольких местах мы возводим над железнодорожными путями эстакады для автотранспорта. Две из них уже открыты — в Щербинке и Переделкино. В июле будет введена в строй эстакада в Кокошкино, чуть позже — в Крекшино. Таким образом, три эстакады — на Киевском направлении и одна — на Курском. По сути, все железнодорожные переезды на территории ТиНАО будут на эстакадах, что существенно улучшит качество трафика и повысит безопасность движения.

На Калужском и Киевском шоссе мы сейчас строим поперечные связи. Эти хорды свяжут между собой не только два этих шоссе, но и населенные пункты.

«СГ»: Могут ли присоединенные территории стать со временем развлекательно-рекреационной зоной Большой Москвы?

В.Ж.: Вы правы, развлекательно-рекреационная функция или направленность Новой Москвы подразумевается. На территории ТиНАО много культурно-исторических объектов, которые тоже станут центрами притяжения для туристов. Кстати, в планах устройство парка реконструкции исторических событий. Есть проект создания двух развлекательных парков по 150 гектаров каждый. Один из них — Парк отдыха — предполагается разместить недалеко от Румянцево и второй — Парк Героев — возле ЦКАД. Обсуждается возможность размещения у нас Парка русских сказок, РЖД планирует построить в Новой Москве детскую железную дорогу.

«СГ»: Были сообщения о том, что есть проект большого сафари-парка в ТиНАО?

В.Ж.: Возможность создания сафари-парка обсуждается. Это очень крупный проект, который требует тщательной проработки не только по размещению и наполнению, но и по финансированию. Более конкретный проект, прорабатываемый сейчас с инвестором, это размещение у нас парка «Юниверсал» возле деревни Сосенки. Это проект стоимостью 2,5 млрд долларов. Он может стать центром притяжения не только для жителей Новой и старой Москвы, но и для всей Московской агломерации.

«СГ»: Кто еще, помимо Департамента развития новых территорий, участвует сегодня в выработке решений, касающихся освоения Новой Москвы?

В.Ж.: Это работа для всего московского правительства. Много внимания развитию Новой Москвы уделяет мэр Москвы Сергей Собянин, он лично вырабатывает многие идеологические решения. Большой вклад вносит и руководитель столичного Стройкомплекса Марат Хуснуллин, координирующий проект. Огромную работу проделал коллектив Москомархитектуры, имеющий большой опыт проектирования и составления генпланов. А уже сама реализация проекта — одновременное строительство жилья, социальных объектов, инженерной и транспортной инфраструктуры — задача для команды Департамента развития новых территорий. Одним словом, гармонизация и интеграция новых территорий в состав единой Большой Москвы — работа для большого коллектива специалистов различного профиля.

Новая Москва в цифрах:

Площадь Новой Москвы — 1081 кв. км;

площадь природных территорий — 76000 гектаров;

площадь незастроенных пространств — 40000 гектаров;

общая протяженность дорог в Новой Москве — 500 км;

потенциал для строительства магистральных автодорог — 1156 км;

потенциал всех видов жилищного строительства: 2017 год — 28,8 млн кв. м, 2035 год — 60,9 млн кв. м;

население Новой Москвы: 2017 год — 0,3 млн человек, 2035 год — 1,5 млн человек;

рабочих мест: 2017 год — 0,16 млн, 2035 год — 1 млн.

Социальная инфраструктура:

7 объектов здравоохранения, полностью отвечающих современным медицинским стандартам;

10 школ в шаговой доступности;

5 крупных парков, гармонично встроенных в существующий экологический каркас, с детскими игровыми площадками и спортивными объектами, велодорожками и прогулочными зонами;

30 детских садов, отвечающих всем современным требованиям.

Развитие улично-дорожной сети до 2020 года:

Дороги, построенные и в строительстве, — 90 км;

дороги, планируемые к строительству, — 130 км;

2 станции метро, 38 км линий метрополитена;

760 новых автобусных остановочных пунктов.

Автор: Владимир ТЕН

Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство > stroygaz.ru, 3 июля 2017 > № 2236668 Владимир Жидкин

Точный расчет.

Московские коммунальщики поделились опытом повышения платежной дисциплины.

Проблема расчетов за коммунальные услуги и повышения платежной дисциплины потребителей остается в центре внимания федеральных и региональных властей. В мае этого года, выступая на заседании правительства РФ, глава Минстроя Михаил Мень сообщил, что ведомством подготовлен законопроект, предусматривающий переход на новую систему договорных отношений между потребителями коммунальных услуг и ресурсоснабжающими организациями. По словам министра, этот законопроект позволит исключить посредников при перечислении средств от потребителя в адрес ресурсоснабжающей организации и сократить уровень задолженности за поставленные топливно-энергетические ресурсы. Между тем, в регионах накоплен определенный опыт решения проблем расчетов, и он может быть использован при разработке законодательства. О существующих в Москве схемах договорных отношений по внесению платы за коммунальные услуги «СГ» рассказал руководитель ГБУ «ЕИРЦ города Москвы» Игорь ФРОЛОВ.

«СГ»: Что изменится в столице в случае принятия законопроекта о переходе на новую систему договорных отношений между потребителями коммунальных услуг и ресурсоснабжающими организациями?

Игорь Фролов: Проект Федерального закона «О внесении изменений в Жилищный кодекс Российской Федерации» предусматривает заключение договоров ресурсоснабжения непосредственно между собственниками помещений в многоквартирном доме и РСО. Однако важно отметить, что в процессе рассмотрения в законопроект внесены изменения, предусматривающие две схемы договорных отношений по внесению платы за коммунальные услуги. Согласно первой — базовой схеме — плата за коммунальные услуги по договору ресурсоснабжения с РСО вносится на счет управляющей организации. Действующая в Москве схема договорных отношений между РСО и управляющей организацией полностью учтена частью 7 статьи 155 законопроекта. В то же время субъект Федерации на основании регионального закона может перейти на «прямые» договоры между РСО и потребителями коммунальных услуг (1573 статья законопроекта). Эти изменения были внесены в законопроект не без участия Департамента жилищно-коммунального хозяйства города Москвы, в том числе ГБУ «ЕИРЦ города Москвы». Правда, некоторые вопросы еще остаются открытыми. Сейчас на обсуждении находится вопрос о праве РСО в одностороннем порядке расторгнуть договор ресурсоснабжения, заключенный с управляющей организацией, в случае наличия задолженности перед РСО по оплате коммунальных ресурсов за два расчетных периода.

Замечу, что при переходе на прямые договоры у жителей возникает риск остаться один на один с РСО в случае возникновения разногласий по начислениям и оплатам за коммунальные ресурсы. Таких обращений в Москве — более 2,8 млн в год. Подобные судебные процессы могут тянуться годами, и РСО, имея гораздо больший юридический опыт, будет выигрывать процессы, что приведет к социальному напряжению. Однако сейчас законопроект находится в стадии рассмотрения, и говорить о конкретных последствиях для столицы еще рано.

«СГ»: Позволит ли переход на прямые договоры с РСО сократить уровень задолженности за поставленные топливно-энергетические ресурсы?

И.Ф.: Декларируемая цель законопроекта — снизить объемы неплатежей за поставленные ресурсы. В настоящее время около 30% управляющих компаний задерживают перечисление денег РСО, полученных от жильцов за коммунальные услуги. По этой причине собираемость денег у РСО составляет всего 80%. Это и стало одной из причин, почему федеральные власти выступили с инициативой перехода на прямые расчеты между собственниками квартир и поставщиками ресурсов. Однако у Москвы уже есть свой опыт работы по снижению неплатежей. Так, в 2002 году собираемость по коммунальным и жилищным платежам составляла в столице менее 80%. А в 2017 году за счет внедрения Единой информационной расчетной системы города Москвы (АСУ ЕИРЦ) и работе по договорам ресурсоснабжения между РСО и управляющими организациями (районными ГБУ «Жилищник») собираемость составляет 97,6%.

«СГ»: Расскажите, пожалуйста, об АСУ ЕИРЦ подробнее. Что это за система?

И.Ф.: АСУ ЕИРЦ создана в соответствии с постановлением Правительства Москвы от 28.02.2006 года № 132-ПП «Об Автоматизированной системе управления «Информационное обеспечение деятельности ЕИРЦ». Это — разветвленная многопользовательская система, обеспечивающая автоматизированное начисление платы за ЖКУ — жилищные, коммунальные и прочие услуги, в том числе взносы на капитальный ремонт. Основными операторами АСУ ЕИРЦ являются МФЦ, где жители получают ЕПД — единый платежный документ для оплаты ЖКУ по принципу «одного окна». На сегодняшний день в АСУ ЕИРЦ рассчитывается 87% многоквартирных домов города Москвы. Оставшиеся 13% рассчитываются самостоятельно управляющими организациями, ТСЖ или ЖСК. Для повышения эффективности работы управляющих компаний с должниками, сокращения задолженностей в АСУ ЕИРЦ разрабатывается новый модуль «Претензионно-исковой работы», который позволит упростить систему информирования граждан-должников и сократить время подготовки документов для подачи исковых требований.

«СГ»: К 2018 году в Москве создадут систему Единого платежного документа для онлайн-оплаты всех городских услуг. Как сегодня работает система автоматического распределения платежей?

И.Ф.: В соответствии с требованиями Федерального закона от 21.07.2014 года № 209-ФЗ «О государственной информационной системе жилищно-коммунального хозяйства» на территории Российской Федерации создана и действует единая федеральная централизованная информационная система ГИС ЖКХ. Для городов федерального значения срок формирования платежного документа с использованием ГИС ЖКХ установлен на январь 2020 года. В Москве Единые платежные документы уже формируются, печатаются и доставляются жителям Москвы. На сегодня существует два основных типа ЕПД — текущие, с ежемесячными начислениями за ЖКУ, и долговые — те, которые выставляются должникам по оплате. Онлайн-оплата ЕПД реализована в личном кабинете на официальном портале Мэра и Правительства Москвы (mos.ru), а также через личные кабинеты банков. Автоматическое распределение платежей поставщикам услуг осуществляется на основании договоров об организации расчетов населения за коммунальные услуги между управляющей организацией, банком (кредитной организацией), ГБУ МФЦ города Москвы и поставщиком коммунальных ресурсов в соответствии со сформированными ЕПД. Таким образом, в Москве с использованием АСУ ЕИРЦ уже реализованы технические возможности, заявленные в ГИС ЖКХ в части формирования ЕПД, онлайн-оплат и расщепления платежей.

«СГ»: В 2018 году планируется перейти к системе автоматизированного снятия показаний счетчиков воды и электричества без участия жителей. На какой стадии находится этот проект в настоящее время?

И.Ф.: В соответствии с распоряжением Правительства Москвы от 14.07.2015 года № 403-РП ГБУ «ЕИРЦ города Москвы» совместно с Департаментом информационных технологий города Москвы ведет работу по созданию автоматизированной системы учета потребления ресурсов (АСУПР). АСУПР — это система, разработанная для учета показаний общедомовых приборов учета тепла и горячего водоснабжения. Посредством АСУПР проводится мониторинг подключенных объектов в режиме онлайн. В системе отображаются давление, температура, объем и качество поставляемого ресурса. За период 20152016 годов к системе АСУПР было подключено более 6 тысяч объектов жилого фонда. Во второй половине 2017 года намечено подключение около 2000 многоквартирных домов. В ближайшее время в подконтрольный перечень системы АСУПР, кроме тепловой энергии и горячего водоснабжения, планируется включить холодное водоснабжение, а в дальнейшем и электроэнергию.

Справочно

На сегодня ГБУ «ЕИРЦ города Москвы» переданы в управление общедомовые приборы учета тепловой энергии и горячей воды (ОДУУ) по 28474 адресам в Москве. Еще 7000 приборов, установленных как в жилых домах, так и на объектах бюджетной сферы, будут переданы в управление «ЕИРЦ города Москвы» в течение ближайших двух лет.

Справочно

Банки-агенты по оплате ЖКУ: Банк ВТБ (ПАО); ПАО «Сбербанк»; «ВТБ 24»; УФПС по г. Москве — филиал ФГУП «Почта России»; УФПС Московской области — филиал ФГУП «Почта России»; ПАО банк «Возрождение»; ПАО «Мособлбанк»; ПАО «Банк Уралсиб»; АКБ ЗАО «Военно-Промышленный банк»; АО «КИВИ Банк»; ООО НКО «Рапида»; АО НКО «Москлирингцентр »; АКБ ЗАО «ФИНАРС Банк»; НКОПАО «Лидер»; ООО КБ «Русский Торговый Банк»; НКОП«Красноярский Краевой Расчетный Центр»; ОАОП«Консервативный коммерческий банк»; ОООПКБП«Платина»; АО «Банк Воронеж»; НКО «Монета.ру»; АКБППАО «Интеркоопбанк»; ПАО «СДМ банк».

Автор: Татьяна РОПОТОВА

Россия. ЦФО > Недвижимость, строительство > stroygaz.ru, 3 июля 2017 > № 2236658 Игорь Фролов

Трансиверы своими силами

Мария Андреева

В Новосибирске начал работу первый и единственный в России завод по производству волоконно-оптических трансиверов. В компании "ФайберТрейд", которая создала этот завод, отметили, что поставщиками оптических трансиверов и комплектующих для российского производства до недавнего времени являлись иностранные компании, что сказывалось не только на стоимости оборудования для конечных потребителей, но и формировало полную зависимость от заявленных технических характеристик зарубежных вендоров.

Как уточнил корреспонденту ComNews представитель завода, идея запуска собственного производства появилась в 2012 г., тогда же компании был присвоен код организации-разработчика ФКРД, согласно ГОСТу 2.201, что позволило приступить к разработке и проектированию оборудования.

Что касается работ, направленных непосредственно на создание и запуск завода, то в "ФайберТрейде" уточнили, что они начались в 2015 г. "Для полной реализации проекта потребовалось два года, поскольку изготовление волоконно-оптических трансиверов является сложным, высокотехнологичным и требующим дорогостоящего оборудования производством", - рассказал представитель компании.

Кроме того, добавил он, для большинства операций требуется собственное чистое помещение с высокоточным тестовым оборудованием, которое крайне редко можно встретить в российских лабораториях и на производствах. Помимо этого, одной из сложностей запуска серийного производства являлась необходимость использования электронных компонентов типоразмера 0201.

В компании отметили, что строительство производственного предприятия, способного послужить катализатором развития электронной и лазерной промышленности в РФ, стало возможным за счет собственных средств директора компании "ФайберТрейд" Алексея Юнина и благодаря привлечению частных российских инвесторов.

Как уточнили корреспонденту ComNews в "ФайберТрейде", ни к каким сторонним компаниям завод не обращался. Ожидается, что планируемый объем выпуска изделий на заводе составит 960 тыс. изделий в год, а объем выручки - примерно 3,8-4,2 млрд руб. в год.

Представители нового производства пояснили, что волоконно-оптический трансивер является приемо-передающим устройством, используемым операторами связи и интернет-провайдерами для преобразования сигнала из электрического в оптический и обратно.

По их словам, до недавнего времени поставщиками оптических трансиверов и комплектующих на российский рынок являлись иностранные компании, что сказывалось не только на стоимости оборудования для конечных потребителей, но и формировало полную зависимость от заявленных технических характеристик зарубежных вендоров.

В "ФайберТрейде" сказали, что компания работает на рынке с 2010 г. и у нее уже существует устоявшийся пул клиентов и партнеров. "В их числе крупнейшие телеком-операторы и интернет-провайдеры, которые заинтересованы в приобретении оборудования российского производства, в том числе и благодаря программе импортозамещения", - уточнили в компании.

На сегодняшний день компания уже выпускает наиболее востребованные на российском рынке трансиверы форм-факторов SFP, SFP+, XFP, QSFP+, QSFP28, CFP, CFP2, CFP4. Схемотехника, печатная плата и софт, включающий управление всеми параметрами, изготовлены по собственной конструкторской и технической документации подразделения НИОКР.

"Использование наработок российской науки в области передачи данных в волоконно-оптических линиях связи позволит в ближайшее время выйти с продукцией российского производства на рынки стран СНГ и Западной Европы и представить широкий ассортимент активного и пассивного оборудования для ВОЛС под торговой маркой FiberTrade", - отметили представители компании.

В разговоре с корреспондентом ComNews в "ФайберТрейде" также добавили, что завод по производству волоконно-оптических трансиверов готов вступить в недавно созданную Ассоциацию разработчиков и производителей электроники (АРПЭ) и развивать электронную промышленность в России.

Директор по стратегическому маркетингу GS Group, глава комитета по регулированию внутреннего рынка АРПЭ Андрей Безруков отметил в беседе с корреспондентом ComNews, что пока "ФайберТрейд" не заявлял о желании вступить в АРПЭ. "Однако мы будем рады видеть их в числе участников", - сказал он.

Андрей Безруков считает, что направление, которое представляет новый завод в Новосибирске, актуально для России по ряду причин. "Во-первых, внутри страны для него есть растущий гражданский рынок, во-вторых, есть неплохие перспективы экспорта продукции. Большое будущее этому проекту обещает и его локация: Новосибирск является одним из центров компетенций в этой области", - рассказал представитель GS Group.

"Мы приветствуем открытие нового российского завода и надеемся, что продукция сможет достойно конкурировать с зарубежным оборудованием. Сейчас мы ведем переговоры с "ФайберТрейд" об использовании их продукции в нашей DWDM-системе "Волга", - прокомментировал заместитель генерального директора ООО "Т8" Михаил Слепцов.

По его словам, на данный момент "Т8" использует только зарубежные трансиверы различных производителей - российских производителей просто не было.

"В перспективе, при отлаженном качестве продукции, мы готовы будем полностью перейти на продукцию завода "ФайберТрейд". Работа с российскими производителями всегда открывает больше возможностей для сотрудничества. Мы запланировали проведение тестирования российских трансиверов с нашим DWDM-оборудованием в самое ближайшее время", - поделился Михаил Слепцов с корреспондентом ComNews.

Генеральный директор компании "ИТ-Град" Дмитрий Гачко не уверен, что отечественные трансиверы востребованы в России, но сами трансиверы крайне востребованы в ИТ и телеком-отрасли, и на них есть постоянный спрос. Так, добавил Дмитрий Гачко, "ИТ-Град" использует китайские трансиверы от нескольких стабильно качественных производителей.

"Если степень локализации высока и с качеством будет все хорошо, то, как минимум, на российском рынке можно существенно потеснить импортных производителей", - заметил он.

По словам руководителя направления решений для операторов связи ЗАО "КРОК инкорпорейтед" (бренд "Крок") Василия Горшенина, спрос на волоконно-оптические трансиверы в России растет ввиду активного развития волоконно-оптических линий связи. "Еще пять-семь лет назад стоимость трансиверов была довольно высокой, в том числе и потому, что закупались они исключительно в составе телекоммуникационного оборудования. Сейчас эти устройства стали технологически независимыми, и, как следствие, цена на них снизилась", - рассказал он корреспонденту ComNews.

Он пояснил, что в части трансиверов появилось большое количество различных ИТ-продуктов из Азии, в частности Китая, а также России, полностью совместимых с оборудованием мировых вендоров. "Сегодня, сокращая затраты на сетевую инфраструктуру, все больше российских заказчиков рассматривают альтернативные ИТ-решения, включая и отечественные трансиверы", - отметил Василий Горшенин. В частности, он добавил, что "Крок" активно сотрудничает с компанией "ФайберТрейд" и планирует наращивать объемы.

Говоря о том, сложно ли будет конкурировать новому заводу по производству оптических трансиверов в Новосибирске с другими производителями, Василий Горшенин отметил, что конкурировать придется в первую очередь с китайскими разработчиками. "Будет нелегко, но потенциал для успешной работы на отечественном рынке у завода есть", - заключил он.

Говоря о других примерах развития российского производства в сфере ИКТ, напомним, что российская компания "Инсистемс" (входит в ГК "Ланит") и французская группа компаний Legrand объявили в мае этого года об открытии совместного производства во Владивостоке. Новое предприятие будет производить источники бесперебойного питания (ИБП) Legrand. По словам представителей "Инсистемс" и Legrand, это первое в России предприятие по производству высокотехнологичного оборудования (см. новость ComNews от 23 мая 2017 г.).

Россия. СФО > СМИ, ИТ > comnews.ru, 3 июля 2017 > № 2231108

Финтех и банковская автоматизация: кто кого?

ВАЛЕРИЙ ЧАУСОВ

генеральный директор компании Intersoft Lab

Какие функции управления банком неподвластны роботам, и почему эра цифры стимулирует рост качества потребления услуг софтверных компаний?

Финтех, финтех, да здравствует финтех! Вот примерно так, перефразируя слова песенки из известного мультфильма с говорящим названием «Приключения Незнайки», хочется охарактеризовать поток информации, взахлеб льющейся на нас со страниц банковских СМИ. Тут и авторитетные пророчества смерти банков и предсказания их перерождения в маркетплейсы, технологичные сервисы для клиентов и прочие трансформации. Термины финтех, блокчейн, бигдата, маркетплейс, машин-ленинг, предикативная аналитика, биоидентификация и тому подобные стали визитной карточкой продвинутых банков, которые начинают создавать собственные ИТ-компании для реализации своих идей и продажи решений другим кредитным организациям.

Как же быть? Софтверным компаниям пора сворачивать деятельность? Средним и небольшим банкам немедля закрываться, фиксируя текущую прибыль, которая грозит скоро обратиться в пыль? Что нас ждёт? Всеобъемлющая диджитализация, когда уже невозможно будет отличить десяток оставшихся банков от клиентов, которые прекратят своё физическое существование и ко всеобщему удовлетворению станут полностью цифровыми?

Поделюсь своим мнением. Наряду с интересными, но все еще фрагментарными фактами применения цифровых технологий в банковской сфере, вокруг этой темы собралось много пены. В частности, уже набила оскомину гуляющая по интернету саркастическая фраза о «применении блокчейна в скоринге». Думается, что все не так страшно.

Во-первых, клиент банка в основной своей массе ещё долго не перейдёт «в цифру», останется реальным, а не виртуальным. Он по-прежнему будет не слишком хорошо разбираться в банковских услугах и предпочитать общаться с живым менеджером, а не с роботом или голограммой, и даже в мыслях не допустит полной утраты конфиденциальности и приватности, которые, как нас уверяют, становятся предметом роскоши. Одним словом, заявлять о реализации сюжета фильма «Матрица» несколько преждевременно.

Во-вторых, если практически все крупные банки вооружатся собственными ИТ-компаниями, которые выведут их на недосягаемый для менее сильных конкурентов уровень, кому они будут продавать свои программные продукты и сервисы? К этому моменту рынок сдуется или вообще прекратит свое существование. Как им добиться окупаемости? Что станет основой для их эффективности и воспроизводства?

И, наконец, кто в этом разгуле диджитализации будет управлять банковскими рисками? А ведь они никуда не исчезают, даже когда общение с клиентом заменит искусственный интеллект, если все продажи банковских продуктов будут выстроены в виде конвейера, управляемого хитроумным алгоритмом. Конечно, уже более половины сделок на Московской Бирже выполняют роботы, но их работа основана на техническом анализе и не претендует на анализ ситуационный. Безусловно, скоринг можно заместить «автоматом» на основе технологий больших данных. Но чем заменить интеллект и опыт менеджера, который улавливает тончайшие нюансы настроения, недомолвки и скрытые желания корпоративных клиентов? Какой искусственный интеллект будет способен сбалансировать показатели аппетита к риску у акционеров? Кто подготовит решение при установке плановых KPI для бизнес-направлений и филиальной сети в условиях отсутствия информации о меняющемся мире? Итак, не всякая задача решается математически, и робот отнюдь не всегда выдержит конкуренцию с человеком. Когда можно довериться автомату, а в каких случаях не стоит и пробовать? Вопросы... Вопросы...

Несомненно одно: функция оценки ситуации, рисков, принятия решения в условиях вечного несовершенства моделей описания реального мира останется за человеком. Банкиром. А финтех может стать ему только помощником. Банки и банкиры не исчезнут, пока есть деньги, оборот, оценка и принятие непростых решений.

И в заключение позволю еще пару слов о реакции на финтех банков, не избалованных заботой государства об их капитале, не имеющих доступа к дешёвым ресурсам, - рыночных работяг, которые никогда не потеряют свою клиентуру, несмотря на повальную диджитализацию. Они понимают, что вступать в гонку вооружений на почве финтеха с привилегированными финансовыми институтами у них не хватит ресурсов.

Поэтому делают ставку на повышение производительности труда, совершенствование бизнес-процессов, на скрупулёзную оценку доходности и рисков с применением CPM-систем, на создание комфортных, доверительных отношений с клиентами. Уже сегодня они — самые требовательные и въедливые потребители услуг банковской автоматизации. Не в их правилах выбрасывать деньги на ветер: каждый рубль, вложенный в ИТ, должен работать на повышение банковской маржи. У таких заказчиков всегда наличествуют взвешенные, прозрачные цели ИТ-проектов и глубоко проработанные требования к программному обеспечению, ИТ-службы действуют в слаженном тандеме с будущими пользователями ИТ-систем, а сами потребители четко понимают, ради какого результата они пустились в автоматизацию. И ещё вопрос: «Чья стратегия окажется более эффективной?»

Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > bankir.ru, 3 июля 2017 > № 2231107 Валерий Чаусов

У "большой четверки" снижается покрытие

Денис Шишулин

Мария Андреева

Роскомнадзор подвел итоги проверки покрытия федеральных трасс мобильной связью за II квартал 2017 г. Исследование ведомства продемонстрировало снижение показателей покрытия автодорог услугами мобильной связи. В Роскомнадзоре это снижение связывают с переоформлением разрешительных документов и оптимизацией сетей связи сотовых операторов.

Специалисты Роскомнадзора проводят исследование покрытия услугами мобильной связи 30 магистральных автодорог федерального значения. Общая протяженность трасс, по которым производились расчеты, составляет 27 689 км. Результаты проведенного анализа основываются на сведениях о покрытии трасс базовыми станциями стандартов GSM-900/1800 и IMT-2000/UMTS четырех крупнейших операторов мобильной связи - ПАО "ВымпелКом", ПАО "МТС", ПАО "МегаФон" и ООО "Т2 РТК Холдинг" (Tele2).

В Роскомнадзоре отмечают, что исследование, проведенное во II квартале 2017 г., показало хотя и незначительное, но все же снижение показателей по покрытию автодорог услугами мобильной связи. Связано это снижение, по данным надзорного ведомства, с переоформлением разрешительных документов и оптимизацией сетей у операторов мобильной связи.

По итогам II квартала 2017 г. лидерство по покрытию дорог федерального значения услугами мобильной связи продолжает сохранять "МегаФон". Этот оператор обеспечивает связью 94,5% от общей протяженности дорог. Такой же показатель был у "МегаФона" и по итогам I квартала 2017 г., однако по итогам IV квартала 2016 г. этот показатель составлял у оператора 95,1%.

Второе место занимает МТС, покрытие сотовой связью автотрасс у которого во II квартале 2017 г. составило 92%. По итогам I квартала 2017 г. этот показатель у МТС составлял 93%, а в IV квартале 2016 г. был равен 94%.

"ВымпелКом" завершил II квартал 2017 г. с показателем покрытия автотрасс в 89,6%. В I квартале 2017 г. этот показатель составлял 89,7%, а в IV квартале 2016 г. был равен 91,5%.

Tele2 по итогам II квартала 2017 г. покрывает связью 74,5% автотрасс, в то время как в I квартале 2017 г. этот показатель у оператора составлял 74,7%, а в IV квартале 2016 г. - 81,3%.

По данным Роскомнадзора, во II квартале 2017 г. наименьшее покрытие услугами мобильной связи у "МегаФона" зафиксировано на трассе М-54 "Енисей" - от Красноярска через Абакан, Кызыл до границы с Монголией (протяженность - 1113 км) - 66,1%. На этой трассе наименьшее покрытие связью выявлено и у МТС (54,6%). На этой трассе у МТС и "МегаФона" показатели по сравнению с I кварталом 2017 г. не изменились.

Что касается "ВымпелКома" и Tele2, то у них наименьшее покрытие услугами мобильной связи зафиксировано на трассе М-56 "Лена" - от Невера до Якутска (протяженность - 1138 км) - 28,9% и 3,9% соответственно. По сравнению с итогами I квартала покрытие этой дороги у "ВымпелКома" увеличилось на 0,1%, а у Tele2 не изменилось.

100%-ное покрытие услугами мобильной связи во II квартале 2017 г. у МТС и Tele2 по-прежнему обеспечено на 12 магистральных автодорогах федерального значения. Также 12 магистралей обеспечивает связью на 100% "ВымпелКом", хотя по итогам I квартала этот оператор обеспечивал полное покрытие 13 российских трасс. "МегаФон" полностью покрывает 13 российских трасс, как и в I квартале текущего года.

Представитель пресс-службы Tele2 в разговоре с корреспондентом ComNews отметил, что покрытие федеральных трасс имеет для компании одно из приоритетных значений наряду со строительством сетей LTE. "Мы стараемся обеспечить максимальное покрытие исходя из имеющихся у нас ресурсов в каждом конкретном регионе. Совокупное меньшее относительно конкурентов покрытие объясняется еще и тем, что Tele2 пока работает не во всех регионах России, соответственно, не покрывает и часть трасс, проходящих по ним. Планы по покрытию по итогам 2017 г. мы не раскрываем", - отметил представитель Tele2.

Как ранее отмечали представители "МегаФона", все больше клиентов оператора путешествуют по стране, и они хотят получать привычные сервисы с высоким качеством - как дома. "МегаФон" лидирует по количеству базовых станций, в том числе и работающих в стандарте LTE. Мы строим базовые станции там, где они нужнее клиентам. Неудивительно, что покрытие российских автодорог у "МегаФона" также лучше, чем у других операторов", - рассказывали в пресс-службе "МегаФона" (см. новость ComNews от 5 апреля 2017 г.).

Президент Ассоциации региональных операторов связи (АРОС) Юрий Домбровский ранее отмечал, что показатели покрытия федеральных трасс услугами мобильной связи в России лучше, чем в Китае, Канаде и США. "Нахожусь сейчас в США, много езжу по автомагистралям. Поражаюсь, насколько покрытие автодорог мобильной связью в РФ лучше, чем в США", - поделился впечатлениями Юрий Домбровский в минувшую пятницу.

Россия > СМИ, ИТ. Транспорт > comnews.ru, 3 июля 2017 > № 2231104

Участники «Территории смыслов» получат первые миллионы

Первые победители конкурса молодежных проектов на Всероссийском образовательном молодежном форуме «Территория смыслов на Клязьме» получили рекомендательные сертификаты на получение грантов на общую сумму 3 миллиона рублей.

«Всего для участия в конкурсе молодежных проектов было подано 206 заявок. Однако не все проекты были оформлены по установленной форме и не все прошли процедуру регистрации для участия в конкурсе. Также некоторые участники решили не принимать участие в публичной защите проектов.

В итоге, в конкурсе приняли участие 111 проектов. По результатам оценки экспертной группой, рекомендационные сертификаты получат 18 участников на общую сумму 3 миллиона рублей», – сообщил начальник службы Конкурса молодежных проектов Руслан Хусаинов.

Победителями стали ребята из Саратовской, Курской, Нижегородской, Челябинской, Кемеровской, Липецкой областей, республик Карелия, Коми, Башкортостан, Красноярского и Пермского края и Москвы.

«Мой проект называется «Школа лидеров, дворовый спорт-инструктор». Он уже успешно работает. Суть проста – мы растим специалистов, тех, кто станет лидерами на своих спортплощадках, в тех местах, где они живут. Задача этих людей – получить и распространить среди окружающих знания по химическим и алкогольным зависимостям, продемонстрировать, как они занимаются воркаутом, бегом, скандинавской ходьбой, легкой атлетикой, объяснить, что счастливые люди не пьют, не курят, а увлекаются спортом», – говорит педагог-психолог Петр Любимов из Магнитогорска.

Сейчас у Петра 7 работающих тренеров.

«Я рад, что на Форуме мою работу признали полезной и дали грант в 200 тысяч рублей. Он пойдет на инвентарь - резинки, маты, турники, брусья», – комментирует результаты конкурса номинант.

Эксперты конкурса оценивали проекты по 10-балльной шкале по 8 критериям: актуальность, креативность, эффективность, профессиональность, адресность, практическое применение, масштабность, публичность.

Также экспертной группой проводились консультации с участниками Конкурса, позволившие улучшить качество представленных проектов. Особенностью данного года является то, что организаторы Конкурса не установили лимиты на каждую из смен, что позволяет выделить финансирование на все достойные инициативы участников.

Первая образовательная смена «Молодежные студенческие клубы, студенческий актив и студенческие СМИ» была организована на форуме впервые и завершила работу 2 июля. Её участниками стали 1000 представителей студенческих клубов, студенческих СМИ и студенческого актива со всей России.

Всероссийский молодёжный образовательный форум «Территория смыслов на Клязьме» проходит во Владимирской области с 27 июня по 20 августа 2017 года. В этом году площадка примет 7 тематических смен.

Участниками второй смены станут 1000 молодых специалистов в области ИТ и смежных высокотехнологичных отраслей.

Организатором мероприятия является Федеральное агентство по делам молодежи.

Россия. ЦФО > Образование, наука > myrosmol.ru, 3 июля 2017 > № 2231098

Эдриан Сето, FinTech Innovation: «Настоящий успех финтех-стартапа не в битве с гигантами, а в исправлении их недостатков»

Андрей Кондратьев, лидер команды ; Эдриан Сето, Директор глобального проекта акселерации финтех-стартапов

Беседовал: Сергей Вильянов, главный редактор Банкир.Ру

Директор глобального проекта акселерации финтех-стартапов компании Accenture Эдриан Сето (Adrian Seto) рассказал Bankir.ru о том, какая поддержка на самом деле требуется будущим модернизаторам устоев, чем Россия отличается от других стран, и почему он никогда не будет сотрудничать с желающими поскорее продать свой проект.

В интервью принял участие Андрей Кондратьев – лидер команды Accenture, работающей с первым российским межбанковским финтех-акселератором Fintech Lab. (Как мы уже рассказывали, российский Accenture выступает в качестве стратегического консультанта FinTech Lab).

— Эдриан, вы впервые приехали в Россию, и вы обладатель уникального сочетания качеств – большого международного опыта и свежего взгляда. Почему в России, несмотря на усилия частных и государственных инвесторов, движение стартаперов трудно назвать действительно массовым? Это какая-то особенность России, или есть аналогичные предметы… неторопливости развития в других странах?

Эдриан:

— Не думаю, что Россия в данном случае так уж уникальна. Должен произойти некий ментальный сдвиг, который заставит людей увидеть свое будущее не в работе на большую богатую компанию, а в создании собственного проекта. Хороший пример – Гонконг, где многие годы молодые люди мечтали стать врачами, адвокатами или финансистами. Но сегодня Гонконг превратился в один из мировых центров, где появляется больше всего стартапов. Молодым людям важны примеры. Трудно представить – скольких людей вдохновил один только Джек Ма. А ведь есть немало фигур несколько меньшего масштаба, но не менее вдохновляющих. Когда накапливается критическая масса таких историй, меняется и ментальность.

Андрей:

— По нашим впечатлениям - примерно то же самое уже начало происходить и в России.

По поводу драйверов: я бы добавил университеты. Мы полагаем, что они должны учить в том числе быть не только работниками, но и предпринимателями. Как сделать бизнес-план, наладить бизнес-процессы, какие риски возникают на разных этапах, как работать с государственными органами… Обладателю такого знания гораздо легче решиться на свой проект, нежели просто молодому программисту или финансисту.— Из фильмов молодые люди знают, что самое главное для стартапа – получить финансирование, а потом «все будет хорошо», если только инвестор не окажется вздорным сумасшедшим. А как на самом деле? В какой поддержке нуждаются стартапы?

Эдриан:

— Мы учим управлять компанией. За два года я работал примерно с пятью сотнями стартапов, и времени на объяснение каких-то технологических тонкостей ушло гораздо меньше, чем на помощь в создании работающей системы управления. Продукт, технологии можно изменить в любой момент, но изменить людей невозможно. Разве что уволить. Поэтому надо с самого начала находить правильных людей и налаживать процессы, чтобы потом конфликты и несоответствия не помешали развитию бизнеса.

И еще один очень важный момент. Мы знакомим стартапы с людьми, которые давно работают в профильных для них сферах, и занимают там весомые позиции. Мы даем опыт взаимодействия с реально работающими системами в финансовых компаниях и банках. Иногда профессионалы говорят стартаперам не самые приятные вещи. Но в ходе этого взаимодействия рождаются по-настоящему нужные рынку продукты.

Андрей:

— Очень много говорится и пишется о том, кто сколько «поднял» инвестиций. Но очень мало кто рассказывает о том, как создать с нуля хороший продукт. Конечно, мы тоже можем объяснить, например, на что следует обращать внимание, когда соглашаешься принять венчурный капитал. Но главный фокус российского акселератора - помощь в создании такого продукта, который заставит инвесторов обратить на вас внимание.

— Наверное, здесь уместно вспомнить цитату из Ли Якокки: «Если у тебя хороший продукт, тебе не обязательно быть хорошим продавцом». А какие направления в современном финтехе вызывают наибольший энтузиазм у инвесторов?

Эдриан:

— Инвесторы всегда проявляет повышенное внимание к новым технологиям, способным решить серьезную проблему. И их у финансовых институтов хватает.

Например, сегодня большой проблемой стал compliance. Требования надзорных органов неуклонно растут, и регуляторы не проявляют снисходительности к ошибкам даже неопытных новичков. Если бы кто-то смог существенно удешевить комплаенс-контроль, инвесторы просто выстроились бы к нему в очередь.

Андрей:

— Еще один момент – масштабируемость. Здесь все так же, как и в других отраслях. Можно ли будет применять продукт в смежных сферах? Можно ли распространить его на всю страну и выйти на международный уровень? Конечно, нишевые решения тоже пользуются спросом, если в этих нишах есть заинтересованные клиенты. Но глобальная история продается лучше.

— Одна из особенностей инвесторов в России – очень узкий горизонт планирования. Вам наверняка расскажут много историй, когда вложенные деньги хотели вернуть уже через год и с большим привеском. В этом мы тоже не уникальны?

Эдриан:

— Все зависит от того, на кого рассчитан продукт. Если это приложение или гаджет для рынка B2C, цикл возврата инвестиций действительно может быть довольно коротким, от полугода. Но финтех – совсем другое дело. Здесь быстро не бывает. И поэтому многие «мультиформатные» инвесторы сюда даже не заходят. Конечно, исключения есть, но все же обычно венчурные капиталисты, инвестирующие в финтех, занимаются только им. Они готовы ждать достаточно долго, пока решение будет обкатано в банках, получит одобрение регуляторов и выйдет на рынок. Справедливости ради стоит сказать: не все стартапы проходят этот путь, многие выдыхаются. Но это нормально.

— Вы представляете акселератор. Очень мало людей до конца понимает, что это на самом деле такое. Инкубатор – понятно. Венчурный фонд – понятно. А что делаете вы?

Андрей:

— Можно назвать это своего рода «производственной практикой». Мы полагаем, что наставничество часто важнее, чем деньги. По крайней мере, в начале пути. Причем в нашем случае наставничество не ограничивается экспертизой самой Accenture.

Мы знакомим стартапы с их будущими клиентами. Выступаем в роли «переводчика», объясняя многие вещи обеим сторонам на понятном им языке. Это действительно может оказаться полезнее, чем несколько тысяч долларов на посевном этапе. Когда у тебя есть прототип с положительными отзывами от банков, деньги придут с гораздо большей вероятностью, чем после зажигательной презентации с графиками и обещанием 300-процентного роста за год.

Презентацию нарисовать может кто угодно, и веры ей, как правило, немного.

— А вы учите, как сделать прототип и поскорее продать его?

Эдриан:

— Скажем так: если стартап говорит мне, что его цель скорее продаться и уйти с деньгами, я никогда не буду с ним работать. Все мы думаем о деньгах, однако они с моей точки зрения не могут быть самоцелью. Необходимо глубокое понимание реальных задач, стоящих перед финансовыми организациями, свое видение узких мест и желание избавиться от них. Нужны упорство и ответственность за результаты своей работы в течение долгого времени. В финтехе нужны не спринтеры, а стайеры.

— Все это звучит правильно и хорошо. Но можно ли привести пример такого взаимодействия со стартапом, принесшее правильные плоды?

Эдриан:

— Конечно. Совсем недавно к нам пришел стартап с идеей заменить SWIFT блокчейном. Причем с вполне обоснованной и продуманной идеей. Его с большим интересом слушали банки, работающие с акселератором, но уже на вторую неделю все хором сказали: отличная концепция, но мы не сможем внедрить ее в обозримом будущем из-за необходимости тотальной замены всей банковской системы. Чтобы решение заработало, его должны принять абсолютно все, иначе обладатель инновационной (действительно инновационной) платформы просто не сможет отправить платеж ретроградам. Может быть лет через 15-20…

Ребята это выслушали, и за 12 недель провели полную перестройку своего бизнеса. Они разработали решение, не заменяющее SWIFT, а переводящее систему сообщений внутри него на блокчейн. И теперь уже сама SWIFT сотрудничает со стартапом и приглашает на свои конференции. Представляете, сколько времени было сэкономлено? Если бы что-то подобное сказал всего один банк, можно было отмахнуться, как от частного времени. Но здесь была возможность услышать сразу многих.

Многие стартапы ставят перед собой большие красивые задачи, вроде перевода SWIFT или торговли акциями на блокчейн. Но настоящий успех финтех-стартапа не в битве с гигантами, а в исправлении их недостатков. На мелочах можно заработать очень много.

— Как сочетаются программы акселерации с другими формами поддержки стартапов?

Эдриан:

— Мне кажется, нет какой-то идеальной формулы. У каждого стартапа своя судьба, и мы приветствуем любые комбинации. Повторюсь, наша задача помочь стартапам нащупать свой собственный путь. Кроме взаимодействия с бизнесами и настройки менеджмента мы организовываем встречи с юристами, занимающимися вопросами венчурных инвестиций. Если надо, объясняем – как работает банковское регулирование и основные законы в этой области. Мы учим разговаривать с прессой. Помогаем с брендингом. Всему этому, конечно, можно научиться на собственных ошибках. Но лучше сэкономить время на что-то другое.

— У меня сложилось впечатление, что финтех-стартапы редко создаются бывшими студентами. Возможно, за пределами России все иначе, но у нас это довольно взрослые, а иногда и совсем зрелые люди с большим профессиональным бэкграундом.

Эдриан:

— Да, среди создателей стартапов действительно много людей, проработавших в банковской или финансовой сфере 10-15 лет. Это вполне логично: почти невозможно улучшить сложнейшие системы, если ты не знаешь их как свои пять пальцев. И когда ты все это изучил, может возникнуть мысль поработать на себя. Но даже у профессионала может быть множество «белых пятен», которые мы умеем устранять.

— А к чему приурочен первый визит Эдриана в Москву?

Эдриан:

— Четыре года назад я помогал запускать акселератор в Гонконге, потом были проекты в Лондоне, Нью-Йорке, в январе этого года запустился акселератор в Дубае. Теперь пришла очередь Москвы. Несмотря на то, что технология запуска акселераторов нами уже во многом отработана, в ней слишком много деталей, которые невозможно передать в виде руководства или презентации. У каждой страны свои особенности, и мне было необходимо наложить международный опыт на реальную информацию, предоставленную коллегами из московского офиса.

Андрей:

— За неделю мы провели десятки встреч с банками, представителями регулятора, потенциальными участниками программ, и, кажется, сделали больше, чем за месяцы удаленных консультаций.

— Ваши банки-партнеры в России очень-очень разные. Они предоставляют похожие услуги, но сильно отличаются по структуре бизнеса и общему видению дальнейшего развития.

Эдриан:

— Так это как раз и здорово! Если бы все банки в проекте имели одинаковую картину мира, пользы было бы гораздо меньше. А сейчас мы можем проверить гипотезы на широком спектре мнений. В Гонконге у нас было больше двадцати партнеров, также отличавшихся и по мировоззрению, и по масштабам деятельности. Так это работает!

Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > bankir.ru, 3 июля 2017 > № 2231050 Андрей Кондратьев

Программист проведет первый урок для десятиклассников 1 сентября.

Пилотный десятый класс Математической гимназии Касперского открывается 1 сентября в подмосковном Реутове, сообщил телеканал "360" со ссылкой на заявление главы города Сергея Юрова. В нем будут заниматься 25 учеников, которые отбирались с помощью специального тестирования.

Как отметил Юров, первый урок проведет сам Евгений Касперский. Он также добавил, что "Лаборатория Касперского", которая специализируется на разработке систем защиты от киберугроз, может стать для выпускников целевым работодателем.

По решению главы Реутова и руководителя департамента образовательных инициатив "Лаборатории Касперского" Вениамина Гинодмана, классы будут оформлены в корпоративном стиле организации.

"Мы понимаем, что среда формирует человека, и ребята, которые придут учиться в этот десятый класс, должны с самого начала ощущать, что они попали в другой мир", — заявил Юров.

Гимназия разместится на четвертом этаже школы № 10, в будущем она переедет в собственное здание в 10-м микрорайоне Реутова.

Россия. ЦФО > Образование, наука. СМИ, ИТ > ria.ru, 3 июля 2017 > № 2230433

Нефть и инновации

Николай Вардуль

Нефть отступает. Не регулярным маршем, а, конечно, зигзагами, с возможными попятными движениями, вызванными, в основном, тем, что на рынке присутствуют фракции игроков и инвесторов, которые очень по-разному оценивают перспективы, но отступает. Можно с головой погрузиться в море факторов и причин такого развития событий, пытаться расставить их по ранжиру влияния, можно находить контрпричины и факторы. Занятие увлекательное и даже нужное, но предлагаю сосредоточиться на другом.

Отложим, не забывая о них, те факторы, которые к собственно нефтяному бизнесу прямого отношения не имеют: динамику валютного рынка, элементы хеджирования через нефть, качели доллара и барреля. Что в принципе происходит на условно очищенном нефтяном рынке?

Налицо противостояние традиционных и сланцевых добытчиков. Которые в конкурентной борьбе используют принципиально разные приемы.

Что такое соглашение ОПЕК с неОПЕК об ограничении добычи нефти, которое действует через согласованные страновые квоты добычи? Это классика сговора на рынке и действий по картельному принципу: методы, которые на внутренних, да и на ненефтяных сегментах мирового рынка, как правило, запрещены. Формально, если не брать в расчет геополитический подтекст, именно этими запретами руководствуются американские нефтяники, не участвующие в картельном сговоре.

Почему нефть стоит особняком? Потому что так исторически сложилось, и ОПЕК с карты и политической, и экономической просто так не уберешь. Но факт налицо: то, что считается недопустимым и преследуемым по закону на одних рынках и на внутреннем рынке ряда стран – участниц соглашения, например России, на мировом нефтяном рынке активно используется. Принцип известен: возможно, это сукин сын, но это наш (или приносящий нам пользу) сукин сын.

Почему картельные сговоры запрещены? Во-первых, они закрепляют попытки удержать монопольные позиции, тем самым нанося ущерб конкурентам. Во-вторых, любые монополии и ограничения конкуренции препятствуют развитию рынков, экономики и технологий.

Что в арсенале сланцевых производителей? Как раз новые открытия и технологии. Да, пока наносящие ущерб окружающей среде, но это все равно те самые инновации, за которыми будущее. Простое подтверждение: картельное соглашение пробуксовывает, потому что технология сланцевой добычи прогрессирует. Раньше считалось, что порог ее рентабельности $50 за баррель, теперь выясняется, что гораздо ниже.

Вопрос, кто в этой борьбе имеет большие шансы на победу, риторический. Пора делать выводы.

Россия > Нефть, газ, уголь > fingazeta.ru, 1 июля 2017 > № 2251833 Николай Вардуль

Рубль провалился в медвежью берлогу

Как долго еще падать нашей национальной валюте?

Николай Вардуль

Рубль, как и предупреждала «Финансовая газета», пошел на понижение. Его курс обновляет разнообразные минимумы. Поводов для этого у рубля, увы, предостаточно.

Мрачная мозаика

Рубль в плотном потоке негатива. Это и сближающиеся ставки ФРС США и Банка России, которые, как ножницы, режут надежды рубля на поддержку со стороны нерезидентов. И упавшие цены на нефть. И новые антироссийские санкции, которые уж точно не поспособствуют росту российских кредитных рейтингов с их сегодняшнего «мусорного» уровня и соответственно стратегически, скорее, сократят приток средств из-за рубежа, чем увеличат его. Последнему обстоятельству, а точнее, прогнозу, на первый взгляд, противоречит размещение Минфином новых евробондов, которые скупили в основном как раз нерезиденты. Но объем выпуска явно принципиально не меняет позиции игроков. К тому же теоретически это размещение можно рассматривать глазами западных инвесторов и как некую, пусть небольшую, но альтернативу вложениям в рублевые ОФЗ. Выгода с учетом развивающегося обесценения рубля выше, а риски – точно ниже. В результате и размещение евробондов – это, скорее, удар по рублю.

Нефть – всему голова

Но главное, конечно, это нефть. На короткой дистанции выяснилось, что сохранение заморозки добычи на прежнем уровне не может остановить рост добычи не участвующих в соглашении сторон. Собственно говоря, это было ясно с самого начала, но рынок – это не только расчет, но и психология. Психологически участники соглашения проиграли: рынок в качестве несущего тренда выбрал не сохранение ограничений в добыче нефти, а рост ее производства прежде всего в США.

Да, добычу нарастили не только американские сланцевые производители, так же поступили Ливия и Нигерия, освобожденные от ограничений, хотя агентство Reuters 20 июня написало, что «уровень соблюдения пакта о глобальном сокращении добычи нефти в мае оказался максимальным с момента заключения соглашения странами – членами ОПЕК и не входящими в клуб производителями в прошлом году, достигнув 106%». Более подробный расклад такой: ОПЕК в мае выполнила условия соглашения на 108%, тогда как не входящие в организацию страны – на 100%. Американские же сланцевые производители возвращают себе прежние позиции. Как отмечает Николай Подлевских, начальник аналитического отдела ИК «Церих Кэпитал Менеджмент», «текущая добыча в США выросла на 0,9 млн баррелей в день от минимальных отметок и лишь на 0,28 млн баррелей в день (на 2,9%) ниже достигавшихся два года назад максимумов». В результате коммерческие запасы нефти вовсе не торопятся сокращаться.

Главный вопрос: ОПЕК с неОПЕК уже проиграли сражение за нефтяные цены или проигран лишь первый раунд?

Оптимисты призывают подождать и не терять голову. Их аргументы: сланцевая нефть – важная гиря на весах, когда они не слишком далеки от равновесия, но в принципе она не в состоянии заменить традиционную нефть, а если инвестиции в геологоразведку новых месторождений традиционной нефти не пойдут или будут тормозиться ограничением добычи, то перспектива – именно за традиционной добычей. К тому же мировая экономика начнет ускоряться, а это в принципе будет стимулировать спрос на сырье и прежде всего на нефть, так что первый раунд – это не весь бой.

Пессимисты же уверяют, что если ОПЕК с неОПЕК так и остановятся на сегодняшнем уровне заморозки добычи, не снижая его и не расширяя временной горизонт действия соглашения, то оно, не принося результатов, так и развалится, в результате чего цены нырнут еще глубже. Свое слово должны сказать политики.

Сила инерции

Самое тревожное, что произошло на рынке нефти, – это смена тренда и смена вектора силы инерции. Теперь рынок выискивает все новые факторы, толкающие цены дальше вниз. И сама по себе эта инерция – тоже фактор снижения цен. Самое печальное, что на горизонте пока не видно, что и когда может изменить этот новый тренд. Не сбылись надежды ни на соглашение об ограничении добычи нефти, ни на шаги по нормализации отношений Москвы и Вашингтона.

Соответственно печальна и судьба рубля. Эксперты уже отмечали первые признаки выхода нерезидентов из ОФЗ. Если игра против рубля может распространиться и на российских участников рынка, тогда его девальвация может перейти на спринтерский бег.

Впрочем, экономика всегда находится в поиске некого баланса. Можно не сомневаться в том, что он будет найден и сейчас. Правда, вопросы, каким он будет и когда станет просматриваться, остаются открытыми.

Россия. США > Финансы, банки. Нефть, газ, уголь > fingazeta.ru, 1 июля 2017 > № 2251832 Николай Вардуль

Интервью руководителя Департамента государственной политики в области морского и речного транспорта Минтранса России Виталия Клюева газете «Транспорт России», 29 июня 2017 года

На вопросы «ТР» отвечает руководитель Департамента государственной политики в области морского и речного транспорта Минтранса России Виталий КЛЮЕВ.

– Виталий Владимирович, навигация–2017 набирает темп. Каковы, на ваш взгляд, главные риски, с которыми могут столкнуться судоходные компании в этом году?

– В последние годы основная проблема, с которой сталкивались судоходные компании, – это маловоды. В результате администрации бассейнов внутренних водных путей были вынуждены на некоторых участках вводить ограничения по осадке судов.Так, в навигацию 2015 года такие ограничения вводились в 10 бассейнах из 15 (Азово–Донском, Волжском, Байкало–Ангарском, Московском, Амурском, Ленском, Обском, Северо–Двинском, Енисейском, Волго–Балтийском). В навигацию 2016 года – в 8 бассейнах (Азово–Донском, Волжском, Байкало–Ангарском, Московском, Ленском, Обском, Северо–Двинском, Камском). Наиболее сложные гидрологические условия, оказавшие значительное влияние на работу транспортного флота и, как следствие, обеспечение объемов перевозки грузов, отмечались в Волжском, Азово–Донском и Ленском бассейнах.

По сравнению с прошлыми годами в навигацию 2017 года складываются более благоприятные гидрологические условия. И мы надеемся, что запасы воды Цимлянского водохранилища не опустятся ниже критической отметки и позволят в эту навигацию обеспечить гарантированные габариты судовых ходов в Азово–Донском бассейне. Сейчас из–за маловодности введены ограничения в трех бассейнах: в Московском бассейне – в районе устья р. Москвы; в Волжском бассейне – р. Волга от Городецких шлюзов № 15–16 до г. Балахна; в Байкало–Ангарском бассейне – на участке р. Селенга от 154–го км до устья.

Хочется отметить, что в период навигации режим работы Рыбинского и Горьковского гидроузлов устанавливается Росводресурсами по согласованному с Росморречфлотом графику прохода судов. Это позволяет оптимизировать проход судов, прежде всего пассажирских, через самый лимитирующий участок Волги от Нижнего Новгорода до Горьковского гидроузла. В навигацию этого года через него планируется проход 593 пассажирских судов, работающих на туристских маршрутах.

– Какие изменения в законодательной, нормативной базе ждут моряков и речников в этом году?

– В настоящее время в целях реализации требований, предусмотренных стандартом A5.2.2 «Процедуры рассмотрения жалоб моряков на берегу» и стандартом А5.1.5 «Процедуры рассмотрения жалоб на борту судна» Конвенции 2006 года о труде в морском судоходстве, Минтрансом России изданы Порядки рассмотрения жалоб моряков на берегу и на борту судна (приказы от 18 января 2017 года № 18 и 19).

Данные порядки устанавливают алгоритм действий моряков при подаче жалобы о несоблюдении трудовых норм на судне капитану судна, судовладельцу, в федеральный орган исполнительной власти, а также капитану морского порта.

Минтрансом России в соответствии с поручением Президента РФ Владимира Путина подготовлены два законопроекта: «О внесении изменений в Кодекс торгового мореплавания Российской Федерации и другие законодательные акты Российской Федерации (в части регулирования осуществления перевалки грузов с судна на судно за пределами акваторий морских портов)» и «О внесении изменения в статью 8.17 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях». Они разработаны в целях урегулирования отношений, возникающих при осуществлении перевалки грузов с судна на судно во внутренних морских водах, территориальном море и исключительной экономической зоне Российской Федерации. В соответствии с предлагаемыми изменениями федеральный орган исполнительной власти в области транспорта утверждает Правила осуществления операций по перевалке грузов с судна на судно, в том числе операций по бункеровке судов, во внутренних морских водах за границами морских портов, в территориальном море и в исключительной экономической зоне Российской Федерации.

Госдумой принят в первом чтении проект федерального закона «О внесении изменения в статью 4 Кодекса торгового мореплавания Российской Федерации в части, касающейся каботажа». Законопроектом уточняется действующее понятие «каботаж» с целью закрепления за российскими судами преимущественного права на осуществление перевозок и буксировки не только между морскими портами Российской Федерации (как это установлено в действующей редакции статьи 4 КТМ), но и между морскими портами Российской Федерации и любыми другими местами, используемыми для погрузки и выгрузки в Российской Федерации, и (или) искусственными островами, установками и сооружениями на континентальном шельфе Российской Федерации в обоих направлениях. В ходе подготовки законопроекта о каботаже ко второму чтению депутатами Госдумы подготовлены поправки, предусматривающие существенное расширение существующего перечня видов деятельности, в отношении которых закрепляется преимущественное право для российских судов, в частности, в целях геологического изучения, разведки и разработки минеральных, других неживых ресурсов морского дна и его недр в исключительной экономической зоне Российской Федерации и на континентальном шельфе Российской Федерации.

Правительством Российской Федерации в настоящее время рассматриваются поправки к указанному законопроекту ко второму чтению, предусматривающие внесение изменений в статью 4 КТМ с целью установления для российских судов исключительного права на перевозку и хранение углеводородного сырья, продуктов его переработки и угля, погруженных на суда в акватории Северного морского пути. Рассчитываем, что закон будет принят в текущем году. В целях плавной адаптации бизнеса к предлагаемому регулированию предлагается предусмотреть 12–месячный переходный период.

Во исполнение Федерального закона 2016 года № 367 в текущем году планируем принять Правила учета плавучих объектов и Новые правила регистрации судов внутреннего водного транспорта.

Продолжается работа по совершенствованию международно–правовых механизмов. В частности, с учетом прекращения действия паспорта моряка и введением удостоверения личности моряка проводится работа по подготовке необходимых изменений в действующие межправительственные соглашения о сотрудничестве в области морского транспорта. В высокой степени готовности находится проект протокола о внесении изменений в Соглашение между Правительством Российской Федерации и Правительством Туркменистана о сотрудничестве в области морского транспорта.

В 2016 году был принят Федеральный закон «О внесении изменений в Кодекс внутреннего водного транспорта Российской Федерации и Федеральный закон «О приватизации государственного и муниципального имущества», которым создана новая модель классификации внутренних водных путей по признакам «федеральных» и «региональных» участков. Законом созданы правовые условия, позволяющие субъектам Российской Федерации участвовать в софинансировании содержания внутренних водных путей федерального значения. Также уточнен понятийный аппарат в области внутреннего водного транспорта, установлены особенности приватизации объектов речных портов. Хочется отметить, что создание водных путей регионального значения позволит расширить географию перевозок на тех водных объектах, которые сейчас не включены в Перечень внутренних водных путей Российской Федерации.

В настоящее время департаментом проводится работа по подготовке подзаконных нормативных правовых актов.Порядок формирования перечня внутренних водных путей Российской Федерации, которого раньше не было, проходит согласование с федеральными органами исполнительной власти. Российским Речным Регистром утверждены Правила классификации и освидетельствования плавучих объектов.

Минтрансом России разработан проект федерального закона «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части государственного контроля и надзора на морском и внутреннем водном транспорте», предусматривающий отмену лицензирования деятельности по перевозкам внутренним водным транспортом, морским транспортом опасных грузов, погрузочно–разгрузочной деятельности применительно к опасным грузам на внутреннем водном транспорте, в морских портах и деятельности по осуществлению буксировок (остается только лицензирование пассажирских перевозок морским и внутренним водным транспортом). Законопроект прошел согласование с федеральными органами исполнительной власти и после прохождения антикоррупционной и правовой экспертиз в Минюсте России будет в установленном порядке направлен в Правительство РФ.

– Какие меры государственной поддержки обновления морского и речного флота предусмотрены в настоящее время?

– Минтрансом России совместно с Минпромторгом России проводится планомерная работа по обеспечению долгосрочной государственной поддержки строительства в Российской Федерации гражданских судов.

Постановлением Правительства РФ от 27 апреля 2017 года № 502 утверждены Правила предоставления субсидий из федерального бюджета российским организациям на возмещение части затрат на приобретение (строительство) новых гражданских судов взамен судов, сданных на утилизацию. Субсидия, получаемая российской организацией на строительство нового гражданского судна в соответствии с указанным постановлением, предусматривается в рамках государственной программы «Развитие судостроения и техники для освоения шельфовых месторождений на 2013–2030 годы», ответственным исполнителем которой является Минпромторг России.

Федеральным законом «О федеральном бюджете на 2017 год и на плановый период 2018 и 2019 годов» на государственную поддержку предусмотрены бюджетные ассигнования на предоставление субсидий российским транспортным компаниям в соответствии с «Правилами предоставления субсидий российским транспортным компаниям и пароходствам на возмещение части затрат на уплату процентов по кредитам, полученным в российских кредитных организациях и в государственной корпорации «Банк развития и внешнеэкономической деятельности (Внешэкономбанк)» в 2008–2016 годах на закупку гражданских судов, а также лизинговых платежей по договорам лизинга, заключенным в 2008–2016 годах с российскими лизинговыми компаниями на приобретение гражданских судов» (постановление Правительства РФ от 22 мая 2008 года № 383). Главным распорядителем указанных бюджетных ассигнований является Минпромторг России. АО «Объединенная судостроительная корпорация» реализует программу поддержки судостроения с использованием механизмов лизинга. По мнению Минтранса России, данная мера позволяет обеспечить долгосрочную государственную поддержку гражданского судостроения в Российской Федерации и, как следствие, обновление флота.

– Каким образом планируется осуществлять перераспределение грузопотоков в пользу речного транспорта?

– Вопрос перераспределения грузопотоков поднимался на заседании президиума Государственного совета РФ 15 августа 2016 года. По его итогам Президентом РФ было дано соответствующее поручение.

Решить вопрос переключения грузопотоков в период навигации с железнодорожного и автомобильного транспорта на внутренний водный транспорт путем ценового регулирования не удалось ввиду отсутствия государственного тарифного регулирования в отношении автомобильного и водного транспорта.

С учетом позиций заинтересованных сторон была выявлена необходимость разработки предложений по созданию механизмов сбалансированного использования различных видов транспорта при осуществлении перевозок грузов на основе взаимозаменяемости и взаимодополняемости железнодорожного, автомобильного и внутреннего водного транспорта. Решением может стать организация перевозок в смешанном сообщении – расширение сферы вовлечения внутреннего водного транспорта в логистические цепи доставки грузов, более полная реализация преимуществ различных видов транспорта и их сочетаний в условиях ограниченной пропускной способности автомобильных и железных дорог. При этом необходимо рассмотреть логистику перевозок грузов различными видами транспорта по методу «от двери до двери»; определить перечень направлений, где перевозка может осуществляться различными видами транспорта; рассмотреть экономику этих перевозок; определить подходы к составлению межвидовых транспортных балансов.

С учетом значительных масштабов такой работы предполагается проведение соответствующей научно–исследовательской работы. Вместе с этим необходимо решить ряд задач, связанных с ликвидацией транспортных ограничений на внутренних водных путях, сделать более привлекательными и доступными услуги для грузоотправителей и для организации пассажирских перевозок, обновить транспортный флот и обеспечить безопасность для судоходства.

– Как вы оцениваете состояние речной инфраструктуры и, в частности, речных портов?

– Сейчас протяженность внутренних водных путей Российской Федерации составляет 101,5 тыс. км. Внутренние водные пути федерального значения охватывают территории 60 субъектов Российской Федерации. Большая часть грузов перевозится по Единой глубоководной системе европейской части России. Ее протяженность – 6,5 тыс. км, и здесь расположено большинство судоходных гидротехнических сооружений, имеющих комплексное назначение.

К сожалению, еще остается нерешенной проблема ликвидации узких мест на Единой глубоководной системе европейской части России, что сдерживает рост объемов перевозок внутренним водным транспортом. Сейчас в рамках подпрограммы «Внутренний водный транспорт» Федеральной целевой программы «Развитие транспортной системы России (2010–2020 годы)» осуществляется реализация таких проектов, как новое строительство гидроузлов: на р. Волге – Нижегородский низконапорный гидроузел; на р. Дон – Багаевский гидроузел.

По итогам заседания президиума Государственного совета Российской Федерации 15 августа 2016 года Президентом РФ дано поручение предусмотреть необходимое финансирование этих мероприятий. Также дано поручение обеспечить поэтапный переход на нормативное содержание внутренних водных путей и судоходных гидротехнических сооружений с 2018 года, что позволит улучшить качественные характеристики внутренних водных путей. Большое внимание уделяется обеспечению эксплуатационной надежности и безопасности судоходных гидротехнических сооружений. В целях обеспечения надежной и безаварийной работы гидротехнических сооружений и обеспечения безопасности судоходства на внутренних водных путях проводятся мероприятия по их реконструкции и работы по капитальному ремонту с учетом их фактического технического состояния.

В 2016 году работы по реконструкции судоходных гидротехнических сооружений проводились на 31 объекте. По результатам декларирования безопасности судоходных гидротехнических сооружений в 2016 году доля сооружений, подлежащих декларированию безопасности, имеющих неудовлетворительный и опасный уровень безопасности, составила 9,1%. К 2020 году этот показатель будет снижен до 8,8%.

Кроме реконструкции, ежегодно выполняется капитальный ремонт отдельных элементов и оборудования сооружений. В 2017 году планируется проведение капитального ремонта на 48 объектах. Многое делается, но и многое еще предстоит сделать. Нерешенной остается проблема старения причальной инфраструктуры. Подавляющая часть причальных сооружений является федеральной собственностью, не имеющей эффективного балансодержателя, и, как следствие, длительное время не осуществляется финансирование их надлежащего содержания, что привело к деградации причальной инфраструктуры.

Еще в 2012 году установлена возможность приватизации причальных сооружений, однако массовой передачи их в частную собственность не произошло из–за несоответствия оценочной стоимости причалов экономической целесообразности их приобретения потенциальным инвестором. Внесенные в Федеральный закон от 21 декабря 2001 года № 178–ФЗ «О приватизации государственного и муниципального имущества» изменения позволяют частично решить эту проблему. В Кодекс внутреннего водного транспорта Российской Федерации введена новая статья, которая устанавливает особенности приватизации объектов речных портов, что позволит создать необходимые условия для начала активной приватизации объектов инфраструктуры речных портов.

В настоящее время в рамках исполнения поручений по итогам Государственного совета Минтранс России участвует в подготовке проекта федерального закона, который позволит упростить процедуру безвозмездной передачи в собственность субъектов Российской Федерации или муниципальную собственность причалов, составляющих имущество государственной казны Российской Федерации и используемых для организации пассажирских перевозок. Также законопроектом предполагается упростить процедуру вовлечения в хозяйственный оборот причалов, находящихся в неудовлетворительном состоянии, что позволит заинтересовать хозяйствующие субъекты и, в свою очередь, будет способствовать восстановлению причальной инфраструктуры.

– Какие проекты планируется реализовывать в рамках освоения и развития Северного морского пути? И как вы относитесь к предложению о создании единого органа управления и развития СМП?

– Одним из крупнейших таких проектов является «Ямал СПГ», который реализуется на полуострове Ямал на базе Южно–Тамбейского месторождения, запасы которого составляют 926 млрд куб. м газа. Проект предусматривает ежегодное производство около 16,5 млн тонн сжиженного природного газа (СПГ) и до 1,2 млн тонн газового конденсата с поставкой на рынки стран Азиатско–Тихоокеанского региона и Европы. Очевидно, что для таких поставок альтернативы морскому транспорту нет – необходимо строить портовую инфраструктуру (морской порт Сабетта) и обеспечивать безопасность мореплавания в акватории СМП, надежность перевозок судами.

По состоянию на 1 июня 2017 года общий объем перевозок грузов в акватории СМП составил 3 403 086 тонн. Если доля вывоза грузов с выходом проектов по добыче минерального сырья, в том числе проекта «Ямал СПГ», на проектную мощность будет расти, то доля завоза будет заметно снижаться.

Главное направление развития СМП связано с обеспечением вывоза минерального сырья и напрямую зависит от развития экономики Арктической зоны Российской Федерации, которое, в свою очередь, на 98% состоит из реализации инвестиционных проектов, связанных с добычей минеральных ресурсов (Варандей, «Ямал СПГ», Новый Порт, Дудинка, Норильск, в общей сложности 15 действующих и перспективных проектов, 11 из которых связаны с освоением нефти и газа, 4 – руд и угля). Транзит в ближайшей и среднесрочной перспективе будет дополнительным бонусом, и его роль в грузопотоке СМП будет незначительной.

Причины меньшей привлекательности транзитных и регулярных перевозок в акватории СМП по сравнению с южным маршрутом связаны с невысокой стоимостью судового топлива, что нивелирует преимущество, связанное с уменьшением расстояния, непредсказуемостью времени, которое необходимо затратить на рейс (может от 7 до 30 суток и более), более дорогой стоимостью строительства и обслуживания судов ледового класса, отсутствием морских портов–убежищ, где судно в случае неисправности может быть отремонтировано.

Во исполнение поручений Президента РФ и Председателя Правительства РФ утвержден комплексный проект развития Северного морского пути, предусматривающий выполнение соответствующих мероприятий до 2030 года. Эти мероприятия направлены на обеспечение надежности перевозок с мест добычи углеводородного сырья, расположенных на арктическом побережье и континентальном шельфе Российской Федерации, так называемого северного завоза, транзитных перевозок, а также на выполнение задач Военно–морского флота в акватории СМП.

В настоящее время ведется работа по реорганизации ФКУ «Администрация Северного морского пути» и ФГУП «Гидрографическое предприятие» с целью оптимизации деятельности в акватории Севморпути – прорабатывается вопрос о создании «единого оператора» Севморпути.

После реорганизации обновленная Администрация Севморпути будет осуществлять следующие функции: организация плавания судов в акватории СМП, включая их навигационно–гидрографическое, гидрометеорологическое, лоцманское обеспечение в полном объеме, информационные услуги в области ледокольного обеспечения, содействие в организации проведения поисковых и спасательных операций и ликвидации последствий загрязнения с судов, обслуживание судового оборудования ГМССБ, электрорадионавигации, перевозка грузов и пассажиров и предпринимательская деятельность. Кроме перечисленных, планируется наделить Администрацию Севморпути функциями по информированию об имеющихся коммерческих возможностях морских портов, расположенных в акватории СМП и ориентированных на СМП. Все вышеперечисленное позволит популяризировать Севморпуть, привлечь грузопоток, однако сейчас и в ближайшее время должны быть обеспечены перевозки в интересах Российской Федерации.

Россия > Транспорт > mintrans.gov.ru, 30 июня 2017 > № 2442736 Виталий Клюев